Мюрат (fb2)

- Мюрат (а.с. История знаменитых преступлений) (и.с. В мире приключений) 138 Кб, 41с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Александр Дюма

Настройки текста:



Мюрат

Повесть


В один из вечеров 1834 года лорд С. привез к Гризье итальянского генерала В. Т.

Появление генерала произвело большое впечатление. Ведь он был известен не только умом и храбростью, но еще и тем, что принимал участие в двух важных политических событиях, став таким образом историческою личностью. Этими событиями были: процесс Мюрата в 1815 году и революция в Неаполе в 1820 году.

Назначенный членом военной комиссии, которая должна была судить экс-короля Иоахима, генерал Т., тогда только простой капитан, был послан в Пиццо, и один среди всех своих товарищей осмелился подать голос против смертной казни. Такое поведение сочли за измену, и капитан Т. с большим трудом избежал уголовного суда, поплатившись потерей чина и двухлетним изгнанием.

Прошло три года после его возвращения в Неаполь, когда там вспыхнула революция 1820 года. Он бросился в нее со всем пылом своей храбрости и с полным сознанием своих убеждений. Главный наместник королевства принц Франсуа, наследник Фердинанда, казалось, сам чистосердечно уступил революционному движению; и одной из причин доверия, которое ему оказало большое число патриотов, была та, что он выбрал капитана Т. командиром части армии, выступившей против австрийцев.

Известно, как окончилась эта кампания. Генерал Т., покинутый своими солдатами, одним из последних вернулся в Неаполь; его преследовали по пятам австрийцы. Принц Франсуа, ободренный их присутствием, рассудил, что притворяться дальше бесполезно, и изгнал как разбойника и виновного в государственной измене того, кого три недели перед тем наделил полномочиями.

Однако изгнание было не настолько поспешным, чтобы генерал не имел времени однажды вечером в кафе Толедо, за стаканом вина, получить оскорбление и ответить на него пощечиной. Получив пощечину, австрийский полковник потребовал удовлетворения, на которое генерал охотно согласился. Полковник поставил условия, генерал их не оспаривал, и все переговоры были быстро покончены. Встреча была назначена на следующий день. Дуэль должна была быть конной и на палашах.

В указанный час противники встретились. Но, то ли потому, что секунданты были плохо осведомлены, то ли сам генерал забыл одно из условий поединка, приехал он в карете. И секунданты предложили полковнику драться пешими. Полковник не согласился. Тогда генерал отпряг одну из лошадей кареты, сел на нее без седла и стремян и на третьем ударе убил полковника.

Эта дуэль принесла дополнительную славу генералу Т., но положение его ничуть не поправила. Восемь дней спустя он получил приказ покинуть Неаполь. С тех пор он туда не возвращался.

Само собой понятно, как интересен был для нас такой новый гость. Мы постарались быть, однако, скромными. Его первое посещение прошло среди общих разговоров, на второй раз уже были заданы случайные вопросы, а на третий, благодаря нашей назойливости, он разговорился.

Среди всех его рассказов был один, который я желал знать наиболее подробно, во всех его мелочах. Это был рассказ об обстоятельствах, которые предшествовали последним минутам и сопровождали смерть Мюрата. Эти подробности при Реставрации оставались для нас покрытыми завесой, поднять которую мешала более правительственная щепетильность, чем отдаленность места. Наступила июльская революция, и явилось столько новых событий, что они почти заставили забыть прежние. Эра королевских воспоминаний прекратилась с того момента, как эти воспоминания перестали быть оппозиционными. Было ясно, что если я упущу этот случай расспросить само живое предание, то рискую быть вынужденным обратиться к официальной истории, а я слишком хорошо знал, как к ней следует относиться. Я предоставил каждому удовлетворить его любопытство в зависимости от терпения генерала Т., обещая себе воспользоваться тем, что останется неиспользованным после собрания.

После собрания, провожая генерала, с глазу на глаз я осмелился задать ему несколько более задушевных вопросов, ответ на которые меня интересовал. Генерал, видя мое любопытство, с восхитительной любезностью, которую помнят знавшие его, сказал мне:

— Послушайте, такие подробности нельзя сообщать наскоро; и если бы моя память так мне служила, что я не забыл бы ни одной из них, то ваша может оказаться менее верной, а вы, если я не ошибаюсь, не желали бы забыть ничего из того, что я вам скажу?

Я, смеясь, согласно кивнул.

— Хорошо, — продолжал генерал. — Завтра я пришлю вам рукопись. Вы ее разберете, как сможете, переведете, как вам понравится, опубликуете, если она этого заслуживает. Единственное условие, которое я вам предлагаю, это то, что вы не поставите целиком моего имени, так как я желал бы верить, что никогда не возвращусь в Неаполь. Что касается достоверности, я вам ее гарантирую, так как рассказ, который рукопись содержит, составлен частью по моим воспоминаниям, частью по официальным документам.

Это было более того, что я мог ожидать. Я поблагодарил генерала и предоставил ему доказательство моего интереса к рукописи, взяв с него обещание прислать ее мне непременно на следующее же утро. Генерал обещал и сдержал слово.

Вот эту рукопись очевидца, переведенную во всей ее выразительной верности, мы и предлагаем нашим читателям.

Глава I. ТУЛОН

18 июня 1813 года, в тот самый час, когда судьба Европы решалась у Ватерлоо, какой-то человек в нищенском одеянии молчаливо брел по дороге из Тулона в Марсель. Подойдя ко входу в Оллульское ущелье, он приостановился на маленькой возвышенности, которая позволяла ему видеть все окрестности. То ли потому, что он достиг цели своего путешествия, то ли потому, что, прежде чем войти в это темное и мрачное ущелье, которое зовут Фермопилами Прованса, он хотел некоторое время понаслаждаться восхитительным видом, открывающимся к югу, он присел на откосе вала, окаймляющего большую дорогу и обращенного одной стороной к горам, подымающимся амфитеатром к северу от города и переходящим далее в богатую равнину, с растущими на ней неизвестными во Франции деревьями. Там, за этой блещущей последними лучами солнца равниной, простиралось море, спокойное и гладкое, как зеркало. По поверхности воды легко скользил военный бриг, который, почуяв свежий ветерок с суши, открывал ему все свои паруса и, гонимый этим ветерком, быстро перебегал итальянское море. Нищий жадно следил за кораблем до того момента, пока тот не исчез между Гиенским мысом и ближайшим из Гиерских островов. Затем, когда бриг скрылся, он испустил глубокий вздох, уронил голову на руки и оставался неподвижным до тех пор, пока топот лошадиных копыт не заставил его вздрогнуть. Он мгновенно поднял голову, отбросил свои длинные черные волосы, как будто желая стряхнуть с чела горькие мысли, и вперил взор во вход ущелья, со стороны которого послышался шум. Вскоре он увидел двух всадников, которых, без сомнения, узнал, так как тотчас же, поднявшись во весь рост, он отбросил палку и, скрестив руки, обернулся к ним. Новоприбывшие, заметив его, остановились. Ехавший впереди спешился, снял шляпу, хотя находился еще в пятнадцати шагах от человека в рубище, и поспешил почтительно к нему. Нищий позволил ему приблизиться, не сделав ни одного движения и ожидая с видом мрачного достоинства, затем, когда тот был уже совсем близко, спросил:

— Ну, господин маршал, получили вы новости?

— Да, сир! — ответил подошедший печально.

— И каковы они?

— Такие, что я бы предпочел, чтобы кто-нибудь другой сообщил их вашему величеству…

— Итак, император отказывается от моей службы! Он забыл победы под Абукиром, Эйлау и Москвою?

— Нет, сир. Но он помнит неаполитанский договор, взятие Реджио и объявление войны вице-королю Италии.

Нищий ударил себя по лбу.

— Да, да, в его глазах, возможно, я и заслужил эти упреки. Но мне кажется, что он должен был бы помнить, что во мне было два человека: солдат, из которого он сделал себе брата, и брат, из которого он сделал короля… Да, как у брата у меня была вина, большая вина перед ним, но как у короля, клянусь честью, я за собой… я не мог поступить иначе… Мне нужно было выбирать между шпагой и короной, между войском и народом. Послушайте, Брюн, вы не знаете, как все происходило! Английский флот угрожал пушками порту. Неаполитанский народ бушевал на улицах. Если бы я был один, я бы с одним кораблем бросился в середину флота и со шпагой в середину толпы, но со мной были жена и дети. Все же я колебался перед мыслью, что эпитет изменника и перебежчика, связанный с моим именем, заставит меня пролить больше слез, чем стоили бы мне потеря трона и, может быть, смерть существ, которых я люблю более всего… Наконец, он не нуждается во мне больше, не так ли? Он отказался от меня как генерала, капитана, солдата? Что же мне теперь остается делать?

— Сир, вашему величеству необходимо покинуть на некоторое время Францию.

— А если я не послушаюсь?

— Мои полномочия таковы, что я должен вас арестовать и предать военному суду!..

— То, чего ты не сделаешь, не правда ли, мой старый товарищ?

