Новая правда ротмистра Иванова (fb2)

- Новая правда ротмистра Иванова [СИ] 1.1 Мб, 324с. (скачать fb2) - Дмитрий Расторгуев

Настройки текста:



Новая правда ротмистра Иванова

Глава 1. Железный хор

Железный хор механизмов наполнял помещение слесарного цеха: туши станков грязные от машинного масла колдовали над стальными заготовками. Под потолком ревела хромированная колбаса вентиляционной трубы, а на одной из стен на высоте человеческого роста серело длинное мутное окно. Среди скопища грохочущих агрегатов мелькали фигурки людей в синих спецовках — придатки металлических чудовищ.

Матвей не обращал внимания на шум — давно привык. Через стекло щитка он наблюдал, как резец высекает из цилиндрической болванки блестящую, извивающуюся змейку. День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем Матвей по десять-двенадцать часов в сутки, а порой — больше смотрел на вращающуюся заготовку, зажатую в патроне. Завывающий зелёный зверь с острым безжалостным зубом приковал к себе человека. Они оба являлись звеньями цепи бесконечного производственного процесса, частью огромного организма — машиностроительного завода. Матвей порой чувствовал, что и сам становится машиной: бездушным агрегатом, выполняющим изо дня в день монотонные, механические действия. Впрочем, жаловаться было грех, ведь за это платили, а если сравнивать с другими предприятиями города — весьма неплохо. А что ещё надо рабочему человеку?

Среди коллег Матвей слыл нелюдимым. В коллективе держался отстранённо, на собраниях бывал редко, общался мало с кем, да и то, в основном, по работе, а дружбы ни с кем не водил. Каждое утро приходил в цех, молча делал своё дело, а вечером возвращался домой. И потому не снискал любви у товарищей, хоть и проработал на машзаводе уже почти три года. Некоторые посмеивались над замкнутым токарем, другие презирали, но большинству просто не было до него дела. Хотя находились и те, кто относился по-дружески, без предубеждения, как, например, Ефим — рабочий, что стоял за соседним станком.

Обычно Матвей трудился без нареканий, брака делал мало и хлопот не доставлял ни себе, ни начальству, но сегодняшний день не задался с самого утра: уже полдня Матвей не мог унять дрожь в руках. Мелкая судорога мешала выполнять работу, и к обеду он запорол почти треть заготовок. И как ни убеждал себя собраться с духом, всё без толку: руки не переставали трястись, ладони потели, в животе крутило, а сердце противно сжималось.

Да и не удивительно: уже седьмого увели в третий корпус. Когда называли фамилию и говорили «в третий корпус», даже самые храбрые нервничали. Даже тем, кому нечего было бояться, боялись. У Матвея же имелись причины бояться, две причины: отец и брат. Много неприятностей доставляли эти двое. Поэтому и на душе скреблись кошки: а если на этот раз доберутся до него? Если уволят? Этого-то и боялся. И не то, чтобы он не хотел уйти с завода — хотел: глубоко в душе, втайне от всех, Матвей мечтал открыть свою лавку или мастерскую, чтобы не зависеть от начальства, не бояться за своё будущее, не ловить постоянные косые взгляды от коллег. Вот только деньги для этого требовались нешуточные, а их пока не было.

Один из семерых не вернулся. Матвей старался припомнить, кто таков и за что его могли повязать. Почти ничего не знал о нём — так, видел мельком. Ах, да, этот тот, который на прошлой сходке выступал! Как бы Матвей не сторонился собраний, пару недель назад всё же посетил одно, о чём сейчас ужасно жалел. Конечно же, об этом узнают и по головке не погладят. Каковы ждут последствия — загадка.

Вытащил из патрона очередную деталь, пристально осмотрел: на это раз всё ровно. Положил к готовым. Подняв глаза, встретился взглядом с Кондрашкой, что сверлил за фрезерным станком напротив. Худощавое лицо пропитого алкоголика с кривым носом и жёсткой складкой губ выражало презрительную неприязнь. Кондрат недолюбливал Матвея. И не просто недолюбливал — относился с огромным подозрением. Матвей догадывался, в чём его подозревают, поскольку не раз слышал краем уха, как Кондрат, кивая на него, говорил товарищам: «Нельзя этому доверять, не наш он человек». Было неприятно, но приходилось мириться.

— Цуркану, в триста первую, — сквозь гул моторов донёсся зычный голос бригадира. — Тебе сколько орать можно?

Сердце ёкнуло, Матвей обернулся и в ужасе вытаращился на начальника. Не ослышался ли?

— Да, да, вырубай станок, и дуй в третий корпус в триста первую. Тебя ждать, что ли, все должны? — бригадир был взвинчен, да и не удивительно: сегодня никто не чувствовал себя спокойно.

Кнопка щёлкнула под дрожащим пальцем, мотор смолк. Матвей долго вытирал руки о тряпку, как бы оттягивая страшный момент.

Так неудачно прерванный день. План, наверное, не выполнится. Досада! Матвей зарекомендовал себя одним из лучших работников цеха, потому и держали, не выгоняли, хотя другого с такой роднёй давно вытурили бы вон. «Чёрт с ним, с планом», — решил Матвей. Сейчас он желал только одного: чтобы всё поскорее закончилось, и он со спокойной душой снова стоял за станком, привычно наблюдая за железной стружкой, летящей из-под резца.

Кондрат проводил подозрительным взглядом. Злой прищур как бы спрашивал: «Что, гад, стучать идёшь?» Матвей не понимал, чем дал повод для подозрений: видимо, один лишь факт, что он сторонился коллектива, заставлял некоторых товарищей усматривать за этим самые ужасные мотивы. А мотивы действительно имелись, но совершенно иные, вот только узнать о них мог не каждый, ибо хранил их Матвей за семью печатями и демонстрировать окружающим не спешил.

Металлическая дверь цеха хлопнула за спиной, приглушая рёв десятков моторов. По длинному, полутёмному коридору — на улицу. Проезд между двумя гудящими цехами кишел синими спецовкам: рабочие шли по своим делам. Пасмурная хмарь и привычный уличный смог — всё, как обычно. Матвей прокашлялся: «Проклятые выхлопы!» Подумал, что уже захолодало: в лёгкой рабочей курточке было зябко. Осень брала власть в городе.

Пронзительный гудок заставил отскочить в сторону. Мимо прополз автопогрузчик с распахнутой дверью тесной кабинки.

— Уснул что ли? — крикнул водитель.

Матвей опомнился. Надо идти. А сердце колотилось отбойным молотом. Матвей пытался унять его и успокоить разболтанные нервы, но не получалось, и он злился: «Да кого ты боишься-то? Некого там бояться. Очередной хмырь из управления. Делов-то! Небось, нового прислали, вот он и тормошит всех почём зря. Задрали! Жить людям не дадут спокойно».

Дверь в третий корпус показалась вратами в ад. Остановился перед ней: «Ну, с Богом». Открыл и чуть не столкнулся с рослым молодым человеком в чёрном кителе. Потупился. На третьем этаже, в коридоре у окна стоял ещё один и курил в открытую форточку. Дым не торопился покидать помещение, ему и тут было хорошо и уютно. Мужчина цапнул рабочего равнодушным взглядом и снова уставился в окно, а Матвей весь сжался, будто его хотели ударить. «Да что ж ты трухуешь! — злился он на себя, — кто тебе что сделает? Ну поспрашивают, о чём обычно — подумаешь!»

Роковые цифры: три-ноль-один — прямоугольная табличка на серой, железной двери. Матвей постучался.

— Заходите, — донеслось из кабинета.

Матвей открыл дверь и вошёл.

Тусклая комната с маленьким окошком. За старым письменным столом — аккуратный до скрежета в зубах мужчина с пробором и зачёсанной на бок чёлкой. Чёрный граждански китель застёгнут на все пуговицы, белые тонкие пальцы перебирают листы бумаги.

— Присаживайся, — произнёс мужчина, стрельнув в вошедшего взглядом.

Нет, этот человек совсем не был страшным, он не походил на сотрудника жандармерии или полиции, скорее напоминал офисного клерка средней руки, которых Матвей презирал. Эти напомаженные конторские белоручки не знали, что такое настоящий труд — любой рабочий подтвердил бы. А потому и к сидящему перед ним сотруднику Матвей с первого же взгляда проникся презрением.

Но, к сожалению, это был не клерк.

Твёрдым шагом Матвей подошёл к стулу посреди комнаты, уселся, расставив ноги, и уставился прямо на мужчину за столом, как бы демонстрируя, что не боится. Но чёрный китель больше не обращал на него внимания, он усердно шелестел машинописными листами, заставляя ждать. Матвей окинул взором стол: светильник с полукруглым жестяным плафоном источал мягкий свет, кипа серых папок с надписью «Дело №…» лежали на краю стола, на другом краю — бордовый короб телефона с хромированным диском и подставка для ручек. По правую руку сотрудника — наполненный водой гранёный стакан, за спиной на крючке — чёрный кожаный плащ и шляпа, а сбоку на тумбочке — переносной катушечный магнитофон в открытом чемоданчике. Бобины с магнитной лентой неровной стопкой лежали на полу у стола. Почти идеальный порядок, всё на своих местах, ничего лишнего.

Время шло. Казалось, миновала вечность, а аккуратный мужчина так и не оторвал взора от бумаг. Матвей устал созерцать скупую обстановку кабинета, устал слышать шуршание листов, которое начинало сводить с ума. «Будь ты проклят. Хорош меня мариновать», — выругался про себя Матвей, недовольно глядя на открытую папку, словно именно она стала виновницей проволочки.

Наконец, папка всё же водрузилась на кипу других «дел», и мужчина уставился на Матвея — вот теперь-то стало по-настоящему страшно. Взгляд прожигал насквозь. Взгляд не конторского служащего — взгляд жандарма, как есть: механический, невыразительный, пустой. Поговаривали, у жандармов нет души. Басни, конечно, но сейчас Матвей готов был поклясться, что это так. «Умеет же жути навести! — поёжился он. — Читает тебя, как бумажку, сволочь».

Матвей старался не думать, но мысли предательски суетились в голове. Жандарм нажал кнопку на магнитофоне, неторопливо завертелись бобины.

— Ротмистр Иванов, — представился жандарм. — Сейчас я задам несколько вопросов. В твоих интересах быть предельно честным, — и не дав собеседнику осмыслить сказанное, он продолжил:

— Полное имя?

Матвей хотел отвечать твёрдо и уверенно, но на первых же словах голос задрожал:

— Матвей Миронович Цуркану.

На ладонях выступила испарина.

— Год рождения.

— Тридцать первый… Э… Тысяча девятьсот тридцать первый.

— Хорошо.

Матвей не знал, куда деть взгляд: то смотрел на нос ротмистра, то — на ручку, что неустанно крутилась меж пальцев правой руки жандарма, то на магнитную плёнку, где фиксировалось каждое слово.

— Эмигрант? — продолжал ротмистр.

— Нет, ваше высокоблагородие, я тут с рождения. Отец переехал из Валахии по молодости, после войны — с тех пор и живём.

— Хорошо… Женат? Дети?

— Нет. Померла супруга восемь лет назад. Детей не было.

— Родители?

— Тоже померли, ваше высокоблагородие.

— Причина смерти?

«Вот же гад, зачем спрашивает? Знает же. Они все всё знают, но спрашивают и спрашивают!» — судорожно вертелась мысль назойливой мухой, которую никак не получалось отогнать.

Матвей вспомнил отца. Последний раз видел его, будучи десятилетним пацаном. Лик родителя почти стёрся из памяти, и остался лишь смутный образ, постепенно растворяющийся в тумане лет — чистый, светлый, как солнечный день, которые выпадали раз в год по обещанию. Но этот образ оказался опорочен и растоптан: всю жизнь Матвею приходилось стыдиться отца, не упоминать лишний раз на людях, опускать глаза, когда жандармы или полицаи задавали о нём вопросы. И бояться… «Не думать, — напомнил себе Матвей и ужаснулся. — А если поймёт, что я стараюсь не думать, и решит, будто что-то скрываю?»

— Матушка — от чахотки померла. Отец… — Матвей замялся, а потом быстро, сухо проговорил на одном дыхании. — Отец арестован за антиправительственную и антирелигиозную агитацию, скончался на каторге.

— Другие родственники.

— Брат есть, мы не общаемся. Тётя по материнской линии — тоже давно не видел. Тех, что по отцу, не знаю вовсе — за кордоном остались. Померли, поди, все.

«Да уж, — подумал Матвей, — никого и ничего там уже нет. Была страна — осталась пустошь». Отец почти ничего не рассказывал ни о детстве, ни о собственной жизни. Он видел войну, выжженные земли и стёртые с лица земли города. А что о них рассказывать? Этого добра и тут, под боком, хватает. Только позже, когда Матвей подрос, он узнал, что стало с Валахией и мелкими соседними странами, какие ужасы там творились после Большой войны; узнал о том, как оставшиеся в живых многолюдными потоками хлынули в империю, которая объявила о готовности принять беженцев, хоть по факту не многим удалось тут обосноваться и прижиться, узнал о повальном голоде в первые годы после войны и о длинной зиме.

— Хорошо, — ротмистр пристально изучал Матвея, и Матвей уже не знал, куда деться самому, как сложить вспотевшие руки, которые он механически вытирал о спецовку, куда спрятать глаза. Взгляд жандарма железной иглой впивался в мозг.

— Как давно виделся с братом? Какие поддерживаете отношения? — равнодушно спросил ротмистр, а ручка в пальцах продолжала крутиться, словно гипнотизируя сидящего посреди комнаты рабочего.

— А? — встрепенулся Матвей. — Какие отношения? Да… никакие, — он пытался проговаривать в голове то же самое, дабы не допустить предательские мысли, которые жандарм, как пить дать, распознает. — Восемь лет назад, после смерти жены, последний раз видел — и всё.

«Поверил? Нет?» — настырно лез в голову вопрос. Нельзя же рассказать правду. Матвей не хотел той встречи полгода назад, он вообще не желал иметь никаких отношений с братом — это было чревато последствиям. Но тот сам объявился. «Так что ж теперь? Чем я виноват?» — не понимал Матвей.

— Как часто посещаешь рабочие сходки? — не давая опомниться, продолжал давить жандарм.

— Э… собрания?

— Да, собрания и сходки. Как часто?

— Я не… Один раз в этом месяце, — выпалил Матвей и тут же начал оправдываться. — Уговорили, решил сходить посмотреть… о чём говорят. Послушал немного и ушёл.

— Кто выступал на собрании?

— Так упомнишь что ли? — Матвей взглянул в глаза жандарму. — Рабочие.

— Конкретнее, кто?

— Да не помню я! Ну был один не из нашего цеха, не знаю, как звать, а потом мужик какой-то, вообще не отсюда, наверное.

Матвей почувствовал, как пересохло горло. Гранёный стакан с водой стоял на столе, мозолил глаза. И жандарм, перехватив взгляд рабочего, сам взял стакан и отпил.

— О чём говорили? — продолжал ротмистр.

— Что зарплату задерживают, — Матвей решил, что такой ответ будет наименее подозрительным.

— Конкретнее.

Напряжение, казалось, достигло предела, Матвей понял, что выкручиваться больше не может, и страх начал перерастать в злость: да какое этому жандарму дело? Ему-то зарплату не задерживают и не урезают без причины.

— Говорили разное. Не помню подробностей, — произнёс Матвей, стараясь унять раздражение.

— Хорошо. Кто из твоего цеха был на сходке?

— Да многие, — Матвей испугался. Испугался, что подозрения Кондрашки окажутся правдивы. Нельзя называть имена, нельзя сдавать товарищей. Хоть тресни — нельзя.

— Конкретнее, имена. Ты знаешь, кто с тобой работает? Кто рядом за станком стоит? Они были?

— Да все были, весь цех. Вопрос то важный, ваше высокоблагородие, финансовый. На месяц задержали, куда годиться? И не впервой. Вот и собрались.

Ротмистр вглядывался в каждое движение мышц на лице Матвея, следил пристально, чуть прищурившись, и что он там читал — одному Богу известно.

— Ну и? Что решили?

— Решили? А я не знаю. Я посидел и ушёл, — Матвею показалось, что выглядит он сейчас довольно глупо, а отвечает слишком подобострастно, и злился на себя за это. «Неужели нельзя говорить твёрже? Чего перед этими лебезить?» Но голос не слушался, будто не принадлежал ему. Воспитанная покорность оказалась сильнее воли, сильнее презрения и ненависти к жандарму.

— Почему ушёл?

— Дык как, почему? Утром на смену надо. Некогда рассиживаться. А чего болтать попусту?

— Почему приходил?

Матвей вздохнул. Какой же этот жандарм цепкий! Впрочем, все они такие. Никогда просто так не отвязывались, спрашивали одно и тоже по второму, третьему круг, выискивая малейшую зацепку в словах теряющего бдительность подозреваемого. Спрашивали и читали… Читали то, что прячется в голове.

— Так важная же тема. Как не сходить? — Матвей не сдавался. Если упираться, так до конца.

— Ты сказал: уговорили. Кто уговаривал?

— Дык не то, чтобы уговаривали, это я не так выразился по ошибке. Слышал краем уха, а кто болтал — чёрт знает. То ли на перерыве, то ли на обеде. Давно же было.

Матвей знал: всех, кого назовёшь, станут допрашивать, а товарищи не прощают такое. А он никогда никого не подводил. Единственный шанс отвязаться — твердить, как дурачок: не помню, да не знаю. Глядишь, и правда, за глупенького посчитают и отстанут. Хотя, конечно, и арестовать могут, и в управление отвезти, в подвал. А там всем язык развязывают. Там такие уловки не прокатывают. Какие только ужасы не рассказывали о подвалах жандармерии и о допросных камерах. Матвею не хотелось об этом думать.

— Мало, Цуркану, мало, — сухо произнёс жандарм. — Видишь ли, нам нужны сведения. Так или иначе, мы их получим. Врать бесполезно. Противление следствию — это серьёзная статья: пять лет каторги. Понимаешь меня? — мужчина уставился прямо в глаза Матвею, и тот вжался в стул, желая сейчас только одного: уползти отсюда куда подальше и спрятаться.

— Понимаю, — кое-как выдавил Матвей, взгляд жандарма парализовал настолько, что даже говорить было сложно.

— Хорошо, — по слогам произнёс жандарм, постукивая по столу ручкой. — Тогда давай повторим сначала.

Беседа продолжилась. Как и предполагалось, вопросы прозвучали по кругу три раза. Матвей вспотел, глотка пересохла, став колючей и жёсткой, как железная стружка. Твердил только одно: «не знаю, не помню». Остальные слова будто забыл.

Думал уж, что несдобровать, что и его загребут, как предыдущего. Но пытка закончилась.

— Хорошо, свободен, — наконец, произнёс жандарм, не гладя на допрашиваемого. Затем выудил из кипы папок очередное «дело», открыл его и погрузился в изучение.

Только когда Матвей снова оказался на улице, его отпустило. Радость переполняла сердце: опасность обошла стороной, он был свободен. И в то же время глодала досада: Матвей злился на себя, злился за то, что душа уходила в пятки и руки тряслись, злился за постыдный страх перед представителем власти. Матвей ненавидел жандармов — этих сволочей с их безжалостными допросами, с пронзительными взглядами и надменным обращением. Он ненавидел власть, которая преследовала его лишь за неудачное родство. И в то же время лебезил перед ними, как лакей, и боялся, как пёс боится клетки живодёра. А он не лакей и не пёс — он рабочий. Так куда же исчезала вся гордость в эти моменты? Тошнотворное послевкусие самоуничижения заставило поморщиться. Матвей сплюнул и пошёл обратно в цех.

А над головой между переплетениями труб и жирными пучками линий электропередач серела каша усталого, отравленного неба, через которое тянулись тяжёлые борозды заводского дыма.

Глава 2. Дверь

Сигаретный дым едкой пеленой заполнял лестничную клетку «хрущовки». Павел сидел на холодной ступени. Уже десятая сигарета догорала в его губах обугленным огрызком. Рядом чадила мятая жестяная банка из-под кофе, в которой скопилась гора окурков. В сизом мареве привычным контуром вырисовывалось окно, за окном царил мрак. Вечер задавил улицы глыбой тёмного неба, немым отчаянием.

А на душе — боль, досада, злость. На самого себя, прежде всего, да и на весь мир в придачу. Одинокая слеза скатилась по щеке. Павел не припоминал, когда последний раз случалось плакать — в это мало достойного, но сейчас ему было плевать.

Очередной окурок, догорев до фильтра, обжёг губы и полетел в банку.

***

Сегодня утром Павел проснулся, как обычно, по будильнику. Набившая оскомину мелодия трезвонила каждое утро уже несколько месяцев подряд. Сменить бы, но эта неприятная мелочь постоянно вылетала из головы. Павел открыл глаза, протянул руку и провёл пальцем по экрану, музыка смолкла. Новый день ждал, ждала очередная смена.

Павел был уверен, что ему наконец-то повезло в жизни. Попасть в престижную охранную фирму — настоящая удача. Сколько лет он мыкался по нищенским конторам! Было дело, даже просиживал штаны сторожем на заброшенной стройке. Почти двадцать лет, как вернулся из армии, мотался неприкаянно, не находя себе места под солнцем. Не брали в приличные фирмы — и всё тут. И вроде опыт за плечами есть: два года срочной и три — по контракту, в горячей точке побывал, боевое ранение имеется. Чего ещё надо? Но то ли рожей не вышел, то ли злой рок за спиной висел, отгоняя удачу — не брали. И вот, повезло. Компания крупная, солидная, ну и деньги, соответственно, неплохие: не только на хлеб заработаешь, но ещё и на масло в придачу и немного на икру. Так что уже целых четыре месяца Павел был доволен положением своих дел.

— Чёртов будильник, — проворчал он первым делом привычное утреннее заклинание. Затем повернулся к супруге: ей тоже пора на работу. Вот только она не торопилась: лежала с открытыми глазами, равнодушно уставившись в потолок и не обращая внимания на проснувшегося мужа. Павел ощутил смутную тревогу: «Неужели опять? Нет же, только не сейчас!»

— Э, Юль, пора, чего вылупилась? Нечего валяться, работа ждать не будет.

Супруга даже не пошевелилась, лишь произнесла тихо и безучастно:

— Не надо на работу.

— В смысле? — Павел поднялся и пристально посмотрел на жену. Её осунувшееся, неподвижное лицо в полумраке казалось лицом покойницы.

— Не надо больше на работу, — повторила она.

— Выгнали? — Павел нахмурился. — Опять? Что на этот раз учудила? Послала на три буквы всех, как тогда? Ну нельзя же так, нужно же хоть как-то…

Осёкся: супруге не было дела до его слов. Опять началось. Опять это состояние. Павел сдержал накатившее раздражение. В такие моменты ей требовались поддержка. Он напоминал себе об этом каждый раз, и всё равно злился.

Встал с кровати, дотянулся до выключателя. Резкий свет заполнил спальню. Павел зажмурился, привыкая к слепящей желтизне. Глаза жены краснели тонкими прожилками, будто от слёз или бессонницы — скорее, последнее.

На тумбочке под большим зеркалом стояли иконы. Павлу показалось, что они смотрят с укором.

— Послушай, всё будет хорошо, — произнёс он мягче. — Ты, главное, не переживай. Подумаешь, работа! Ну и хрен с ней, с работой. — Он присел рядом, супруга не пошевелилась. — Да посмотри же ты на меня. Я же с тобой разговариваю! — раздражение начало просачиваться вновь.

Тяжело было видеть любимого человека в таком состоянии. Павел вздохнул: это приходило внезапным наваждением. Он не мог предусмотреть, не мог приготовиться к этому.

— Зачем я здесь? — произнесла она. Тяжёлый и странный вопрос. Казалось, нет ничего болезненнее, чем снова слышать подобное.

— Так, всё, Юля, успокоилась! — сказал Павел; он поднялся и стал надевать бежевые военные штаны. — Жизнь не кончена, мир не перевернулся вверх ногами, у нас с тобой всё впереди. Только налаживается жизнь-то наша! Чего грустить? Ладно, отдыхай, смотри в свой потолок. Или вон программу какую глянь по ящику. И таблетку не забудь. Пила вчера таблетку? Опять не пьёшь? Так и знал! — Павел натянул бежевую, под цвета штанов, рубаху на своё порядком располневшие, хотя всё ещё крепкое тело. — Завтра выходной, сходим куда-нибудь, хорошо? Тебе надо развеяться. В кино хочешь? Гляну сегодня, чего повеселее показывают. Торт тебе вечером куплю, какой любишь. Ты главное это… Походи, что ли, выйди на улицу. В следующем месяце обязательно к психологу запишемся. Сейчас-то уж можем себе позволить, в конце концов. Ну? Что молчишь?

— Да, всё хорошо, — слабым голосом проговорила супруга. — Иди. Тебе пора.

— Ага. Что-нибудь сварганю и пойду. Макароны разогреть? Вечером расскажешь, что случилось, хорошо? Ты, главное, не лежи пластом — от этого точно лучше не станет.

Противный, утренний свет лампочки освещал кухню — колючий и удручающий, как болезнь. Глаза постепенно привыкали. Мерзкий холодок заставил поёжиться, мурашки побежали по телу. Отопление уже включили, но рамы на кухне были такими, что тянуло изо всех щелей, как ни затыкай; особенно — от форточки. За окном грустили в предутреннем сумраке деревья с почти опавшей листвой. На небе творилось чёрт знает что: тучи налетели унылой пагубой, готовясь оросить дождём улицу и торопящихся на работу первых пешеходов, рискнувших покинуть свои уютные жилища в эту тоскливую рань. «Даже природа в депрессии, — недовольно подумал Павел, — хоть бы солнце показалось».

Вода в новом электрическом чайнике буднично зашумела. Павел закинул в микроволновку вчерашние макароны с котлетой и, вздохнув, тяжело опустился на табурет у стола. Включил маленький приёмничек: болтовня ведущего, как правило, развеивала утреннюю апатию, но сейчас даже она не помогало избавиться от груза на сердце.

В который раз вспомнил то, что произошло почти десять лет назад. Ему и самому с трудом удалось пережить, для Юли же это стало настоящей катастрофой, ударом, от которого она так и не оправилась даже спустя столько времени.

Обращались к врачам, пили лекарства — толку мало. Ходили к батюшке. Тот выслушал, велел пост держать, исповедаться и причаститься. Всё сделали, как надо. Приступы прекратились, но через год напасть обрушилась с новой силой. Хотели съездить к старцу в монастырь — недалеко, километров двести от города. Но как-то не срасталось: работа, дела… А может, сомнения закрались: есть ли толк? Павел редко в чём-то сомневался, но сейчас он никак не мог понять ту странную штуку, которую священник называл Божьим промыслом. Батюшка говорили: Господь не сразу открывает Свои планы, смирение нужно… Но чем больше Павел раздумывал, тем больше казалось, что это просто слова. Спрашивал у Небес — Они молчали. Испытание, видимо, такое.

Павел поднялся со стула, прошёлся по кухне взад-вперёд. Взгляд упал на отвалившуюся от стены кафельную плитку. «Всё разваливается. Переезжать надо, — подумал он. — Вот накоплю немного — переедем к чёртовой матери отсюда. В этой конуре, у кого хочешь, депрессия начнётся». Выругался вполголоса, потом попробовал помолиться, но знал только «Отче наш», да и то, кое-как.

Железный звонок микроволновки, возвестивший о разогретой еде, прервал попытки Павла устремиться душой к вечному.

«В этом году участились случаи пропажи людей…» — говорил диктор по радио. Павел прислушался: какая-то программа, вроде криминальных сводок.

— И с утра эту муйню людям грузят, — проворчал он и выключил приёмник.

Вода в чайнике забурлила, и кнопка отщёлкнулась. Павел налил кружку воды и засыпал заварки: не себе — супруге. Зелёный чай должен успокоить.

***

Прихватив банку с окурками, Павел пошёл обратно в квартиру. На кухне на столе лежала коробка с тортом — безе, её любимый. А ещё по дороге домой он купил цветы. Редко, когда покупал, а сейчас решил порадовать жену. Ей нравились хризантемы, аромат их навевал весеннее настроение. И вот теперь большой, яркий букет пестрел своей ненужностью и жестоким напоминанием о непростительной ошибке.

Темнота угрюмо смотрела в окно, скреблась по стеклу колючими ветками. Павел долго стоял, созерцая то, чем он надеялся спасти её, вернуть пропавшую искру жизни. «Зачем я ушёл? — корил он себя. — Не надо было уходить. Идиот! Только не сегодня. Взял бы отгул, больничный, отпросился бы — да что угодно! Неужели эта треклятая работа так много стоит?!»

По щеке скатилась очередная слеза. Сел на табурет. Бежать? Звонить? Куда? Зачем? Неужели это что-то исправит? Что бы он ни делал, случившегося не изменить, не повернуть время вспять.

Муки были нестерпимыми. Павел схватился за голову и закричал, но изо рта не вырвалось ни единого звука: железобетонный ком застрял в глотке. Уже два часа Павел не находил себе места. Даже не разулся, как пришёл с работы. Сразу почувствовал неладное, едва оказавшись в квартире. Будто кто-то шепнул: беда!

Встал, вышел из кухни, постоял у входа в спальню: чёрная комната с завешанными окнами хранила молчание. Долго смотрел во тьму. Казалось, что ещё утро, что он не ушёл на работу и ещё мог остаться с ней. Он не должен был бросать её. А завтра выходной, который уже не имел никакого смысла. «Кина не будет».

Подошёл к двери в ванную. Пальцы дрожали, когда он снова взялся за ручку. Он знал, что находится за этой хлипкой перегородкой, и второй раз открыть не решался. Знал, что она лежит в красной воде, уставившись в потолок — так же, как и утром. Только взгляд ещё более безжизненный. Она ушла, оставила его одного, ушла, не попрощавшись. Навсегда. «Чего ей было мало? Да я же для неё всё делал!» — ощущение беспомощности душило. Павел прислонился лбом к двери. Он не мог зайти, не хватало воли ещё раз понять, что она к нему не вернётся, не мог он снова смотреть на разверзшиеся вены, из которых вытекла жизнь, и на застывшее бездыханное тело. Павел и прежде видел смерть, и каждый раз она была страшна, но эта — страшнее их всех вместе взятых.