— Да поразит меня бог, если я посмею…

— Я узнаю вас, Брюн. Только вы могли остаться храбрым и честным! Вам он не давал королевства, он не обвивал вам чела тем огненным кругом, который называют короной, который сводит с ума, он не ставил вас между вашей совестью и вашей семьей. Итак, мне надо покинуть Францию, начать кочевую жизнь и сказать «прости» Тулону, который будит во мне столько воспоминаний. Слушайте, Брюн, — продолжал Мюрат, опираясь на руку маршала, — вот эти сосны не так ли прекрасны, как сосны на вилле Памфилия? Пальмы похожи на каирские, а вот эти горы кажутся Тирольским хребтом. Взгляните налево, этот Гиенский мыс, не правда ли, не меньше Везувия? Справа что-то вроде Кастелламаре и Сорренто? Посмотрите на Сен-Мандрие, которым замыкается пролив, не напоминает ли он мою Карпейскую скалу, которую Ламарк так ловко подтибрил у этого животного Гудсона Лоу? Ах, боже мой! И мне нужно покинуть это все! Скажите, Брюн, неужели нет возможности остаться на этом уголке французской земли?

— Сир, вы заставляете меня сильно страдать, — ответил маршал.

— Это правда, не будем более говорить об этом. Какие новости?

— Император покинул Париж, чтобы соединиться с армией. В этот час должно происходить сражение…

— В этот час идет сражение, и я не нахожусь там! О! Я чувствую, что был бы очень полезен ему в бою! С каким удовольствием я бросился бы на этих жалких пруссаков и мерзких англичан! Брюн, дайте мне пропуск, я поскачу на почтовой лошади, приеду туда, где находится армия, обращусь к знакомому мне полковнику и скажу ему: дайте мне ваш полк, я доведу его за собой и, если вечером император не подаст мне руки, я пущу себе пулю в лоб, клянусь честью!.. Сделайте то, о чем прошу вас, Брюн, и чем бы это ни кончилось, я останусь вам вечно благодарным!

— Я не могу, сир…

— Хорошо, не будем больше говорить.

— Ваше величество, вы тотчас покинете Францию?

— Я не знаю. Исполняйте, впрочем, предписанное вам, и если вновь меня встретите, арестуйте — это тоже одно из средств сделать что-нибудь для меня!.. Жизнь отныне для меня тяжелое бремя, и тот, кто освободит меня от него, будет желанным гостем… Прощайте, Брюн!

Он протянул маршалу руку, тот хотел поцеловать ее, но Мюрат открыл объятия, и два старых товарища несколько мгновений стояли обнявшись, с глазами, полными слез. Наконец, они расстались. Брюн сел на лошадь, а Мюрат поднял свою палку, и эти два человека удалились в разные стороны, один, чтобы быть убитым под Авиньоном, другой — расстрелянным в Пиццо.

В это самое время Наполеон, как Ричард III, променивал под Ватерлоо свою корону на лошадь.

После свидания, о котором мы только что рассказали, экс-король неаполитанский направился к своему племяннику, капитану флота Бонафу. Но приют у него мог быть только временным. Родство могло возбудить подозрения начальства. Поэтому Бонафу решил предоставить своему дяде более надежное убежище. У одного из своих друзей — адвоката Маруэна, которого знал как непоколебимого, честного человека, и в тот же вечер отправился к нему. После нескольких маловажных фраз он спросил, нет ли у него имения на берегу моря, и получил утвердительный ответ, после чего напросился к нему туда на другое утро завтракать. Предложение, как казалось, было принято с удовольствием.

На следующий день в условленный час Бонафу приехал в Бонетт, так называлось имение, где жили жена и дочь Маруэна.

После обычных первых необходимых любезностей Бонафу подошел к окну и подозвал Маруэна к себе.

— Я думал, — сказал он с тревогой, — что ваше имение находится ближе к морю.

— Так оно и есть, мы в десяти минутах ходьбы от него.

— Но его не видно!

— Это потому, что нам мешает его видеть этот холм.

— Не хотите ли в ожидании завтрака пройтись на ту сторону холма?

— Охотно. Ваша лошадь еще не расседлана, я велю оседлать мою и присоединюсь к вам.

Маруэн вышел. Бонафу остался у окна, погруженный в раздумье. Хозяйки дома, занятые приготовлениями к завтраку, не замечали или не хотели замечать его задумчивости. Через пять минут Маруэн возвратился; все было готово. Адвокат и его гость сели на лошадей и направились к морю. Подъехав к песчаному берегу, капитан замедлил ход коня и, продолжая ехать вдоль берега в течение получаса, внимательно разглядывал побережье. Маруэн следовал за ним, не задавая ему по этому поводу вопросов, так как подобный интерес для морского офицера казался естественным. Наконец, после часовой прогулки они вернулись в усадьбу. Маруэн хотел отдать приказ распрячь лошадей, но Бонафу воспротивился этому, говоря, что сейчас же после завтрака он должен ехать в Тулон. В самом деле, как только унесли кофе, капитан поднялся и стал прощаться с хозяевами. Маруэн, сославшись на свои дела, поехал вместе с ним.

После десяти минут езды Бонафу приблизился к своему спутнику и положил руку ему на плечо.

— Маруэн, — сказал он, — я имею сообщить вам нечто серьезное, доверить вам важную тайну.

— Говорите, капитан.

— Я приезжал в ваше имение не с одной только целью насладиться прогулкой. Одна вещь, более важная, серьезная ответственность заставляет меня задуматься, и среди всех своих друзей я выбрал вас, полагая, что вы настолько привязаны ко мне, что окажете мне одну великую услугу.

— Вы хорошо сделали, капитан.

— Перейдем прямо и быстро к делу, как это следует сделать двум уважающим друг друга и надеющимся друг на друга людям. Мой дядя, король Иоахим, осужден на изгнание. Он укрылся у меня, но не может там оставаться, так как ко мне первому придут его искать. Ваше имение уединенно, и, следовательно, нет ничего более подходящего, что послужило бы ему убежищем. Необходимо, чтобы вы предоставили его в наше распоряжение до того момента, когда события позволят королю придти к какому-нибудь решению.

— Вы можете им располагать, — сказал Маруэн.

— Прекрасно. Дядя этой же ночью поселится там.

— Дайте мне хоть немного времени, чтобы я мог достойно приготовить имение для встречи высокого гостя, которого я буду иметь счастье принимать.

— Мой бедный Маруэн, вы хотите задать себе бесполезный труд и устроить нам досадную задержку. Король Иоахим давно отвык от дворцов и придворных. Он будет слишком счастлив, если найдет сегодня теплый очаг и друга. Я предупредил его заранее, настолько был уверен я в вашем ответе. Он рассчитывает ночевать у вас уже нынче. Итак, это дело решенное, встречаемся сегодня вечером, в десять часов, на Марсовом поле.

После этих слов капитан пустил свою лошадь галопом и исчез.

В десять часов вечера, как и условились, Маруэн был на Марсовом поле, загроможденном полевой артиллерией маршала Брюна. Несколько минут спустя группа из небольшого числа людей показалась со стороны лицея. Небо было великолепно, сияла луна. Маруэн, узнав Бонафу, направился к нему. Капитан тотчас взял его за руку, подвел к королю и сказал:

— Сир, вот друг, о котором я вам говорил, — затем обратился к Маруэну: — Вот король неаполитанский, осужденный изгнанник, которого я вам вверяю. Я не говорю о возможности того, что он вновь когда-нибудь вернет себе корону, это только отняло бы все достоинство у вашего прекрасного поступка… Теперь послужите ему проводником, мы будем следовать за вами. Идите.

Король и адвокат немедленно отправились в путь. Мюрат был одет в голубой сюртук, полувоенный, полуштатский, застегнутый доверху. На нем были белые панталоны и сапоги со шпорами. Он носил длинные волосы, широкие усы и густые бакенбарды. Во все время пути он расспрашивал своего хозяина о местоположении имения, в котором ему предстояло поселиться, и о возможности, в случае тревоги, легко добраться до моря. Около полуночи король и Маруэн прибыли в Бонетт. Через десять минут прибыла и королевская свита, состоявшая из тридцати человек. После короткого отдыха эта маленькая кучка людей, последний двор поверженного короля, удалилась, чтобы рассеяться по городу и его окрестностям, и Мюрат остался один с женщинами, не охраняемый никем, кроме лакея Леблана.

В этом уединении Мюрат оставался около месяца, занимаясь с утра до вечера чтением газет, обвинявших его в измене против императора. Обвинение это было его призраком-преследователем. День и ночь он пытался отогнать его от себя, подыскивая в своем трудном положении всевозможные способы оправдания тому, что было им сделано. И вот разнеслась злополучная весть о поражении под Ватерлоо. Император, изгнавший его, оказался сам изгнанником и ожидал в Рошфоре, как Мюрат в Тулоне, решения врагами своей участи. Еще неизвестно, каким внутренним голосом руководствовался Наполеон, когда, отвергая советы генерала Лаллемана и преданность капитана Бодэна, предпочел Англию Америке и отправился, как современный Прометей, на скалу Святой Елены.

Итак, король Людовик XVIII взошел на трон. Вся надежда на то, что можно будет остаться во Франции, была для Мюрата потеряна. Надо было уезжать. Племянник Бонафу нанял для него бриг, чтобы отплыть в Соединенные Штаты. Вся свита была уже на борту. Уже начали загружать драгоценности, которые изгнанник спас во время крушения своего королевства. Первыми были мешок с золотом, весом около ста фунтов, рукоятка шпаги с портретом короля, королевы и их детей, фамильные документы в бархатном переплете, украшенном гербами. Мюрат хранил на себе, в поясе, среди важных бумаг, около двадцати вынутых из оправы бриллиантов, которые сам он оценивал в четыре миллиона.

По окончании всех этих приготовлений, как было решено, на следующее утро, 1‑го августа, лодка с брига приплывет за королем в маленькую бухту, что на расстоянии десяти минут пути от дома, в котором он жил.

Король провел ночь за составлением маршрута для Маруэна, с помощью которого Маруэн мог бы доехать до королевы, находившейся тогда в Австрии. Он закончил работу над маршрутом как раз к моменту отъезда и передал его хозяину гостеприимного дома вместе со стереотипным маленьким томом сочинений Вольтера. В конце истории Микромегаса король подписал:

«Будь спокойна, моя дорогая Каролина. Хоть я и очень несчастен, но нахожусь на свободе. Я еду, не зная куда, но где бы я ни был, мое сердце всегда будет с тобой и с моими детьми. И. М.»

Десять минут спустя Мюрат и Маруэн уже были на берегу и ожидали прибытия лодки, которая должна была доставить беглеца на корабль. Они ждали до полудня, но лодка не появлялась. Бриг-спаситель, который не мог опустить якоря по причине большой глубины моря, рискуя возбудить подозрения у береговой стражи, плавал вдоль берега. В полдень, когда король, усталый и спаленный солнцем, заснул, пришел слуга, посланный госпожой Маруэн, беспокоившейся за мужа и пославшей ему кое-что для подкрепления сил. Король выпил стакан красного вина, съел апельсин и на мгновение поднялся, чтобы взглянуть в морскую даль, но лодки так и не увидел. Море было пустынно. Лишь корабль грациозно колебался на горизонте.

Король вздохнул и вновь опустился на песок. Слуга вернулся в Бонетти с приказанием послать на берег брата Маруэна. Вскоре явился тот и почти тотчас же помчался в Тулон, узнать от Бонафу причину, помешавшую лодке приплыть за королем. Подъехав к дому капитана, брат Маруэна нашел дом наполненным солдатами — производился обыск. Посланец пробрался кое-как сквозь эту суматоху к тому, к кому был послан, и от него узнал, что лодка выплыла в назначенный час, но, вероятно, заблудилась в проливах Сен-Луи и Сент-Маргерит. На самом деле так оно и было. В пять часов посланник вернулся с этой новостью в Бонетт.

Подействовала она угнетающе. У короля уже не хватало мужества защищать свою жизнь даже бегством, он предоставил все устроить так, как Маруэну покажется удобнее. В этот момент какой-то рыбак, распевая песню, заплыл в бухту. Маруэн подозвал его знаком, и тот повиновался.

Начал Маруэн с того, что купил у этого человека всю рыбу, которую тот поймал, затем, когда заметил, как заблестели его глаза при виде золота, он предложил ему три луидора за то, что он отвезет пассажира на бриг, видневшийся против Круа-де-Синьо. Рыбак согласился. Этот шанс к спасению вернул мгновенно Мюрату все силы. Он вскочил, обнял Маруэна, еще раз поручил ему отыскать жену и передать ей том Вольтера, затем прыгнул в лодку, которая тотчас же и отчалила.

Уже на некотором расстоянии от берега король остановил вдруг гребца и подал знак Маруэну, что он кое-что забыл. На берегу остался мешок, в который Мюрат положил пару дивных пистолетов, оправленных в серебро и золото; их дала ему королева, и он считал их чудодейственными. Как только они приблизились настолько, что стал слышен его голос, он объяснил Маруэну причину возвращения. Тот взял мешок и, не ожидая, пока лодка коснется земли, бросил мешок в лодку. Падая, мешок раскрылся, и один из пистолетов выпал. Рыбак бросил только один мимолетный взгляд на королевское оружие, но этого оказалось достаточно, чтобы заметить его ценность, и в рыбаке проснулись подозрения. Он больше не хотел грести к кораблю. Маруэн, оставив на берегу своего брата и послав последний привет королю, который ответил тем же, возвратился домой, чтобы успокоить тревогу жены и отдохнуть несколько часов, в чем он очень нуждался.

Два часа спустя он был разбужен. Теперь его дом, в свою очередь, оказался наполненным жандармами. Искали повсюду, но тщетно. В момент самых горячих поисков вошел брат Маруэна. Маруэн с улыбкой посмотрел на него, так как был уверен, что король уже в безопасности, но по выражению лица брата, понял, что случилось какое-то несчастье. При первой же возможности он подошел к брату и спросил:

— Король на корабле, не правда ли?

— Король в пятнадцати шагах отсюда спрятан в хижине.

— Почему же он вернулся?

— Рыбак отговорился штормом и наотрез отказался плыть к кораблю.

Жандармы ушли. Вся ночь у них прошла в бесплодных поисках, как в доме, так и в его окрестностях. Много раз они проходили в нескольких шагах от короля, и Мюрат мог слышать их угрозы и проклятия. Наконец, за полчаса до рассвета они удалились из Бонетта.

Проводив взглядом жандармов, Мюрат побежал к месту, где должен был находиться король. Нашел он его спящим в расщелине с пистолетами в руках. Несчастный не мог устоять перед усталостью и заснул. Маруэн с минуту колебался, но терять нельзя было ни минуты, и он разбудил короля.

Тотчас же они направились к берегу. Утренний туман клубился над морем. Ничего нельзя было различить в двухстах шагах. Наконец, первые солнечные лучи начали отгонять ночные испарения. Туман разорвался и клочьями летал над морем. Жадный взор короля устремлялся во мглу, но ничего не различал. Мало-помалу горизонт прояснился, легкие пары, похожие на дым, еще некоторое время носились по поверхности моря, и в каждом клочке король силился различить белые паруса своего корабля. Наконец, последний клочок медленно растаял, и море показалось во всей своей бесконечности: оно было пустынно. Бриг, не смея больше оставаться, ушел ночью.

— Идем, — сказал король, повернувшись к Маруэну, — жребий брошен, я еду на Корсику.

В этот самый день маршал Брюн был убит в Авиньоне.

(обратно)

Глава II. КОРСИКА

В той же бухте около Бонетта, где мы видели Мюрата в сопровождении его гостеприимного хозяина, бесплодно ожидавших лодку с корабля, мы вновь встречаем их 22 августа того же года. На этот раз угроза исходила не от Наполеона, теперь он был изгнан Людовиком XVIII: не воинская честность Брюна со слезами на глазах пришла к нему объявить этот приказ, а отвратительная неблагодарность Де‑Ривьера, который назначил цену за голову того, кто спас его собственную. Де‑Ривьер ласково написал экс-королю Неаполя, советуя положиться на искренность и гуманность короля Франции, но это туманное приглашение не показалось изгнаннику достаточной гарантией безопасности, особенно потому, что исходило от человека, который только что приказал зарезать почти у себя на глазах маршала Франции, снабженного охранной грамотой. Мюрат уже знал об избиении мамелюков в Марселе и убийстве Брюна в Авиньоне. Благодаря бдительности тулонского комиссара полиции, он был предупрежден, что дан формальный приказ об его аресте, а потому и считал невозможным оставаться во Франции. Корсика с ее гостеприимными городами, дружественными горами и непроходимыми лесами находилась только в пятнадцати лье. Нужно было достичь Корсики и ожидать там, что решат короли относительно судьбы того, кого они в продолжение семи лет называли своим братом.

В десять часов вечера король спустился к берегу. Лодка, которую он ждал, еще не приплыла, но на этот раз не было ни малейшего опасения за то, что она заблудится, так как, во избежание неудачи, бухта днем была осмотрена тремя преданными друзьями — Бланкардом, Лангладом и Донадье, решившими пожертвовать жизнью, чтобы перевезти Мюрата на Корсику. Мюрат спокойно смотрел на пустынный берег. Несчастный изгнанник цеплялся за этот кончик земли, за эту песчаную косу, как за Францию, его мать, ибо, ступив на судно, он надолго распростится с нею, может быть, навеки.

Размышляя об этом, он внезапно вздрогнул и глубоко вздохнул, заметив в прозрачной темноте южной ночи скользящий по волнам, как привидение, парус. Скоро послышалась морская песня. Мюрат распознал условленный сигнал и ответил пистолетным выстрелом. Судно повернуло и направилось в его сторону, но остановилось в 10 или 12 шагах от берега. Двое бросились в море и достигли берега вброд, третий, завернутый в плащ и склонившийся у руля, остался в лодке.

— Итак, мои храбрые друзья, — сказал король, направившись навстречу Бланкарду и Лангладу, — момент настал, не так ли? Ветер попутный, море спокойно, надо плыть.

— Да, — ответил Ланглад, — да, сир, надо плыть, но было бы, однако, разумнее отложить до завтра.

— Почему? — спросил Мюрат.

Ланглад не отвечал.

— Это бесполезно, — крикнул Донадье, который оставался у руля, — скоро начнется сильный ветер.

Мюрат вздрогнул, но отчаяние его было мгновенным, и скоро он оправился.

— Тем лучше, — сказал он, — чем сильнее будет ветер, тем быстрее мы поплывем.

— Да, — сказал Ланглад, — но только один бог знает, куда он нас занесет. Не стоит, сир, сегодня плыть.

— Но почему же? — спросил Мюрат.

— Вы видите, — вступил в беседу Бланкард, — эту черную полосу, сир? После захода солнца она была едва заметна, а теперь покрывает часть горизонта. Через час на небе не будет видно ни одной звезды.

— Вы боитесь? — спросил Мюрат.

— Страх! — возразил Ланглад. — Перед чем? Перед бурей? Это все равно, если бы я спросил ваше величество, боитесь ли вы пушечного ядра… Все, что мы говорим, относится к вам, сир; что может сделать буря таким морским волкам, как мы?

— Ну, так поплыли, — воскликнул, вздохнув, Мюрат. — Прощайте, Маруэн. Только бог может вас вознаградить за все то, что вы для меня сделали. Я в вашем распоряжении, господа.

Через минуту Мюрат был на судне. Он повернулся к берегу и крикнул Маруэну:

— У вас маршрут до Триеста… Не забудьте о моей жене! Прощайте!