Пошёл в спальню, включил свет, сел на кровать. Иконы таращились тяжело и больно. Они осуждали.

— Но почему? — прошептал он. — Так не справедливо, Господи, не правильно! Она ни в чём не виновата. Ты не можешь её судить. Это проклятая болезнь!

Иконы молчали. Строгий лик Спасителя немилосердно сиял в свете лампы позолоченным нимбом, приклеенным к гладкой дощечке.

Счёт времени потерялся. Наверху долго ругались соседи, потом прекратили. Во дворе под окнами перестали ездить машины, окружающий мир погружался в сон, только фонари горели тоскливо и безучастно. Всё вокруг казалось таким пустым: эта комната, квартира, смятая простынь на не заправленной кровати. Привычный мир стал до ужаса чужим.

Павел не мог больше находиться здесь: дом превратился в пыточную камеру. Хотелось бежать прочь, куда глаза глядят, и затеряться в ночи. Всё, что ждало впереди, казалось бессмысленным. Работа. А зачем она? Ради кого, ради чего? И как возвращаться снова и снова в эту пустую квартиру, где только иконы укоризненными ликами буравят стены?

Вышел в прихожую и набросил осеннюю форменную куртку, надел шапку — ночами уже прохладно, как-никак. На кухне заиграл телефон, что остался на столе рядом с увядающими хризантемами. Павел про него совсем забыл. Да и плевать. Кто бы ни звонил — не важно. Ничего важного тут больше не было. Открыл дверь.

Некоторое время он ничего не мог понять — думал, мерещится. Площадка перед дверью была завалена кусками отбитой штукатурки и припорошена толстым слоем пыли. Какое-то сломанное кресло у перил. Да и перила погнуты. Свет не горел ни на верхнем, ни на нижних этажах, только лампочка в прихожей за спиной освещала царящую здесь разруху. Дверь напротив — выбита, за ней — кромешная тьма. Казалось, тут уже лет двадцать никто не жил.

Павел недоумевал: перед ним был не его подъезд. Всякое пришлось повидать на своём веку, такую чертовщину — никогда. Собравшись с мыслями, он шагнул через порог. Под тяжёлым берцем хрустнули мелкие камешки. Ещё шаг. Лестница, стены, окна — всё не такое. Да это же другой дом! Павел замер — словно столбняк хватил.

Подумал: надо вернуться, взять фонарь, травмат и хорошенько осмотреться, прежде, чем делать выводы.

Но свет за спиной погас…

Глава 3. Предатель

Смена закончилась, и Матвей собирался домой. В раздевалке сегодня было особенно шумно: вопреки обычаю люди не спешили расходиться, они сгрудились серо-коричневой толпой в узком пространстве между шкафчиками и гудели, словно рой пчёл. Кафельный пол, избитый сотнями ног, скрежетал и лязгал поломанной плиткой. В воздухе стояла едкая до тошноты вонь рабочих тел и ботинок.

Матвею хотелось поскорее уйти отсюда: слишком беспокойно было вокруг, но пока переодевался, волей-неволей заслушался, о чём толкуют товарищи по цеху.

— Сколько это будет продолжаться? — зычным басом горланил молодой широкоплечий фрезеровщик Жора Семёнов, вокруг которого, собственно, и сгрудились остальные. — Нас полгода назад допрашивали, два месяца назад допрашивали и опять допрашивают! А как вам обыск сегодняшний? Они просто приходят и копаются в наших вещах, сколько заблагорассудится. Мы в каталажке что ли, товарищи, или на каторге?

— Верно, как на каторге, — крикнул кто-то из толпы, — я сегодня тринадцать часов отработал. Думаете, мне всё оплатят? Да хрен! Работай бесплатно, а тебя ещё и шмонать будут!

— Ага, даром заставляют ишачить, — поддержал другой, — раб, что ли, я им?

— Именно, мужики, сверхурочные давно не выплачивают, — прокричал пронзительно Васька Прыщ, бойкий, тщедушный токарь с чахоточного вида лицом. — Вот на прошлой неделе ходили мы, значит, с товарищами разбираться к бухгалтерам. Почему у нас, значит, у кого двести девяносто часов за месяц, у кого триста почти, а заплатили за двести пятьдесят. И что говорят, думаете? А говорят: не учтено у них, с начальником цеха разбирайтесь. Ну мы к Артамонову. Так мол и так, что за парашу гонят? А он беспределить начал, говорит: всё, что должно, выплачено, а кто не согласен, тот, мол, бунтарь и провокатор. Говорит, охрану позовёт, коль ещё раз сунемся. А если, значит, опять в районный суд попрёмся, выгонит всех к чертям с завода. Куда это годится, мужики? Совсем нас за людей не считают.

— Да Артамонов в конец озверел, псина! — крикнул кто-то. — Гнать таких ссаными тряпкам. Чего ждём-то?

Поднялся возмущённый гул.

Матвей знал о делегации, которую организовал Васька Прыщ, чтобы добиться ответа от начальства. Знал, чем закончилась его инициатива. Многие связывали сегодняшнее появление жандармов на заводе с тем случаем, и консервативно настроенные рабочие укоризненно покачивали головами и ворчали, полагая, что чрезмерная настырность до добра не доведёт, но большая часть цехового коллектива кипела от возмущения.

Недодачи жалования Матвею тоже не нравились. И не просто не нравились — злили до скрежета в зубах. Ведь не оплачивать сверхурочные часы давно стала обыденной практикой на заводе. И куда бы рабочие ни жаловались, везде встречали отворот поворот. На своей шкуре Матвей пока не испытал серьёзных нарушений: урезали по мелочи — десять, пятнадцать часов в месяц — можно стерпеть. Да и другие терпели до поры до времени. Возмущались и терпели. Но со временем чаша гнева народного стала переполняться. К этому добавились увольнения: недавно троих выгнали без явной причины, и люди были взвинчены: никто не имел уверенности, что завтра и с ним не поступят так же. Усугубляли положение и задержки жалования по полмесяца. А партийцы, вроде Жоры Семёнова, своими речами только подливали масла в огонь пролетарской ярости.

— Думают, собаки, ничего не сделаем им! — выкрикнул кто-то. — А может, соберёмся и вломим Артамонову и прочим холуям, чтоб наше не пёрли? Себе же прикарманивают, морды!

Казалось бы, с тех пор, как лет десять назад была введена почасовая оплата, начальству стало труднее заставлять людей трудиться даром. Но на деле это не привело к улучшению положения рабочих на заводах и фабриках. Руководство выкручивалось по-своему: списывало дополнительные пять-шесть часов в неделю (а то и больше — сколько в голову взбредёт) на подготовку, уборку, перекуры. А порой не выкручивалось — плевало в лицо рабочему: «Отработай, мол, двенадцать часов по цене положенных десяти ради нужд родного предприятия, а не хочешь — вали с завода; вон, очередь на твоё место выстроилась». Многие были уверены, что деньги их крадут — иначе, куда же ещё деваются такие суммы? Кто-то грешил на начальников цехов, кто-то — на управляющего, а кто-то — на самого заводчика, господина Сахарова, который желал выжать из предприятия как можно больше прибыли.

— Да ведь и жаловаться некому, — возмущался мастер фрезерного участка Ванька по кличке Баян, здоровенный малый, возвышающийся на полголовы над остальными. — Пойдёшь жаловаться — тебе же по лбу настучат! А то и вообще — за решётку. Делать надо что-то, товарищи! Делать, а не языком молоть!

— В нашем цехе сегодня арестовали четверых, — продолжал Жора, когда рабочие поутихли. — Сомневаюсь, что их ожидает справедливый суд. И ещё неизвестно, какие нас ждут последствия. Если жандармы насели, просто так не слезут. Чьи головы полетят завтра? И, главное, за что? За то, что мы собираемся на сходках, за то, что права свои отстаиваем? Господин Сахаров так испугался собственного беззакония, что решил жандармами нас задавить? Господин Сахаров, верно, полагает, что раз это его завод, то и творить он может с нами, что угодно, будто мы не люди вовсе, а скот бесправный. Даже обращаются с нами, как со скотом. От Артамонова вы когда последний раз уважительное слово слышали?

— От этих ублюдков одни понукания! — послышалось из толпы.

— Вот! Ты ему в ножки кланяйся, лебези перед ним, а он тебе «тыкать» будет, да ещё и обложит ни за грош! — распалялся Жора. — И при этом жалование наше себе в карман кладёт. По-божески ли это, товарищи? По-человечески?

Застегнув пиджак, Матвей надел своё потёртое пальтишко, которое носил уже лет пятнадцать, взял кепку. Следовало уйти поскорее. Слушать дальше не хотел: тяжело было, душила бессильная злоба. Жандармы и обыски, наглое, надменное поведение начальства, грабежи — всё это заставляло зубы стискиваться от негодования, и чем больше он думал об этом, тем сильнее зудело внутри. А на другой чаше весов лежал страх. Матвей чувствовал, что находится здесь на птичьих правах. И не только здесь: куда бы ни подался — везде косые взгляды, подозрения. А виноват во всём брат: Виктор Цуркану по кличке Молот, один из самых опасных революционеров, до сих пор разгуливал на свободе, и только совсем тупой полицай не подумал бы, что братья в сговоре. К детям политзаключённых и без того относились с предубеждением, а с такой роднёй можно было и вовсе забыть о мало-мальски высокооплачиваемой работе.

То, что Матвей оказался на машиностроительном, стало огромной удачей, выпал шанс один на миллион. Приятель замолвил словечко — повезло. Приятель-то тот два года назад от рака умер, а Матвей остался на заводе. Потому и боялся он, что любой неверный шаг, любое подозрение — и выкинут вон. И будет он, как и прежде, перебиваться шабашкой по магазинчикам, да по мелким мастерским, где толком и не заработаешь вовсе. Жандармы, конечно, там — не частые гости, но на этом плюсы исчерпывались. Так что за место своё Матвей держался обеими руками, как бы ни раздирало его от лютой несправедливости и беззакония. Вот только товарищи этого не понимали, а порой Матвей и сам презирал себя за трусость и малодушие, но сделать ничего не мог.

А Жора Семёнов не боялся. Он выступал постоянно: и на собраниях, и в столовой, даже в раздевалке. Хорошо говорил, от сердца, люди так и льнули к нему, заслушивались. И чем сильнее накалялась обстановка на заводе, тем больше собиралось вокруг него рабочих. Его и хватали не раз, и допрашивали постоянно, а он всё равно не прекращал агитировать. Сегодня не арестовали: возможно, очередь не дошла. Завтра допрос продолжится, и многие, кого не вызвали сегодня, со страхом ожидали новую смену. А Жора, как ни в чём не бывало, агитировал за стачку.

— Хватит терпеть, товарищи! — его зычный голос возвышался над сомкнутыми спинами. — Необходимо как можно скорее заявить о нашем несогласии. У нас есть оружие — стачки и забастовки, так давайте использовать их. Мы не бесправный скот! Не хотят по-хорошему? Будем действовать силой, будем говорить на их языке. Надо напомнить Сахарову и его управляющим об ответственности перед рабочим классом. Потребуем ограничить трудодень, потребуем выплат время и в полном объёме, и чтоб прекратили эти унизительные обыски! В конце концов, давайте требовать рабочий контроль над производством. Иначе совсем задавят. Сколько можно позволять нами вертеть?

— И повысить зарплату! — добавили из толпы.

— Императора долой! — крикнул следом. — И попов долой. Довольно нами помыкать! Все они заодно!

— Завтра объявляется всеобщая стачка, — продолжал Жора, — кто желает участвовать, встречаемся у заводоуправления утром. Сборочный, сварочный, кузнечный и термический цеха точно пойдут. Другие, уверен, тоже в стороне не останутся.

Матвей заслушался. Жора не сказал ничего нового, но его пылкая речь цепляла и никак не желала отпускать. Но Матвей размышлял не о пламенных словах агитатора. Беспокоило то, что если произойдёт всеобщая стачка, завод встанет. А встанет завод — не будет работы. В прошлый и позапрошлый разы, когда бастовали, пропадали по два-три дня. Разумеется, их никто не оплатил, а некоторых участников даже оштрафовали. А после предыдущей крупной стачки с завода пропал партийный активист Лёха Подзаборный. Куда делся — непонятно. Кто знал его поближе, поговаривали страшное: жандармы пустили парня в расход. Потому-то Матвей и держался в стороне от подобных мероприятий: не хотел рисковать понапрасну.

— Э, Матюх, а ты — с нами? Или отсидишься, как всегда? — раздался за спиной молодой, наглый голос, и только тут Матвей осознал, что уже несколько минут застыл на месте, разинув рот. Обернулся: рядом с соседним шкафчиком — двое. Кондрашка со своей обычной презрительной гримасой и его приятель — электрик Данила из ремонтной бригады, коренастый, крепкий парень с вызывающим взглядом и тяжёлыми кулаками. Он-то и окликнул Матвея.

— Конечно, отсидится, спрашиваешь, — уничижительно хмыкнул Кондрашка.

Матвею было не до них: и так слишком много навалилось за сегодняшний день.

— Тебе-то что? — буркнул он, глядя исподлобья. — Моё дело.

— Да неужели? — скривился Кондрашка в щербатой ухмылке. Старый коричневый пиджак неказисто висел на нескладной фигуре, костяшки на руках — сбиты. Кондрат не отличался смирным нравом, любил подраться и не раз приходил на работу с расквашенным рылом.

— А товарищи как же? — подначивал он. — Выбери уж: к нашим аль к вашим. А может, ты — стукачок, а? Папаша за правое дело пострадал, а сынок с жандармами якшается?

Руки Матвея сами сжались в кулаки.

— Совсем попутал? — процедил он в гневе. — Ещё раз такое услышу…

— То чо? — усмехнулся Данила. — Застучишь? Побежишь полицаю жаловаться?

Матвей побледнел.

— Слушай ты… — он подошёл вплотную к парню и уставился ему прямо в глаза. — Да я никогда ни одного имени я не назвал. Ни одного! Слышишь? И не смей меня обвинять, сопля!

— Ты это… не дерзи, товарищ. Язык длинный? По ебалу захотел? — голос Данилы утратил насмешливый тон, в нём теперь сквозила агрессия, и Матвей понял: придётся драться. Он и так сегодня натерпелся унижений, а ещё от этих двух сносить издёвки — нет уж! Данила был ниже его, но в плечах шире, да и руки — накаченные, мускулистые: никак тренируется. Шансов против такого немного, но Матвей уже не думал об этом.

Кондрашка же мешкать не стал, подступил к Матвею, и тот шагнул назад и прижался спиной к шкафу. Скорее по инерции, нежели осознанно, Матвей с силой оттолкнул задиру. Кондрашка отшатнулся и чуть не упал, задев нескольких рабочих. Было тесно, люди стояли почти вплотную.

— Ах так… — воскликнул Кондрат и замахнулся. Матвей уклонился, кулак недруга треснулся о дверцу шкафчика.

— Сука! — взвыл задира.

Рабочие вокруг всполошились. Матвей хотел броситься на обидчика, но тут же ощутил, как в руки и плечи вцепились крепкие пальцы. Кондрашку тоже держали.

— Охренели, что ли, совсем, значит? — раздался пронзительный, недовольный голос Васьки Прыща. — На улице разбирайтесь! Нехай тут бардак разводить.

— Кондрашка, Матюха, — влез между дерущимися Баян. — А ну прекратить! — его грозный бас быстро остудил пыл обоих. Все знали: с Баяном лучше не связываться. Бугай этот, хоть и обладал характером незлобивым, в случае нужды мог хорошо огреть своей здоровой лапой. — Вы что это удумали, товарищи? Тут, значит, дела решаются сурьёзные, а вы морды квасите друг другу. Где сознательность ваша?

— Верно, — вступился Ефим. — А ты, Кондрашка, зачем напраслину возводишь? Не по-товарищески это.

— Да ты посмотри на него, — воскликнул Кондрат, кивая на Матвея, — истину говорю, что б мне на этом месте провалиться. Этот же мать родную продаст, на харе написано. Какая напраслина?

— Товарищи, товарищи, успокойтесь! — крикнул Жора. — Что там происходит? Не мешайте обсуждению. Валите отсюда, кто не участвует.

Матвей отмахнулся от державших его рук, поднял упавшую на пол кепку и, нахлобучив её на лоб, стал протискиваться к выходу, оставляя позади расшумевшихся коллег по цеху. Хотелось убежать прочь от этого вездесущего гама и косых взглядов, хотелось оказаться наедине с собой, чтобы успокоиться, привести нервы в порядок.

На улице стояла темень, дело двигалось к ночи. В тусклом свете фонарей бежали чёрные силуэты: рабочие спешили к проходной, желая поскорее покинуть плен огромных, бетонных коробок. Выйдя из цеха, Матвей тут же влился в поток.

— Домой? — спросил Ефим, который вышел следом и нагнал товарища. — Тоже пойду, пожалуй. Дома ждут: сегодня у младшей именины.

Щуплый, сутулый Ефим с небритым и словно помятым лицом, имел вечно несчастный вид. И не понятно было: то ли уродился таким, то ли жизненные тяготы наложили отпечаток. На заводе он работал давно, лет десять, повидал многое, в паре забастовок участвовал, за что один раз даже попал в тюрьму на пять суток. Матвей с ним познакомился в первый же день: Ефим провёл инструктаж и показал цех. С тех пор три года стояли за соседними станками. Матвей старался не сближаться с людьми, но с Ефимом, тем не менее, иногда перекидывался парой слов, да и немного рассказывал ему о своей жизни, и уж если не друзьями они стали, то по крайней мере, хорошими приятелями. Правда, сейчас Матвею было не до разговоров, а потому шли молча.

Со всей территории рабочие стекались к ядовито-синим сдвижным воротам, рядом с которыми примостился одноэтажный кирпичный дом — проходная. По правую сторону воздвиглось заводоуправление — высокое бежевое здание с колоннадой и декоративными арками на фасаде, сейчас в темноте оно казалось суровой чёрной глыбой. Свет горел лишь в паре окон, ведь служащие уже давно разошлись по домам. Напротив заводоуправления — фонтан, а сбоку, у самой ограды была стоянка, где дремали с десяток легковых автомобилей и грузовичок с приплюснутой мордой.

Из крайнего ряда новенький чёрный седан «Иволга» таращился на прохожих удивлёнными фарами, ослепляя ярким светом. Зубастая маска радиатора шириной во всю морду придавала машине особенно изумлённый вид. «И чего слепит, зараза, пригасил бы что ли», — мельком и с неприязнью подумал Матвей, но тут же забыл об этом, вновь погрузившись в раздумья.

***

Автомобильные фары ощупывали мужчин и женщин, бредущих понурой, неряшливой очередью в направлении проходной. Рабочие сутулились в расплывчатых пятнах света, вычерчиваемых на асфальте уличными фонари.

Ротмистр Аркадий Иванов сидел в продавленном кресле, прячась в темноте салона от глаз прохожих, и вглядывался в хмурые, неказистые лица. Одной рукой он мерно постукивал по баранке. На массивном клаксоне, из-за которого торчал рычаг переключения передач, тускло переливались хромированные буквы «РБВЗ». Полукруглый циферблат спидометра и железная приборная панель с облупившейся на бардачке краской тонули во мраке. Привычно пахло салонной обивкой.

Аркадий высматривал человека. Он хорошо его запомнил: рост средний, смугловатое лицо южного типа, маленькие серые глаза, в которых таился страх, смешанный с ненавистью. На допросе этот не сказал почти ничего. Сидел, пытался унять дрожь в руках, старался показать, что не боится. Все они такие: пыжатся, тужатся, думают, что кого-то из себя представляют. Аркадий видел их насквозь, должен был видеть. Должен был читать их по лицу, по малейшим движениям мимики, по едва уловимым жестам — этого требовала профессия. Не так уж и сложно, когда дело касалось простофиль-работяг. Эти почти не умеют врать, бесхитростные олухи, которых расколоть — раз плюнуть. И всего-то надо — острый взгляд, да эрудиция.

Все рабочие что-то скрывали, отказывались называть имена товарищей, отрицали своё участие в тайных сходках и принадлежность революционным кружкам. Но артачились они лишь до поры до времени, а потом ломались так или иначе: кого-то удавалось запугать, кого-то — подкупить. Нечасто попадались принципиальные и стойкие, с ними приходилось повозиться. Этот — из таких: упёрся, как баран, и твердил лишь «не знаю, да не помню». Да и зацепиться формально не за что — чист, как слеза младенца. От сей мысли Аркадий слегка улыбнулся: нет, таких не бывает. Всегда найдётся, за что ухватить, если хорошо искать. А в данном случае он просто обязан найти зацепку, ибо у этого рабочего имелись связи, причём весьма серьёзные, через него можно было выйти на крупную рыбу.

Дело этого парня давно пылилось в архиве — почти пустое, непорочное. Да он ничем и не провинился, кроме неудачного родства — так могло показаться на первый взгляд. Вот только Аркадий знал, что мир устроен сложнее, и намеревался вплотную заняться этим субъектом: вывести на чистую воду и его самого, и подпольную организации, с которой тот связан. И сделать это следовало как можно скорее, пока не стало слишком поздно.

Стук в окно. Аркадий кивнул человеку на улице, дверь открылась, в машину сел розовощёкий молодой жандарм в аккуратном пальто с воротником-стойкой. Зачёсанные назад волосы блестели от лака, а верхнюю губу украшали тонкие усики. Аркадию не слишком импонировал щегольской вид корнета Нежина — нового помощника, который лишь недавно перевёлся из гвардейской кавалерии и ещё не избавился от прежних привычек, но по большому счёту, внешность значения не имела, главное — работа, а в ней Нежин, будучи парнем смекалистым, подавал надежды.

— Ваше высокоблагородие, — отрапортовал корнет, — я проследил за подозреваемым Цуркану. — Недавно покинул цех. По всей вероятности, направляется домой.

— Домой ли? — почти без интонации проговорил Аркадий. — Надо наблюдать дальше.

— Так точно, ваше высокоблагородие. Сделаем.

— Есть что ещё сообщить?

— Говорил с информатором, — уже свободнее произнёс Нежин, — рабочие недовольны обысками и допросами, завтра намечается стачка. Больше нет сведений.

— Какие требования?

— Экономические: зарплата, рабочий день — всё, как обычно. Но сильны и антиправительственные настроения, хотя официально не заявлены.

— Наш подозреваемый участвует?

— Похоже, нет. Обычно держится в тени, не рискует.

— Точно надо знать. Ладно, завтра жду рапорт.

— Есть, ваше высокоблагородие!

— Свободен.

Корнет покинул салон.

Аркадий повернул ключ зажигания, двигатель захрипел, заурчал, «Иволга» тронулась с места. Ворота поползли в сторону перед автомобилем с номерами жандармерии.

Выехав на дорогу, Аркадий притормозил на обочине за припаркованным такси недалеко от остановки, заглушил мотор и выключил фары. Возле облезлой газетной будки выстроились люди в ожидании автобуса. Аркадий видел, как крупная фигура корнета в добротных пальто и шляпе, что так сильно выделялись на фоне замызганных пролетарских обносков, встала в хвост очереди. Аркадий покачал головой: нехорошо, но проследить надо срочно, некогда маскарадом заниматься.

По обе стороны дорогие громоздились великаны цехов, тусклый жёлтый свет их длинных, во всю стену, окон теплился в вечерней тьме. Силуэты зданий резкими линиями вычерчивались на фоне неба, навечно завешенного тучами и кучерявым дымом, валившим из заводских труб. Только фильтры в салоне защищали от всепроникающей промышленной вони, что заполняла и промзону, и прилегающие районы. А мимо по разбитой дороге ползли редкие автомобили, в основном, тягачи или бортовые грузовики. Бензиновые моторы чадили выхлопами, газогенераторы выпускали клубы пара.

«Сторонишься, значит, — думал Аркадий, — разумеется! Во всеуслышание орут только пешки, которых науськали народ подначивать. Те, кто стоит у них за спиной — тише воды. А ты явно не так прост, как хочешь казаться, товарищ Цуркану. Где же твой братец прячется? Ну ничего, ты выведешь меня на нужных людей. Уж я-то знаю».

Туша автобуса, фырча, подползла к остановке. Очередь повалила в распахнутые двери, которые отсекли часть её и увезли во мрак вечернего города, где людей ждали их бедные и шумные комнатушки и квартиры. Аркадий зевнул, потянулся, завёл двигатель. Ротмистру тоже было пора домой, этот долгий рабочий день для него закончился.

***

Автобус скрылся во мраке. Очередь, в которой стояли Матвей и Ефим, продвинулась на несколько человек вперёд. В основном, транспорт ехал от металлургического комбината, и когда автобусы добирались до машзавода, в них уже почти не оставалось места. Ходили и другие маршруты, не цепляющие комбинат, но под вечер их было не дождаться.

Тьма окутывала очередь со всех сторон, даже одинокий фонарь не спасал. В воздухе воняло промышленными отходами, сырая прохлада противно пробиралась за ворот пальто. Очень неприятный инцидент произошёл только что в раздевалке, и все мысли Матвея сейчас крутились вокруг него. На душе было мерзко, будто в говно вляпался. Этот Кондрашка, чтоб его черти драли, совсем обнаглел, все границы дозволенного перешёл, проучить бы как-нибудь. Хоть другие рабочие вступились — и то хорошо.

А Ефим только и делал, что трепал языком.

— Не, ну а как быть-то? — возмущался он. — Сам посуди: работаю по двенадцать часов, а заработанного хватает только на аренду. Ну да, супруга тоже пашет. А много ли бабам платят? Гроши. Тут старшего скоро в гимназию отдавать — нужны деньги. Копим помаленьку, конечно… Но вот глянь: заболел кто — знаешь, сколько на врачей спускать приходится? Младшая ногу подвернула в прошлом году. Да один только приём хорошего ортопеда целковый стоит! А ещё мази, бинты. Брат помер недавно — рак проклятый и его достал. Лечить, понятно, не на что было — это ведь только богатеньким по карману. Тут и сам не знаешь, когда тебя прихватит — дело-то такое… А вот в прошлом месяце труба прохудилась в бараке. А на улице-то холодно. Как без трубы — перемёрзнут все, дети простудятся. Ну мы по старинке две недели «толстобрюшкой» топили. И представляешь: пока всем миром не скинулись чиновнику из домоуправления, ни одна сволочь не приехала чинить. И так везде. Деньги, деньги, деньги, каждый шаг — деньги. Вот и пашешь, не разгибая спины. А на выходе что?

Матвей оторвался от собственных дум и взглянул на приятеля: от носа к уголкам рта его шли две глубокие складки, спина совсем ссутулилась. Сейчас, при свете фонаря, Ефим казался стариком, хотя годами он был лишь немногим старше Матвея.

— Да кукиш с вазелином! — в сердцах воскликнул Ефим. — Да и что должно, не платят, скоты! Мои кровные, которые я вот этими руками заработал, — он потряс тощей мозолистой ладонью, провонявшей машинным маслом. — Совсем ведь обнаглели. Ушли три слесаря, а нам, значится, их норму выполняй! Ага! А кто платить будет? Да никто! Вынь да полож им. Людей набрать — нет? Лучше нас задарма гонять?

Матвей вздохнул: ни убавить, ни прибавить — всё так и есть.

— Ты, конечно, как знаешь — дело твоё. А я пойду, — заявил Ефим. — Видит Бог: ничего нам больше не осталось. Ходил уже, арестовывали. А я ещё пойду!

Остановился очередной автобус, пронзительно скрипя тормозами, забрал ещё часть народу. В следующий Матвей уже рассчитывал втиснуться сам.

Слова приятеля бередили душу. Матвей жил хоть и небогато, но и не нищенствовал: снимал за половину месячного жалования комнату в кирпичном доме, а не в бараке, как большинство рабочих, питался сыто, хоть по ресторанам и не ходил. Одежда старая — так его и не тянуло на обновки: носил, пока носится. Копил. И скопленные за три года пятьсот целковых бережно хранил зашитыми в матрасе. Правда, жены и детей у Матвея не было, в отличие от большинства товарищей по цеху: после смерти супруги замкнулся в себе и решил оставаться бобылём, покуда совсем не загнётся от одиночества. А другим жилось тяжело, он это хорошо знал: не было на заводе рабочего, который не мог бы пожаловаться на своё неказистое существование.

— Вон Игнашке, в наследство трёхкомнатная досталась, — продолжал Ефим. — Если б всем так везло! Но нет везенья рабочему человеку — только кабала. Как можем, так вертимся. И ладно, вертимся — грех роптать, пока живы-здоровы. Так ведь грабят же! Буржуи проклятые на наших горбах ездят, да ещё понукают. Господин Сахаров вон в Америках всяких живёт на широкую ногу, да в ус не дует. А чем он заслужил такую благодать? Вот кабы завод нам принадлежал, рабочим, так этих паразитов с их кликой не нужно было бы кормить. Правильно же я говорю?

— Наверное, — пожал плечами Матвей.

«Ага, так и отдадут вам, — усмехнулся он про себя, — пересажают всех, и дело с концом».

Идеи витали в воздухе, заводились в головах личинками, которые подтачивали вековые устои. Рано или поздно прежний порядок должен был рухнуть — этого-то рабочие-партийцы и желали, чтобы затем построить на обломках старого, замшелого общества свой новый, как они считали, справедливый мир. Вот только когда настанет этот день? И настанет ли вообще? Матвей очень хорошо знал их идеи, но веры не хватало. Скорее буржуи позовут полицию, жандармов и солдат, чтобы перестрелять и перевешать неугодных, чем позволят посягнуть на свои заводы и свою власть. И не хотелось ему оказаться в числе поставленных к стенке, хоть и ненавидел он до глубины души существующие порядки. А Ефим верил в справедливый мир, Ефим собирался бороться. А может, просто доведён был мужик до последней черты, когда на всё уже готов, лишь бы не как сейчас.

Подъехал автобус набитый битком. Приятели кое-как втиснулись на последнюю ступеньку, дверь за спиной со скрипом захлопнулась, придавив их к впередистоящим пассажирам. Автобус тронулся.

***

Газовый светильник пристроился на краю комода, его тёплый свет падал на пожелтевшие обои ближайших стен, оставляя в тени дальний угол с кроватью, что частично пряталась за старинным, потемневшим от времени гардеробом на изогнутых ножках. На окне висели выцветшие занавески в цветочек, у окна стоял столик, захламлённый всякой всячиной. Дощатый, облезлый паркет уютно поскрипывал под ногами Матвея, который уже час расхаживал взад-вперёд, придавленный грузом раздумий.

Взгляд падал то на комод, то на занавески, то на икону, притаившуюся в темном углу на прибитой над кроватью полочке. Икона принадлежала бабе Марфе — хозяйке квартиры. Убирать не стал: подумает ещё чего недоброе.

Матвей давно не молился. Наверное, с тех пор, как забрали отца. Порой он ходил на праздничные литургии и изредка на воскресные — но то лишь для отвода глаз, чтобы соседи не заподозрили дурного и не доложили околоточному. Привык. Так было должно, так — правильно, иначе полицаи мигом сцапают и сгнобят, как сгнобили отца. А оно надо? Ради каких таких великих идей? Отец-то имел идею, он часто рассказывал о том, во что верил — но то был не Бог со старой, запылившейся иконы, то был новый мир, где всех ждало счастье. Матвей тогда мало чего понимал. Зато многое уразумел Виктор, родившийся на три года раньше Матвея. Он впитал идеи и посвятил себя тем идеалам, ради которых жил и умер отец. Матвей же понял лишь одно: не следует публично выражать своё несогласие с порядками, даже если они тебя не устраивают — тогда хоть цел останешься.

И тем не менее, цепкие лапы полицаев и жандармов постоянно тянулись к нему. Он не знал, что делает неправильно: живёт тихо и смирно, против моральных устоев и власти не бунтует, терпит угнетение и несправедливость, как завещал Господь, которого, по словам отца, придумали попы. Но родственные связи покоя не давали, а брат был, как заноза в заднице: видеть не видишь, а жить мешает. «Но я-то не с ним, — возмущался в мыслях Матвей, — и не хочу быть с ним. Я сам по себе. Кому я чего сделал плохого?»

— Да не собираюсь я за него впрягаться, — проговорил он вслух. — Какого хрена?

Сел на кровать, пружины жалобно заскрипели. Перед Матвеем стояла серьёзная дилемма. Завтра забастовка, большинство цехов прекратят работу, и народ соберётся у заводоуправления, дабы выдвинуть руководству требования. Матвей всегда держался в стороне от подобных мероприятий. Увольнение, арест, каторга — ничего из этого его не прельщало. Штраф тоже получить не хотелось. Конечно, не все попадут под удар: первоочерёдно схватят зачинщиков, тех, кто громче всех кричит, вроде Жоры Семёнова… и его, Матвея Цуркану. Ведь он априори виноват!

А с другой стороны, он — часть трудового коллектива, которого всегда будто бы чурался. Прежде товарищи просто косо смотрели, а сейчас уже открыто обвиняют в стукачестве. И ладно Кондрашка — пьяница и дурак. А если другие подхватит? Вчера кто-то что-то ляпнул, а сегодня уже весь цех болтает — так всегда происходит. А если снова дать задний ход и не выйти на стачку? Среди рабочих тоже имелись свои законы и правила, и им приходилось следовать.

— Да будьте вы все прокляты! — выругался Матвей. — Гадство-то какое! Что ж так с роднёй не повезло!

Встал и выключил светильник. Комната погрузилась во тьму. Только фонарь робко прокрадываясь тусклым отблеском во мрак помещения. Матвей, как был в одежде, так и завалился на кровать. Из-за стены просачивался глухой гул голосов, наверху кто-то ходил, кричал младенец. Дом, как всегда, дышал обыденным, монотонным бытом, жил чередой радостей и бед своих квартирантов. Стены его давно пропитались серостью повседневных разговоров, грязью нестиранных простыней, вонью пищевых остатков. Матвей лежал и смотрел в потолок. Он ощущал мир, что суетной теснотой толпился вокруг, давил безысходностью.

«Нет, я не предатель, — решил Матвей, — пойду со всеми, и будь, что будет. И пусть хоть одна сволочь попробует язык распустить. Убью гада! Совсем совесть потеряли. А жандармы… Да пёс с ними! Надо же иметь какую-то гордость. Иначе всю жизнь пресмыкаться можно».

Утвердившись в этой мысли, Матвей закрыл глаза. Сон пришёл быстро: усталость вяла своё.

***

Улица кишела людьми. Вокруг, куда ни глянь — серые бесформенные пальто. Они шли и скандировали лозунги, несли флаги, что красным и чёрным пламенем метались над головами, словно желая сорваться с древков и улететь в свинцовое небо. Радостные, взбудораженные люди разговаривали и хором что-то кричали. Народная река текла меж домами, а Матвей стоял истуканом и не понимал, что происходит. Куда идут? Зачем?

Мерные удары. Они звучали в глубине городских кварталов, вначале тихо, приглушённо, потом всё громче и громче. Матвей прислушивался, ждал. А люди шли, не обращая внимания. Наконец, грохотать стало так, что земля содрогалась под ногами, словно кто-то большой шёл по соседней улице. Медленно шёл, не торопясь. Стёкла дребезжали, асфальт ходил ходуном. В душу закрадывался ужас, и Матвей зашагал вместе со всеми, желая убраться подальше, пока не поздно. Постоянно оглядывался — никого, только серые пальто и яркие флаги. Колени дрожали, подкашивались ноги, которые ни с того, ни с сего стали ватными. Как же тяжело было ими двигать, как же тяжело ступать по колючей мостовой!

А люди текли нескончаемым потоком в счастливом неведении, не знали, что им грозит. Матвей же знал, точнее, чувствовал, вот только словами выразить не мог. Шёл и оглядывался. Он не видел то гигантское существо, которое скрывалось за домами, и казалось, нет ничего ужаснее, чем узреть его. «Почему не бегут?» — думал Матвей. — Чего ждут? Оно же всех нас растопчет!» Матвей ускорил шаг, а грохот — всё ближе и ближе… Матвей побежал. Точнее, хотел побежать, но ноги не слушались, словно приросли к земле. Удары гремели совсем рядом, за углом… Чудовище раздавит, чудовище не пощадит. Ужас сковал тело, Матвей понял, что не может сдвинуться с места. Закричал. Проснулся.

Лежал и смотрел в потолок, на котором оставил еле заметный след свет уличного фонаря. Опять тот же сон! За последний год он повторялся третий раз, почти один в один, но сколько бы Матвей не размышлял над его содержанием и смыслом, понять ничего не мог.

Дом стих, уснул, смолкла жизнь на несколько коротких часов. Только будильник, что стоял на комоде, нарушал тишину тиканьем стрелок, да гул редких машин долетал с улицы. «Это просто сон, — подумал Матвей, успокаиваясь. — Нет никаких чудовищ».

Глава 4. Руины

Грязь всхлипывала под ботинками, умершая трава шелестела сухим шёпотом. Корпус автомобиля, сплошь покрытый ожогами ржавчины, застрял в плену вездесущего кустарника. В луже — гнилая деревянная лошадка. Павел присел на кусок бетонной плиты у дороги. Уже пару часов бродил, а вокруг — одно и то же. Похоже, многие годы тут не ступала нога человека. Накатило отчаяние.

Из зарослей репейника за одиноким путником следила грустная морда разбитого трактора, за спиной нагромождением балок и перекрытий торчал огрызок многоэтажного дома, обнажившего свои внутренности — пустые, выгоревшие комнаты. По другую сторону дороги в траве тонули груды преющих брёвен и чёрные печные трубы. Небо плыло над головой бесцветным киселём.

Сегодняшнее утро встретило Павла промозглой неизвестностью, пустотой бесконечных руин. Он до сих пор не понимал, где находится. Происшедшее казалось всего лишь нелепым сновидением, и он ждал, что вот-вот откроет глаза под знакомый звук будильника и окажется в собственной спальне, а под боком будет храпеть супруга, живая и невредимая. Но ожидания не давали плодов — этот нелепый сон затягивался.

«Отче наш, еже си на небеси… — пробормотал Павел в который раз и запнулся. — А может, я — в аду? Но за что? Бред какой-то. Бессмыслица…» Обхватил руками голову, застонал, как от боли.

Ночь он провёл в заброшенном доме, в котором очутился, когда покинул квартиру. Теперь на её месте зиял провал, и громоздились обрушенные перекрытия. Соседняя квартира почти вся выгорела, среди разбросанной посуды и обломков мебели росла трава, от разбитых окон тянуло холодом. В темноте Павел нащупал чудом уцелевший диван, провонявший гнилью, на нём и улёгся. Постарался заснуть в надежде, что утром всё изменится, но забыться так и не смог; тяжёлая дрёма тянулась вязкой канителью, несколько раз за ночь он вскакивал, оглядывался по сторонам, но всё оставалось по-прежнему. Утро принесло дурные вести: кошмар не прекратился.

Дом выглядел очень древним, имел толстые кирпичные стены, высокие потолки, просторную лестничную клетка — такие строили веке в девятнадцатом. Даже этажей было не пять, как в «хрущовке», где жил Павел, а четыре. При свете дня опустошённая квартира выглядела страшно: кладка почернела, повсюду — куски штукатурки, от мебели мало чего осталась. Но ещё сильнее шокировал вид из окна. Город смело с лица земли, редкие остовы зданий торчали среди битого кирпича, покорёженного железа и прочего мусора, перемешенного с землёй. Трава и кустарник тут хозяйничали безраздельно. «Будто после ядерного взрыва!» — мелькнуло в голове. Вспомнились фотографии разрушенных городов, да и в фильмах видел — один в один.

Выйдя на улицу, Павел оказался в захламлённом дворике, по соседству — пара чудом уцелевших зданий, а вокруг — обломки стен с кусками перекрытий. У подъезда вросла в землю машина, едва не рассыпающаяся от ржавчины. Кузов каретного типа, выступающие крылья, широкие подножки и узкий вытянутый капот напоминали автопром годов двадцатых прошлого века. Павел долго стоял в растерянности, почёсывая затылок. Куда идти, что делать — не ясно: кругом лишь руины. Желудок противно заурчал, ещё больше убеждая, что происходящее — не сон. Сидеть на месте было плохой идеей, а потому Павел просто отправился вперёд, куда глаза глядят.

Бродил часа два, проголодался ещё больше, устал, как собака, а вокруг — такое же кромешное запустение. И тогда он сел на кусок бетонной плиты и крепко задумался. С собой ни телефона, ни бумажника, ни документов — всё осталось в квартире. Да и толку от них? Оружия тоже нет, даже травмата, который Павел бережно хранил в сейфе на всякий пожарный. Следовало идти дальше: руины не могли продолжаться бесконечно. Но приступ безнадёги приковал к месту. Мир в одночасье перевернулся с ног на голову, и разум был не в состоянии это осмыслить и уж тем более, смириться с этим.

А погода противно стелила серым унынием — единственное, что не изменилось со вчерашнего дня. Павел ещё таил смутную надежду, что скоро проснётся, и кошмар прекратится, но чаяния эти улетучивались с каждой минутой.

Шокированный случившимся, Павел даже не подумал, что среди руин могут бродить другие люди и что тут не безопасно. Вокруг царила великая, всепоглощающая пустота, и в ней, казалось, нет места ничему живому. И всё же напротив стоял человек — живой, реальный. Незнакомец в грязной плащ-палатке словно из-под земли вырос. Половину его физиономии скрывала повязка, из-под капюшона выбивались сваленные пряди волос. Обмотки до колен, башмаки, заплатанные штаны, лоснящаяся от жира телогрейка под плащом — всё это выглядело странно и довольно архаично. А вонь от тряпья и немытого тела шла такая, что хоть нос затыкай. Бомж — ни дать, ни взять. Мужчина был тощий, нескладный, роста невысокого.

Раскрыв рот, Павел таращился на незнакомца, а в ответ смотрело дуло карабина.

— Ты ещё кто? — ошалело вымолвил Павел.

— Поднимайся, — хриплым и каким-то насмешливым тоном проговорил незнакомец на чистом русском языке, — идём.

— Куда?

— Поднимайся, я сказал, — мужчина подкрепил свои слова движением ствола, и Павлу ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Мельком рассмотрел оружие: укороченная магазинная винтовка со скользящим затвором неизвестной системы. Как и её владелец, засаленная и грязная, на металлических деталях — следы ржавчины. «Об оружии не заботится», — отметил про себя Павел.

Удерживая карабин в одной руке, незнакомец обшарил карманы пленника. Там, правда, ничего не оказалось, кроме ручки, чека из магазина и пары двухрублёвых монет. Незнакомец хмыкнул и запихнул находки себе за пазуху.

— Руки за спину! — приказал он. — Пошевеливайся. Вперёд.

— Куда? — Павел обернулся.

— Куда надо. Не болтай лишнего.

Пошли в обратную сторону. Появление человека не только не решило существующие проблемы, но и добавило новые. Теперь Павла вели в неизвестном направлении с явно не самыми благими намерениями, а в спину смотрел ствол карабина. Голова разрывалась от догадок.

— Что это за место? — спросил Павел, решив первым делом добыть хоть какую-то информацию.

— Помалкивай.

— Слушай, мужик, веришь ли, вообще не понимаю, где оказался. Может, расскажешь хоть что-то?

— Помалкивай и пошевеливайся, — незнакомец толкнул Павла в спину стволом. Первая попытка наладить контакт оказалась неудачной.

С улицы свернули на пустырь. Через заросли ковыля тянулась еле заметная дорожка, похожая на звериную тропу, впереди бледнел облетевший лес. Туда и направлялись. Воздух был влажен и холоден, Павел втянул голову в воротник. Неуютно и тоскливо торчали в небо когтистые лапы деревьев, под ними стелился ковёр коричневой, мёртвой листвы.

Вскоре лес сменился низкой порослью, и снова среди придорожных кустов замелькали остовы увечных зданий, стыдливо прячущихся от глаз человеческих. Мутные лужи поблёскивали в канавах. Гнили обгорелые тела машин — таких же старинные, как и та, у подъезда. Некоторые были оплавлены. Каркас трамвая торчал посреди улицы: стенки фанерного корпуса давно сгорели.

Незнакомец говорил, в какую сторону идти, и Павел послушно двигался в нужном направлении. Шёл и удивлённо таращился на окружающие развалины, масштаб катастрофы шокировал. Перед вооружённым бродягой он не испытывал страха: мужик, хоть и держал в руках винтовку, но выглядел так жалко в своих грязных обносках, что, казалось, вовсе не представлял угрозы. К тому же убивать пленника он, похоже, не собирался. Павел уже задумался о новой попытке расспросить незнакомца, но тот нарушил молчание первым.

— Что, в непонятках? — донёсся из-за спины насмешливый, хриплый, как от простуды, голос. — Все вы так смешно пялитесь по сторонам. Не первый ты у меня. Откуда вас черти приносят? Ну да насрать: главное мне — выгода.

— Что это за место? Что тут произошло? — спросил Павел, не желая упускать возможность.

— Что-что… Старый город. Что же ещё. А случилась у нас война, Большая война. Почти сорок лет назад, туды их в корень. Огонь с неба снизошёл — всё погорело. Да, бывает и такое. У нас тут много где так. Тут типа граница, мать её. А туды, к реке, ты зря попёрся. Сгинул бы к ебеням.

— Что там?

Незнакомец многозначительно хмыкнул и произнёс поучительным тоном:

— Там страшное место — «чёртова пасть». Там все пропадают. Бывает, обалдуи какие лезут. Типа, медь там, аккумуляторы целые, бензин, говорят, в бочках. Но это — враки, запомни. Все, кто ходил — никто не вернулся. Гиблое место. После войны получилось, туды её… Говорят, в прежние времена не было. Так что, знавши тута надо ходить! Не знавши — пропадёшь. Вот я — человек опытный. Ведаю всё: куды идти, куды — на хер не упёрлось. Ну а чо? Жить захочешь — кумекать будешь. Не, ну конечно, ежели совсем дебил — то хоть хреном по лбу. Но так-то, ежели голова на плечах имеется — научишься. Тебе того… повезло. Другие-то пропадают, не знавши.

Павел мало что понял из несвязной болтовни незнакомца, но тому явно хотелось почесать языком, и моментом следовало пользоваться. Судя по его словам, Павел оказался тут не первым, но кто, как и почему попадал сюда прежде, оставалось загадкой. На попытку уточнить информацию, незнакомец снова огрызнулся:

— Заткнись и иди, куды велю. Нехрен болтать.

Дождик мелкой моросью зарябил перед глазами. Шуршал по траве и опавшим листьям, что облетали последним всполохом ушедшего тепла и, падая на простуженную землю, превращались в грязь.

— Капюшон надень, — велел незнакомец, — тута у нас дожди такие, нехорошие.

Справа в кустах замелькали ржавые рельсы, изогнутые рельсы, грузовые вагоны и цистерны лежали разорванной в клочья железной змеёй. Только зловещий чёрный паровоз остался на колёсах, котёл и кабина его были смяты словно от удара гигантским молотом. Раскрошенные кирпичные строения виднелись за грудами металлолома.

— Туда, в дом. Переждём, — сказал незнакомец. Впереди над зарослями торчала крыша — направились к ней.

Одноэтажное здание с треугольным фронтоном — то ли станция, то ли вокзал — чудом сохранило крышу и стены. Двери отсутствовали. Просторное помещение, залитое тусклым дневным светом когда-то являлось залом ожидания. Толстый слой пыли вперемешку с кусками штукатурки покрывал пол, в центре которого лежала люстра чёрной загогулиной, от рядов кресел осталась лишь труха. Слева — касса и ещё пара комнат, такие же пыльные и пустые. В окнах ржавели узорчатые решётки, стёкол давно не было.

Павел удивился, когда заметил среди этого бедлама следы человеческой жизнедеятельности: кострище и пара заплесневелых матрасов в углу — настоящее логово бомжей.

— Перевалочный пункт, — объяснил незнакомец. — Садись на лежанку, и без глупостей! — ствол карабина всё так же настойчиво глядел на Павла, и тот послушно опустился на матрас, предварительно стряхнув пыль, от которой прорвало на кашель.

— Но-но, не пыли мне тут, — незнакомец чихнул, а потом устроился на матрасе напротив.

Не сводя с пленника оружие, он снял заплечный холщовый мешок, который Павел даже и не приметил сразу, одной рукой извлёк увесистый свёрток, и положив перед собой на пол, бережно откинул ткань: там лежали несколько картофелин, половина заячьей тушки и два брикета, похожих видом на холодец.

Незнакомец стянул с лица повязку: щербатый рот с гниющими зубами, окружённый всклокоченной бородой делал его ещё больше похожим на бездомного. «Да как же можно себя так запустит?» — поморщился Павел. Он внимательно наблюдал за своим похитителем. Оружие тот держал уверенно, а вот с бдительностью у бродяги было не очень: увлёкшись трапезой, он лишь изредка бросал взгляд на пленника. В конце концов, незнакомец устал держать карабин, поставил его к стене, затем, подумав, извлёк из-под плаща чёрный длинноствольный револьвер и положил перед собой.

— Держи, поешь, чтоб загнулся по пути, — бродяга отломил и протянул Павлу кусок мяса и часть брикета.

Взяв пищу из грязных, костлявых пальцев Павел принюхался: от зайчатины шёл резкий приторный душок — верно, местные специи. Но голод так зверски скрутил желудок, что грех было воротить нос. К тому же бородатый не обращал внимания на запах, уплетал свой сухпаёк за обе щеки, смачно чавкая, и Павел последовал его примеру. Брикет оказался твёрдый, почти безвкусный, немного напоминал гречневую кашу.

Дождь усиливался. Мир завесила туманная пелена из падающих капель.

— Военный что ль? — спросил бородач, перемалывая мясо остатками зубов.

— Охрана.

— Хорошо. Прежде мне не попадались военные.

— Куда ведёшь? — прожевав очередной кусок, спросил Павел.

— Не решил ещё. Либо туркам, либо чеченам продам. А может, кубанским. Посмотрим. За тебя денег должны хорошо дать. Заёбся тут уже лазить за копейку. Прошлый сдох по дороге, сука. Точнее ногу сломал. А кому он на хрен нужен со сломанной ногой? На себе потащу что ли? Пришлось пристрелить. За баб тоже хорошо плотют, если молодуха, конечно.

Бородач извлёк из-под плаща флягу — мятый, видавший виды сосуд с облезлой краской. Отвинтил крышку и стал жадно пить.

А Павел сидел озадаченный, даже есть перестал. От первого шока он оклемался, и надежда, что происходящее — лишь дурной сон, улетучилась окончательно. Какая-то загадочная сила забросила его в неизвестное место, и теперь он здесь, среди руин, в обществе вооружённого до зубов мужичка бомжеватого вида. Почему? Как? Эти вопросы стоило отложить до лучших времён. Главное сейчас — освободиться из плена и как можно скорее. К тому же у незнакомца имелись оружие и провиант — вещи первой необходимости в сложившихся обстоятельствах. Павел не знал, сколько времени есть в запасе, так что следовало поторапливаться.

Бородатый же полностью сосредоточился на поедании картошки с крольчатиной. Щуплый, низкорослый — серьёзных проблем в рукопашной схватке не доставит. Но револьвер всё портил. Дотянуться до него бродяга мог за секунду, а потому любое резкое движение было чревато.

— Говоришь, не первый? — продолжил расспросы Павел.

— Угу, тут постоянно такие попадаются, — бородатый расслабился и теперь охотнее шёл на контакт. — Почти каждый месяц. Ходи только и ищи. Но я-то не пальцем делан, у меня приборчик, — он хитро прищурился, отпил из фляги и протянул её Павлу, — глотни. Только всё не вылакай.

Павел приложился к горлу, ощутил на языке вкус застоявшейся воды. Отдал обратно:

— Откуда тут люди появляются?

— А кто вас знает… Что-то случилось, говорят, после войны. Какие-то сбои начались… вот в этом во всём. Короче, хорош мне мозги пудрить. Я тебе академик, что ли? И вообще, дотошный ты больно.

— А как быть-то, если попал непонятно куда? Сам посуди.

— Хм, тоже верно, — скривил рот бородач.

— А тут везде у вас так? — Павел кивнул в направлении ближайшего окна.

— Отчего же? Есть города нормальные. Империя, вон, под боком. Там, севернее, многое отстроили. Но нам-то под пятой батюшки императора жить не охота, вот мы тут и околачиваемся. Я с императором и его полицаями ещё лет десять назад во взглядах не сошёлся. А тут свободная жись, мать её за ногу!

— И людей продаёшь.

— Ну… — протянул бородач задумчиво. — Извиняй, конечно, но жить-то надо как-то. А тут вон какая тема. Ну а с другой стороны, сам посуди: появился тут, значится, такой, как ты, к примеру. Ну и куда денешься? Либо в «чёртову пасть» забредёшь, будь она неладна, либо с голодухи окочуришься, либо на рубеже грохнут. Так большинство и кончается.

— А ты, выходит, благодетель.

Бородач рассмеялся и погрозил пальцем:

— А вот не надо мне тут умничать. Этого я не говорил. Благодетель, я, скажем так, херовый, и никого благодетельствовать не собираюсь, окромя собственного пуза. Так что, нет. Выживаем, как могём. Не знаю, как у вас, а у нас жись такова: либо — ты, либо — тебя.

— Везде такая, — произнёс задумчиво Павел.

— То-то! Так что, хорош языком чесать. Ща дождь прекратится — пойдём. А не прекратится — всё равно пойдём: время неохота терять.

Закончив трапезничать, бродяга извлёк кисет и положил на расстеленную тряпку. Бережно вынул из него нарезанную газетную бумагу и, насыпав немного махорки, стал мастерить самокрутку. В предвкушении затяжки лицо его расплылось в блаженном довольстве, даже на пленника смотреть перестал.

Павел раздумывал: а как у мужичка с реакцией? Револьвер-то рядом… Расстояние — метра два. Успеет ли? Один шанс на сотню. А бородатый чему-то ухмылялся — радовался, верно, хорошему улову. И такой искренней казалась его улыбка! Сидит и думает, верно, куда будущие деньги потратить.

Вдруг бродяга встрепенулся:

— Слыш, а дай-ка я тебе руки замотаю. А то мало ли… — он достал из рюкзака верёвку, потянулся вперёд к запястьям Павла. Медлить было нельзя.

Удар ноги в грудь откинул бродягу обратно. Ошалелые глаза. Рука метнулась к револьверу — такой прыти Павел не ожидал от бомжеватого дохляка. Грянул выстрел…

***

Отравленный дождь поливал ржавое железо покорёженных составов, гнилые шпалы и ковыль, коим поросло всё вокруг. Несколько часов прошло, а проклятая морось не прекращалась.

Павел сидел на матрасе и разглядывал чёрно-белую мятую фотокарточку с обгрызенным углом. Со снимка на него смотрела молодая женщина, одетая в старомодное платье с высоким воротником. Бородатый лежал возле кострища, раскрыв гнилой рот, выпученные глаза таращились в потолок, а спутанные красные волосы липли к лицу: кровоточила разбитая голова. Камень, принёсший смерть незадачливому работорговцу, откатился в сторону. Павел смыл кровь со своих рук, но на манжете курточки остались засохшие, бордовые пятна — жуткое напоминанием о совершённом смертоубийстве. Омерзение всё никак не отступало. Никогда прежде не было, чтоб вот так вот, голыми руками… чтоб ощущать, как душа выходит из обмякшего тела. Гадко. А в потолке зияло маленькое круглое отверстие — след недавней пули.

У ног — вещмешок бродяги. Карабин стоял у облупленной кирпичной стены. Подобным оружием Павлу прежде не доводилось пользоваться, но разобрался быстро. Магазин — на пять патронов, затвор — древний продольно-скользящий. Патроны напоминали обычный винтовочный 7.62 мм, только крупнее. На донце гильзы Павел нашёл маркировку: 8.89х55. За оружием, как и за своим внешним видом, бродяга почти не следил: затвор двигался с усилием из-за забившегося внутрь песка. Револьвер находился в лучшем состоянии: хоть и старый, и воронение изрядно потёрто, но работал, как часы. Револьвер был двойного действия и имел длинный шестидюймовый ствол. Хранил его бродяга в грубой, кожаной кобуре, крепящейся к поясу.

В вещах убитого помимо еды и кисета с махоркой Павел обнаружил треснутый компас, нагрудный фонарь с петлёй, чтобы вешать на пуговицу, огниво, две обоймы для карабина и пачку револьверных патронов, а ещё зелёную коробочку с циферблатом. Странный прибор, явно самодельный, напоминал счётчик Гейгера. Павел повертел его в руках, хотел выбросить, чтоб не таскать лишнюю тяжесть, а потом всё же решил оставить — мало ли, пригодится. Так же у убитого имелся охотничий нож.

Фотография больше всего озадачила Павла. Бродяга хранил её во внутреннем кармане телогрейки, поближе к сердцу. Какой-то родной человек был запечатлён на ней. Жена? Дочь? Сестра? Ждёт ли его она или давно отдала душу Господу? Павел сам не знал, почему так зацепился за этот снимок. Задумался ли о судьбе убитого или, может, женщина эта воскресила в памяти лицо супруги, оставшейся лежать в кровавой ванне в старом, привычном мире. Снова взгрустнулось.

— Надеюсь тебя, приятель, никто не ждёт, — произнёс Павел, обращаясь к покойнику, затем бережно засунул фотографию тому за пазуху. Поднялся, подошёл к проёму окна, уставился в серую, дождливую пустоту.

Глава 5. Толпа

С самого утра рабочие собрались у заводоуправления, заняв площадь с фонтаном, дорогу и всю прилегающую территорию до самой проходной. Толпа гудела: люди скандировали лозунги, требования, тут и там слышались гневные выкрики в адрес заводчика господина Сахарова, управляющего Посвистайло, администрации, полиции и даже самого императора. Транспаранты развернулись над головами кроваво-красными полотнами. Сегодня рабочие машиностроительного завод, как по команде, вышли на улицу. Две с лишним тысячи человек жаждали справедливости.

Матвей стоял среди толпы — серой и угрюмой, как весь сегодняшний день. Одну руку засунул в карман пальто, в другой — сжимал длинный, чёрный зонт с треснутой ручкой. Дымили трубы соседних предприятий, наполняя воздух привычным запахом промышленных отходов. Промозглый ветер задувал за воротник, и Матвей втягивал голову в плечи, в мыслях проклиная погоду и бестолковое столпотворение. Ворчал про себя, но не уходил: что-то держало его здесь.

Низкое пасмурное небо грозило пролиться дождём на головы бастующим. Иную погоду Матвей видел редко. Поговаривали, что после Большой войны солнце два года не выходило из-за туч, постоянно было холодно, шёл снег. А потом с неба полилась отрава. В детстве прятались, стоило первым каплям упасть на землю: в те времена попавшему под дождь грозили химические ожоги. Сейчас дожди уже не таили столько опасностей, но народ по привычке продолжал их бояться.

Три часа уже ждали рабочие, а никто из руководства так и не вышел. Управляющий и его помощники прятались в уютных кабинетах за толстыми стенами заводоуправления и спинами заводской охраны, которая сгрудилась на крыльце: здоровые мужики в фуражках и тёмно-зелёных шинелях выглядели весьма недружелюбно, а боевые револьверы в кобурах ещё больше нагнетали обстановку. Матвей с завистью посматривал на высокие окна, в которых уютно желтели люстры. Тех, кто находился в здании, вряд ли беспокоило осаждённое положение, а вот рабочим стоило поостеречься: у проходной мелькали синие полицейские шинели, пара кургузых легковушек с блестящими сиренами на крышах загородили ворота, а у автобусной остановки поджидали автозаки. На стоянке возле заводоуправления зловещим наблюдателем притаился угловатый чёрный внедорожник с красными полосками по бокам — автомобиль жандармерии.