— Прощайте! Да хранит вас бог! — сказал Маруэн.

Судно быстро удалялось. И скоро исчезло. Долетел до Маруэна ослабленный расстоянием крик: этот крик был последнее «прости» Мюрата Франции.

Когда Маруэн рассказывал мне об этом, он так ясно представлял себе все, хотя с тех пор прошло уже двадцать лет, что припомнил даже мельчайшие подробности ночного отъезда. Какое-то предчувствие несчастья охватило его тогда, так что он не мог покинуть берег и несколько раз хотел окликнуть короля, но, точно во сне, уста его раскрывались, не издавая звука. Он был уверен, что упал без чувств, и только в час пополуночи, то есть спустя два с половиной часа после того, как барка отплыла, он вернулся домой со смертельной тоской на сердце.

А что касается смелых мореплавателей, то они были уже на пути из Тулона в Бастию. Сначала волнение исчезло. Барка, не двигаясь, качалась на волнах, которые с каждой минутой становились все меньше. Мюрат печально наблюдал, как по морю простирается фосфорический след, который оставляла барка, затем улегся на дно лодки, завернулся в плащ и, закрыв глаза, предался течению мыслей, гораздо более мятежному и бурному, чем морское. Вскоре два моряка, решив, что король спит, присоединились к рулевому и стали держать совет.

— Вы сделали большую ошибку, Ланглад, — сказал Донадье, — взяв такую барку. Без палубы мы не сможем противиться буре, а без весел мы не можем двигаться в затишье.

— Боже мой! У меня не было выбора. Я вынужден был брать то, что встретил.

— Крепка ли она, по крайней мере? — спросил Бланкард.

— Ты сам отлично знаешь, насколько крепки доски и гвозди, которые мокнут в продолжение десяти лет в соленой воде.

— Тише! — сказал Донадье.

Моряки прислушались: долетел отдаленный раскат грома, но такой слабый, что надо было иметь уши моряка, чтобы его расслышать.

— Да, да, — сказал Ланглад, — это предупреждение для тех, кто имеет ноги или крылья, чтобы добраться до гнезда.

— Далеко ли мы от островов? — спросил Донадье.

— Около лье.

— Повернем к ним.

— Зачем это? — спросил Мюрат, подымаясь.

— Чтоб нам пристать, сир, если мы сможем…

— Нет, нет! — воскликнул Мюрат. — Я не хочу более вступать ни на какую землю, кроме Корсики. Я не желаю еще раз расставаться с Францией. К тому же… ветер…

— Все вниз! — крикнул Донадье.

Ланглад и Бланкард тотчас же исполнили приказ. Парус скользнул по мачте и упал на дно судна.

— Что вы делаете? — вскрикнул Мюрат. — Вы забыли, что я король, что я приказываю вам?

— Сир, — сказал Донадье, — здесь есть более могущественный король, чем вы, это бог; слышен голос, покрывающий ваш, это голос бури… Предоставьте нам спасти ваше величество, если это возможно, и не требуйте ничего больше.

В это мгновение молния прорезала горизонт, послышался удар грома более близкий, чем первый, легкая рябь появилась на поверхности воды, барка задрожала, как живое существо. Мюрат начал сознавать, что надвигается опасность; тогда он поднялся, откинул назад волосы и начал вдыхать бурю, как дым; солдат был готов к битве.

— Сир, — сказал Донадье, — вы хорошо знаете, что такое сражение, но бурю на море вы, возможно, никогда не видели. Если это зрелище вам любопытно, то уцепитесь за мачту и смотрите.

— Что мне нужно делать? — спросил Мюрат. — Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

— Нет, сир, пока нет. Позднее мы попросим вас выкачивать воду…

Буря усилилась. Она наскакивала на путешественников, как скаковая лошадь, изрыгающая из ноздрей огонь и ветер, ржущая громом и брызжущая морской пеной им под ноги. Донадье налег на руль, барка подалась, словно понимая необходимость быстрого повиновения, и подставила корму ударам ветра. Шквал прошел, оставляя за собой дрожащее море, и все, казалось, утихло. Но буря набиралась духу.

— Вот мы и избавились от этого шквала, — сказал Мюрат.

— Нет, ваше величество, — сказал Донадье, — это был авангард, скоро подойдет и главная армия.

— А не сделать ли нам кое-каких приготовлений для ее приема? — весело возразил король.

— Каких? — спросил Донадье. — Держитесь, сир, покрепче!..

Действительно, приближался второй шквал, более мощный, чем первый, в сопровождении дождя и молний. Донадье попытался повторить испытанный маневр, но это ему не удалось; мачта согнулась, как тростник, лодка зачерпнула воды.

— К насосу! — крикнул Донадье. — Сир, вот случай нам помочь.

Бланкард, Ланглад и Мюрат сняли свои шляпы и начали ими вычерпывать из барки воду.

Положение этих четырех человек было ужасно, и оно длилось три часа. К рассвету ветер ослабел; однако море оставалось бурным и грозным. Давал себя почувствовать и голод; вся провизия была снесена в море, одно лишь вино сохранилось неприкосновенным. Король взял одну из бутылок, сделал из нее глоток и передал ее спутникам: необходимость уничтожила этикет. У Ланглада оказалось при себе несколько плиток шоколада, которые он и предложил королю. Мюрат разделил их на четыре части и заставил спутников принять их. Когда был окончен этот скромный завтрак, стали определять положение Корсики, но барка настолько пострадала, что не было уверенности, что она дойдет до Бастии.

За весь день наши путешественники не могли сделать более десяти лье; они шли под маленьким фок-парусом, не решаясь развернуть большой, и ветер настолько был изменчив, что время терялось даром в борьбе с его капризами. К вечеру обнаружилась течь; вода просачивалась через щели в раздавшихся досках. Носовые платки экипажа послужили для законопачивания.

Ночь, мрачная и непроницаемая, вторично окутала их тьмою. Мюрат, разбитый усталостью, уснул. Бланкард и Ланглад уселись возле Донадье. Ночь, по-видимому, собиралась быть спокойной; между тем, по временам стал слышаться глухой треск. Моряки переглянулись. Затем их взоры обратились к королю, спавшему также крепко, как спал он когда-то в песках Египта и в снегах России. Один из моряков поднялся и перешел на другой конец лодки, насвистывая сквозь зубы провансальскую песенку. Осмотрев небо, волны и лодку, он возвратился к товарищам и уселся, про себя ворча:

— Будет чудо, если мы доплывем.

Ночь шла к исходу. Перед рассветом вдали показался корабль.

— Парус! — закричал Донадье. — Парус!

Крик разбудил короля.

В самом деле, маленькое торговое судно шло от Корсики, направляясь в Тулон. Донадье стал править к нему, Бланкард поднял паруса, рискуя повредить барке, а Ланглад побежал на нос, чтобы помахать оттуда королевским плащом. Их заметили, и скоро бриг был рядом. Король прокричал капитану, обещая ему крупную награду за то, что тот примет на борт его с тремя спутниками и отвезет на Корсику. Капитан выслушал предложение, затем, повернувшись к экипажу, отдал вполголоса какое-то распоряжение, которого не мог расслышать Донадье, но понял, вероятно, по жестам, так как тотчас же скомандовал Лангладу и Бланкарду проделать маневр, необходимый, чтобы удалиться от корабля. Король топнул ногой.

— Что вы делаете, Донадье? Что вы делаете?! — закричал он. — Вы что, не видите, что он подходит к нам?

— Да, клянусь честью, я это вижу!.. Повинуйтесь, Ланглад! Осторожней, Бланкард! Да, он идет на нас, но, может быть, я это слишком поздно заметил. Так, хорошо, так, хорошо, теперь ко мне, — и Донадье налег на руль и дал ему такой яростный и внезапный поворот, что барка, вынужденная круто изменить направление, казалось, встала на дыбы, как взнузданная лошадь. Огромная волна, поднятая гигантом, надвигавшимся на нее, понесла барку, как листок, и бриг прошел в нескольких футах от ее кормы.

— А! Изменник! — вскричал король, который только сейчас понял намерение капитана, и выхватил из-за пояса пистолет. — На абордаж, на абордаж!

— Да, да, — сказал Донадье, — он принял нас, бездельник или, вернее, животное, за морских разбойников и хотел нас потопить.

И, действительно, лодка быстро стала наполняться водой. Попытка к спасению лодки, на которую отважился Донадье, ужасающим образом попортила барку. Все бросились вычерпывать воду. Эта работа продолжалась десять часов. Наконец, Донадье вторично испустил обнадеживающий крик:

— Парус! Парус!

Король, Ланглад и Бланкард прекратили работу. Опять подняли паруса и направились к судну, вода в барке, тем временем, не встречая препятствий, быстро прибывала. Надо было успеть подплыть к кораблю раньше, чем барка пойдет ко дну. Корабль, со своей стороны, казалось, поспешил им навстречу. Ланглад узнал его первым; это было неаполитанское королевское судно, несшее сторожевую службу между Тулоном и Бастией. Ланглад был другом капитана, он позвал его по имени отчаянным голосом умирающего и был услышан.

Барка наполнялась водой, король и его спутники находились в ней по колени. Она уже накренилась, когда с корабля бросили канаты. Король и его товарищи были спасены. Донадье, покинувший барку последним, обернулся с хладнокровием моряка, посмотрел, как пучина открыла перед ним свою обширную пасть и поглотила перевернувшуюся барку. Еще каких-то пять секунд, и эти четверо людей, теперь спасенных, погибли бы!..