Когда рабочие пришли в семь утра, здесь уже дежурила стража правопорядка. Блестящие козырьки, карабины за плечами… Нет, людям не препятствовали заходить на территорию и не разгоняли, но ничего хорошего это не предвещало. Подъехали и репортёры. Двое в шляпах и новеньких плащах толкались среди митингующих, фотографировали, брали интервью.

Матвей нервничал. Пока он — среди толпы, пока является частью этого огромного сборища, опасность не грозила, но, казалось, стоит отделиться, как он останется один на один с синими шинелями. И как бы он ни старался, отвязаться от этих мыслей не получалось. Остальные рабочие были настроены более оптимистично. Люди полнились решимостью добиться своего, подбадривали друг друга, создавая атмосферу всеобщей пролетарской солидарности.

Много молодых лиц мелькало в толпе. Молодёжь была настроена непримиримо, молодёжь желал идти до конца. Новое поколение знало, кто их враг. Этот враг угнетал их отцов, а теперь — их самих, едва вышедших по достижении четырнадцати-пятнадцати лет на заводы и фабрики. Они видели нищету дома, давились презрением начальства на производстве, им не приходилось объяснять, кто виноват в столь бедственном положении — они впитали это с молоком матерей, родивших их в сырых углах тесных пролетарских бараков. И терять им было нечего в отличие от старшего поколения, обременённого семейным долгом.

Как всегда, Матвей держался в стороне от коллектива своего цеха. Изредка посматривал на товарищей, но примкнуть к их компании не торопился. Там то и дело мелькали лица пропойцы Кондрашки и его друга Данилы из ремонтной бригады — не хотелось лишний раз пересекаться. Да и вообще настроение было паршивым: не до разговоров.

Пришли почти все. Вася Прыщ в картузе набекрень держал транспарант, Ефим поёживался от холода в тонком пальтишке, и как всегда, над собравшимися возвышался бригадир Баян. Жора Семёнов агитировал, его бойкий, уверенный голос отчётливо пробивался среди всеобщего гомона.

Рядом кучковались рабочие других цехов: у фонтана обосновались литейщики, неподалёку сварщики развернули над головами плакаты с требованиями. За спиной слышались женские голоса: работницы сборочного цеха и женщины-диспетчера тоже явились поддержать митинг.

Погружённый в себя, Матвей поначалу не обращал на них внимания, но со временем от скуки стал прислушиваться к разговорам. Особенно пылко выступала молодая девушка, она рассуждала о необходимости уравнять мужские и женские зарплаты, а так же высказывала идею, что женщинам должны предоставлять длинный оплачиваемый отпуск после рождения ребёнка. Матвей не знал, кто такую ерунду выдумал: сомнительно было, что хозяева согласятся платить работнику ни за что, ведь даже двухнедельные оплачиваемые отпуска ввели только в столице на госпредприятиях, тем не менее, многие женщины стояли горой за эту идею.

— Лучше б на мировую господа пошли, — рассуждала одна из работниц. — Не дай Бог до смертоубийства дойдёт. Ох, что будет, девоньки. Страшно.

— Да какие они господа? Тьфу! — возразила другая. — Нет никаких господ. Равны все.

— Да как же нет? Кого поставили господами — те и господа.

— Ох дура ты…

— Вам бы домой пойти, — встрял в беседу какой-то рабочий. — А никак палить начнут? Поубивают ведь, изверги. Не бабское это дело.

— А ты вообще замолкни, — накинулись на него сразу несколько женщин. — Тоже нам, начальник нашёлся.

— Работаем мы наравне с мужчинами, — заявила молодая активистка, — значит, и митинговать будем вместе со всеми.

Матвей обернулся: любопытно стало. Говорила невысокая, светловолосая девушка, одетая в коричневое пальто и брюки. Её фиолетовый берет съехал на затылок. Личико почти детское, какое-то наивное совсем, но в глазах — гордый, непокорный огонёк. Матвею показалось, что видел её прежде. Вспомнил: где-то месяц назад у проходной две активистки раздавали листовки — на митинг агитировали.

Девушка тоже бросила взгляд на Матвея, глаза их встретились. «Точно, она» — Матвей удивился, что до сих пор помнит это лицо.

— Так вас тогда не повязали? — сорвалось с его уст.

— Когда? — девушка улыбнулась, в глазах — непонимание.

— Да месяц назад. Кажется, это вы у проходной листовки раздавали?

— Да… Было такое, — девушка сосредоточилась, вспоминая тот случай. — Мы часто раздаём. Нет, тогда не взяли: убежали, как полицай подошёл — не заметил. А вы… э… Вы из социалистического кружка?

— Да не, — Матвей усмехнулся, — так, мимо проходил. А сейчас смотрю: будто лицо знакомое. Вспомнил. И как митинг?

— Не состоялся, — девушка погрустнела. — Организатора арестовали на следующий день. Сволочи! Совсем вздохнуть не дают.

«Миленькая», — поймал себя на мысли Матвей. Лицо активистки поразительно контрастировало с грубыми, мрачными физиономиями вокруг: светлое, живое, нет той подавленности и озлобленности, что сквозили во взглядах большинства бастующих.

Женщины тем временем занялись своими разговорами, некоторые сцепились с рабочим, продолжавшим настаивать на том, что «бабам на митинге не место».

— А вы собирались участвовать? — спросила девушка.

— Я? — Матвей замялся. — Думал… Хотя, чёрт, конечно, нет. Бесполезно это, — почему-то решил не притворяться, сказать правду.

— Ну как же? Если рабочие объединятся и сплотят за собой народные массы, то мы быстро скинем и буржуазию, и помещиков, и императора с архаичным институтом дворянства. Нас много, а угнетателей единицы. Нам надо бороться за своё счастье.

— Да знаю я, знаю, — отмахнулся Матвей. — На словах хорошо звучит. А на деле тем и закончится, что зачинщиков полицаи повяжут, а остальные разбегутся. Бывало ли по-другому?

— Это же только первые шаги! — с жаром проговорила девушка. — Рабочие ещё не в полной мере прочувствовали всю важность пролетарской борьбы. Для этого мы, партия, и существуем: надо образовывать людей, прививать им сознательность. Знаете про социалистический кружок? Приходите к нам на собрания. Если вы из Преображенского района, недалеко будет. Мы раз или два в неделю встречаемся вечерами, пьём чай, обсуждаем новости, изучаем теорию классовой борьбы.

— Посмотрим, работаю-то допоздна, — сказал Матвей, а про себя подумал: «Ещё чего. И так под каблуком жандармы держат. И меня, и вас загребут».

— Меня Тамара, кстати, звать, — девушка по-мужски протянула руку.

— Матвей, — Матвей пожал маленькую, пухлую ладошку. — Очень приятно. Вообще да, в Преображенском живу. Все же там живут. Все с заводов. Вы-то наверное, тоже?

— Да — на Павлова.

— А я на Соборной.

— Почти соседи, — лицо Тамары вновь озарилось приятной, открытой улыбкой, и у Матвея даже теплее стало на душе. — Так тем более приходите! Это возле больницы, недалеко.

— Лады, — Матвей, поморщившись, взглянул на небо: колючие капли падали на лицо. — Дождь начался.

Заморосило. Чёрные, матерчатые купола то там, то здесь вспыхивали над толпой.

— Ой, а зонт-то я и не взяла, — всплеснул руками Тамара. — Что ж рассеянная-то такая!

— Не волнуйтесь, можете под моим укрыться, — Матвей раскрыл зонт, и Тамара, не стесняясь, придвинулась ближе.

— Спасибо вам большое. Ну кто бы мог подумать, что поливать начнётся? — она хихикнула.

Матвей тоже посмеялся: когда тучи непрестанно нависают над землёй, и дождит по несколько дней кряду, крайне опрометчиво не принять меры. Впрочем, не одна Тамар оказалась сегодня беззащитна перед ненастьем: добрая треть рабочих не имел при себе ни зонтов, ни плащей с капюшонами. А дождь усиливался, грозя разогнать митингующих быстрее любой полиции, крупные капли забарабанили по куполу зонта. И многие не выдержали удара стихии: к выходу потянулись отступающие, и толпа заволновалась, пришла в движение. Кто-то во всеуслышание принялся журить товарищей за несознательность, возмущаться.

Матвей ощутил сильный толчок в плечо. Обернулся, вздрогнул: скуластое лицо, заросшее почти до самых глаз чёрной щетиной, пристально смотрело на него.

— Цуркану? — произнёс с кавказским акцентом незнакомец.

Матвей машинально кивнул, и в следующий миг ощути, как чужие пальцы впились в его свободную руку — грубо, бесцеремонно. В ладони зашуршал клочок бумаги. Когда опомниться, кавказец уже протискивался дальше, теряясь среди рабочих. Матвей хотел окликнуть его, но тот уже скрылся из виду. Бумажка белела в руке недоумевающим огрызком.

— Ну вот, уходят, — печально произнесла Тамара. — Неужто дождь напугал?

— А ты стой, мокни под отравой, — усмехнулся рабочий, который спорил с женщинами. — Люди вон умные домой пошли.

— Пойду-ка и я, — заявила одна из работниц сборочного. — Домой надоть, нечего тут торчать. Всё равно день не оплотют.

— Да, срать на нас господа хотели, — махнула рукой другая. — Сидят вон из окошка поглядывают, посмеиваются. Нечего и нам тут толочься попусту.

Были и такие, кто домой не пошёл, но разбрёлся по цехам, не желая мокнуть на улице, однако, значительная часть рабочих осталась возле заводоуправления: люди полнились решимостью получить своё, не смотря ни на какие преграды. А дождь падал холодными каплями на потемневший от влаги асфальт, серый мир стал ещё серее, кисейная пелена затянула всё вокруг.

— Может, в цех? — спросил Матвей Тамару.

— Ну уж нет. Коли все разойдёмся, кто останется? Пролетарский долг требует идти до конца.

— Точнее, стоять до конца под дождём, — сострил Матвей.

— Многие не понимают всей серьёзности нашей борьбы, — строго произнесла Тамара, превратившись в один миг из миленькой девушки в ярую революционерку, — но если не будет решимости драться, пусть даже с оружием в руках, ничего не изменится. Кто-то должен принять на себя удар, кто-то должен идти на передовую и переносить все тяготы и невзгоды. Если дождь способен нас сломить, о чём ещё можно вести речь? Я отсюда с места не сдвинусь.

Слова эти Матвей ожидал услышать от Жоры Семёнова или от Баяна, но никак не от хрупкой девушки с детским личиком. И пусть он не хотел участвовать ни в какой борьбе, да и вообще не собирался здесь долго торчать, своего малодушия он невольно устыдился.

Дождь и уход части рабочих могли стать отличным предлогом, чтобы удрать, не чувствуя себя предателем. Постоял со всеми, помелькал перед глазами товарищей — уже хорошо, теперь пора бы и домой. Вот только глубоко в душе Матвей ощущал, что Тамара права: человек должен бороться за счастье, за свободу, за место под небом, должен бороться против рабского положения, в которое его загнали сильные мира сего, против несправедливости, которой он подвергается каждый день. Но было и другое чувство, и чувство это влекло туда, где теплее, спокойнее, суше. Пусть ты — тля, пусть обращаются с тобой, как со скотом, главное — сохранить шкуру целой, не промокнуть и не простудиться, не попасть под дубину полицая и тем более — под пулю. Две силы раздирали Матвея, и только мужество и упёртость хрупкой девушки удерживали его от того, чтобы не поддаться собственной слабости. А ещё он не хотел бросать Тамару под дождём. Она стояла совсем близко и поправляла фиолетовый беретик, из-под которого выбивались несколько светлых, почти прозрачных локонов. Матвей невольно залюбовался ей.

А перед взором толклись грубые, серые спины и затылки в мятых драповых кепках. На борцов за свободу рабочие сейчас походили меньше всего, скорее — на нищих у паперти.

И тут Матвей вспомнил о клочке, сжатом в руке, решил, наконец, глянуть. Развернул. Небрежная надпись карандашом: «За тобой следят. Сегодня арестуют. Домой не иди».

Внутри всё сжалось, Матвей непроизвольно оглянулся. Это розыгрыш? Нет, такими вещами не шутят. Тот, кто велел передать послание (а это мог быть только один человек), несомненно, знал, о чём писал, и без веской причины на такой шаг не пошёл бы.

— Матвей, слышишь? — окликнула Тамара, которая что-то говорила в то время, пока Матвей размышлял о записке.

— А?

— Говорю, есть вести от товарищей из СТК. Скоро добровольческая армия займёт город. А когда на нашу сторону перейдут регулярные войска, режим падёт. Рабочие и крестьяне поднимутся по всей империи против угнетателей. И время это не за горами.

— Да… — рассеянно произнёс Матвей, убирая записку в карман. — Постой. Какая армия? Ты о чём?

— А ты разве не знаешь? — Тамара удивлённо вскинула брови. — Добровольческая армия сейчас занимает руины, не сегодня-завтра наши товарищи прорвут рубеж и войдут в город.

— Слышал что-то такое, да… — Матвей попытался припомнить слухи, ходившие на заводе.

О том, что армия Союза Трудовых Коммун собирается штурмовать «бетонный рубеж» — оборонительную линию южнее города, говорили многие. Говорили, правда, шёпотом, ведь за распространение подобных слухов легко было угодить, куда следует. Некоторые уповали на Союз, как на второе пришествие, но Матвей не разделял их энтузиазма: вряд ли жалкая горстка повстанцев из ничейных земель могла что-то противопоставить императорской армии. Да и относился он к группе горожан, которую пугала угроза военного вторжения, даже если исходила она от тех, кто якобы намеревался освободить народ из рабства.

Атаки на «бетонный рубеж» случались не впервой. Какие только группировки ни пытались пробиться в город: бандиты, анархисты, чеченцы, казачья вольница — все лезли в надежде урвать кусок у обескровленного после двух войн государства. В детстве Матвей постоянно слышал о стычках в руинах — эта пограничная область считалась одной из самых неспокойных. В последние годы, правда, проблем стало меньше: пятнадцать лет назад оборонительная линия с огневыми точками и колючей проволокой надёжно отгородила территорию, над которой имперское правительство всё ещё сохраняло контроль, от диких ничейных земель, населённых людьми, «не ведающими ни Бога, ни Государя». А потому вести о вторжении добровольческой армии вряд ли стоило воспринимать всерьёз. Но говорить об этом Тамаре Матвей не стал.

Зато пришла мысль, что девушка, связанная с социалистическим кружком и партией, наверняка поможет в сложившейся ситуации. Записку не стоило недооценивать: если брат решил передать послание, значит, дело серьёзное, и жизнь Матвея в опасности.

— Меня разыскивают, — сказал он.

— М? — девушка повернулась.

— Разыскивают, говорю. Хотят арестовать. Мне нужно где-то спрятаться.

Тамара аж рот приоткрыла, затем нахмурилась:

— Тебя? Но за что?

— Слышала о Викторе Цуркану, Молоте?

— Разумеется, о нём все знают.

— Это мой брат.

Глаза Тамары округлились:

— Правда? Не шутишь?

— Если бы, — усмехнулся Матвей. — Хотел бы я иметь родню не столь известную. Из-за брата меня и преследуют. Вот, — он дал огрызок бумаги, — мужик какой-то только что сунул. От Виктора. Я и раньше подозревал, что за мной наблюдают. Вчера жандарм допрашивал на заводе. Теперь арестовать хотят. Такие дела.

Тамара расправила мятый клочок, внимательно прочитала про себя, шевеля губами. Личико её стало очень серьёзным.

— Да, разумеется… — произнесла, наконец, она. — Мы должны что-то предпринять, — она в раздумьях закусила губы. — Ладно, жди здесь, никуда не уходи. Скоро буду.

Тамара протиснулась между рабочими и исчезла в толпе. Матвею стало спокойнее: конечно, помогут. Как же не помочь родственнику самого Молота! У этих революционеров круговая порука и всё такое…

Ждал. Шли минуты, Тамара не возвращалась. Матвей снова забеспокоился. Ещё и волнение поднялось среди рабочих. Случилось это оттого, что двери заводоуправления распахнулись, из них вышли какие-то люди и в сопровождении охраны направились к стоянке. Толпа двинулась к крыльцу. Матвей встал на цыпочки, старясь понять, что происходит, но головы и зонты загораживали обзор. Раздались негодующие возгласы. «Кто ответит за всё? — кричали люди. — Зарплату давай! Долой ворьё из руководства! Посвистайло, отдай наши деньги!» Им в ответ горланили охранники стараясь перекричать сотни глоток: «Расступись! Дорогу! Дорогу, чтобы вас черти драли! Пошли прочь!» Мужские и женские голоса слились в единый яростный рёв.

Матвей ощутил, как сзади начали напирать. Люди рвались вперёд, увлекая его за собой, им же владела одна мысль: «Надо выбираться». Тут становилось слишком опасно. И тогда краем глаза Матвей заметил, как к нему проталкивается рослый мужчина в сером в ёлочку пальто и драповой кепке, с ним была Тамара.

— Товарищ, следуй за мной, — рявкнул мужчина издалека. Матвей не заставил повторять дважды: преодолевая напор людей, что рвались к заводоуправлению, ничего не замечая вокруг, он поспешил за своим избавителем.

Выбравшись из толпы, оказались в проезде между цехами. Сегодня завод молчал, не слышался привычный гул сотен механизмов, да и трубы над головой не чадили едкими выхлопами. Территория пустовала, лишь несколько рабочих пробежало навстречу, спеша к месту событий. Автопогрузчики и грузовики мирно спали рядом с бетонными стенами.

— За мной, скорее — отрывисто проговорил мужчина, тревожно оглядываясь на толпу, и широкими, размашистыми шагами, такими, что Матвей и Тамара еле поспевали за ним, ринулся вперёд. Матвей мельком рассмотрел провожатого: строгое, землистое лицо с нездоровым оттенком, в волосах — проседь. Мужчина был одет по-простому, но опрятно, вид имел солидный, внушающий уважение.

— Мы куда? — спросил Матвей.

— Через ворота нельзя, — провожатый не сбавлял ходу, — полицаи всех проверяют. За испытательным полигоном со стороны реки есть лаз. Там пройдём.

Позади заголосил громкоговоритель, приказывая народу разойтись. Хлопнул выстрела, за ним — ещё один, потом — ещё.

— Неужели стреляют? — Тамара в ужасе обернулась.

— Стреляют, — мрачно ответил высокий.

Глава 6. Конспирация

По куполу зонта тарабанил надоевший до остервенения болезненный дождик. Матвей шагал по пустырю за высоким мужчиной, Тамара плелась позади. Узкая тропа терялась среди зарослей репейника и дягиля. Ботинки набрали воды и жадно хлюпали; подошва уже давно начала отходить, и Матвей в который раз задумался о том, что неплохо бы раскошелиться на новую пару обуви. Репейник цеплялся за подол пальто мокрыми стеблями, ежеминутно приходилось стряхивать колючки.

Среди строительного мусора вросли в землю два бетонных кольца, за ними — каркас здания. Заводские трубы вонзались в тучи, а коробки цехов притаились за пустырём в дождливой пелене и монотонно гудели, давя на мозг своей нескончаемой заунывной нотой.

Спутники молчали. Высокий шагал вперёд уверенно и твёрдо, даже не обернулся ни разу.

Два бетонных кольца остались позади. У тропы притаился ржавый бесколёсый автомобиль, из окон которого лезли кусты. Провожатый остановился, медленно повернулся, и Матвей невольно отпрянул, увидев в руке его карманный пистолет. Вопросительно посмотрел на Тамару — девушка потупилась. Снова перевёл взгляд на высокого: каменная маска на лице мужчины и тонкие сжатые губы не предвещали ничего хорошего. Матвей с ужасом подумал, что вот сейчас-то всё и закончится; ноги задрожали.

— Ты чего, мужик? — выдавил он, сглотнув слюну. — Зачем ствол-то?

— Документы при себе? — спросил высокий.

— При себе… — Матвей кивнул и полез во внутренний карман пиджака, где хранился паспорт, но провожатый осадил:

— Руки! На виду держи.

Не опуская пистолет, он подошёл к Матвею вплотную, грубо и бесцеремонно ощупал его карманы, и скоро документ в руке провожатого оказался документ в мятой обложке. Высокий был невозмутим, движения — резки и отточены, взгляд — холоден. Матвей же только сильнее нервничал, ощущая упёртый в живот ствол.

Провожатый долго изучал паспорт, казалось, целую вечность, и Матвей успел сто раз пожалеть, что связался с Тамарой и этим типом. Правильно про революционеров говорят, что они отбитые на всю голову. Пристрелят и не почешутся. И этот здоровый явно один из таких: вон какая рожа железобетонная. С такой рожей только людей убивать.

А высокий закончил рассматривать паспорт, положил к себе в карман и скомандовал:

— Пальто снимай.

— Да ты чего? Холодно же, — возразил Матвей, но под грозным взглядом провожатого тут же принялся свободной рукой расстёгивать пуговицы.

И вот он стоял, сжавшись от холода, а Тамара прощупывала подкладку его пальто. Затем на проверку отправился и пиджак, а Матвей остался в одной рубашке, которую насквозь продувал зябкий, осенний ветерок. Первый испуг миновал, и теперь Матвей смотрел на происходящее не столько с опаской, сколько с любопытством, а промёрз он так, что единственной мыслью было поскорее вернуть одежду: уж если помирать, то хотя бы не продрогшим до костей.

Наконец обыск завершился, и Матвей вздохнул с облегчением, поучив назад пиджак и пальто. Высокий же, прищурившись, разглядывал найденную записку.

— Кто дал? — спросил он.

— Мужик какой-то, кавказец. Почём мне знать, кто? — пробормотал Матвей, продолжая поёживаться от пробравшего до костей холода. — Долго телиться будешь? Если уж стрелять удумал — так не мучай.

Высокий спрятал пистолет.

— Извини, надо было убедиться, — отрывисто произнёс он, возвращая Матвею паспорт и записку.

— В чём?

— За того ли себя выдаёшь, нет ли прослушки. Так что не обижайся: у меня безопасность превыше всего. Идём.

Сказав это, высокий развернулся и зашагал дальше, будто ничего и не случилось, и Матвей двинулся следом, постепенно согреваясь и осмысляя происшедшее. Закралось чувство обиды: чуть ли не догола раздели среди поля, пистолетом угрожали, обшмонали, словно полицаи. Гостеприимно приняли — нечего сказать.

— Брат Молота, значит? — спросил провожатый.

— Верно, — буркнул Матвей.

— Не слышал о тебе прежде.

— А чего обо мне слышать? В дела ваших нос не сую, живу сам по себе.

— Чего ж тебя тогда арестовать решили?

— Их спроси.

Тут высокий остановился, обернулся и снова пронзил Матвея своим тяжёлым взглядом:

— Довольно обиженную барышню из себя строить. Тут дела серьёзные делаются. Будешь дуться — пойдёшь на все четыре стороны. В игрушки, по-твоему, играем? Как думаешь, почему я тебе должен верить? А вдруг, ты крыса? Вдруг тебя жандармы подослали?

Матвей отвёл взгляд, поджал губы:

— Так я и не напрашиваюсь. Не хочешь помогать — не надо. Сам придумаю что-нибудь.

Высокий пару секунд серьёзно смотрел на Матвея, потом усмехнулся и покачал головой. Все трое продолжили путь.

— Ты, Матвей, не воспринимай это так близко к сердцу, — сказала Тамара мягким, как бы извиняющимся тоном. — Егор Гаврилыч прав: всё ради безопасности. И не думай, мы не изверги какие, просто беречься вынуждены. А обыск устраивается любому новому лицу.

В словах девушки был здравый смысл, и Матвей немного успокоился.

— Ладно, проехали, — махнул он рукой.

Впереди замаячила ограда котельной. Обойдя её, компания оказалась на дороге, что вела в Преображенский район. От дождя укрылись под дырявой крышей ржавой автобусной остановки. На противоположной стороне зеленели огромные раздвижные ворота автобазы металлургического комбината, из-за деревьев угрюмым молчаливым великаном выглядывал литейный цех машзавода.

Преображенский район располагался между южной промзоной, образованной вокруг машиностроительного завода и металлургического комбината, и северной, где находился топливный склад, ТЭЦ и станкостроительный завод. Предприятий тут было много, а потому район населял по большей части рабочий контингент. До войны тут располагались пригороды с двумя заводами и комбинатом. По её окончании же сюда были перенесены ещё несколько производств, промзоны разрослись — разрослись и жилые кварталы, став полноценным районом города, заново отстроенного за рекой в пятнадцати вёрстах к северу от руин.

Вот только с благоустройством тут имелись серьёзные проблемы. Основную часть жилья составляли одно-двухэтажные деревянные и блочные бараки. Налеплены они были без какого либо плана и порядка и размежёвывались на тесные кварталы кривыми неасфальтированными улочками. В этих-то, по сути, времянках и проживали семьи рабочих, ютясь в комнатушках с картонными стенами и платя за аренду либо в губернскую казну, либо дельцам, скупившим после войны у государства часть земли. И последний вариант был хуже всего, ибо если власти, пусть и поздно, провели в бараки централизованное отопление и электричество, то дельцы даже этим не обеспокоились. В итоге люди платили столько же, как и их более везучие соседи, а комнаты топили по старинке дровами и углём, и коротали вечера при свете газовых и керосиновых ламп.

Хорошее жильё было лишь в центре: пара-тройка кварталов рядом с районной управой, конторой энергетической компании и церковью, вот только квартиры в новеньких кирпичных домах стоили на порядок дороже и потому доступны были лишь состоятельным горожанам.

Но имелась и ещё одна категория жилья, оказавшаяся по стечению обстоятельств на особом положении, а именно — те довоенные многоэтажки, которые дельцами по тем или иным причинам не были прибраны к рукам. Находились эти дома в собственности жильцов и только их стараниями сберегались от разрушения. Здания, сохранившиеся от прежних времён расцвета империи, часто имели просторные помещения и все необходимые коммуникации, но в большинстве своём эти дома пребывали в весьма плачевном, порой аварийном, состоянии.

Матвей снимал комнату как раз в одной из таких довоенных четырёхэтажек на окраине, минутах в пятнадцати ходьбы от губернской больницы. Считал, повезло: плату хозяйка не задирала, а комната была тёплая и тихая, правда без освещения — но эта мелочь Матвея не шибко тревожила.

Мир, окрашенный в грязные сепиевые тона, тихо дремал. Воздух отдавал синевой. Машины изредка проносились то в одну, то в другую сторону, громыхая на выбоинах пришедшего в негодность асфальта и расплёскивая лужи.

— На хате, Матвей, переждёшь, — наконец, после долгого молчания объявил Егор Гаврилыч, — и ты, Тома, тоже домой не суйся. Жандармы готовят крупную облаву, а нам надо продержаться, во что бы то ни стало. Завтра забастовка должна продолжиться.

— Как же мне с Ванькой-то быть? — Тамара заволновалась.

— А что с ним?

— Подумает ведь, что пропала, если не вернусь вечером. А если его жандармы заберут?

— Слушай, Тома, хватит за парня трястись. Ему уже двенадцать почти — не младенец. Я с десяти лет на фабрике работал. А нагрянут жандармы — так что ж? Он ничего не знает, и будет лучше, если так и останется.

— Детей-то тоже на каторгу отправляют.

— Не боись, Ваньку не отправят — не за что.

Забрызганный по самые окна усталый автобус подполз к остановке; скрипнули, открываясь, ржавые двери-гармошки, запуская трёх промокших пассажиров. Автобус взревел, трогаясь с места, и потащился через промзону, а потом — по размокшему гравию серых улочек среди скопища хворых, немытых бараков. Народу в салоне было мало. Матвей сел у окна и прислонился головой к стеклу, наблюдая, как за дождливой пеленой нестройными рядами проплывали уродливые постройки. За спиной группа женщин обсуждала события в городе. Из разговора Матвей узнал, что бастовал не только машзавод, но и многие другие предприятия, и обстановка в Преображенском накалялась. Люди боялись того, что грядёт, но во что конкретно выльются текущие события, оставалось лишь гадать.

Дом, в который привели Матвея, находился на северной окраине Преображенского района недалеко от заброшенной набережной. Массивная довоенная пятиэтажка стыдливо пряталась среди бараков, будто стесняясь своих потрескавшихся стен и нескольких выбитых окон, наспех заделанных фанерой и железом. На первый взгляд здание показалось заброшенным, но присмотревшись, Матвей заметил и занавески за мутными стёклами, и даже цветы на подоконниках.

Конспиративная квартира, или «хата», как её называл Егор Гаврилыч, встретила гостей пыльными кипами листовок и книг, сложенных прямо в прихожей, коридор так же был забит макулатурой. С порога в нос бил запах старой бумаги и тряпья, солидола и ещё чего-то… Матвей только потом догадался, чего именно. Егор Гаврилыч включил лампочку, свисающую с потолка на проводе, и перед Матвеем в полной красе предстали и облезлый паркет, и старые обои, и электрика, прикрученная к стенам на скорую руку. Квартира имела четыре комнаты, но все двери, кроме кухонной, были закрыты, а ведущие из комнат в коридор окна — завешаны шторами. Стояла тишина, только часы тикали в одном из запертых помещений.

— Располагайтесь, — сказал Егор Гаврилыч, но сам раздеваться не стал. — На кухне найдёте перекусить. Я должен вернуться, завтра пришлю кого-нибудь с вестями, а может, и сам зайду. Свет без надобности не жгите и, главное — чтоб тихо всё было!

И ушёл. А Матвей и Тамара остались одни. Сняв пальто и размякшие от влаги ботинки, Матвей повесил на крючок зонт и проследовал за девушкой на кухню. В квартире было тепло и сухо.

Кухня — сумрачное помещение с высоким окном и обшарпанными стенами — оказалась довольно просторной, как и коридор. Дом этот до войны принадлежал состоятельным горожанам, имел центральное отопление и все необходимые коммуникации, а сейчас медленно приходил в негодность. Часть жильцов разъехалось, а те, кто не желали покидать ветхое строение, не имели средств на капитальный ремонт. Судьба здания была предрешена.

Квартира находилась на последнем этаже, и из окна открывался вид на ржавые крыши бараков и на вторую такую же пятиэтажку напротив, но уже нежилую.

Тамара тут же принялась хозяйничать. Поставила чайник на электроплитку, полезла в шкафчики за кружками и тарелки.

— Ты прости, что помёрзнуть пришлось, — сказала она, ставя на стол чашку с галетами, — и за то, что оружием угрожали. Егор Гаврилыч вообще не хотел вести тебя сюда, я уговорила. Но проверить следовало, как иначе-то? И на Егора Гаврилыча не обижайся — он хороший человек, отзывчивый, всегда готов на помощь придти.

— Пустяки, — улыбнулся Матвей. — Правильно делаете. Незачем кого попало пускать.

Как только он оказался в тепле и уюте, былая обида улетучилась, а предвкушение горячего чая с галетами в обществе милой девушки и вовсе привело Матвея в хорошее расположение духа.

Чем дольше он наблюдал за этой бойкой активисткой, тем большей симпатией к ней проникался. Поношенный тёмно-красный свитер, широкие брюки и слегка растрёпанный внешний вид девушки не только не отталкивали, а наоборот, добавляли ей какой-то особенный шарм, который было не найти у напомаженных светских барышень, одетых по последней моде и раскрашенных, словно картины на выставке. «Хорошая девушка, — думал Матвей, — умная, хозяйственная, несварливая. Мало таких».

С тех пор, как умерла жена, Матвей, хоть жил бобылём, и в целом на такое положение дел не жаловался, но порой всё же ощущал нехватку той особой близости, которая связывает любящие сердца. Вздохнул: Тамара не из его круга общения. Ему были чужды революционная деятельность и эти люди, посвятившие себя борьбе за какие-то идеалы. Конечно, он мог бы попробовать завязать с девушкой более близкие отношения, вот только сам сейчас находился в столь неопределённом положении, что ни о чём, кроме как о собственной сохранности, вроде и думать было не резон. Как жить в бегах, он просто не представлял.

— Егор Гаврилыч руководит одним из отделений партии «новсоц» в нашем районе, — объясняла Тамара. Разлив кипяток по кружкам с заваркой, она уселась за стол напротив Матвея. — Настоящий революционер! Почти всю жизнь посвятил борьбе. На что угодно готов ради товарищей. Таких мало.

Матвей мысленно усмехнулся, вспоминая обыск: «Да уж, настоящий революционер — то-то и оно».

— За брата только беспокоюсь, — продолжала девушка. — Отвечаю ведь за него. Как матушка померла, одна я осталась растить. Вот, выживаем помаленьку. Когда меня нет, соседка — добрая душа — присматривает. С деньгами не густо, конечно, но с голоду не пухнем. Бывает, товарищи помогают.

— А чего работать не пойдёт? В двенадцать лет на завод уже можно устроиться. Всё лишняя копейка.

— Нет уж! — строго произнесла Тамара. — Он выучиться должен. Пусть недоедаем, пусть экономим на всём, но без образования нынче — никак. Хочу, чтоб он после школы в гимназию пошёл, а потом — в университет. Буду работать, сколько смогу. Партии нужны образованные люди.

— Без образования — никак, это верно, — согласился Матвей. Он сделал пару глотков чая, тепло разлилось по телу. — Только в университеты эти ваши мало кого берут из простых работяг. Там у них всё поделено. А рабочий сунется, так его — взашей. А если ещё и сирота… — Матвей обречённо покачал головой. — В фабричную школу, если только.

— Ну, Ванька у меня умный, — улыбнулась Тамара. — На самом деле шанс есть, если оценки хорошие, только деньги нужны. Эх, нам бы для начала — в гимназию.

Некоторое время сидели молча, пили чай, хрустели галетами.

— Послушай, — проговорил Матвей, — а ты не боишься? У тебя брат малолетний, которого пристроить надо, работа, а ты ещё подпольной деятельностью занимаешься, кружки какие-то посещаешь. А если уволят или арестуют, чего доброго? Что делать-то будешь? Не думала, может, личную жизнь наладить? Замуж, там…

— Есть риски, — кивнула Тамара и то ли задумчиво, то ли смущённо закусила губу. — Но не могу иначе. Нельзя в стороне оставаться, когда такое творится вокруг. Каждому приходится чем-то жертвовать ради той великой цели, за которую боремся. По-другому никак. А о личной жизни не время думать. Трудиться надо, пока социализм не построим. А там уже видно будет.

Матвея в который раз поразили упёртость девушки, доходящая до откровенного фанатизма. И в то же время слова Тамары снова стали для него укором. Где-то внутри зашевелился назойливый бесёнок: «А ты ведь — свободный человек. Тебя ничто не обременяет: ни семьи, ни детей, а в стороне стоишь, о своём благополучии только печёшься». «Глупости, — сам себе возразил Матвей. — На кой чёрт мне сдалось всё это? Живу, как хочу, и не смотрю ни на кого, а остальные, пусть хоть лоб себе расшибут».

Словно услышав мысли собеседника, Тамара спросила:

— Ты говорил, что не участвуешь в революционной деятельности. Но почему?

Матвею даже как-то неловко стало. Что он мог ответить? Чем оправдаться?

Он поставил кружку на стол, почесал затылок, посмотрел в окно: с пятого этажа открывался удручающий вид на ржавые крыши бараков и на второе такое же здание напротив, но уже нежилое.

— Сложно объяснить. Получилось так. Непростые отношения с братом… — запнулся: не рассказывать же всю подноготную.

— Но неужели тебя устраивает мир вокруг, неужели не хочешь ничего изменить? Наша цель должна быть выше личных дрязг!

«Если бы, — ухмыльнулся про себя Матвей. — Реальность чуть сложнее устроена».

— Хочу. Многое хочу, — сказал он. — Но сама посуди. Сколько было митингов и демонстраций? И кому от этого лучше стало? Мы же сами по башке получаем постоянно. А подачки, вроде введения почасового расчёта и трудовой нормы — пустое. Плевать буржуй хотел на все эти новшества. Захочет — заплатит, не захочет — хоть тресни, копейки не добьёшься. Он, где надо, взятку дал, где надо, полицая подмазал, и сидит себе, в ус не дует. Крайними же мы всегда оказываемся. А властям-то что? Им главное, чтоб буржуй да помещик спокойны были. А брата нашего можно и припугнуть, коли вякать начнёт.

— Да, всё так! — воскликнула Тамара. — Но надо же что-то делать! Нельзя терпеть, нельзя молчать, нельзя мириться. Мы — не грязь под их ногами, а они — не хозяева жизни. Народ, рабочие — вот у кого сила настоящая, вот в чьих руках власть. Только спит пока эта сила, не осознаём мы своего превосходства над угнетателями. Но однажды… Однажды всё станет иначе. Я в это верю, — пылко закончила девушка.

— Да кто их знает… — задумчиво проговорил Матвей. — Будем надеяться. У меня-то ведь нет другого выхода, раз полицаи прижали — теперь только в подполье уходить. Значит, на одной мы стороне.

Долго разговаривали. На улице сгустились сумерки, а дождь по-прежнему неугомонно колотился в стекло бездомными каплями. Тамара плотно задёрнула занавески, зажгла керосиновый светильник и поставила на стол. Электрический свет не включила, сказал: для безопасности. Матвей окончательно согрелся, даже ноги высохли, стало хорошо и спокойно на душе, ни о чём думать не хотелось: ни о полиции, ни о ждавшей впереди неизвестности.

Тамара рассказала о своём детстве и о родителях. Отец её погиб при несчастном случае на производстве: ковш с раскалённым металлом опрокинулся. Затем мать скончалась от рака, и к четырнадцати годам девушка осталась совсем одна с пятилетним братишкой на попечении. Жалования, которое она получала на швейной фабрике, даже самой едва хватало на жильё и пропитание, и соседи советовали отдать Ваню в приют. Но пойти на это Тамара не смогла, не оставила братишку, хоть и жить приходилось впроголодь. К счастью, помогали друзья отца: приносили продукты, одежду, а когда девушке исполнилось семнадцать, посодействовали её устройству на машиностроительный завод. Почти все друзья эти были партийными, через них-то Тамара и познакомилась с революционным движением и партией «Новый социализм». Там ей многое рассказали об экономике, политике, истории, объяснили, почему в обществе там много несправедливости, почему единицы живут хорошо, а другие, коих большинство, прозябают в нищете, зачем попы обманывают людей сказками о рае и аде, и что такое классовая борьба. Там она узнала о социалистических идеях и принципах эгалитаризма, которые должны привести человечество ко всеобщему благоденствию.

Даже книги кое-какие прочла. Прочла труды довоенных философов, учения которых легли в основу программ всех ныне существующих партий, прочла, точнее с запоем проглотила, книги отечественных идеологов, запрещённых в империи. И тогда она поклялась себе, что посвятит жизнь борьбе за справедливое общество, вступила в «новсоц», и с тех пор трудилась, не покладая рук, не только на заводе, но и в подпольной организации.

Слушая её рассказ, Матвей всё больше проникался к Тамаре уважением. С одной стороны ему казалось, что затеи эти пусты и опасны, но видя самоотверженную преданность делу, стойкость и отвагу, с которой девушка шла по жизни, не мог ей не восхищаться. И никак его не прекращала глодать червоточина: он-то пошёл иным путём и остался в стороне, когда другие кровь проливали, жертвовали за что-то большее и лучшее. «Ерунда, — отмахивался Матвей от навязчивой мысли, — я-то тут каким боком? Каждый сам себе путь выбирает».

На улице звучали далёкие, еле слышные хлопки, Матвей не сразу обратил на них внимание.

— Стреляют что ли? — он прислушался. — За рекой? Или на южной?

Тамара замерла на минуту, хмуря брови, а потом сказала:

— Да, происходит там что, а я тут сижу без всякого занятия.

Около получаса звуки выстрелов теребили душу опасной неизвестностью, а потом смолкли.

Когда же дело близилось к ночи, пришли они. По ступеням затопало множество ног, в замке защёлкал ключ, и в квартиру громким шуршанием пальто и шарканьем ботинок ввалились молодые люди — человек двадцать. С ними были Егор Гаврилыч, какой-то низкорослый мужичок в очках с толстой роговой оправой и ещё одни — худощавый с благородными, строгими чертами испещрённого оспой лица. Этот последний носил волосы, стянутые в хвост, и аккуратную бородку — вылитый священник, только рясы не хватает.

Вместе с гурьбой народа ворвались утренняя сырость и холод. В квартире стало тесно, суетно, неуютно. Но молодые люде не шумели, говорили в полголоса и сразу же разбрелись по комнатам. Там загремели ящики, заклацали затворы. Теперь-то Матвей понял, какой запах ощутил, когда только вошёл, — то был запах тротила. Тут находился склад оружия, и наверняка — мастерская по изготовлению взрывчатки.

Егор Гаврилыч, мужичок в очках и худощавый собрались на кухне за столом. Снова на плите загудел чайник, Тамара засуетилась, готовя гостям поесть. Матвей же сидел, вжавшись в угол, и изучал незнакомцев. А те, как вошли, поздоровались с ним за руку и занялись своими разговорами, не обращая больше на Матвея никакого внимания. Были эти трое серьёзны и сосредоточенны, сразу чувствовалось: занимаются люди важным делом, даже говорили размеренно, взвешивая каждое слово. У мужичка в очках Матвей заметил кобуру под полой расстёгнутого пиджаком, худощавый же был одет аккуратно и представительно, словно чиновник какой: серый приталенный китель с блестящими пуговицами, брюки со стрелками, лакированные туфли, чистые, между прочим — знать, не на своих двоих сюда притопал. Относились к нему остальные с особым уважением, хоть и общались все на равных, по-свойски. Худощавый говорил вкрадчиво, но уверенно, и за каждым словом его ощущалась некая внутренняя сила. «Знакомая физиономия», — Матвей точно видел его, а вот где именно — забыл.

В квартире собралась самая настоящая вооружённая банда. До сего момента Матвей толком не проникся грядущими переменами, а сейчас прочувствовал всем своим естеством: назад дороги нет. Стало грустно, обуяла тоска по привычному укладу, по ровному, обыденному течению жизни, которое оказалось безвозвратно нарушено событиями сегодняшнего дня. Почва из-под ног уходила, Матвей висел в пустоте, теряя последнюю опору. А вокруг сгущался мрак, и лишь тусклый светильник на столе подрагивал керосиновым пламенем — единственной спасительной соломинкой в страшном ненастье.

Тамара с порога пристала к Егору Гаврилычу с расспросами о забастовке и прочих событиях в городе.

— Мало хорошего, — ответил он, садясь за стол. — По бастующим стреляли, арестовали нескольких активистов. В центре люди тоже выходили на митинг. Против них вывели солдат гарнизона. Понятно, чем закончилось.

— И что теперь делать? — Тамара выглядела обеспокоенной.

— Продолжать надо, снова народ собирать. Сопротивляться. Идти на попятную — не вариант. Только не сейчас.

— Надавим, — добавил мужичок в очках. — Заводы будем брать.

— Хватило бы сил, — задумчиво произнёс Егор Гаврилыч. — Мало оружия, людей мало…

— Посмотрим, — сказал мужичок.

В разговор вступил худощавый:

— Анархисты уже подняли свои дружины. Остаться позади никак нельзя. Пролетариат должен встать во главе революции. Боюсь, товарищи, мы и так слишком поздно спохватились.

— А мне кажется, наоборот, рановато, Илья Геннадьевич, — обратился мужичок к худощавому. — Спешка при ловле вшей хороша. Суетимся. Я б повременил. Нет ещё той сплочённость, что б вот так взять, — он потряс кулаком, — и все разом ударить. Разобщённость присутствует среди рабочего класса.

— Да, — устало проговорил Егор Гаврилыч, — Борис прав.

— Нет, товарищи, — спокойно возразил худощавый. — Благоприятных обстоятельств ждать можно бесконечно. Надо действовать, и действовать решительно. А народ будем сплачивать, так сказать, в процессе.

Попив чай, все трое перебрались в одну из комнат и заперлись там. Тамара и Матвей снова остались на кухне вдвоём.

— Знаешь, кто это? — спросила Тамара. — Сам товарищ Кучерявый!

— Это который худой? Шахтёр?

— Ага.

Матвей тут же вспомнил, где видел это лицо. Точно! В газете же портрет печатали.

Об Илье Кучерявом по прозвищу Шахтёр в городе не слышал разве что глухой. Начинал этот знаменитый революционер свою подпольную деятельность двадцать лет назад на шахтах севера, будучи ещё совсем молодым человеком: вёл агитацию, организовывал забастовки. Затем был схвачен, получил шесть лет каторги, отбыв которые, вернулся на прежнюю тропу, вступил в партию «новсоц», а потом и возглавил её. Тогда-то к нему и прицепилась кличка Шахтёр.

Матвей очень удивился, узнав, что этот вежливый, спокойный и с виду благородный человек — сам товарищ Кучерявый: слишком уж не похож он оказался на того грозного главу террористов и отчаянного головореза, коим его рисовали общественное мнение и императорская пропаганда.

— А в очках кто? — спросил Матвей.

— Так это Борис Свинолупенко — командир революционной бригады, — ответила Тамара.

Поболтать наедине не удалось, скоро кухню заполнили молодые люди — ребята лет двадцати, а то и моложе, даже девушки были среди них. Входя, все они уважительно здоровались с Матвеем, видимо, считая его одним из партийных. Ребята непринуждённо болтали меж собой, перекидывались шутками. Тамара тут же оказалась в родной среде и совсем позабыла о Матвее, сидящем в углу за столом.

Перевалило за полночь. Снова послышались выстрелы, но на этот раз гораздо ближе, в самом районе. И Матвея накрыли тревога и страх.

— Началось, товарищи, — проговорил один из парней, улыбаясь. — Ну теперь буржуи у нас попляшут.

Глава 7. Кругом враги

— И ты ослушался приказа? — спросил Аркадий унтер-офицера. Усатое лицо солдата смотрело открыто и незлобливо. Он сидел напротив Аркадия, мятая зелёная шинелька — распахнута, знаки различия — сорваны.

— Ну не мог я стрелять, ваше высокобродь, — унтер-офицер пожал плечами, и кандалы на его руках звякнули. — Простые ребятушки же, нашинские. У меня самого два брата на заводах работают, и отец пахал на фабрике. А у тех ведь тоже семьи и детишки.

На маленьком квадратном столике перед Аркадием — лист бумаги, ручка, микрофон. Над головой застыла лампа, заливая приторно-жёлтым светом тесную подвальную комнатку без окон. Две двери: одна на выход, другая в соседнее помещение, а там — двое дежурных и записывающее оборудование.

Аркадию надоели синие стены допросной, что давили своей казённой стерильностью, надоела нескончаемая череда лиц, а от электрического света чесались глаза. Аркадий устал. «Ещё и этих на меня свалили, — ворчал он про себя. — Будто и без того дел мало».

Допросы шли несколько дней подряд. Оперативные группы уже которые сутки разъезжали по городу и везли арестованных, нагружая следователей работой. Вот только ситуация лучше не становилась: несмотря на все усилия жандармерии и полиции, сегодня на нескольких заводах вспыхнули забастовки, а пара предприятий оказалась в руках рабочих. Демонстрация собралась даже на главной площади перед губернским дворцом, и разогнать её удалось только под вечер силами гарнизона. Но тут нарисовалась ещё одна проблема: несколько подразделений отказалась стрелять по митингующим — казус, с которым требовалось разобраться немедленно. А следователей не хватало: на каждом висела уйма дел, все зашивались.

Аркадий не был исключением. С утра до ночи он допрашивал всех, кто имел хоть какое-то отношение к забастовкам, кропотливо выискивал ниточки, тянущиеся к подпольному партийному руководству. С армейкой Аркадий не работал, но допрос двух унтер-офицеров, нарушивших приказ, поручили ему, а на нём и так висел машзавод и ряд других дел, но начальство вело — ничего не попишешь.

И вот один из этих двоих, унтер-офицер Синичкин, сидел перед Аркадием, уставившись на него простодушным, открытым взглядом, в котором не наблюдалось ни страха, ни вины — только бестолковая, упрямая правота. Тяжёлые, холодные стены допросной и суровый следователь, казалось, совсем не пугали солдата.

— Это бунтари, — сухо произнёс Аркадий. — А тебе был дан приказ.

— Ну не могу я, — опять пожал плечами Синичкин, — что хотите, делайте, вот крест — не могу. Кабы враги, кабы на фронте… Не даст Господь соврать, били мы врагов, медалька даже имеется. Кабы враги, так не задумывался бы ни секунды. А тут — нет. И хоть режьте, хоть стреляйте, ваше высокбродь, хоть — на каторгу, а не могу так: совесть не позволяет.

«Это же и есть враги, дурень, — хотел прокричать Аркадий, — враги и провокаторы! Угроза государству, императору, которому ты присягу дал, бестолочь непонятливая!» Но вслух сказал иначе, стандартно-спокойным, железным тоном:

— Почему ты решил, что они не враги?

— Ну так свои же, мужики нашинские, русские, — Синичкин удивлялся искренне. В нём не было и тени лукавства — одна бестолковая простота. От такой простоты даже противно становилось. «Наивный дурачина», — ругался про себя Аркадий. Редко, кто из допрашиваемых вызывал столь сильное раздражение, и возможно, виной тому явилась накопившаяся усталость, но профессиональная этика требовала не выказывать эмоций:

— Почему решил, что свои? Они выступили против твоего императора, разве они могут оставаться «своими» после этого?

— Да как же против императора, ваше высокобродь? Никак нет, — унтер-офицер замотал головой. — Не видали мы такого.

— Против императора, против Отечества и Бога. Никак иначе.

— Да не правда это, ваше высокобродь! Они же только сокращение трудодня требовали, да чтоб жалование вовремя платили. Безоружные — как же они против императора пойдут?

— От кого ты получил сведения о требованиях? — Аркадий не спускал с простака унтера пристального взора.

— Да как же, ваше высокобродь? Все ж знают.

— Кто знает? Кто конкретно тебе об этом говорил?

— Дык это… — Синичкин замялся. — Дык я же и письма из дому получаю, как же не знать? Дык и сам видал, что по чём. Не всю же жизнь — в солдатах. Слепой, что ли я, ваше высокобрдь?

«В войсках началось разложение», — констатировал про себя Аркадий. Пропаганда просачивалась повсюду, как вода просачивается в любую незаткнутую брешь. Рабочие, интеллигенция, а теперь ещё и армия. Аркадий должен был остановить напасть, заткнуть бреши — в этом его святой долг, ради этого он сидел тут до самой ночи, допрашивая простофиль-работяг, вместо того, чтобы пойти домой к семье. Каждый человек, каждый ум — есть такая брешь, через которую просачивается зараза — гниль, подтачивающая основы государства, многовековые устои, коими держалось Отечество. Следовало вырвать заразу с корнем, но пока Аркадий лишь пропалывал вершки наподобие этого нерадивого унтера, корневище же прорастало всё глубже и глубже, давая сотни и тысячи побегов взамен выкорчёванным, и чем дальше Аркадий вгрызался в грунт, тем сильнее ощущал собственное бессилие.

Довольно быстро Аркадий вытянул из унтер-офицера Синичкина фамилии сослуживцев, от которых тот набрался «мудрости» — всех их предстояло проверить. А ещё надо посмотреть переписку. Странно, что военная цензура пропускает письма антиправительственного характера — может, и в цензурном комитете засели предатели? В любом случае, унтер-офицера Синичкина теперь ждал трибунал, а Аркадию предстояло ехать домой, ибо за работой он и не заметил, как пробила полночь. Вчера почти не спал, а сегодня с раннего утра — уже в управлении. И тем не менее пламя кровавого безумия разгоралось. Бунт не удавалось пресечь, и что ждало впереди, только Господу было ведомо. Аркадий чувствовал, что не справляется, не оправдывает доверие начальства и императора, и от этого на душе становилось ещё тяжелее. А потому и домой сегодня он ехать не собирался.

Вчера, наконец, наметился успех: появился шанс выйти на подпольную сеть. Но когда вечером на квартиру Матвея Цуркану, брата небезызвестного товарища Молота, приехала оперативная группа, того и след простыл. Аркадия душила досада: почему он не арестовал рабочего раньше? Чего ждал, на что надеялся? Надо было сразу везти в управление и давить, давить, пока не расколется. А теперь ищи свищи ветра в поле. Корнету Нежину приказал на всякий случай устроить засаду, покараулить денёк, но на успех не сильно рассчитывал: если Цуркану младший пронюхал об облаве, в городе он точно не останется. Придётся прорабатывать другие зацепки.

«Глупо получилось, просчитался», — корил себя Аркадий, поднимаясь в свой кабинет на втором этаже.

Тесная комнатушка с высоким окном казалась верхом уюта после целого дня, проведённого в подвале управления. Лакированный стол, сейф, печатная машинка, светильник и телефон — ничего лишнего, всё на своих местах. Аркадий любил порядок. А на стене неизменным атрибутом офицерского кабинета висела картина, с которой смотрел человек лет сорока в гвардейском кителе с пурпурной атласной лентой через плечо и медалями. Гордость и величие веяли от портрета: благородное лицо, пышные усы, сросшиеся с бакенбардами, статная осанка. Император с картины всегда смотрел по-разному, словно знал обо всех успехах и ошибках Аркадия, и в зависимости от этого взглядом выказывал одобрение или недовольство. Сегодня укор ощущался в глазах государя.

Подойдя к столу, Аркадий взял трубку телефона, несколько раз крутанул диск, набирая знакомый номер. Гудки. Потом усталый женский голос:

— Алло.

— Это я, Тань. Не спишь?

— Не до сна, Аркаш. Скоро будешь? Заждалась я, — в голосе слышалось недовольство.

— Нет, к сожалению, сегодня не смогу приехать.

— Работа? — смиренный вздох на том конце провода.

— Да, работа. В городе чёрт знает что. Прости, загрузили нас по полной. Ночь на улице, а у меня дел невпроворот. Наверное, слышала, что происходит?

— Слышала, да, ужас какой-то. Будь там осторожен, пожалуйста.

— За меня не волнуйся. Ты вот что. Завтра же бери детей и уезжай из города. У матери поживи в Павлограде некоторое время. Тут может быть небезопасно в ближайшие дни.

— Всё так серьёзно?

— Просто меры предосторожности.

— Не знаю, стоит ли, — с сомнением произнесла супруга. — Демонстрацию разогнали; думается мне, всё позади.

— Тань, в городе стреляли, — голос Аркадия стал резким и раздражённым. — Тебе не надо думать. Я лучше знаю, что происходит. Уезжайте завтра же утром на первом автобусе или поезде. Поняла?

— Ты уверен?

— Да, я уверен!

— А как же ты?

— Со мной всё будет хорошо.

В трубке тяжёлый вздох:

— Ладно, уедем.

Положил трубку: «Всё правильно. Они только помешают». Семья всегда отвлекала, а сейчас работа была слишком важна, чтобы тратить силы на ненужное беспокойство. Аркадий надел кожаный плащ, шляпу, выключил свет.

Хоть часть сотрудников уже разошлись по домам, в управлении ещё оставались люди. В коридоре и нескольких кабинетах горели люстры. Аркадий сбежал вниз по главной лестнице и на проходной нос к носу столкнулся с полковником Рыжовым. Тот шёл навстречу бодрым шагом, офицерская шинель с позолоченными пуговицами была распахнута, и вперёд гордо выпирал массивный живот, затянутый в форменный китель. Меньше всего сейчас хотелось встречаться с начальством. Наверху имелись ожидания, негласный статус одного из лучших следователей просто обязывал Аркадия добиваться результатов, а он не мог их предоставить. Только ошибки и очередной провал…

— А! Ротмистр Иванов, засиделись? — воскликнул Рыжов, поведя длинными усищами с проседью. — Домой?

— Никак нет, господин полковник, — отчеканил Аркадий. — По работе надо… на завод, где вчера дознание проходило.

— Что ж, работа — это хорошо, — одобрительно кивнул офицер. — Но смотрите, Иванов, отдыхать тоже должно. Завтра, чую, непростой денёк предстоит. В курсе, что солдаты мост перекрыли?

— Никак нет, господин полковник, не слышал, — Аркадий не выказал ни единой эмоции, однако новость его обеспокоила.

— Да, да, именно так. На том берегу стреляют, полчаса назад оперативные группы начали сообщать о вооружённых нападениях. Завтра военное положение объявят. Чую, будет, чем заняться. Готовится же настоящее вторжение! Даже любопытно, кто стоит за этим всем: австрияки, пруссаки, может, французы?

— Хотелось бы это выяснить. Работаем не покладая рук.

— Что ж, работайте, работайте, Иванов. Я на вас рассчитываю. Не так много опытных следователей осталось в управлении, всё больше молодёжь, которая ни черта не умеет. А волнение масс — это не шутки. Вся эта чернь сидит, сидит по закоулкам, а как выйдет… — полковник цокнул языком и покачал головой. — В общем, нам с вами выпала честь защищать корону, Иванов.

— Служу императору! Можете на меня положиться.

— Вот и славно. Не стану задерживать. Идите, отдыхайте, или… куда вы там собирались. Завтра к семи жду в управлении.

Рыжов зашагал наверх по широким мраморным ступеням, а Аркадий поспешил к машине, и вскоре чёрная «Иволга» уже летела в направлении моста, прорезая фарами темноту пустых улиц. Аркадий торопился. Ещё вчера следовало забрать все материалы из триста первой. Сегодня собирался продолжить допрос рабочих, но забастовка смешала все планы, да и куча других дел навалилась. А ещё он хотел заново прослушать плёнку — внимательно, вдумчиво. Не упустил ли чего? Одним словом, будет, чем заняться этой ночью в оставшиеся пять часов свободного времени.

Машина неслась по улицам мимо погружённых во мрак домов и редких неспящих окон. А навстречу бежали столбы с ярко-жёлтыми навершиями: фонари тянулись уютной очередью вдоль мирных, безмятежных улиц и бульваров.

За рекой раздавались выстрелы. «Чёрт знает что творится, — досадовал Аркадий — верно, какие-нибудь анархисты — им только повод дай подебоширить». Оружия в городе было навалом — ещё одна проблема, которую со времён Большой войны так и не удалось устранить. Из нейтральных земель, Северной Турции и Чеченского Имамата оружие текло нескончаемыми потоками и оседало у всевозможных банд, террористов и революционеров в пограничных районах, а потом частично уходило вглубь империи.

На перекрёстке большим зелёным жуком торчал бронеавтомобиль. Рядом — военные в шинелях. Их железных каски отсвечивали матовым блеском в свете фонарей. На мосту же был устроен настоящий блокпост: приземистая туша гусеничного новенького бронетранспортёр перегородила полдороги. Орудийная башня с 20-мм скорострельной пушкой смотрела в сторону Преображенского района. За бруствером из бетонных блоков стоял пулемёт.

Дежурный приказал остановиться.

— Проезд закрыт, — сообщил он, когда Аркадий опустил стекло. — Разворачивайтесь.

— В чём дело?

— Не велено говорить. Разворачивайтесь, — повторил солдат.

Похоже, боец не рассмотрел жандармские номера. Аркадий достал удостоверение и раскрыл перед носом дежурного, тот с озадаченным видом изучил корочку.

— Э… проезжайте, ваше высокоблагородие, прошу прощение за задержку, — откозырял солдат. — Только будьте осторожны: около часа назад на том берегу начались перестрелки.

Два бойца свернули ленту с шипами, путь был свободен.

В Преображенском районе почти не горели фонари. Как только Аркадий проехал мост, фары высветили заросли, тянущиеся вдоль дороги, бетонные ограды, а потом — утлые жилища рабочих. Коричневые стены, мутные, маленькие окошки, теснота, грязь… От здешних видов даже днём становилось невесело.

Колёса застучали о края выбоин в асфальте. Аркадий всматривался во тьму: где-то среди босяцких трущоб, в которых ютилась безликая чернь, звучала ружейная канонада. На западном берегу и раньше постреливали ночами: криминала в бедных районах хватало с лихвой, но сейчас там разворачивалось настоящее сражение.