Едва Мюрат показался на палубе, как какой-то человек бросился к его ногам; это был мамелюк, некогда привезенный Мюратом из Египта, и который потом женился в Кастелламаре; торговые дела привели его в Марсель, где он только чудом избежал казни, которой подвергались его соотечественники. Несмотря на переодевания и на труды, которые ему пришлось перенести, он был узнан своим прежним господином. Его радостные возгласы не дали возможности королю скрывать долее свое инкогнито — сенатор Касабланка, капитан Олетта, племянник принца Баччьокки, комиссар по имени Боэрко, избежавшие избиения на юге и находившиеся на судне, начали называть его королевским именем и составили около него маленький придворный штат. Переход был резок и произвел быструю перемену: не было более Мюрата — изгнанника, был Иоахим I, король неаполитанский. Земля изгнания исчезла вместе с утонувшей баркой, и на их месте появились на горизонте, как дивное видение, Неаполь с восхитительным заливом. И, несомненно, первая мысль о фатальной экспедиции в Калабрию родилась именно в эти дни душевного подъема. Между тем, король не знал, какой прием его ожидает на Корсике, а потому и принял имя графа Де‑Кампо Мелле и под этим именем 25‑го августа высадился в Бастии.

Но его предосторожности были напрасны. Три дня спустя после его приезда решительно все знали о его присутствии в этом городе. Скоро начались сборища. Послышались крики: «Да здравствует Иоахим!» И король, опасаясь нарушить общественное спокойствие, в тот же вечер покинул Бастию вместе со своими тремя спутниками и мамелюком.

Два часа спустя он прибыл в Висковато и стучался в дверь генерала Франческетти, который служил ему во все время его царствования и который, покинув Неаполь одновременно с королем, отправился на Корсику с женою, чтобы поселиться в доме своего тестя Колонна Чикальди. Генерал ужинал в то время, когда ему пришли сказать, что какой-то иностранец желает с ним говорить. Он вышел и увидел Мюрата, завернутого в солдатскую шинель. Генерал замер в изумлении. Мюрат вперил в него свои большие черные глаза, затем, скрестив руки, сказал:

— Франческетти, найдется ли за вашим столом для меня место? Найдется ли под вашей кровлей убежище для вашего изгнанника-короля?..

Франческетти, не в состоянии ответить, упал к его ногам и поцеловал ему руку. С этого момента дом генерала был в распоряжении Мюрата.

Как только слух о приезде короля разлетелся по окрестностям, к Висковато стали стекаться офицеры всех чинов, ветераны, сражавшиеся под его начальством, и корсиканские добровольцы. Скоро дом генерала превратился во дворец, деревня — в королевскую резиденцию, и остров — в королевство. Странные слухи распространились о намерениях Мюрата, армия в девятьсот человек давала им некоторые подтверждения. Как раз в это время Бланкард, Ланглад и Донадье попрощались с королем. Он хотел их удержать, но, посвятив себя спасению осужденного, они не желали делить королевского благополучия.

Мы уже говорили, что Мюрат встретил на борту сторожевого корабля из Бастии одного из своих прежних мамелюков, по имени Отелло, и что этот последний отправился за ним в Висковато. Экс-король неаполитанский замыслил сделать из него своего поверенного. Семейные связи влекли Отелло в Кастелламару. Король приказал ему туда вернуться и снабдил его письмами к лицам, на преданность которых он рассчитывал.

Отелло счастливо прибыл к своему тестю в Кастелламару и решил, что ему можно все рассказать. Но, испугавшись, тесть сообщил о посланнике Мюрата полиции. Ночью у Отелло был сделан обыск и королевская корреспонденция оказалась в руках у полиции.

На следующее утро все лица, которым адресовались письма, были арестованы и получили приказ ответить Мюрату, советуя ему ехать в Салерно как наиболее удобное для высадки место. Пять человек из семи имели низость это исполнить, и только двое братьев-испанцев отказались категорически, за что их бросили в темницу.

Между тем, 17‑го сентября Мюрат покинул Висковато, генерал Франческетти и много корсиканских офицеров составляли свиту. Мюрат направился к Аяччио через Котону, через горы Серра и Боско, Венако, Виваро, через просеки в лесу Веццаново и Богоньона. Везде его принимали как короля, у городских ворот его встречали многочисленные депутации, приветствовавшие его речами, величая титулом его величества. Наконец, 22‑го сентября он прибыл в Аяччио. Все население ожидало его за городом. Его въезд в город был триумфом. Его на руках несли до гостиницы, в которой прежде останавливались маршалы. Было отчего закружиться голове даже у человека менее впечатлительного, чем Мюрат. Он был в упоении. Входя в гостиницу, он пожал руку Франческетти и сказал:

— Посмотрите, по тому, как меня принимают корсиканцы, вы можете судить, что сделают для меня неаполитанцы, — это были первые слова, которые у него вырвались о планах на будущее.

И с этого же дня были сделаны распоряжения приготовить все к отплытию. Собрали десять небольших фелук. Один мальтиец, по имени Барбара, бывший капитан неаполитанского флота, был объявлен командиром экспедиции. Двести пятьдесят человек были собраны и получили приказ быть готовыми к отплытию при первом знаке. Мюрат ожидал ответов на письма, которые передал с Отелло. Они пришли утром 28‑го числа. Мюрат пригласил всех офицеров на большой обед и приказал выдать двойное жалованье и двойные порции всем людям.

Король сидел за десертом, когда доложили о приезде Мацерони, посланника могущественных иностранцев, принесшего Мюрату ответ, которого тот долго ждал в Тулоне. Мюрат поднялся из-за стола и вышел в соседнюю комнату. Мацерони держался как официальный посол, он передал королю ультиматум австрийского императора. Ультиматум гласил следующее:

«Мацерони уполномочен известить короля Иоахима, что его величество император австрийский предлагает ему убежище в своем государстве на следующих условиях:

1. Король примет частное имя. Королева наследовала имя Липано, может быть, и король примет то же имя.

2. Разрешается королю выбрать для местожительства один из городов Богемии, Моравии или Восточной Австрии. В этих провинциях он может жить беспрепятственно.

3. Король обязуется своим честным словом, что он никогда не покинет Австрии без согласия императора, что будет жить он, как знатный, но частный человек, покорный всей строгости законов Австрийской империи.

Уверенный в том, что все предложенное будет принято во внимание, нижеподписавшийся, получив приказ от императора, передаст это заявление.

Дано в Париже 1‑го сентября 1815 года». Подписано: Князь Меттерних.

Мюрат улыбнулся, закончив чтение, затем сделал знак Мацерони следовать за ним. Он провел его на террасу дома, возвышавшегося над городом, и над которым, в свою очередь, возвышалось знамя, развевавшееся, как над королевским замком. Повсюду сияли иллюминации. В гавани качался на волнах маленький флот. Улицы города были полны народу, как на празднике. Как только толпа увидела Мюрата, из всех уст раздался крик: «Да здравствует Иоахим! Да здравствует брат Наполеона! Да здравствует король Неаполитанский!» Мюрат ответил приветствием, крики усилились, и под музыку гарнизона послышался национальный гимн. Мацерони не верил своим ушам и глазам. Когда король натешился его удивлением, он пригласил его сойти в зал. Там собрались уже придворные в парадных мундирах. Казалось, что здесь было Казерто или Каподимонте. Наконец, после нескольких минут замешательства, Мацерони приблизился к Мюрату.

— Сир, — сказал он, — какой ответ я должен передать его величеству австрийскому императору?

— Сударь, — отвечал Мюрат с надменным достоинством, которое так шло к его прекрасной наружности, — вы расскажете моему брату Францу то, что здесь видели и слышали, и можете прибавить то, что этой ночью я еду возвратить себе мое Неаполитанское королевство.

(обратно)

Глава III. ПИЦЦО

Письма, которые заставили Мюрата решиться покинуть Корсику, были доставлены ему одним калабрийцем по имени Луиджи. Луиджи представился посланником араба Отелло. Эти письма, написанные министром полиции в Неаполе, назначали Иоахиму гавань города Салерно как место наиболее удобное для высадки. Король Фердинанд сосредоточил около этого пункта три тысячи австрийских солдат, не смея довериться неаполитанским солдатам, которые сохраняли о Мюрате свежие и блестящие воспоминания.

Так флотилия Мюрата направилась к Салернскому заливу. Но около Капри она была застигнута ужасной бурей, которая загнала ее к Паоле, маленькому порту в десяти лье от Козенцы. И ночь с 5‑го на 6‑е октября суда провели в береговой выемке, не заслуживающей даже назваться бухтой. Король, чтобы не возбуждать подозрения у береговой стражи и сицилийских скорридори, приказал потушить все огни и лавировать до утра. Но за час перед рассветом с суши подул такой жестокий ветер, что экспедиция была рассеяна по морю.

На рассвете корабль, на котором был король, оказался один. Лишь спустя несколько часов к нему присоединилась фелука капитана Чиккони, и эти два судна бросили якоря в четыре часа пополудни в виду Сан-Лючидо. Вечером король приказал командиру батальона Оттавиани отправиться на берег и произвести разведку. Луиджи предложил сопровождать его, и Мюрат принял его услугу. Оттавиани и его провожатый отправились на сушу, а Чиккони со своей фелукой вышел в море с целью разыскать остатки флота.

Около одиннадцати часов ночи дежурный лейтенант на королевском корабле заметил среди волн человека, плывущего к кораблю. Его подняли на борт. Это был Луиджи. Он рассказал, что командир батальона Оттавиани арестован, а самого его преследователи не схватили только потому, что он бросился в море. Первым желанием Мюрата было идти на помощь Оттавиани, но Луиджи указал на опасность и бесполезность этого намерения. Но, тем не менее, Иоахим до двух часов ночи находился в нерешительности. Наконец, он дал приказ выйти в открытое море. Во время приготовления к выходу один матрос упал в море и утонул прежде, чем успели придти ему на помощь. Предзнаменование было мрачное.

В семь часов утра показались два корабля. Король приказал готовиться к защите. Но Барбара узнал корабли. Это были фелука Чиккони и корабль Курана. После обмена сигналами два капитана присоединились к адмиралу.

В то время, когда они обсуждали маршрут пути, какая-то лодка причалила к кораблю Мюрата. В ней прибыл капитан Перниц и его подначальный лейтенант. Неожиданно они попросили короля позволить им перейти на его судно, так как не желали оставаться на корабле Курана, который, по их мнению, был изменником.

Мюрат велел позвать Курана. Несмотря на его уверения в преданности, король приказал Курану с пятнадцатью людьми сойти в шлюпку, а шлюпку прикрепить канатом к кораблю. Приказание было исполнено тотчас же, и маленькая эскадра продолжила путь вдоль берегов Калабрии, на расстоянии видимости.

В десять часов вечера, в тот момент, когда корабли были рядом с проливом Святой Евфимии, капитан Куран обрезал канат, тянувший шлюпку на буксире, и с помощью весел удалился от флотилии. Мюрат спал, когда ему об этом доложили. Он немедленно бросился на палубу и увидел шлюпку, уплывающую по направлению к Корсике. Мюрат застыл в неподвижности, а затем испустил глубокий вздох и уронил голову на грудь; еще один листок слетел с очарованного дерева его надежд.

Генерал Франческетти воспользовался этой минутой разочарования, чтобы подать совет не высаживаться в Калабрии, а направиться прямо в Триест и принять от Австрии убежище, которое было ею предложено. Находясь в одном из тех моментов чрезвычайной усталости и смертельной подавленности, когда даже сердце дряхлеет, король сначала воспротивился, но кончил тем, что согласился. В это мгновение генерал заметил, что матрос, спавший среди канатов, приподнялся, чтобы слышать, о чем они говорят. Генерал замолчал и указал Мюрату на матроса пальцем. Мюрат подошел к матросу и узнал в нем Луиджи. Измученный усталостью, тот заснул прямо на палубе. Искренность его сна успокоила короля. Разговор, на мгновение прерванный, возобновился: было решено, не останавливаясь ни на каком определенном плане, просто обогнуть мыс Спартивенто и войти в Адриатическое море. Затем король и генерал сошли в каюту.

Утром 8‑го октября они находились недалеко от Пиццо. Когда Барбара спросил Иоахима, что нужно делать, тот отдал приказ повернуть к Мессине. Барбара согласился повиноваться, но так как была нужда в воде и съестных припасах, то предложил прежде поплыть на фелуке Чиккони и вместе с ним сойти на землю, чтобы пополнить запасы. Король согласился. Тогда Барбара попросил у него пропуск, полученный от соединенных властей, чтобы, по его словам, не заиметь хлопот от местного начальства. Дать пропуск Мюрат не решался. Барбара настаивал. Мюрат велел ему идти на берег без бумаг. Барбара отказался. Король, привыкший к повиновению, замахнулся на мальтийца хлыстом, но, изменив свое решение внезапно, не ударил, а приказал солдатам приготовить оружие, а офицерам надеть парадную форму, и первый им подал пример. Пиццо предстояло стать заливом Жуана, нового Наполеона.

Суда направились к земле. Король сошел в шлюпку с двадцатью восемью солдатами и тремя слугами, в числе которых был Луиджи. Подплыв к берегу, генерал Франческетти сделал движение, чтобы выйти на землю, но Мюрат остановил его.

— Я должен выйти первым, — сказал он и выпрыгнул на берег.

Он был одет в генеральский сюртук, белые панталоны и сапоги с ботфортами. За поясом были засунуты два пистолета. Кокарда на шапке, вышитой золотом, была украшена сорока бриллиантами. В руке Мюрат нес знамя, вокруг которого надеялся собрать партизан. На башне Пиццо пробило десять часов.

По дороге, вымощенной широкими плитами, расположенными в виде лестницы, Мюрат направился прямо в город. Было воскресенье. Богослужение только что началось, и все народонаселение собралось на площади, когда появился Мюрат. Никто его не узнал, и все с удивлением смотрели на этого блестящего полководца. Мюрат заметил среди крестьян бывшего сержанта, служившего когда-то в его гвардии в Неаполе. Подойдя к нему и положив ему на плечо руку, Мюрат сказал:

— Тавелла, ты не узнаешь меня? — и так как тот ничего не ответил, добавил: — Я — Иоахим Мюрат, я твой король, тебе первому выпало счастье крикнуть: «Да здравствует Иоахим!»

Свита Мюрата тотчас подхватила его возглас. Но калабриец оставался безмолвным, молчала и толпа. Скрытое замешательство овладело большинством. Мюрат, предчувствуя бурю, сказал Тавелле:

— Ну, если ты не хочешь крикнуть «Да здравствует Иоахим», пойди, по крайней мере, отыщи для меня лошадь, и из сержанта, которым ты был, я сделаю тебя капитаном.

Тавелла, не ответив, удалился, но не для того, чтобы исполнить волю короля, а для того, чтобы вернуться домой и больше не показываться. Народ, между тем, прибывал, но не выказывал дружественных знаков симпатии, которую ожидал встретить Мюрат. Он понял, что погибнет, если не примет быстрого решения.

— В Монтелеоне! — воскликнул он, бросаясь первым по дороге, ведущей в этот город.

— В Монтелеоне! — повторили, следуя за ним, офицеры и солдаты.

И толпа, продолжавшая молчать, расступилась, чтобы их пропустить.

Но как только они покинули площадь, на ней поднялось волнение. Человек по имени Жорж Пелегрино вышел из своего дома, вооруженный ружьем, и пробежал по площади, крича:

— К оружию! — он знал, что капитан Трента Кацелли, командовавший жандармами Козенцы, был в это время в Пиццо, и шел его предупредить. Возглас «к оружию!» нашел больший отклик в толпе, чем возглас «да здравствует Иоахим». Всякий калабриец имеет ружье, так что тогда, когда Трента Капелли и Пелегрино вернулись на площадь, на ней уже было около двухсот вооруженных людей. Во главе с Капелли они бросились вслед за королем и настигли его через десять минут недалеко от площади, на том месте, где теперь находится мост. Мюрат, увидев их, остановился и стал поджидать.

Трента Капелли с саблей в руке выехал перед королем.

— Сударь, — сказал ему Мюрат, — хотите вы сменить ваши капитанские эполеты на генеральские? Кричите «да здравствует король» и следуйте за мной со своими храбрыми людьми в Монтелеоне.

— Сир, — ответил Трента Капелли, — мы все верноподданные короля Фердинанда, и мы идем, чтобы драться с вами, а не сопровождать вас. Вернитесь, если вы хотите предупредить кровопролитие.

Мюрат смотрел на капитана с выражением, не допускавшим возражения, затем, не удостаивая его ответом, сделал ему знак рукою удалиться, а другую положил на рукоятку пистолета. Жорж Пелегрино это движение заметил.

— Падайте на землю, капитан! — крикнул он. — Падайте на землю!

Капитан упал. А пуля, пущенная кем-то из толпы, просвистела над головой Мюрата и разметала его волосы.

— Пли! — скомандовал Франческетти.

— Не стреляйте! — вскричал Мюрат и, размахивая платком, сделал шаг вперед к крестьянам.

Но в это время началась перестрелка: упали офицер и три солдата. В подобных обстоятельствах, когда кровь начала течь, уже не останавливаются. Мюрат знал эту роковую истину, и потому его решение оказалось быстрым и бесповоротным. Перед ним стояло пятьсот вооруженных человек, позади него была пропасть в тридцать футов глубиной. Он спрыгнул со скалы, на которой находился, упал в песок и поднялся невредимым. Генерал Франческетти и его помощник Кампана спрыгнули так же удачно, как и он, и все трое побежали к морю.

Подбежав к берегу, король заметил, что лодка, которая доставила их на землю, уплыла. Три корабля, составлявшие его флот, не желая оставаться, чтобы поддерживать его высадку, удалялись на всех парусах. Мальтиец Барбара уносил с собой не только счастье Мюрата, но и его надежды, его спасение и жизнь. Все это можно было объяснить только изменой, но король принял это за простой маневр и, увидев на берегу рыбачью лодку, крикнул друзьям своим:

— Лодку в море!

Все трое принялись ее толкать, чтобы спустить на воду. Но вскоре послышались крики: Жорж Пелегрино, Трента Капелли в сопровождении всего населения Пиццо появились в ста шагах от места, где Мюрат, Франческетти и Кампана выбивались из сил, чтобы заставить лодку скользить по песку. За криками последовала перестрелка. Кампана упал: пуля пробила ему грудь. А лодка, между тем, уже качалась на воде. Генерал Франческетти бросился в нее, Мюрат хотел последовать за ним, но не заметил, что шпоры сапог запутались в сетях. Лодка, повинуясь толчку, подалась, а Мюрат упал лицом в море, ногами оставаясь на берегу. Прежде чем он успел подняться, народ ринулся на него. В одно мгновение с него сорвали эполеты, сюртук и разорвали бы, казалось, самого, если бы Жорж Пелегрино и Трента Капелли не спасли его от черни.