Проехав по окраине жилых кварталов, Аркадий свернул на промзону.

***

Только на заводе он, наконец, ощутил себя в безопасности. Машиностроительный был оцеплен полицией и взводом жандармов с бронетранспортёром и двумя пулемётными расчётами, к тому же тут имелась собственная вооружённая охрана. После захвата рабочими станкостроительного и кранового заводов, так нелепо провороненных властями, те решили на всех крупных предприятиях ввести дополнительные меры безопасности, так что в стенах машиностроительного беспорядков можно было не опасаться.

И снова триста первый кабинет, снова кипа личных дел на столе, чемодан с переносным магнитофоном, стопка бобин с записями допросов. Снова электрический свет, от которого зудели глаза.

Повесив плащ и шляпу на крючок, Аркадий устроился на стуле, поправил папки, чтобы лежали ровнее, осмотрелся: порядок, можно работать. А в голове плавали мысли. Кто стоит за подпольными партиями, кто их финансирует, поставляет им оружие, говорит, что делать, в кого стрелять? Где их главари? Молот, Шахтёр, Святоша, Механик, Румын… ещё пара десятков кличек и фамилий, под которыми числились особо опасные экстремисты и заговорщики. Никак не получалось их взять. То ли начальство не туда смотрело, то ли следователи работали спустя рукава. А может, в жандармерии крыса завелась? Иначе как Цуркану младший узнал о готовящейся облаве?

Было доподлинно известно, что Механик, Шахтёр и Святоша — в городе. С Молотом дела обстояли сложнее: находился он за «бетонным рубежом», но при этом каким-то образом через сеть своих агентов сообщался с «новсоцом» и другими партиями. Вероятнее всего, через брата. Но брат пропал. Имелись и ещё несколько вариантов, но пока распутать этот клубок не получалось. «Поздно спохватились, — приходил к выводу Аркадий, — слишком поздно! Ведь пока разведка не донесла об армии СТК, на всех порах летящей к границе, никто и пальцем не пошевелил, чтоб всякую шушеру переловить, а как прознали, так давай суетиться. Нет, так дела делаются! Понятно, на отшибе мы, и в столице всем плевать, что тут происходит, но головой-то надо заранее думать!»

Как и каждый в жандармерии, Аркадий был уверен, что за революционным движением стоит иностранная разведка. Много ли сделает сама по себе горстка недовольных рабочих? Создаст ли крупную подпольную сеть, соберёт ли вооружённые бригады, отвратит ли народ от его правителей и тех вековых ценностей, что столетиями культивировались в сознании масс? Нет, тут задействованы силы посерьёзнее. Отечеству снова грозила опасность извне. Мало того, что Скандинавское Королевство откусило Кольский полуостров и Финляндию у ослабленной войной империи, так, ведь и другие теперь позарились. В равной степени можно было и Турцию заподозрить в финансировании революционного подполья, и Пруссию с Францией и даже Имамат, хотя последний предпочитал иную тактику. Впрочем, этими вопросами занималась контрразведка, перед Аркадием же стояла задача взять партийное руководство, и то, что он до сих пор не мог выйти на главарей, являлось крупной проблемой.

Заправив ленту в магнитофон, Аркадий откинулся на спинку стула и стал слушать. Голоса знакомым бубнежом звучали из динамика в тишине пустого кабинета. Голоса должны были дать ответы… или не дать ничего.

Глава 8. Ночные гости

Остаток дня Павел провёл в заброшенном здании вокзала, думая, что делать дальше. Дождь шёл до самого вечера, и только когда стемнело, шелест капель за окном стих. Павел снял с убитого плащ-палатку. Воняла она жутко, но зато теперь имелась неплохая защита от непогоды и сырости, да и нос вскоре привык и почти перестал ощущать неприятный запах. Мёртвое тело выволок на улицу: не хотелось коротать время в одном помещении с трупом.

Наломал веток, подождал, пока те подсохнут, и с горем пополам развёл костёр. Робкое, нервное пламя сильно чадило и постоянно норовило потухнуть, но даже его оказалось достаточно, чтобы согреть озябшие пальцы. Так Павел и сидел до самой ночи на плесневом матрасе, наблюдая, как мечется огонь по сырому хворосту.

Мысли сводили с ума. Происходящее до сих пор казалось сном — затяжным, нелепым, но до ужаса живым. Реальность сделала неожиданный кульбит, низверглась с высоты железного благоразумия и разбилась вдребезги об асфальт нерушимых фактов, разбрызгав по нему все представления о нормальности. Вырванный из собственного мира, Павел потерял связь с привычной чередой вещей, и мозг был не в состоянии зацепиться хоть за что-то, чтобы найти цель своему новому бытию, в которое его кинула некая загадочная сила.

Хотелось курить, но сигарет не было. От нечего делать попробовал смастерить самокрутку — та развалилась сразу же, как только стал поджигать. Лишь после нескольких неудачных попыток получилось закурить, не просыпав весь табак, который, к слову, оказался довольно крепок.

Стемнело. Костерок потрескивал и дымил, подкармливаемый едва просохшими ветками. Время тянулось муторно, вяло, будто стояло на месте. Скоро живот начало нещадно крутить и резать. «Точно, мясо испорчено!» — досадовал Павел, выходя на улицу под дождь, дабы опорожнить кишечник. К сожалению, кроме питательных брикетов, банки тушёнки и куска мяса, посыпанного неизвестными специями, есть было нечего, так что пришлось преодолеть желание выкинуть в окно испорченную пищу.

Посидев ещё немного при свете, Павел затушил костёр, лёг поудобнее и, завернувшись в старый брезент плащ-палатки, попытался заснуть. Долго не получалось. Давно отвык от походной жизни, давно не спал в окопах и в полуразрушенных зданиях. В молодости всё это было, но сейчас, когда перевалило за сорок, организм требовал комфорта и тепла, а жуткое осознание того, что вокруг — чужой и неведомый мир, лишь добавляло напряжения, не давая разуму успокоиться.

Сон всё же закрыл веки своей липкой рукой (слишком уж сильно Павел вымотался за последние сутки), но оказался он болезненным и тяжёлым. Какие-то голоса, шорохи, скрипы — всё это вплеталось в тягостное забытье, и было не ясно, что являлось реальным, а что — плодом измученного сознания.

Среди ночи Павел проснулся от стойкого ощущения, будто на улице за стеной кто-то стоит. Сел на матрас, взял карабин и долго прислушивался к внешним звукам. Покойник лежал снаружи. Павел не знал, какая чертовщина может здесь твориться, да и несколько суеверен был. Людей-то он не боялся: с ними почти всегда можно договориться по-хорошему или по-плохому. А вот с потусторонними силами сталкиваться не хотелось, и когда он думал о мертвеце за стеной, бросало в дрожь. С такими мыслями уснуть казалось нереальным. Собрав волю в кулак, включил, наконец-таки, фонарь и вышел на улицу, держа карабин наготове. Тело по-прежнему лежало у дальних кустов в том же положении, в котором Павел его бросил. Вздохнул с облегчением: «точно, фильмов пересмотрел». Самому перед собой стало стыдно из-за столь нелепых страхов. Зато, окинув со стороны входной проём, Павел подумал, что неплохо было бы его загородить. Нарезал толстых веток, притащил трухлявые остатки мебели, забаррикадировался изнутри. Заявятся гости — услышит.

Сделав дело, вернулся на насиженный матрас, достал нательный крестик, прочитал «Отче наш» по памяти. И снова странная мысль закралась: а может, это ад? Что если расплачивается он за грех жены, сведшей счёты с жизнью? Конечно, не так себе всё представлял… Помотал головой: какая-то чушь лезет. Потом задумался над неожиданным вопросом: в этом мире тот же Бог, что и там, или, может, совсем другой, и он молится не тому, кому надо? Даже сам себе усмехнулся: «эк тебя, болезного, попёрло на философствования».

И всё же после молитвы стало спокойнее. Положив карабин рядом, Павел укутался в плащ и снова постарался заснуть. Где-то на границе между сном и явью увидел лицо жены. Мёртвое, пустое. Прежде такое родное, а теперь — бледная маска, обрамлённая спутанными, сухими, как солома, волосами. А потом другое лицо всплыло пред взором — тяжёлое, грозное, с золотистым нимбом.

Сквозь сон донеслись шаги, голоса. Стало теплее. Треск костра, свет сквозь закрытые веки… «Хороший сон, — подумал. — Хоть в нём согреешься».

И тут Павел осознал, что уже некоторое время не спит, а просто лежит, зажмурившись. Рядом действительно горел огонь. В ужасе открыл глаза и потянул руку за карабином. Но карабина не оказалось, а увиденное заставило от изумления разинуть рот.

Два человека в грязных, некогда белых балахонах сидели у костра, наблюдая за Павлом. Но что это были за люди! От одного их вида бросало в дрожь, их словно слепил неумелый скульптор на скорую руку. У первого, взъерошенного паренька, левый глаз забрался выше правого, неестественно длинный нос торчал здоровым клином, а рот сполз куда-то в бок. Голова его была непропорционально большой, а руки — такими худющими, словно и не руки это вовсе, а ветки кустарника. У второго, приземистого бородача с огромным горбом, лоб сильно выдавался над страшно выпученными глазами, а нос расплывался мясистой лепёшкой. Таких уродов Павел в жизни не видел.

Огонь освещал побитые стены; тусклые, оранжевые отблески трепыхались на пыльном полу и железной люстре, валяющейся посреди комнаты, на одеждах незнакомцев. Оконные и дверной проёмы зияли зловещими пастями.

— Проснулся, — проговорил хриплым фальцетом длинноносый, обращаясь к горбатому.

— Вижу, — недовольно пробасил тот, — и что?

— Да ничего, — длинноносый пожал плечами.

— Послушай, Семъяза, — горбатый лениво почесал живот своими короткими, похожими на огрызки, пальцами, — зачем ты меня к ним волочишь? Подумаешь, ещё один. Какое мне дело?

— Амазерак, друг мой, что ж ты такой ворчун? Всё тебе не то, всё не так. Хочешь вечность сидеть и гундеть? Нет у тебя стремления к новому.

— А хрена ли тут нового? Подохнет, как и предыдущие. Сорок лет ведь уже наблюдаем.

Павел всеми силами пытался собраться с мыслями. Не найдя карабин, протянулся за револьвером, который лежал в кобуре на поясе. Пусто.

— Да не нервничай ты, — обратился к нему горбатый. — Вон оно твоё оружие. Убрали от греха подальше. А то знаем мы вас: чуть что — срезу палить без разбора.

Карабин и револьвер лежали у стены напротив. Как они там оказались — непонятно. Особенно револьвер: он же в кобуре был!

Павел поднялся и сел, ошалело уставившись на загадочных гостей:

— Вы кто такие? Бандиты?

— Не-а, — помотал головой длинноносый Семъяза.

— А кто?

— Тебе-то что? Спал, вот и спи себе дальше, — проворчал горбатый мужик по имени Амазерак. — Погреться пришли, жалко, что ли?

Имена казались знакомыми, вот только Павел никак не мог вспомнить, где их слышал. В церкви, кажется.

— Так вы… демоны? — пробормотал он.

— Ещё один… — закатил выпученные глаза горбатый. — Вообще-то нет.

— На самом деле, мы тоже не отсюда, не из этого мира, — объяснил Семъяза. — Как и ты, попали сюда, но только очень давно.

— Ну да, типа того, — подтвердил Амазерак. — Точнее вытурили нас сюда… Сволочь! — выругался он в адрес кого-то лица, здесь не присутствующего.

— Не сюда конкретно, а вообще, так сказать, в целом, — поправил Семъяза.

— Ну да, ну да, в целом… — горбатый взял ветвь из кучи хвороста, которую заблаговременно натаскали эти двое, и кинул в огонь. Пламя зашипело от сырой древесины.

— Ладно… допустим. — Павел, наконец, собрался с мыслями: похоже, уродцы опасности не представляли. — Так вы кто такие?

— А это важно? — буркнул Амазерак.

— Считай, старожилы, — ухмыльнулся Семъяза. — Местные обитатели.

— И… где я? Что мне делать? — вопросы эти, которые неприкаянно бродили в голове последние сутки, сами сорвались с языка.

Старожилы одновременно пожали плечами.

— Удивительно, что ты ещё жив, — сказал Семъяза. — Долго протянул. Впрочем, считай, повезло. Тут ведь как: если повезёт, выживешь, не повезёт — копыта двинешь. Большинство не слишком везучие. Чтоб тебе посоветовать? Делать-то тут, в руинах, особо нечего. Развлечений нет, баб — нет. Скука. Так что, друг, вляпался ты по уши. Можешь заняться тем же, чем и тот бедолага: искать попавших сюда неудачников и продавать на юге.

— Может его к этим? — Амазерак вопросительно взглянул на своего приятеля и кивнул куда-то в сторону.

— А можно и к этим, — согласился Семъяза. — Если не пристрелят, глядишь, и выгорит что-нибудь, — он посмотрел на Павла: — Короче, дружище, иди на запад, пока не доберёшься до Южной заставы — это район так называется, он почти не пострадал от взрыва. Ну вот.

— Что, ну вот? — Павел нахмурился.

— Ну вот и всё. Иди туда. Там люди живут.

— Ладно, — Павел почесал под шапкой затылок, соображая, что ещё спросить. — А домой как попасть? В тот мир, откуда я это… так сказать, явился.

— Кто б знал! — опять недовольно пробасил Амазерак. — Стали бы тут мыкаться, коли б нам кто сказал.

— Верно. Сами думаем, что делать, — добавил Семъяза. — Много лет думаем. Есть, конечно, одна идея, но надо кое-какие расчёты произвести. Да и то, чревато. В общем, голову не забивай. Пустое это, — длинноносый поднялся. — Ладно, дружище, пожалуй, нам пора, засиделись. Удачи тебе. Только избегай руинщиков.

— А это кто такие? — удивился Павел.

— Увидишь: бродят тут, на людей похожие. Впрочем… здесь-то, скорее всего, и не встретишь, а на восток, к реке, тебе уже сказали, чтоб не совался.

Горбатый Амазерак, кряхтя, тоже встал с матраса, и оба гостя вышли во тьму внешнюю. Павел проводил их взглядом, а потом ещё долго смотрел в пустой дверной проём, который он так старательно заваливал веткам в надежде защититься от внезапного вторжения. Павел снова остался один-одинёшенек.

И тут накатил страх — страх настолько тяжёлый, что буквально придавил к месту. За пределами полуразваленного вокзала были километры руин, леса, поля, пустые здания, груды ржавого железа. И среди этого бедлама, среди выжженных, снесённых под корень кварталов, в которых когда-то давно сгорели тысячи людей, бродило великое ничто. Оно лазило по заброшенным постройкам, ища очередную жертву, шлялось в образе странных уродцев, работорговцев-бродяг и каких-то неведомых существ, «руинщиков», которых Павел даже представить себе не мог, но которых, по словам длинноносого, следовало избегать. Неизвестность подкралась огромной тенью, заглянула в окно и уставилась на Павла бездонным мраком, подула холодным осенним ветром, от которого чуть не потух костёр, схватила за горло костлявой рукой. Павел даже не предполагал, что способен испытать такой необъятный ужас.

На улице сверкнула зелёная вспышка, затем — ещё одна. Павел вскочил и подбежал к ближайшему окну — никого. Попятился назад, бормоча молитву, половину слов которой от страха перепутал, но за которую ухватился, как за спасительную соломинку, чтобы не сойти с ума. А сомнения всё сильнее поглощали разум: наверняка, Бог покинул этот мир, Его не могло быть там, где творится такая бесовщина.

Павел судорожно схватил оружие, проверил: патроны на месте. Засунул револьвер в кобуру, а карабин решил теперь не выпускать из рук. Так и сидел, не сводя взгляда с оконных дыр и входа.

Вскоре погас костёр, потом небо начало светлеть, и очертания вагонов и зарослей стали потихоньку прорисовываться в предутренней мгле. А на востоке забрезжил свет: солнце, пробившись, наконец, сквозь тучи, дотянулось до бренной земли. Наступил новый день, развеял ночные кошмары. Разум вновь принялся мыслить трезво. Павел был ещё жив, у него имелись еда и оружие, он знал, куда идти, если конечно, длинноносый уродец не обманул насчёт людей. «Где наша не пропадала», — окончательно успокоил себя Павел, поднимаясь с лежанки.

Правое бедро пронзила тупая боль. «Вот дерьмо! Только не это», — Павел схватился за ногу. Старое ранение часто тревожило в холодную погоду, вот и сейчас после суток, проведённых на улице, боль вернулась. Постоял немного — вроде бы, поутихло. Ступил на ногу — идти можно. Бедро ныло, но терпимо.

Он проверил снаряжение и закинул рюкзак за спину. Карабин по-прежнему в руках: мало ли кто встретится на пути. Вышел. Небо казалось уже не столь тяжёлым, как вчера, оно сияло сквозь тучи ошмётками синевы и редкими солнечными лучи. «Хороший знак», — решил Павел. Достал из кармана компас, стрелка задрожала, а потом уставилась в своём обычном направлении. Павел поплотнее натянул шапку, поправил капюшон плащ-палатки. Двинулся на запад.

Глава 9. Кровавая встреча

Старая «пятитонка» с газогенераторной установкой мчалась в предрассветной мгле по центральной улице, направляясь к южной промзоне. Матвей ехал в кузове вместе с десятком парней из ревбригады. Позади мельтешили два круглых жёлтых пятна — фары на приплюснутой морде бортового РБВЗ «пятьсот тридцатого». В нём тоже находились вооружённые люди. Начинался обычный будничный день… почти обычный, если не считать не прекращающейся с ночи стрельбы в городе.

Миновали очередной перекрёсток. Синяя полицейская машина застыла у обочины, уткнувшись в фонарный столб хромированным бампером. Двери открыты. Пули изрешетили автомобиль и двух сотрудников, которые нелепо раскорячились на дороге в лужах крови. Третий сидел на водительском месте, неестественно запрокинув голову. Из переулка тянуло бензином и жжёной резиной — там горела ещё одна легковушка.

Редкие прохожие куда-то торопились, нервно оглядывались по сторонам. Городовых на улицах сегодня видно не было, зато по пути встретилась группа мужчин с винтовками за плечами — шли к центру.

Напротив Матвея сидела Тамара. Её детское курносое личико сейчас казалось воплощением серьёзности и сосредоточенности. Девушка сжимала в руках пистолет-пулемёт Мод.37 фирмы Шуберта — штампованное аляповатое оружие, имеющее боковой магазин на тридцать пять патронов и нескладной рамочный приклад. За свой внешний вид пистолет-пулемёт получил в народе прозвище «Коряга». В обращении он был прост, как валенок, но по надёжности — так себе. Начал выпускаться после Большой войны, когда империя испытывала проблемы с деньгами, а в армии возникла потребность в дешёвом массовом пистолете-пулемёте. Позже его заменили более надёжными и технологичными «Шубертами» Мод.52 с деревянными цевьём и складным прикладом, а «Коряги» потекли «в народ», оседая в руках бандитов и революционеров.

Товарищ Свинолупенко расположился в передней части кузова лицом к отряду. Он держал, уперев прикладом в пол, самозарядную винтовку ВС-45 — штатное оружие императорской пехоты. Почти у половины ревбригады были такие. Помимо ВС-45 у отряде имелись так же турецкие рычажные R-7, «семёрки», и довоенные «бердыши» — винтовки системы Бердяева со скользящим затвором, давно снятые с производства.

Только Матвей не имел оружия, да и не сильно-то хотелось, в бой не рвался. Планировал поторчать какое-то время у завода вместе с митингующими, а потом, ближе к вечеру, отправиться домой в надежде, что полицаи не устроили там засаду.

А вот что делать потом, он не знал. Если в записке брата сказана правда, и Матвей действительно находится в розыске, лучше всего — бежать из города, обзавестись новыми документами и двинуться либо на север, либо на Урал. Сбережения кое-какие имелись, так что насчёт денег он не переживал: на первое время хватит.

Товарища Кучерявого Матвей больше не видел: Шахтёр ушёл ночью. Остались Борис Свиолупенко, Егор Гаврилыч, сидящий сейчас в кабине «пятитонки», и двадцать с лишним молодых бойцов революционной бригады, которые теперь на двух грузовиках ехали в сторону машзавода. Об их планах Матвей выспрашивать не стал, но по обрывкам разговоров понял, что готовится захват предприятия. Оставаться в рядах вооружённой банды не очень хотелось, так что решил по приезде как можно скорее покинуть опасный коллектив и отыскать товарищей по цеху, а дальше смотреть по обстоятельствам.

Подъехали к центральным кварталам, плотно застроенным новыми кирпичными многоэтажками «для богатых». На перекрёстке недалеко от городской управы стоял большой чёрный автомобиль представительского класса. Рядом — вооружённые люди в гражданском. Из окна машины торчал флаг — тоже чёрный, с какой-то надписью, которую Матвей не смог рассмотреть. Совсем близко, прямо за домами, громыхала винтовочная пальба.

Грузовики притормозили возле группы боевиков.

— Что происходит? — крикнул товарищ Свинолупенко.

— Полицаи засели в управе, — ответил здоровый мужик в шляпе, державший в руке автоматический карабин с барабанным магазином. — С ночи пытаемся вбить.

Свинолупенко стукнул ладонью по кабине:

— Давай, Ваня, по Старозаводской. Тут не проехать.

Грузовики повернули направо и двинулись в объезд. Матвей смотрел на витрины магазинов, яркие вывески, подметённые, ухоженные улицы центральных кварталов и с грустью думал о том, что всё это создано не для него и не для таких, как он. А скоро грузовик затрясло на ухабах узких бедняцких улочек, да так затрясло, что пассажирам пришлось схватиться за борта.

— Анархисты нас опередили, — крикнул товарищ Свинолупенко сквозь завывания мотора. — Управу занимают. Нехорошо.

— Так мы же на одной стороне, — возразил один из парней.

— Это сейчас мы на одной стороне. А скоро может всё перемениться. Эти такой тут бардак устроят со своим безвластием…

— Кто с кем воюет? — спросил Матвей, решив, наконец, прояснить для себя обстановку в городе.

— Да все со всеми! — ответил Свинолупенко. — Тут, в центре — полицаи, в восточном околотке банда Севы Хромого засела — уголовники, мать их. На мосту с солдатами бодаемся, в Академическом «златая хоругвь» колобродит.

Борис хотел ещё что-то сказать, но машина подпрыгнула на очередной кочке, и он замолчал.

Бараки по обе стороны дороги сменились оградами предприятий южной промзоны. Вот и труба котельной проплыла мимо — скоро машзавод.

Возле автобазы металлургического комбината сегодня царило необычное оживление. Большие зелёные ворота были открыты, рядом — рабочие. Тут снова остановились, к кабине «пятитонки» подбежал человек с карабином за спиной и парой слов перекинулся с Егором Гаврилычем. Внимание же Матвея привлекли два бортовых «Шенберга» старой модели, выехавшие из ворот базы. Везли они не совсем обычный груз: в их кузовах, обитых железными листами, были смонтированы пулемёты. Обе машины проследовали в сторону Преображенского района.

А грузовики ревбригады поехали дальше, и совсем скоро по левую руку уже тянулся жёлтый забор, над которым возвышались грязные цеха машиностроительного завода. Сегодня они не издавали привычный механический гул — лишь недоверчиво таращились своими пыльными окнами на проезжающие мимо автомобили и бойцов в кузовах. На улице уже окончательно рассвело. Сегодня было не так пасмурно, как обычно, и скупые лучи восходящего солнца, изредка прорываясь сквозь рванину туч, мимолётно касались скучающей земли и тоскливых построек. Даже немного потеплело.

Впереди — люди. Толпа стояла у проходной машзавода, заняв всю проезжую часть напротив ворот. Рабочие скандировали требования, шумели, возмущались, но на территорию не шли. Транспаранты полоскались на ветру, и будто скалы в бушующем море, торчали среди митингующих три грузовика с красными флагами над кузовами. Ещё несколько грузовиков разместились по краям дороги.

«Пятитонка» и «пятьсот тридцатый» остановились на некотором удалении от проходной, подальше от основной массы бастующих. Тут кучковалась ещё одна группа молодёжи, тоже с оружием. «Да здравствует революция!» — приветствовали друг друга бойцы обоих бригад.

Товарищ Свинолупенко поднялся в полный рост, окинул прищуренным взглядом толпу.

— Не пущают, — сообщил он. — Как знали, ведь. Толстопузы проклятущие, мать их… — стукнул по кабине. — Вася, давай поперёк ставь свой тарантас.

Оба грузовика развернулись так, что преградили почти всю проезжую часть. Бряцая оружием, молодёжь высыпала из кузовов. Свинолупенко и Егор Гаврилыч направились к полноватому лысому мужчине с винтовкой, поздоровались с ним за руку и принялись что-то обсуждать. Лысый же постоянно указывал то на окна сборочного цеха, выходящие на проезжую часть, то на пятиэтажную глыбу резинового завода на противоположной стороне улицы, чьи кирпичные, почерневшие от грязи и копоти стены и огромные мутные окна зловеще нависали над бастующей толпой.

Матвей уже хотел уйти, но невольно засмотрелся на Тамару, что стояла рядом: «Коряга» — за спиной, руки — в карманах пальто, на голове — фиолетовый беретик, который опять сполз на затылок, девушка имела решительный вид. Тут же болтали меж собой другие две барышни из ревбригады. Обе были одеты по-мужицки: в штанах и полупальто, обе — при оружии. Та, что повыше, с длинными чёрными волосами, собранными в хвост, носила картуз, залихватски заломленный на бок.

— Что вы хотите делать? — спросил Матвей у Тамары.

— Ждать, — та поправила выбившиеся из-под берета волосы. — Если по демонстрантам начнут стрелять, мы вступимся.

— Со стволом хоть умеешь обращаться? — Матвей кивнул на «Корягу».

— Конечно, — Тамара улыбнулась. — Нас этому учат.

— Чует моё сердце недоброе, — куда-то в сторону проговорил Матвей. — Тебе-то зачем оружие, не понимаю.

Он хотел добавить какую-нибудь банальщину вроде «не женское это дело», но не стал. Подумал: вряд ли на Тамару подействует, она, небось, слышала всё это не раз и не два. А ещё хотел сказать, что ужасно расстроится, если с ней случится несчастье и что она… дорога ему? Матвей задумался: так и есть, за эти сутки он прикипел душой к этой бойкой активистке с серьёзным и в тоже время по-детски наивным курносым личиком. Вот только сейчас подобные признания вряд ли были уместны. Ему вдруг невыносимо захотелось схватить Тамару за руку и утащить подальше отсюда, а потом и вообще увезти из города. «Не нужна тебе эта война. И мне не нужна», — повторял Матвей про себя, глядя на девушку, которая мыслями была уже среди бастующих.

— Береги себя, — произнёс Матвей. Ему показалось, что прозвучало это слишком сухо, но в ответ серьёзное лицо Тамары осветилось улыбкой, и на душе стало теплее.

— Ты тоже, — кивнул девушка. — Да здравствует революция! — она подняла вверх сжатый кулачок.

Матвей улыбнулся. Попрощался, пошёл к своим.

Поспрашивав людей, он быстро нашёл рабочих из токарного цеха: те собрались недалеко от проходной. Матвей сразу же выцепил взглядом громилу Баяна, заметил и Васю прыща — тот держал транспарант, и Кондрашку с Данилой.

Ещё на подходе Матвея окликнул Ефим — он тоже был здесь, и едва завидев приятеля, принялся протискиваться навстречу.

— Ты как? Откуда? Где пропадал? — сыпал Ефим вопросами. — Думал, тебя повязали вчера. Только, вроде, видел, а потом раз — и нету.

— Так… дела, уйти пришлось, — уклончиво ответил Матвей, решив не распространяться о вчерашних приключениях. — Лучше ты расскажи, чем всё закончилось, и что сегодня происходит? Чего внутрь не идёте?

— Да и не спрашивай, — с досадой махнул рукой Ефим. — Стояли-стояли мы, а потом управляющий со своими замами выше. Ну народ к нему ринулись, а полицаи давай палить.

— По людям, что ли, стреляли? — уточнил Матвей.

— Да не! Так, в воздух. Кто-то, конечно, испужался, ушёл, а мы до вечера остались. А чего остались — не понятно. Потолклись на месте, погундели немного и тоже собрались расходиться. Раз нечего ловить, чего мёрзнуть спрашивается? А тут полицаи. Всех шмонать принялись. Жору Семёнова повязали, мужиков из литейного загребли. А сегодня, видишь, пришли — а тут закрыто. А на двери табличка. Уволили. Всех!

— И что теперь? — Матвей критическим взглядом окинул свежевыкрашенные синие ворота с огромной эмблемой на створке.

— А что теперь? Чёрт его знает! — сдавленное разочарование вырвалось тяжёлым вздохом, и несчастное лицо Ефима стало ещё несчастнее. — Слышал я, товарищи на штурм собираются, глядишь, и решат чего. Шмалять бы по нам не начали — вот что страхово-то! То — в воздух, а то — и по людям пальнуть могут. Это им раз плюнуть. Эх, — Ефим опять грустно вздохнул и почесал голову под кепкой, — Интересно, обратно-то возьмут, когда уляжется всё?

— Да не боись, возьмут тебя, — успокоил его рабочий, что стоял рядом и слышал весь разговор. — У тебя стаж, да и не светился ты шибко. И вообще, скоро власть сменится, сами будем рулить.

Тут какой-то парень с красным бантом на груди влез в кузов ближайшего грузовика и с жаром принялся проповедовать. Ничего нового Матвей не услышал. Всё, как обычно: жалования маленькие, деньги не платят, работать заставляют много, увольняют, обыскивают — не уважают, одним словом. Заканчивалась же речь гневным призывом: «Не позволим проклятым буржуям так поступать с нами. Ломай ворота, товарищи!»

А толпа только этого и ждала, рабочие навалились на ворота, принялись их трясти. Со стороны заводоуправления загудел громкоговоритель.