Пленником пошел он по площади, к которой час тому назад подходил королем. Его привели в замок и втолкнули в общую темницу. За ним закрылась дверь, и король оказался среди воров и убийц, которые, не зная, кто он, и думая, что он товарищ их по преступлениям, встретили его проклятиями и насмешками.

Четверть часа спустя дверь темницы открылась. Вошел комендант Маттеи. Мюрат стоял, скрестив руки и гордо вскинув голову. Безграничное величие выражалось в этом человеке, наполовину обнаженном и покрытом грязью и кровью. Маттеи склонился перед ним.

— Комендант, — сказал Мюрат, распознавая его чин по эполетам, — оглянитесь кругом и скажите, в эту ли тюрьму должно сажать короля?

После того, как он сказал, случилась странная вещь: все эти преступники, которые, сочтя Мюрата за собрата, встретили его воплями и смехом, теперь склонились перед королевским достоинством, которого не уважали Пелегрино и Трента Капелли, и отступили в молчании в глубину тюрьмы. Несчастье даровало новое посвящение Иоахиму.

Комендант Маттеи пробормотал что-то в извинение и пригласил Мюрата последовать за ним в приготовленную для него комнату, но перед тем как выйти, Мюрат порылся в карманах, вытащил горсть золотых монет и рассыпал их по полу.

— Возьмите, — сказал он, обернувшись к заключенным, — чтобы вы не говорили, что король, вас посетивший, хотя и пленный и развенчанный, не выказал вам щедрости.

— Да здравствует Иоахим! — закричали узники.

Мюрат горько улыбнулся. Эти же самые слова, будь они повторены таким же числом голосов час тому назад на общественной площади, вместо пленника, сделали бы его королем Неаполитанским. Последствия чрезвычайно важные иногда вытекали из незначительных причин, так что, можно подумать, что Бог и сатана играют в кости на жизнь и смерть людей, на возвеличение и падение империй.

Мюрат последовал за комендантом Маттеи. Тот привел его в маленькую комнатку, принадлежавшую консьержу и уступленную им королю. Маттеи собирался уходить, когда Мюрат позвал его.

— Господин комендант, я желал бы принять душистую ванну, — сказал он.

— Сир, это трудно исполнить.

— Вот тридцать дукатов, пусть скупят весь одеколон, какой найдется. Ах, да, и пусть пришлют ко мне портного.

— Здесь не найдется человека, способного сделать что-нибудь, кроме крестьянской одежды.

— Пусть поедут в Монтелеоне и привезут оттуда то, что найдут.

Комендант поклонился и вышел.

Мюрат сидел в ванне, когда ему доложили о приходе шевалье Алкала, генерала принца Инфантадо и губернатора города, который распорядился, чтобы принесли дамасские одеяла, простыни и кресла. Мюрат был растроган таким вниманием и в нем нашел себе успокоение.

В тот же день прибыл из Санта-Тропеа генерал Нунцианте с тремя тысячами человек. Мюрат увидел с удовольствием старого знакомого, но с первых же слов понял, что он находится перед судьей. Начался форменный допрос. Мюрат ограничился ответом, что он отправился с Корсики в Триест с пропуском императора Австрии, но буря и недостаток в пище заставили его высадиться в Пиццо. На все другие вопросы Мюрат ответил глубоким молчанием. Затем, утомившись, он сказал:

— Генерал, вы не могли бы одолжить мне сюртук, чтобы я мог из ванны выйти?

Генерал понял, что больше ничего не добьется, поклонился королю и вышел. Десять минут спустя Мюрат получил военный костюм, который тотчас же надел, после чего спросил чернила и перо и написал генералу, командиру австрийских полков в Неаполе, чтобы объяснить ему свою задержку в Пиццо. Окончив послание, он поднялся, немного походил в волнении по комнате, затем, нуждаясь в свежем воздухе, распахнул окно, вид из которого открывался на берег, где его арестовали.

Два человека рыли яму в песке у подножия маленького холма. Закончив рыть, они вошли в соседний дом и скоро вышли оттуда, неся на руках труп. Труп был совершенно голый, но по длинным и черным волосам, по молодым формам тела король узнал Кампану. Это был тот из его боевых товарищей, кого любил он больше всех. Сцена погребения, увиденная из окна темницы, тронула Мюрата гораздо сильнее, чем его собственное несчастье. Крупные слезы показались на его глазах и потекли по лицу. В этот момент вошел генерал Нунцианте и поразился смоченным слезами лицом короля. Услышав шум, Мюрат повернулся и, заметив удивление старого солдата, сказал:

— Да, генерал, да, я плачу. Я плачу об этом двадцатичетырехлетнем ребенке, которого доверила мне его семья, причиной смерти которого был я. О, Кампана! Кампана! Если я когда-нибудь взойду на трон, то воздвигну тебе королевскую усыпальницу.

Генерал приказал приготовить обед в комнате, примыкавшей к той, которая служила темницей королю. Мюрат последовал за генералом, сел за стол, но есть не смог. Зрелище, свидетелем которого он стал, разбило ему сердце — ему, человеку, который храбро сражался на полях под Абукиром, Эйлау и Москвой.

После обеда Мюрат вернулся в свою комнату, передал генералу Нунцианте несколько различных писем, написанных им, и попросил оставить его одного. Генерал вышел.

Мюрат побродил по комнате, останавливаясь время от времени перед окном, но не открывая его. Преодолев, наконец, отвращение, он протянул руку к задвижке и потянул к себе раму. Ночь была спокойная, и берег ясно различался. Мюрат отыскал глазами место, где похоронен был Кампана, после чего захлопнул окно с яростью и бросился одетым на кровать. Затем, боясь, что его волнение припишут страху, разделся, лег и заснул, проспав всю ночь.

9‑го числа утром явились портные. Он заказал им военный сюртук, детали которого сам объяснил им с фатовской изобретательностью. Именно этим делом был занят Мюрат, когда вошел генерал Нунцианте и стал печально наблюдать за королем. Генерал только что получил телеграммы, приказывавшие ему судить неаполитанского короля, как врага отечества, военным судом. Но он нашел короля, дающего распоряжения портным, таким простодушным, спокойным и почти веселым, что у него не хватило мужества объявить ему весть о предании его суду, и он решил задержать составление военной комиссии до того времени, когда будет получен письменный приказ. Приказ пришел 12‑го числа и заключал следующее:

«Неаполь, 9 октября 1815 г. Фердинанд, милостию божией, /и т. д./… постановил:

1. Генерал Мюрат должен предстать перед военной комиссией, члены которой будут избраны военным министром.

2. Осужденному будет дано только полчаса для того, чтобы исполнить религиозные обряды.

Фердинанд».

Другое постановление министра содержало в себе имена членов комиссии. Это были: Джузеппе Фаскуло, адъютант, комендант и начальник гарнизона, председатель; Рафаэлло Скальфаро, начальник легионов нижней Калабрии; Латерео Натали, подполковник королевского флота; Дженнаро Ланцетта, подполковник корпуса инженеров; В. Т., капитан артиллерии; Франсуа Венже, капитан артиллерии; Франческо Мартеллари, лейтенант артиллерии; Франческо Фройо, лейтенант 3‑го полка; Джиованни делла Камера, генеральный прокурор судебной палаты в нижней Калабрии; и Франческо Папавасси, секретарь.

Комиссия собралась в шесть часов утра 13‑го октября. Капитан Стратти вошел в темницу короля. Тот спал глубоким сном. Капитан хотел неслышно выйти, но по дороге к двери он уронил стул. Мюрат проснулся.

— Что вам нужно от меня, капитан? — спросил король.

Стратти хотел говорить, но голос ему изменил.

— Ага! — сказал Мюрат. — Вероятно, вы получили новости из Неаполя?

— Да, сир, — пролепетал Стратти.

— Что же они гласят? — спросил Мюрат.

— Предать вас суду, сир.

— И по чьему же, скажите на милость, приказу? Разве нашлись равные мне, которые бы меня судили? Если меня считают королем, надо бы собрать королевский совет, если меня считают маршалом Франции, необходимы для этого маршалы, а если меня считают генералом, самое меньшее, что можно предположить, необходим совет генералов.

— Сир, вы объявлены врагом отечества и как таковой подлежите суду военной комиссии, это закон, который вы сами издали против преступников.

— Этот закон был издан против грабителей, а не против королевских особ, сударь, — сказал Мюрат высокомерно. — Я готов к тому, что меня убьют, но я не поверю, что король Фердинанд способен сделать это.

— Сир, не хотите ли посмотреть список ваших судей?

— Охотно, сударь, охотно, это должно быть очень любопытно. Читайте, я послушаю.

Капитан Стратти зачитал имена. Мюрат слушал с надменной улыбкой.

— Ах, — сказал он, когда капитан закончил чтение, — кажется, приняты все предосторожности.

— Как это, сир?

— Да разве вы не знаете, что все эти люди, за исключением докладчика Фройо, обязаны мне своими назначениями? Конечно, они будут бояться обвинения в признательности мне, а потому решение будет единодушным.

— Сир, если бы вы сами явились перед комиссией и попробовали защищаться?

— Замолчите, сударь, замолчите! — сказал Мюрат. — Если бы я признал судей, назначенных мне, то должен был бы уничтожить многие страницы истории. Я считаю такой трибунал некомпетентным и нахожу постыдным явиться перед ним. Я знаю, что не спасу своей жизни, но предоставьте мне, по крайней мере, сохранить королевское достоинство.

В эту минуту вошел лейтенант Франческо Фройо, чтобы допросить пленного, и спросил его о имени, возрасте и родине. В ответ на эти вопросы Мюрат поднялся с видом устрашающего достоинства.

— Я — король Иоахим Наполеон, король обеих Сицилий, — сказал он, — и приказываю вам удалиться.

Докладчик повиновался.

Тогда Мюрат спросил у Стратти, можно ли ему написать последнее письмо жене и детям. Тот, будучи не в состоянии говорить, ответил утвердительным знаком. Иоахим тотчас же сел за стол и написал письмо следующего содержания:

«Дорогая сердцу моему Каролина. Роковой час настал. Я скоро приму последние мучения. Через час у тебя не будет более супруга, а у наших детей — отца. Вспоминайте меня и храните обо мне память. Я умираю безвинно, и жизнь мою отнимает неправедный суд.

Прощай, мой Ахилл. Прощай, моя Летиция. Прощай, мой Люсьен. Прощай, моя Луиза.

Покажите себя достойными вашего отца. Я покидаю вас на чужой земле, в царстве, полном моих врагов. Покажите себя выше несчастия и не считайте себя выше того, что вы есть, помня о том, что вы были.

Прощайте, я благословляю вас. Не проклинайте никогда моей памяти. Помните, что самым сильным горем, какое я испытываю, является то, что я должен умереть вдали от моих детей, моей жены и не имея около себя друга, который закрыл бы мне глаза.

Прощай, моя Каролина. Прощайте, дети мои. Примите мои отеческие благословения, мои тихие слезы и мои последние поцелуи. Прощайте, не забывайте вашего несчастного отца.

Пиццо, 13 октября 1815 года.
Иоахим Мюрат».

Подписавшись, он отрезал прядь своих волос и вложил ее в письмо. В это время вошел генерал Нунцианте. Мюрат приблизился к нему, сжал его руку и сказал:

— Генерал, вы отец и супруг, знали ли вы когда-нибудь, что значит покидать жену и детей? Поклянитесь мне, что это письмо будет передано.

— Клянусь своими эполетами, — сказал генерал, вытирая слезы.

— Мужайтесь, мужайтесь, генерал! — сказал Мюрат. — Мы с вами солдаты и знаем, что такое смерть. Одной последней милости прошу: вы разрешите «пли» скомандовать мне самому?

Генерал кивнул головой. В этот момент вошел докладчик с приговором в руке. Мюрат угадал, что в нем заключалось.

— Читайте, сударь, — сказал он холодно, — я вас слушаю.

Приговор был единогласный — смертная казнь. Король повернулся к Нунцианте.

— Генерал, — сказал он, — поверьте, что я отличаю орудие, меня поражающее, от руки, которая его направляет… Ну, хорошо! Не будем больше говорить. Я отказался принять моих судей, но не отвергаю палачей. На который час назначена моя казнь?

— Назначьте его сами, сир, — ответил генерал.

Мюрат вынул из бокового кармана часы с портретом жены. Он посмотрел на него с нежностью.

— Взгляните, генерал, — сказал он, показывая его Нунцианте, — это портрет королевы, вы ее знаете? Не правда ли, как она здесь похожа?

Генерал отвернулся. Мюрат вздохнул и положил часы в карман.

— Итак, сир, — сказал докладчик, — какой час вы назначаете?

— Ах да, — сказал Мюрат, — совсем забыл, зачем и вынимал часы, — он вновь достал часы, но в этот раз взглянул не на портрет, а на циферблат. — В четыре часа, если вам угодно. Сейчас три с четвертью.

Докладчик поклонился и вышел. Генерал хотел последовать за ним.

— Я вас не увижу больше, Нунцианте? — спросил Мюрат.

— Моя служба обязывает меня быть при вашей казни, сир, но у меня не хватит сил.

— Хорошо, хорошо, генерал, я увольняю вас от присутствия там в последний момент, но я желаю с вами попрощаться и обнять вас.

— Я встречу вас на пути, сир.

— Спасибо, теперь оставьте меня одного.

— Сир, пришли два священника. Хотите вы их принять?

— Да, пусть войдут.

Генерал вышел.

Минуту спустя на пороге показались священники. Один из них был дон Франческо Пелегрино, дядя того, кто был причиной смерти короля, другой — дон Антонио Масдеа.

— Что вам нужно? — спросил их Мюрат.

— Спросить вас, хотите ли умереть христианином?

— Я умру солдатом. Оставьте меня.

Дон Франческо Пелегрино вышел. Без сомнения, он чувствовал себя прескверно перед Иоахимом. Что касается Антонио Масдеа, то он остановился у двери.

— Разве вы меня не слышали? — сказал Мюрат.

— Это так, — ответил старец, — но позвольте мне не поверить, что это ваше последнее слово. Уже не в первый раз я вас вижу и обращаюсь к вам с просьбой: я уже имел случай просить у вас милости.

— Какой?

— Когда ваше величество посетили Пиццо в десятом году, я просил у вас двадцать пять тысяч франков на строительство нашей церкви. Ваше величество прислали мне сорок тысяч.

— Как бы предсказав этим, что буду здесь похоронен, — сказал, улыбаясь, Мюрат.

— Потому, сир, я хочу верить, что вы не откажете в моей второй просьбе, так как не отказали в первой. Сир, я прошу вас на коленях, — старец упал к ногам Мюрата. — Умрите христианином!

— Это вам доставит удовольствие? — спросил король.

— Сир, я отдал бы остаток дней моих, моля бога, чтобы дух святой посетил вас в ваш последний час.

— Хорошо! — сказал Мюрат. — Исповедуйте меня. Каюсь, что, будучи ребенком, не слушался родителей, а с тех пор, как стал взрослым человеком, я не нахожу ничего, в чем мог бы упрекнуть себя.

— Сир, не дадите ли вы мне свидетельства, что умираете в христианской вере?

— Без сомнения, — сказал Мюрат, затем взял перо и написал:

«Я, Иоахим Мюрат, умираю христианином, веря в святость Церкви католической, апостольской, римской».

— Теперь, отец мой, — продолжал он, — если вы имеете еще и третью просьбу, поспешите, так как у меня не хватит времени.

В этот момент часы на башне замка прозвонили три с половиной часа.

Священник сделал знак, что все кончено, и вышел.

Несколько минут Мюрат шагал по комнате, затем сел на кровать и уронил голову на руки. Перед ним прошла вся его жизнь, его смелая карьера протекла, как золотая мечта, как блестящий мираж, как сказка из тысячи и одной ночи. Как радуга на небе после бури, сиял он, и, как теряются концы радуги в облаках, так терялись в безвестности и его рождение и смерть. Наконец, он вышел из задумчивости и поднял бледное, но спокойное чело. Затем встал, приблизился к зеркалу и поправил волосы: его странный характер не изменял ему. Жених смерти — он хотел казаться перед ней прекрасным.

Пробило четыре часа. Мюрат сам открыл дверь. Генерал Нунцианте его ждал.

— Спасибо, генерал, — сказал ему Мюрат, — вы сдержали слово. Обнимите меня и уходите, если желаете.

Генерал бросился в объятия короля, плача и не в силах проронить ни слова.

— Будьте мужественны, — сказал Мюрат, — посмотрите, как спокоен я.

Именно это спокойствие и разрывало на части сердце генерала! Он бросился по коридору и выбежал из замка, как безумный.

Король направился во двор. Все уже было готово к казни. Девять солдат и один капрал выстроились перед комнатой совета. Напротив них была стена двенадцати футов вышиной. В трех шагах от стены стоял столб-лестница. Подойдя к месту, Мюрат вынул часы, поцеловал портрет жены и, устремив на него взгляд, скомандовал солдатам поднять ружья. При слове «пли!» выстрелило пять человек из девяти. Мюрат остался стоять. Солдаты постыдились стрелять в короля, они целили выше головы.

Возможно, в этот самый момент еще великолепнее, чем когда бы то ни было, проявилось львиное мужество, которым всегда отличался Мюрат. Не дрогнула ни одна черточка его лица, не ослаб ни один мускул его тела. Глядя на солдат с выражением горькой признательности, он сказал им:

— Спасибо, друзья мои, но рано или поздно вам все равно придется выстрелить верно, не затягивайте моих мучений. Все, о чем я прошу вас, это целить в сердце и пощадить мое лицо. Начинайте.

На этот раз, не испустив ни одного вздоха, не уронив часов, которые держал в руке, сраженный восемью пулями, он упал.

Солдаты подняли труп, внесли его в комнату, положили на кровать, на которой девять минут тому назад он сидел, и капитан приставил к дверям караул.

Вечером какой-то человек хотел войти в комнату, но стража его не пустила, тогда он обратился с просьбой к коменданту замка. Человек показал коменданту приказ. Комендант прочел его с удивлением, смешанным с омерзением, затем, кончив читать, проводил незнакомца до дверей, в которые его до этого не пускали.

— Пропустите синьора Луиджи, — сказал комендант страже.

Стража опустила оружие. Луиджи вошел.

Через десять минут он вышел, держа в руках окровавленный платок, какой предмет находился в платке, стража не могла рассмотреть.

Час спустя столяр принес гроб. Привратник вошел в комнату, но тотчас же выскочил и позвал стражу невыразимым по ужасу голосом. Солдат приотворил дверь и увидел, что труп короля обезглавлен.

После смерти короля Фердинанда в потайном шкафу его спальни была найдена голова Мюрата, сохраненная в спирту.

Восемь дней спустя после казни в Пиццо каждый получил свою награду: Трента Капелли был сделан полковником, генерал Нунцианте получил титул маркиза, а Луиджи был отравлен.

(обратно)

Оглавление

  • Глава I. ТУЛОН
  • Глава II. КОРСИКА
  • Глава III. ПИЦЦО