— Немедленно отойти от ворот! — раздался приказ. — В случае неповиновения будет открыт огонь! Отойти, отойти всем! Кому сказано?»

Слова эти не только не осадили бастующих, а наоборот, лишь сильнее раззадорили. С матом и угрозами рабочие ещё яростнее принялись трясти неподатливую створку, закричали: «Машину сюда, выдирать будем», и толпа раздвинулась, пропуская к воротам новенький трёхосный «Шенберг» с массивной скруглённой кабиной.

— Отойти! Немедленно отойти! — надрывался громкоговоритель. — Не ясно, что ли? Последний раз предупреждаю. Стрелять будем!»

Но народ не унимался.

Матвей и Ефим оказались в самом эпицентре стихии. Толпа неистовствовала, ситуация становилась крайне напряжённой. «Затолкут ведь!» — Матвей нервничал, озирался по сторонам и ища путь к отступлению, но вокруг — лишь море шляп и драповых кепок, и лица, лица, лица. Рабочие напирали отовсюду, толкались, материли полицаев и руководство, подначивали друг друга. Матвей посмотрел на мрачное здание резинового завода: из окна верхнего этажа выглядывал пулемёт. «Вот дерьмо!» — пронеслась в голове мысль.

Неожиданно в людской гвалт влилось тарахтение коротких очередей, и в следующий миг со стороны ворот донеслись вопли десяток глоток: «Стреляют! Убили! Спасайтесь!» Началась паника. Как волна, что, ударившись о берег, откатывается назад, людское море отхлынуло от проходной. Женские и мужские крики заполнили улицу. А пулемёт с чёрной зловещей высотки так и шпарил по головам бастующих своей свинцовой правдой.

Матвей ощутил, как его увлекает за собой толпа. Люди, ослепшие от ужаса, ломились наугад, пихались, падали, другие спотыкались об упавших. Рядом свалилась женщина — тут же несколько ног прошлись по ней, ещё один человек, споткнувшись, упал — его тоже затоптали. Матвей, выпучив глаза, таращился по сторонам. Его несло течением, он даже не мог сообразить, что делать. Нога обо что-то запнулась, кто-то больно толкнул в бок. Матвей почувствовал — падает. Хотел схватиться за человека рядом, но пальцы сжали воздух. «Затопчут!» — паническая мысль блеснула в голове. И тут за рукав схватили, Матвей обернулся — Ефим. В глазах у того — ужас. Он кричит:

— Чего встал, бежим!

Свист над головой. Брызги перед глазами — красные. Вопль рядом десятка глоток чуть не оглушил. Люди гурьбой повалились на асфальт. Матвей тоже упал — упал прямо на Ефима. В это время к пулемётной очереди подключились ружейные выстрелы, а потом ещё одни пулемёт затарахтел со стороны сборочного цеха.

Ефим не двигался, большая рваная дыра зияла в его щеке — выходное отверстие попавшей в голову пули. Люди поднимались и убегали, иные продолжал лежать, повсюду стенали раненые. «Помогите, братцы», — призывал кто-то, а со стороны ворот раздавался пронзительный женский вопль. Ничего не соображая, Матвей поднялся и на подкашивающихся от страха ногах бросился прочь вместе со всеми. Впереди два грузовика перегораживали проезжую часть — оттуда доносились ружейные хлопки. А перед глазами мелькали спины бегущих. Больше ничего Матвей не видел. Втянул голову в плечи и мчался изо всех сил.

Грузовики уже совсем близко. Снова свист пуль, мужчина рядом споткнулся и шлёпнулся на дорогу, Матвей тоже упал, разодрав ладони о шершавый асфальт. В глазах зарябило от ног, ещё сильнее зарябило от пинка — кто-то запнулся. Потом двое пробежали, волоча раненого. Вопли не стихали, но теперь они были позади. Матвей чувствовал, как страх придавил его к земле. Невозможно встать. Хотелось вжаться в асфальт, сровняться с проезжей частью, чтоб не увидели стрелки на высоте. Он закрыл голову руками, замер, сердце бешено колотилось, а в мыслях: «сейчас попадут, сейчас попадут».

Но вот грохот пальбы смолк, и теперь остались только стоны и вопли лежащих на дороге людей. Мимо протопали ещё несколько ног — последние уцелевшие спасались бегством.

Собравшись с духом, Матвей приподнял голову, осмотрелся: позади у проходной всё было усеяно людьми. Кто-то лежал неподвижно, кто-то тоже привставал, оглядывался и в спешке покидал место бойни. Особые смельчаки выискивали раненых, по двое, по трое хватали их и трусили прочь. Впереди, за грузовиками — ещё несколько тел. И тут сердце Матвея сжалось: возле спущенного колеса «пятитонки» валялся фиолетовый беретик. Грязный, потоптанный. Спиной к Матвею лежала скрючившаяся человеческая фигура. Знакомое коричневое пальтишко…

— Тамара, — прошептал Матвей, не желая верить увиденному. — Тамара! — крикнул он и, забыв о страхе, вскочил и бросился к телу. «Только не она! Нет!»

Девушка лежала на боку, рядом тускло чернела «Коряга». Раздавленный фиолетовый беретик жалостно грязнел у ног, потеряв свою хозяйку. Матвей присел, перевернул Тамару на спину, и на него устремился полный боли взгляд. В боку девушки зияло пулевое отверстие, и вокруг него пальто промокло от крови.

Лишь один раз в жизни Матвей видел раненого: на учениях, когда нерадивый новобранец из соседнего отделения уронил гранату в окоп. Крови было море, солдату тогда несколько осколков в тело впилось и выбило глаз. Как же раненый вопил! Тамара же лежала тихо, только дышала тяжело, с надрывом.

— Больно, — прошептала она еле слышно. — Ноги… не могу пошевелить.

— Держись! — Матвей обхватил руками её лицо, такое хрупкое и нежное. — Я тебя вытащу. Только держись, хорошо?

Рядом с винтовкой в руках валялся человек, прошитый очередью. Матвей узнал его: тот в кузове рядом сидел — совсем молодой парнишка, едва ли восемнадцать исполнилось. Чуть подальше, уткнувшись лицом в асфальт, застыл ещё один, и один — у заводской ограды. Следующий сидел, прислонившись к колесу соседнего грузовика, и тоже не двигался. Латунная россыпь гильз и осколки стекла усеивали проезжую часть. Больше никого не было. Убежали. Все. У завода до сих пор расхаживали люди — эти «храбрецы» остались посмотреть, что будет дальше, но находились они теперь на некотором удалении, вне сектора обстрела пулемётов.

Закинув за плечо «Корягу», Матвей взял Тамару на руки и понёс. «Ерунда же, — убеждал он себя, — всего одна пуля, оклемается».

— Ничего, ничего, — успокаивал он девушку, — я тебя вытащу. — Ты, главное, не дёргайся. Всё хорошо будет.

До больницы было далеко, версты три-четыре. Матвей упорно шагал вперёд, а руки его наливались свинцом, слабели. Тамара весила килограммов пятьдесят, и он понимал, что даже версту так не пройдёт, но стискивал зубы и продолжал нести. Несмотря на прохладную погоду, Матвей вспотел, рубашка прилипла к спине.

— А знаешь, — говорил он, — это ерунда. Все эти революции пусть лесом идут. Мы с тобой уедем. Куда хочешь? Лучше на восток, к Уралу. Там поспокойнее. Не стреляют. А здесь вечно что-то не так. Всё образуется, вот увидишь. Ты, главное, глаза не закрывай. До больницы недалеко. Сейчас попутку поймаем и доедем за пару минут. Там тебя на ноги быстро поставят.

Тамара что-то прошептала. Матвей приблизил ухо к её губам.

— Ванька, — говорила она тихо, — как он там… Скажи ему…

— Сама скажешь. Ты чего?

— Матвей, — произнесла она громче. — Обещай… Надо бороться. Революция… Мы победим… Пролетариат скинет цепи… Только обещай…

Кажется, девушка бредила. Матвей почувствовал, что дальше нести не в состоянии. Отчаяние охватило его, хотелось кричать. И всё же нёс. Шаг за шагом. Впереди на дороге какие-то люди, они наблюдали… Нет больше сил. Положил Тамару в траву у обочины. Надо идти — а он не мог. И машин, будто назло, нет. Матвей видел, как стекленели глаза девушки — такие чистые, светлые. Не мог оторваться от них.

— Не уходи, — повторял он тихо. — Не надо. Останься.

А в голове досада: «Зачем? Зачем под пули полезла? Ради чего такая жертва? Что за глупость, вам же жить и жить!» Тамара, молодые ребята у грузовиков, Ефим… Ком подкатывал к горлу, но Матвей не плакал. Его охватила злоба, руки сжались в кулаки — сжались до хруста, до судороги. «Жандармы поганые, чтоб вы сдохли в страшных мучениях, твари, чтоб горели в аду за все ваши злодеяния!» — повторял про себя Матвей. Он сидел и смотрел на свои руки, испачканные кровью. Взгляд Тамары застыл, устремившись в небо, где на короткий миг в прогале драных туч мелькнул лучик солнца. Такой бессмысленный и жестокий.

Позади, на дороге, остановился грузовик, кто-то подошёл. Голос за спиной:

— Раненые есть? Грузи в машину.

Матвей обернулся и долго смотрел на мужчину в шофёрской курточке, не понимая смысл сказанных слов.

— В больницу надо? — повторил тот.

Матвей покачал головой:

— Нет. Не надо. Поздно…

Глава 10. Возвращение

До автобазы Матвей доехал вместе с шофёром, который вёз в кузове своей «пятитонки» убитых и раненых. Возле зелёных ворот поперёк дороги стоял грузовик с пулемётом, а рядом группа людей сооружала бруствер из мешков с землёй. Матвей выпрыгнул из кабины, поправил «Корягу» за плечом. Карман пальто отяжеляли два запасных магазина. Тамаре они теперь не понадобятся.

Осмотрелся. Повсюду толпились рабочие, кто с оружием, кто — без. Обсуждали случившееся и с опаской поглядывали в сторону машзавода. К обочине приткнулись пара легковушек. Их дальше не пускали, и водители спорили с парнями у блокпоста, возмущаясь произволом.

«Пятитонка» фыркнула и, обогнув баррикаду, умчалась в сторону Преображенского района. Матвей же принялся высматривать Егора Гаврилыча. По словам шофёра, партийный руководитель должен был находиться тут вместе со всеми.

На обочине под кустами расположились несколько легкораненых. Курили, разговаривали, ждали машину до больницы. Мужчина с перебинтованным плечом расхаживал взад-вперёд и что-то бубнил под нос, в стороне аккуратным рядком лежали четыре неподвижных тела, укрытых пальто. У бетонного забора Матвей заметил двух девушек из ревбригады. Обе выглядели подавленными, и вид имели уже не столь боевой, как полчаса назад. Та, что повыше, с чёрными волосами, заплетёнными в хвост, сидела прямо на земле, закрыв лицо руками и вздрагивая от рыданий. Её подруга рядом переминалась с ноги на ногу и нервно курила.

Высокую фигуру партийного руководителя Матвей заметил почти сразу — Егор Гаврилыч был в гуще событий, что-то объяснял собравшейся вокруг группе рабочих. Матвей подошёл, окликнул его, тот обернулся и пару мгновений смотрел так, словно не понимал, кто перед ним:

— Матвей? Чего хотел?

— Тамара погибла, — кое-как выдавил Матвей.

— Ах ты ж… — Егор Гаврилыя поморщился, словно от боли, тонкая складка его губ сжалась ещё плотнее. — Да… Жалко девку. Ох как жалко! Хорошим товарищем была нам всем. Уже шестерых сегодня потеряли! Товарища Свинолупенко ранили… Ох, не рассчитывали мы на такую встречу! Кабы тяжёлое оружие было! Ну пусть теперь попробуют к нам сунуться. Бошки-то пооткручиваем. Ты-то сам не ранен? В крови весь.

Матвей отрицательно покачал головой. Посмотрел на свои руки: кожа после падения содрана, но кровь на ладонях, как и на рукавах пальто была не его. Вздохнул, снова поправил сползающий ремень «Коряги».

— Что в городе-то происходит? — спросил Матвей. — Куда деваться теперь?

— Что-что… Власть берём! Совет партии обосновался в кинотеатре. Туда иди — всё расскажут. А к мосту лучше не суйся, если под пулю не хочешь угодить. Там с солдатами разговор идёт.

Со стороны моста действительно доносилась стрельба. Сквозь хор далёких ружейных хлопков постукивали тяжёлые очереди.

— У Тамары братишка остался… — напомнил Матвей. — Она про него говорила перед смертью.

— Да ты не переживай, знаю я. Позаботимся о парне, не бросим, — заверил Егор Гаврилыч.

К баррикаде подкатил военный «Шенберг» с тёмно-зелёной кабиной, из которой выскочили два мужика.

— Куда выгружать-то? — крикнул один.

Егор Гаврилыч посмотрел на Матвея:

— Извиняй, некогда болтать: полицаи того и гляди нагрянут, — затем подбежал к «Шенбергу» и принялся что-то объяснять тем двоим, указывая на бруствер. Мужики кивнули и деловито пошли к кузову, из которого выгрузили крупнокалиберный пулемёт с длиннющим стволом, станок к нему и коробы с патронами. Поглазев пару минут на эти приготовления, Матвей отправился в сторону района, но едва он отошёл от блокпоста, как его накрыло: начало трясти, ноги ослабели. Он остановился, опёрся на бетонную ограду. Стошнило.

Повсюду стреляли, улицы погружались в хаос. По-хорошему надо было собирать пожитки и валить куда подальше. Матвей не знал, ходят ли ещё поезда и междугородние автобусы, зато точно знал, что народ рванёт из города всеми возможными способами. Поймать попутку наверняка не составит труда, и — прощайте родные края. Хотя, какие они, к чёрту, родные? Чужбина: ни жилья, ни родственников, ни друзей.

Но вначале Матвей всё-таки решил сходить к кинотеатру — любопытно стало поглядеть на «новую власть».

***

По улицам слонялись вооружённые люди, на перекрёстках собирались митинги, где-то стреляли — в городе было тревожно и суетно. Когда Матвей проходил мимо кабака у церкви, в ближайшем переулке раздались звонкие хлопки, а потом навстречу выскочили два подозрительных субъекта с рожами, смахивающими на бандитские. Они недобро покосились на Матвея, а тот потянулся за пистолетом-пулемётом. Однако, обошлось: уголовники, решив не связываться, поспешили своей дорогой, а Матвей ещё долго оглядывался назад, придерживая «Корягу» и морально готовясь в случае чего открыть огонь.

Тучи по небу ходили набученные, угрожая очередным дождём. Матвей вдруг вспомнил, что оставил зонт на конспиративной квартире. Посетовал про себя на собственную забывчивость.

Перестал нервничать, только когда подходил к дому. В этой части района было спокойно. Вдоль улиц толпились старенькие избушки, а яблони и груши выглядывали из-за заборов, развесив свои безлистые ветви над обочиной дороги. За деревянными крышами белела церквушка. Летом, поздней весной и ранней осенью сады эти одевались в яркие наряды, наполнялись сочными красками и трелями птиц, и душа здесь отдыхала от вездесущей серости и тошнотворной сепии городских улиц. Эдакий тихий, зелёный уголок посреди вечно угрюмых и злых трущоб. Но сейчас, в эту пору, когда листья уже облетели, и земля ждала первых заморозков, тут было так же уныло, как и в остальном городе.

Угловая бледно-жёлтая четырёхэтажка, где Матвей арендовал комнату, гордо возвышалась над жмущимися друг к другу маленькими домиками. Рядом — три одноэтажных блочных барака и здание типографии из белого кирпича, возле ворот которой стоял усатый сторож с винтовкой за плечом и угрожающе зыркал из-под козырька фуражки на редких прохожих.

Матвей уже успел побывать у кинотеатра и полюбоваться на «новую власть», хотя ничего толком не увидел, кроме толпы зевак и броневика у входа. На крыльце дежурили вооружённые до зубов парни в кожанках, вещал агитатор. Он говорил о программе обобществления заводов и фабрик, а так же зазывал народ в рабочие бригады, дабы «защищать город от буржуев, офицерья и имперских чинуш».

Не услышав ничего для себя интересного, Матвей решил времени даром не терять и поспешил домой. После стрельбы у завода он никак не мог придти в себя, но надеялся, что когда окажется в четырёх знакомых стенах, волнение пройдёт. До сих пор он видел перед собой курносое личико Тамары со стекленеющим взглядом и, как бы ни старался, всё не мог избавиться от надрывной тоски, что впивалась зубами в горло и душила, не давая свободно вздохнуть. Матвей не мог поверить, что Тамары больше нет. Ещё утром девушка разговаривала с ним — такая живая, полная надежд и стремлений, а теперь — пусто, лишь хладный труп в кузове «пятитонки». Хватило одной глупой пули. И Ефима больше нет. А ведь три года работали бок о бок! Матвей и сам оказался сегодня на волосок от небытия. Смерть промахнулась на какие-то пара вершков.

Прежде Матвею не доводилось бывать под обстрелом, он не участвовал в войнах. Срок его службы пришёлся на мирное время: только-только закончилась Третья северная, и ослабшая империя зализывала раны. Стрельбу и взрывы он слышал лишь на учениях, но даже там было страшновато, а тут пули летали прямо над головой, ранили и убивали людей.

Когда Матвей добрался до родной подворотни, вспомнил о полиции, что должна была приехать вчера вечером, снова стало тревожно: «А что, если ждут? Если засаду устроили?» Остановился, огляделся. У обочины — несколько машин, но эти стоят тут давно. Ничего подозрительного. «Да хорошо дрожать, у них теперь хватает проблем», — подбодрил себя Матвей, вспомнив расстрелянных полицейских на перекрёстке, ещё раз осмотрелся и смело зашагал в подворотню по направлению к своему подъезду.

Тут был обычный городской дворик — заросший, неубранный. Длинный сарай с амбарными замками на ржавых дверях, засохшее дерево, к которому крепили верёвки для сушки белья, старый автомобиль без колеса — всё это создавало иллюзию мирной, уютной жизни, что неторопливо шла своей чередой, не обращая внимания на заботы и беды суетного мира снаружи. Матвей заметил четырёх мужиков, что квасили на дворовой скамейке — этих он тут часто наблюдал, а с двоими даже был знаком лично.

Первый — одноногий Трофим, ветеран Третьей северной — пил, не просыхая, с тех пор, как вернулся с войны пятнадцать лет назад. Жил он в одном с Матвеем подъезде, по вечерам часто буянил и бил жену да так, что весь двор сбегался на крики. А его товарищ по бутылке, Пахомыч, был настоящей легендой улицы. Прославился он тем, что выжил, оказавшись чуть ли не в эпицентре взрыва. Огонь оставил на нём омерзительные отметины: левая половина лица оплавилась и мало походила на человеческую, глаз сохранился только правый, на левой руке полностью отсутствовали пальцы. Никто не знал, как Пахомыч умудрился протянуть почти сорок лет, ведь большинство видевших взрывы отошли в мир иной в первые два-три года, а через двадцать уже не осталось почти никого от тех «везунчиков». Война убивала людей ещё долго после своего окончания. А Пахомычу было хоть бы что: жил себе потихоньку, с мужиками квасил по вечерам, да пугал своим видом дворовых детишек.

Матвей подошёл, поздоровался, на него с любопытством уставились четыре обрюзгшие, пропитые физиономии.

— Здорова, Матюха, — Трофим, как всегда, смотрел недружелюбно. — Откуда это такой красивый нарисовался? В городе, что ли, бывал? Что за поебень там творится-то? Говорят, какие-то мудозвоны власть взяли. Чаво слышно?

— Хрен поймёт, кто чего взял, — сухо ответил Матвей. — С завода я только. Скажи лучше, не видал ли чего подозрительного? Полицаи приезжали вчера?

— Приезжали, а то! — просипел Пахомыч, который ехидно таращился на Матвея своим единственным глазом. — Аль по твою душу?

— Вроде того.

— Ты чо натворил-то? — Трофим осклабился в гнилозубой ухмылке.

— Хрен знает. Ничего, — отрезал Матвей; вдаваться в подробности настроения не было.

— Так они всех вяжут, — буркнул щуплый мужичок в телогрейке. — Гниды поблядушные! Всех без разбора! Шурина вчера повязали. Вообще ни за что!

— Да уехали, уехали, не боись, — махнул беспалой ладонью Пахомыч. — Пошебуршали чота и уехали.

— Ага, конечно, ничего-таки и не натворил, — Трофим с подозрительным прищуром вперился в Матвея. — А хули ствол таскаешь? С этими теперь, поди, с красножопыми?

— А тебе-то что? — буркнул Матвей.

— Да мне похуй! Ко мне только не лезьте со своими революциями ебучими, — Трофим отвернулся и злобно уставился в стакан. — Навоевался, блядь, в своё время. Хватит!

— Верно! Ну их к чертям, — поддакнул мужик в телогрейке. — И так жись — параша, а теперь ещё и эти объявились. Вон, света нет по всем домам, воды горячей нет — нихуя нет!

Мужики принялись активно материть новую, ещё толком не установившуюся власть, но Матвей в этом участвовать не стал, а отправился домой. Настроение было паршивым: прежде душу грела смутная надежда, что полиция всё же не приедет и что брат навёл панику без причины. Теперь же Матвей точно знал: он в розыске. Баба Марфа, у которой он арендовал комнату, тоже вряд ли обрадовалась визиту полиции, и как она себя поведёт — не ясно. Хозяйка не отличалась добродушным нравом — это была одинокая женщина лет под пятьдесят, полная, хромоногая. Сдавала две комнаты, жила в третьей. Правда сейчас вторая комната временно пустовала. Если полиция устроила погром в квартире, хозяйка могла и компенсацию затребовать. Последнее, впрочем, Матвея мало беспокоило. «Завтра же ноги моей здесь не будет», — решил он.

Выщербленные ступени лестницы знакомо зацокали под ногами, Матвей взбежал на третий этаж. Дёрнул дверь — не заперта.

В квартире было прохладно: отключили отопление. Свет тоже не горел, и Матвей чуть не споткнулся о сложенные в прихожей тазы и кастрюли. Хозяйка навстречу не вышла. «Наверное, спит», — подумал Матвей и уже хотел порадоваться, что неприятный разговор откладывался, как вдруг из глубины квартиры донёсся знакомый голос:

— Матвей, ты?

— Я, баб Марф, — отозвался Матвей.

Женщина больше ничего не сказала. «Странно… Может, занята?» Лишний раз задерживаться в прихожей не хотелось, а потому он, не разуваясь и не снимая пальто, быстро прошёл в свою комнату, что находилась за первой же дверью направо по коридору.

Когда Матвей увидел, какой бардак творился в его скромной обители, он аж присвистнул. Массивный шкаф, сдвинутый с места, перегораживал полкомнаты, ящики, вытащенные из комода, ваялись среди разбросанной одежды. В и без того тесной комнатушке теперь было не развернуться.

— Вот скоты, — поморщился Матвей, а потом его взгляд скользнул по кровати, что стояла у стены напротив входа. Матрас был порезан! До настоящего момента Матвею почему-то даже в голову не приходило, что полиция доберётся до денег. В холодном поту он тут же метнулся к кровати, чуть не споткнувшись о валяющийся посреди комнаты стул, и словно сумасшедший принялся ощупывать и перетряхивать вспоротую тушу матраса, стараясь обнаружить то, чего там уже и в помине не было. Руки дрожали в жалкой надежде на чудо, но чуда не случилось: пятьсот рублей, которые Матвей копил на протяжении трёх лет, пропали.

Все планы рухнули в один миг. Поездка резко отменялась, что делать дальше, Матвей не знал. Опора исчезла из-под ног, обломилась соломинка последней надежды — Матвей повис в неизвестности. Три года трудов улетели в трубу. Как жить дальше, на что арендовать жильё, где работать? Вслед за отчаянием нахлынула злоба, запустив в душу свои чёрные когти — злоба на тех, кто лишил его не просто сбережений — лишил места в этом мире, на тех, кто с самого детства, с тех пор, как отец сгинул на каторге, следовали по пятам с железной дубиной, загоняя в ловушку. И вот ловушка захлопнулась. Все, кто ему был дорог — мертвы. Осталась лишь злоба.

— Твари! Гниды позорные! — шептал Матвей. — Чем я перед вами провинился? Чем заслужил это? Вы во всём виноваты, полицаи проклятые! Бить вас надо, бить, пока не изведётся род ваш поганый!

Шаги за дверью — осторожные, крадущиеся. Матвей замер. В квартире находились посторонние. Сердце ушло в пятки. «Коряга» лежала рядом на полу. Дрожащими пальцами он схватил пистолет-пулемёт, с силой дёрнул рукоять затвора. Дверь с грохотом распахнулась.

Чёрные пальто. Сколько их — не разглядел. Бросилось в глаза маленькое круглое отверстие пистолетного ствола. Шагов пять разделяло Матвея от незваных гостей. Пять шагов и нагромождение мебели. Палец зажал спуск раньше, чем Матвей успел сообразить, что происходит.

Треск автоматной очереди оглушил. Ствол «Коряги» затрясся в судорогах, его повело куда-то в сторону. Сизая дымка затянула помещение. В ответ — несколько запоздалых одиночных, звон стекла, свист и глухой стук пуль о камень и дерево. Из массивного тела шкафа брызнули щепки: шкаф принял удар на себя. В прихожей раздались грохот тазов и кастрюль, ругань. «Коряга» замолчала: магазин опустел в считанные секунды. Левую руку обжигал нагревшийся кожух ствола.

Матвей прижался к стене — теперь шкаф закрывал его полностью. Выдернул пустой магазин. В голове — паника. Как сквозь вату, снова грянули пистолетные выстрелы. Матвей нащупал в кармане следующий магазин и трясущимися руками принялся втыкать его в приёмник. Казалось, прошла вечность прежде чем спасительный щелчок ознаменовал готовность оружия к бою. Опять лязгнул затвор.

Повисла тишина, враги затаились. Тогда Матвей, держа оружие наготове, осторожно выглянул из-за шкафа. Сквозь дымку увидел два тела в дверях и чей-то силуэт в тёмном коридоре. Опять пистолетные хлопки ударили по ушам, Матвей едва успел спрятаться, но тут же высунул «Корягу» и дал в ответ короткую очередь.

— Сдавайся, Цуркану! — раздался молодой мужской голос из прихожей. — Тебе не выйти из дома.

— Ебальник завали, — Матвей был зол. Руки ещё дрожали, но теперь не от страха — от адреналина, который бил в голову. Страх уступил место азарту. Хотелось только одного: изничтожить ту тварь, что пряталась за стеной.

— Ну, скотина, — Матвей выглянул из-за укрытия. Палец на спуске. Перед ним в пяти шагах — человек, он целится. «Корягу» затрясло от длинной очереди. Ответный выстрел, щепки… В прихожей что-то грузно завалилось на пол, загремели тазы, послышался сдавленный стон.

Матвей опрометью выскочил из-за шкафа, держа наготове оружие, и в мгновение ока оказался у двери. В проходе неподвижно лежал окровавленный человек, второй привалился к коридорной стене, лицо — в кашу. Оба изрешечены пулями. Матвей выскочил из двери, изо всех сил зажимая спусковой крючок — оставшиеся патроны покинули магазин. В прихожей хлопнули одиночные — всё затихло.

Первые мгновения Матвей ничего не видел за плотной завесой пороховых газов. Потом разглядел мужчину: тот застыл, прислонившись ко входной двери. Это был рослый молодой человек с тонкими, благородными усиками, в правой руке он сжимал массивный автоматический пистолет. Вставший на задержку затвор красноречиво говорил о том, что в магазине пусто. Левый рукав дорогого чёрного пальто пропитался кровью — молодой человек был ранен.

— Стоять, сука! Куда собрался? — выкрикнул Матвей и, подскочив к противнику, треснул его прикладом по лбу. Парень застонал и обмяк, но сознание не потерял, во взгляде его чувствовалось презрение. Матвей выдернул пистолет из пальцев раненого и отбросил в сторону.

— Мразь, — прошипел он, затолкнул в приёмник «Коряги» последний магазин, схватил молодого человека за шиворот и упёр ему в живот ствол. — Сколько вас? Сколько? Говори, тварь!

Но парень лишь помотал головой. Матвей треснул его кулаком по лицу.

Тут за спиной заголосила баба Марфа:

— Ой, батюшки! Убили! Что творится! Супостаты!

— Назад, — крикнул Матвей, не оборачиваясь, — в комнату!

Глава 11. Непростой выбор

Сегодня, наконец, показалось солнце. Оно осторожно выглядывало в пробоины грязноватой облачной пелены, пытаясь разогнать скопившуюся серость. Но краски в этот мир так и не вернулись — их сожрала осень.

Путь на запад дался с трудом. Ныла старая рана в ноге, мешая идти, и Павел часто останавливался отдохнуть. Желудок пучило, а по телу разливалась слабость: организм никак не мог привыкнуть к новой пище. Да и неспокойно было на душе: хоть руины и казались пустыми, кругом подстерегали опасности — вчера Павел убедился в этом на собственной шкуре. И он ни на миг не выпускал из рук карабин.

Только спустя сутки разум свыкся с новой реальностью, приступы безысходности и фрустрации больше не одолевали его. Павел был спокоен и сосредоточен, не желая вновь, как вчера, попасться в плен какому-нибудь пройдохе. Теперь у него имелась ясная цель, и он пытался определить хотя бы приблизительный план действий. Первым делом следовало разыскать местных жителей и побольше разузнать об этом месте, а потом придумать способ вернуться домой. Как вернуться? Пока ни одной идеи на ум не пришло. Постарался поменьше зацикливаться на непонятном, а тех двух уродцев, что явились ночью, — и вовсе выкинуть из головы: от пустых размышлений толку мало, да и крыша едет быстро.

Западную часть города разрушения почти не затронули — сюда не докатились ни взрывная волна, ни пожары. Тесные улочки с низкорослыми домиками словно сошли с чёрно-белых снимков девятнадцатого века, а останки гужевых повозок и гнилые ретро автомобили, спящие в зарослях, только дополняли картины старины. Но хоть взрывы и не уничтожили эти кварталы, время оказалось беспощадно. Пожухлая трава обильно лезла из трещин в стенах, с полуобвалившихся крыш и меж камней мостовой. Порой приходилось протискиваться сквозь плотные скопления облетевших молодых осинок и берёз, а улица терялась в зарослях сухого бурьяна. Теперь тут безраздельно властвовала дикая природа.

Павел обратил внимание на очередную ржавую машину, лежащую на дороге. Капот был открыт, отсутствовали двигатель и колёса. В салоне — ни кресел, ни приборной панели. Уже третья или четвёртая такая. Это означало одно: люди забрали всё ценное. Может быть, они жили неподалёку, а может, их и след давно простыл. Павел надеялся на первое. Теперь он стал чаще останавливаться, прислушивался к каждому скрипу и стуку.

И вдруг — звук мотора. Долетал с запада. Далёкий, еле различимый. Павел замер. Мотор умолк, но через некоторое время загудел снова. Ночные гости не обманули, в той стороне точно обитали люди. В памяти всплыли слова длинноносого: «если не пристрелят, глядишь, выгорит что-нибудь». Похоже, местные дружелюбием не отличались, да и не удивительно это в таких-то условиях, а потом рискованно было с ними встречаться, но деваться некуда.

Только Павел собрался идти дальше, как позади легонько хлопнула дверь. Обернулся. Подъезд с ржавым железным козырьком — похоже, звук донёсся оттуда. Раздумывая, друг ли прячется в доме или неприятель, или это просто сквозняки гуляют, Павел осторожно, не опуская карабин, подошёл к двери и постучался.

— Есть кто дома? — крикнул он.

— Проваливай, коли жить не надоело, — донёсся в ответ недовольный женский голос.

— Я не причиню вам вреда. Я — не враг. Мне нужна помощь, — слова эти, по мнению Павла, должны были вызвать хоть какое-то доверие.

— Проваливай, говорю. Не уберёшься через пять секунд — стреляю!

Павел попятился.

— Ладно, ладно, ухожу, — проворчал он, с опаской посматривая на облезлую хлипкую дверь. Жильцы идти на контакт не собирались. «Хоть палить не начали без предупреждения, и то ладно. Но если все тут такие злые — плохи дела», — рассудил Павел и побрёл дальше, пристально вглядываясь в каждое окно и в каждую дверь.

Дорога вывела на небольшую площадь. Здесь одно-двухэтажная застройка сменилась более высокими зданиями. Среди зарослей мелькали полусгнившие лавочки, витые ограды и чугунные фонарные столбы. Из-за кирпичного забора напротив торчала труба и длинное сооружение, похожее на цех, а в дальнем конце одной из улиц величаво росла колокольня. Там за домами была церковь, и Павлу стало любопытно взглянуть на неё, посмотреть, в какого Бога тут люди верили.

Но едва он подумал об этом, как со стороны колокольни раздался звонкий хлопок. Решив не раздумывать, по ком стреляют, Павел припустил, что было мочи, к ближайшей подворотне. Вторая пуля чиркнула о камень мостовой, ясно дав понять, кто был на мушке. Достигнув укрытия, Павел отдышался, а потом выглянул из-за угла и осмотрелся. Стрелять больше не стреляли, но и по улице теперь спокойно не погуляешь. Снайпер болтать языком не собирался, палил без предупреждения. Решив долго не мешкать, Павел побрёл через дворы в противоположную сторону. Ему снова стало страшно: из любого окна могли стрельнуть — и поминай, как звали. Даже начал жалеть, что сунулся в западные кварталы: местные определённо не жаловали гостей. Оставалось надеяться только на везение.

Немного поплутав по тесным дворикам под прицелом пыльных окон, Павел, наконец, выбрался на ещё одну широкую улицу. Из-за плотной застройки и постоянной тени, отбрасываемой высокими зданиями, растительность так и не смогла полностью завладеть этим местом, и печать разрухи явственно читалась на побитых жизнью и временем витринах магазинов и стенах домов, умирающих в одиноком и величественном опустошении.

Здесь фасады были украшены лепниной, а балкончики нависали над тротуаром, грозя вот-вот обвалиться. Ржавые корпуса машин жались по обочинам или валялись прямо посреди дороги, а на перекрёстке застыл одноглазый трамвай. Павел не знал, откуда ждать очередного выстрела. Он в напряжении озирался по сторонам, изучал каждое окно, каждую подворотню, каждый закуток. Но повсюду царила пустота. Трава кое-где примята: похоже, здесь всё-таки ходили люди, но больше следов никаких. Было тихо, если не считать далёкого рокота моторов, время от времени взмывавшего над покинутым городом.

Очередной перекрёсток. Павел посмотрел во все стороны. Пусто.

— Стоять! Ствол ложи на землю! — раздался окрик за спиной. Голос звучал молодо и дерзко.

— И без фокусов! — добавил второй голос, принадлежавший мужчине явно лет сорока, не меньше.

«Подловили-таки, — Павел вздохнул. — Ладно хоть стрельбу не начали». Он бросил карабин на дорогу и поднял руки.

— Всё вынимай, — настаивал старший.

— Хорошо, мужики, сейчас достану. Я враждовать не собираюсь, просто иду своей дорогой, — проговорил Павел, вытаскивая нож и револьвер и кидая их рядом с карабином.

— Вертайся! — приказал старший, и Павел подчинился.

Эти двое выглядели не многим лучше, чем встреченный ранее бродяга-работорговец: лица землистые, бородатые, одежда грязная, от обоих исходил уже привычный душок немытых тел и махорки, даже с пяти шагов чувствовался. Роста эти тоже были невысокого, на полголовы ниже Павла.

Тот, который постарше, был одет в серо-зелёную шинель, на голове его сидел картуз. Парень помоложе, щуплый и сутулый, щеголял в сильно поношенном пальто и драповой кепке. Старший наставил на Павла тяжеловесную с виду винтовку, а молодой держал в руках изготовленный из штампованных деталей пистолет-пулемёт с торчащим вбок магазином.

— Обыщи его, — приказал старший, и напарник, не выпуская оружия из руки, принялся обшаривать куртку Павла. Ничего, кроме фонарика, кисета и компаса молодой человек не нашёл, зато обнаружил нательный крестик, вытащил его, осмотрел, хмыкнул как будто презрительно.

— Не трожь, — буркнул Павел. Парень вызывающе взглянул на него, но ничего не ответил, оставил крест в покое. Затем велел снять вещмешок и вытряхнул его содержимое прямое на мостовую.

Павел же не знал, то ли печалиться, то ли смеяться над своим положением: двух дней не прошло с тех пор, как он попал сюда, а его уже второй раза взяли в плен — нездоровая тенденция, однако. Парень же тем временем перебирал вещи. Особое внимание его привлёк неясного назначения прибор, который Павел на всякий случай забрал у работорговца вместе с остальным барахлом. Многозначительно хмыкнув, молодой человек предал штуковину напарнику:

— Глянь. Он из этих.

— Ах ты ж сука! — старший подошёл к Павлу и двину прикладом в живот.

— За что, мужики? — прохрипел Павел, скрючившись.

— Может, его тут шмальнуть сразу? — предложил молодой.

— Нет уж. Отведём в расположение и предадим народному суду. Заодно Молот допросит. Собирай шмотьё, пошли, — повернувшись к Павлу, мужчина рявкнул: — А ну пошевеливайся! Начнёшь чудить — пулю получишь. У меня с такими разговор короткий.

Морщась от боли и ругая про себя последними словами двоих бродяг, Павел выпрямился.

— А ещё крестик, сука, напялил, — презрительно фыркнул молодой. — Спастись хочешь? Да хрен тебе! В исподней гнить будешь.

— В преисподней, — поправил старший.

— Да похрен! Гореть же будет, правда?

— Про суд Божий не скажу, а вот от народного не скроется. И вообще, кончай с суевериям, малой. Помнишь, чего комиссар говорил?

«Что ж меня тут все невзлюбили с первого взгляда», — Павел ещё раз вздохнул и покорно побрёл вперёд под дулами винтовки и автомата. За домами снова раздался рык моторов.

***

Уличная застройка становилась величественнее и монументальнее, а фасады всё сильнее поражали изысканностью и обилием декора. В заброшенном скверике Павел заметил скульптуры животных и людей — те прятались в буйной растительности. Дорога здесь была изъезженной, разбитой, виднелись следы гусениц.

Мимо пронеслись несколько грузовиков — очень старые на вид, с квадратными кабинами и широкими крыльями, а потом за спиной послышалось тяжёлое механическое рычание. Павла обернулся и даже брови вскинул от удивления: по дороге двигалась колонна танков. Они ползли медленно, перетирая лязгом широких гусениц раздробленные камни мостовой, дымили выхлопными трубами. Танки эти смотрелись весьма архаично: имели клёпаную броню, угловатые корпуса с высоким профилем и орудия небольшого калибра — в основном, короткоствольные. По бортам большинства машин высели противокумулятивные экраны. Некоторые танки обладали двумя, а то и тремя башнями — настоящие стальные монстры. Следом тащились пяток гусеничных тягачей с гаубицами на прицепах.

Павла привели к огромной площади, где толпилось множество людей и техники — в основном, военной, и по-прежнему, очень старой — будто из музеев вытащили. Мостовая была разбита десятками колёс и гусениц, бугрилась грязь, блестели лужи. Вблизи дороги стояло несколько танков и бронеавтомобилей, усеянных жирными прыщами-заклёпками. Борта и башни машин украшали лозунги: «Да здравствуют трудовые коммуны!», «Смерть буржуям!» и прочее в таком духе. Рядом увивались испачканные мазутом люди, одни — затаскивали в люки снаряды, другие — копались в моторных отсеках.

Остальные же — кто грузовики разгружал, кто бегал взад-вперёд по каким-то делам, а многие сидели у дороги вокруг костров, болтали и смеялись, ели, чистили оружие или просто дрыхли на мешках. Это были лохматые, небритые мужики, одетые кто во что горазд, хотя преобладали всё те же серо-зелёные шинели, как у старшего конвоира. «Выглядят так, будто от сохи оторвали», — почему-то подумалось Павлу. На армию это разношерстное сборище походило крайне мало.

В нос ударил целый букет запахов: машинное масло, дым, махорка и нестиранная одежда сливались в густую, приторную вонь. Пробивающийся сквозь неё аромат гречки из полевой кухни заставлял желудок требовательно урчать.

Сама же площадь была огромна. Её окружали роскошные многоэтажные дворцы. Несмотря на потрёпанный вид, отколотую штукатурку и частично побитые окна, они до сих пор своими величием и вызывали невольное восхищение и трепет перед некогда богатой и могущественной цивилизацией, оставившей здесь всё это добро. За площадью виднелось длинное здание с колоннадой и высоким, до самого неба, шпилем. Рядом серел могучим пожилым великаном огромный храм. Возле храма стояла огромная гаубица, нацелив в тучи свой длиннющий ствол.

Дом, в который отвели Павла, располагался за небольшим заросшим сквериком, он имел шесть этажей, большие окна, барельеф с цветочным орнаментом, колонны. На широком крыльце гостей встретили мраморные львы ростом с человека, а сумрачный, плохо освещённый холл был уставлен по периметру статуями в античном стиле. А чего стоила лестница с некогда белоснежными узорчатыми перилами! Но сейчас этот дворец, призванный демонстрировать богатство и могущество прежней правящей элиты, находился под властью всё тех же диких небритых мужиков. Они оккупировали огромные залы и коридоры, и теперь здесь слышались не светские, деловые беседы утончённой аристократии, а плебейская болтовня, мат и молодецкий гогот.

Поднялись на четвёртый этаж. Тут народу оказалось значительно меньше. Вошли в одну из многочисленных дверей — высокую, двустворчатую. Приёмная. За столом — рыжий, веснушчатый молодой человек. Он был гладко выбрит, чем резко контрастировал с остальными вояками, и наряжен в опрятный зелёный китель с воротником-стоечкой. На погонах его красовались широкие золотистые полосы — по одной на каждом плече.

— Что угодно, товарищи? — молодой человек пристально поглядел на вошедших.

— Ходока взяли, — заявил старший. — К комиссару, допросить штоб.

Рыжий кивнул и исчез в кабинете, а секунд через десять вернулся.

— Можете пройти, — сказал он, усаживаясь на прежнее место.

Прошли. Свет из трёх огромных окон заливал внушительных размеров помещение холодной пасмурной серостью. В углу потрескивала печка-буржуйка, тепла которой едва хватало для обогрева столь большого кабинета. В другом углу — статуя. Комнату наполняло множество старинной мебели: тумбочки, пара дубовых шкафов стол и комод — всё это давно отсырело и попахивало гнилью. У дальнего окна стоял рослый мужчина с тяжёлым шевроном усов под носом. Он смерил вошедших колючим, чуть прищуренным взглядом, который не сулил Павлу ничего хорошего. Бежевый китель с серебряными пуговицами сидел на комиссаре слегка небрежно, высокий воротник был расстёгнут. На ногах — штаны цвета хаки и высокие сильно поношенные сапоги. А через плечо висела длинная деревянная кобура. Похоже, этот и был тот самый Молот, допрос у которого предстоял Павлу.

— Кто таков? — сурово спросил комиссар.

— Ходока вот взяли, товарищ Цуркану, — повторил старший из конвоиров. — В шести кварталах к востоку отсюда шарился. У него датчик с собой.

Комиссар уселся за большой дубовый стол у дальней стены комнаты, и Молодой боец, который нёс вещи Павла, подошёл и, не церемонясь, бухнул рюкзак прямо перед его носом, а рядом сложил карабин и револьвер.

— Ещё на голову мне поставь, — грозно взглянул на него усатый.

— Извините, товарищ Цуркану, я это… думал… — молодой хотел убрать, но комиссар жестом остановил его:

— Оставь. Разберёмся. Посмотрим, что за гусь. Можете быть свободны. А ты, — он испытывающе взглянул на Павла, — стой, где стоишь и без шуточек у меня!

Наблюдая, как комиссар выкладывает один за другим предметы из рюкзака, Павел гадал, что его тут ждёт. Этот усатый, хоть и выглядел грозно, но казался вполне неглупым и адекватным человеком — может, и договориться получится. А с другой стороны — чёрт знает, какие у них тут порядки. Слова старшего о народном суде, которому непонятно за что собирались предать Павла, настораживали. Может, ошибка какая? Мир этот с каждым часом преподносил всё больше загадок.

Наконец, комиссар добрался до злополучного прибора, повертел его в руках и, прошибив в очередной раз Павла своим острым взором, строго спросил:

— Как звать, кто таков, с какой целью ходишь в руинах?

— Павлом звать, — ответил Павел. — А цели нет никакой. Случайно забрёл. Шёл куда глаза глядят, никому ничего плохого не делал, а тут — эти молодцы. Может ты, командир, хоть объяснишь, в чём дело?

— Тут я вопросы задаю, — отрезал комиссар. — По каким делам здесь?

— Да нет у меня никаких дел! Не отсюда я, неместный, говорю же. Случайно забрёл. Людей искал.

— А на кой ляд тебе люди?

— Дык как же? — пожал плечами Павел. — Разузнать, куда попал, что за место.

— Хорош вилять, — слова прозвучали угрожающе. — Знаем же, кто ты. Торгуешь, гад?

— Чем торгую?

— Людьми!

— Людьми? Торгую? Командир, ты чего? Ты меня с кем-то путаешь. В мыслях не было. Я ж тут второй день только.

— Да неужели? А на кой ляд тебе датчик тогда?

— Этот, что ли? — тут Павел понял, за кого его приняли те двое, и от сердца отлегло: точно, ошибочка вышла. — Так у одного хмыря отобрал. И вещи, и оружие, и еду тоже. Этот мудак меня в плен взял там в руинах, куда-то повёл, говорил, чеченам и туркам продаст. Ну я его того… Вещи забрал. Да я даже не знаю, как эта хреновина работает, выбросить хотел. Вроде, на счётчик Гейгера похожа.

— Кого? — не понял комиссар.

— Ну… радиацию мерить.

— Радиацию меряют шкалой Фабиуса.

Павел пожал плечами:

— Не знаю, как у вас, у нас — счётчиком Гейгера.

— У кого у нас?

— Как тебе объяснить, командир. Я вроде как не с вашего… э… города. Издалека, — Павел решил не углубляться в подробности. Ещё сочтут за психа. Надо ли оно?

— И откуда же ты? — во взгляде комиссара мелькнула ирония.

— Из Воронежа.

— Из какого Воронежа? Хватит мне мозги пудрить. Говори прямо, откуда пришёл, когда пришёл, сколько с тобой человек?

— Командир, я тебе русским языком объясняю: один я, вчера ночью тут оказался. Ходил, не знал чего делать, того утырка встретил… — Павел вкратце рассказал о событиях минувшего дня, умолчав, впрочем, о ночных гостях. — Слышал я, что на западе люди живут, я и пошёл, — завершил он своё повествование.

Комиссар с задумчивым видом потеребил ус, отложил «датчик» в сторону:

— Как попал в руины?

— Не знаю, — пожал плечами Павел. — Был там, у себя, вышел вечером из квартиры — оказался тут. Ни людей, нихрена — развалины только. Такие пироги. Можешь психом считать, а больше сказать нечего, сам ответы ищу.

Повисло молчание, комиссар продолжал пытливо таращиться на Павла, будто желая прочитать его мысли, а потом крикнул: — Сидоров, поди сюда!

Дверь за спиной скрипнул, на пороге кабинета возник уже знакомый веснушчатый боец.

— Вызови мне Сивого из шестой роты, — приказал он. — Скажи, дело срочное, чтоб бегом.

Рыжий удалился.

— Садись, — кивнул комиссар на стул у стены, Павел с радостью подчинился. После целого дня ходьбы ныли ноги, да и старая рана не давала покоя.

Под пристальным взором маленьких колючих глаз комиссара ожидание тянулось тягостно, и Павел вздохнул с облегчением, когда дверь скрипнула вновь. В комнату ввалился запыхавшийся боец в шинели:

— Вызывали, Виктор Миронович? Чего стряслось-то?

Этот с первого взгляда показался Павлу рубаха-парнем: круглолицый, улыбчивый, все эмоции наружу.

— Вот, Жека, ребятки ходока привели, — сообщил товарищ Цуркану новоприбывшему бойцу. — Послушай ка и скажи, насколько правдивы его россказни.

Круглолицый изобразил крайнее удивление:

— А мне-то почём знать? Первый раз вижу!

— Да ты послушай вначале, — настоял комиссар и обратился к Павлу: — Итак, говоришь, ты не отсюда прибыл? Откуда?

— Из Воронежа я, — повторил Павел.

— Хорошо. А теперь расскажи как нам с товарищем, да в подробностях, где жил, кем работал, как так получилось, что оттуда — и прямо к нам в руины? А мы послушаем.

— Ну как хотите, — пожал плечами Павел, слегка озадаченный такой постановкой вопроса, и принялся рассказывать о жизни в своём мире, а потом повторил про вчерашние приключения, естественно, умолчав о ночной встрече. Ну и о супруге тоже не стал говорить: не касалось это никого. А когда закончил, комиссар поглядел на круглолицего и спросил:

— Ну что, Жека, правдоподобным рассказа находишь?

— Всё верно, Виктор Миронович, воронежский он, — простодушно ответил Жека. — Как есть, говорит. И одёжка наша.

А Павел аж рот раскрыл от удивления:

— Так ты это… тоже того…

— И того и этого, — посмеялся Жека. — Верно, тоже не местный, лет пять уже здесь кручусь-верчусь. А ты, значит, только прибыл, и уже какого-то ходока умудрился отоварить? Молодчик!

— Ну что ж, товарищ, — тон комиссара смягчился, став неожиданно дружелюбным. — Ежели правду сказал, приношу, значит, свои извинения. Такие приборы, — комиссар поднял злополучную коробочку с циферблатом, — используют работорговцы для нахождения своих жертв. Вот мы тебя и приняли за одного из них. Следовало убедиться, сам понимаешь.

А Павел буквально ликовал в душе. Как здорово, ведь, вышло: и комиссар разобрался, что к чему, да ещё земляк встретился — свой, воронежский, и не где-нибудь, а в другом мире! Похоже, жизнь начинала налаживаться.

— Не представился, — комиссар встал из-за стола и, подойдя, протянул Павлу руку, — Виктор Цуркану. Комиссар добровольческой народной армии. Не держишь обиды?

Павел ответил крепким рукопожатием:

— А чего обижаться? На обиженных воду возят.

Подошёл Жека и тоже сунул свою мозолистую широкую ладонь.

— Рад встрече, земляк!

— А я-то как рад! — Павел потряс ему руку. — Так мне, наконец, объяснит кто-нибудь, что тут вообще творится? Что за чертовщина? И как домой обратно попасть? Второй день ведь хожу маюсь.

— Да тут и рассказывать нечего, — поморщился Жека. — Сколько живу, сам нихрена не понимаю. Если в двух словах, это вроде как параллельный мир. Слышал такое понятие? Вот. И как-то так получилось, что между мирами этими открываются порталы. Как, почему, зачем — никто тут не знает, разве что учёные какие-нибудь, только у нас их нет.

— А что за учёные? Где их искать?

— А это тебе, товарищ, в академию надобно, — подумав, произнёс комиссар. — Академия по исследованию пространственных искажений. Только там и можно узнать. У них наверняка есть нужная информация, а мы таковой, увы, не обладаем.

— Ясненько, — Павел аж замер от радости. — Ну а как туда попасть-то, в эту вашу академию?

— А она не наша, — сказал Жека. — В городе она.

— Верно, — подтвердил комиссар. — А город сейчас под контролем императорской армии, и пути туда нет: между руинами и городом пролегает оборонительная линия с ДОТами и колючей проволокой. Кого попало не пускают.

— И что делать? — Павел переводил взгляд то на одного, то на другого собеседника.

— Прорываться с боем, — товарищ Цуркану вернулся за стол, — чем мы сейчас и намерены заняться. — Тут добродушные нотки снова исчезли, и на Павла устремился прежний колючий взгляд. — Вот что скажи, товарищ: в армии служил? Оружие умеешь держать в руках?

— Умею. Служил. Два — срочка и три — по контракту. Вон, ранение даже боевое имеется.

— Опытный значит, это хорошо, — кивнул комиссар. — В таком случае предлагаю вот что. Можешь присоединиться к добровольческой армии и помогать нам с прорывом обороны противника. На данный момент это — единственная возможность попасть в город, а значит — и в академию.

— Воевать что ли? — Павел в недоумении глядел на комиссара, а тот, увидев замешательство гостя, снова сменил тон на дружелюбный.

— Скажем так, небольшое пограничное столкновение. К тому же за правое дело предлагаю тебе сражаться: за трудовые коммуны и за великую социалистическую революцию.

— Во-во, за правое дело! — подключился Жека. — Давай к нам. И накормим, и коллектив у нас дружный, и цели великие. Ну и в город попадёшь быстро.

— Э нет, погодите, мужики, — растерянно пробормотал Павел. — Я, понимаете ли, не в курсах, что тут творится. Не знаю, кто вы такие и за что воюете. Да и навоевался я уже, хватило. Зачем мне в ваших разборках участвовать?

— Не знаешь? Это поправимо, — невозмутимо произнёс товарищ Цуркану. — Мы — добровольческая армия Союза Трудовых Коммун, боремся против буржуазии, помещиков и императорской власти. Цель наша — свергнуть самодержавный строй, ликвидировать институт дворянства и создать новое общество, основанное на принципах эгалитаризма, социализма и солидарности трудового народа. Ну так что, устраивает тебя такое, али чего против имеешь?

Павел задумчиво почесал затылок. Лишь пару часов назад его притащили сюда под дулом автомата, а теперь местные коммунисты, или кто они там есть, звали воевать против какого-то императора, которого Павел и в глаза не видел, и знать не знал.

— Да хорош ломаться, — добавил Жека. — Я сам пять лет с Союзом. Душой и сердцем прикипел. Есть за что бороться, скажу тебе. Коли поможешь, Союз в долгу не останется. Так ведь, Виктор Миронович?

— Верно, — подтвердил комиссар. — Поможешь нам, мы поможем тебе.

— Да, но… — Павел хотел сказать, что против подобных идей, а тем более — революций, и не горит желанием свергать никаких императоров, но осёкся. Решил: лучше промолчать и просто свалить подобру-поздорову. С этими ребятам ему было явно не по пути.

— Знаете, товарищи, — твёрдо заявил Павел. — Война — штука серьёзная. А тут такое дело, что мир этот не мой, и разборки, что вы устраиваете, не мои. Домой надо попасть — верно, но сражаться за ваши идеалы в вашем мире — это совсем другое. Может быть, для вас это и не лишено смысла, для меня же происходящее — пока что какой-то чёртов сон! Не могу так. В общем, извиняйте.

— Понимаю, понимаю, — закивал товарищ Цуркану. — Серьёзное дело, никто и не спорит. Мы тоже не шутки шутить приехали. Вот только на данный момент это твой единственный шанс вернуться. Даже если тебе повезёт, и ты в одиночку пробьёшься в академию — что дальше? Думаешь, имперское правительство тебя просто так возьмёт и домой отпустит? Нет, товарищ, таких, как ты… — комиссар сделал паузу и отрицательно покачал головой, — не отпускают. Так что думай. Времени у тебя до завтрашнего утра.

***

Площадь, обременённая монументальностью покинутых дворцов, медленно и неотступно тонула в вечерних сумерках. Люди затушили костры и разошлись, улицы опустели, и лишь старинные бронированные монстры таились во мраке, молча ожидая своего часа. Огромная гаубица смотрела в темнеющее небо.

Павел сидел на ступенях и думал, а над ним возвышался мраморный лев с отбитым носом — никому теперь не нужное произведение искусства. Вещмешок и карабин снова висели за спиной, а в кобуре лежал револьвер: имущество вернули всё, даже тот «датчик», из-за которого возникло столько проблем. Хотелось поскорее уйти отсюда, но что-то держало. Да и главный вопрос оставался открыт: как попасть в академию? Ведь там учёные, а уж они-то точно знают, что делать. Крутились в голове слова комиссара: «имперское правительство не отпустит». Павла ни в коей мере не устраивала та авантюра, в которую его втягивал этот безумный мир, но был ли выбор?

Война. Она осталась шрамами на душе, бессмысленностью погибших друзей, грязью, болью и старой травмой, которая до сих пор жалобно скулила, требуя тепла и покоя. Именно ранение положило конец его военной карьере. Пуля угодила в бедро и таких дел натворила, что хирург несколько часов кость собирал. А потом был длительный период реабилитации. Конечно, по выздоровлении Павел мог вернуться в родную часть, но не стал — испугался, а может, просто понял, когда лежал в госпитале, что такая жизнь не для него. «Не должно человеку корячиться в грязи под пулями и снарядами, — рассуждал он. — Ради чего? Чтобы однажды помереть от кусочка свинца и шального осколка или инвалидом остаться по гроб жизни?» Так и уволился, ушёл на гражданку, стал там искать себе применение. И чем старше становился, тем абсурднее и бессмысленнее ему казалась война — глупость человеческая по сути своей. Он надеялся, что никогда больше не вернётся на поле боя. Но сейчас, сидя у подножья мраморной статуи, он понял, что жизнь вновь вынуждает браться за старое. Да, разумеется, был вариант уйти, попытаться выжить самому и в одиночку проникнуть в город, вот только последние два дня наглядно показали, что одному здесь расстаться с жизнью легче и проще, нежели имея поддержку в виде группы вооружённых людей. Один в поле не воин, а в руинах, где стреляют из-за каждого угла, — и подавно.

— Чего нос повесил? — раздался за спиной знакомый насмешливый голос. Павел обернулся: рядом стоял Жека, кривя в ухмылке свой широкий рот. — Будешь? — земляк протянул пачку сигарет. — Местные. Не сравнить с нашей гадостью. Наверное, единственное, что тут лучше, чем у нас.

— Спасибо, — Павел вытащил длинную, тонкую папироску, Жека чиркнул спичкой. Дым наполнил лёгкие, успокаивая расшатанные нервы.

Жека уселся на ступеньку и тоже затянулся.

— А ты-то как сюда попал? — спросил Павел.

— Да так… Домой возвращался, ужратый в стельку, да под кустом уснул. Просыпаюсь, вижу: половина города в руинах. Думал, мерещится — всякое бывает по пьяни. Любопытно стало, вот полез, дурак, — Жека хмыкнул. — И теперь я здесь. Мне ещё повезло: к группе искателей прибился. Они по пустошам бродят, разный хлам полезный тащат. С ними потусил немного. Потом узнал про Трудовые Коммуны, решил глянуть, кто такие, ну и остался. Что сказать: жаловаться — не жалуюсь. Не сравнить с тем, что у нас, конечно, но жить можно.

— А домой никогда не хотел вернуться?

— Знаешь, поначалу хотел. А потом… Да ну его на хрен! Кто я там? Сантехник, у которого жена — дура набитая и за душой ни копейки? Дети остались — их да, жалко. По-первой скучал, да и сейчас нет-нет — взгрустнется. Ну а что поделать? Другая теперь жизнь у меня, семьёй обзавёлся, сынишка родился недавно. Троих воспитываю. Работы много, сидеть без дела некогда. Прикинь, главным поставили на очистном предприятии. Я даже пить почти бросил! — Жека рассмеялся. — Вот так бывает. А тут еще и сержантом назначили, взводом командую. Тоже, знаешь, опыт армейский кое-какой имеется. Многие же мужики местные в автоматическом оружии не в зуб ногой — реально тебе говорю! А я разбираюсь, служил, как-никак. Под Омском в ракетных войсках. Там воевать не пришлось, зато тут пострелять случалось. Нет-нет, да какая-нибудь сволочь полезет. Бандитов в округе полно. И эти, которые людьми торгуют — цветочки, скажу тебе. Короче, свой я теперь тут. Хоть жизнь тяжёлая, а коллектив, как говорится, дружный, всё сообща решаем. Так что, теперь мой дом — здесь, и назад хоть пинками загонять будут — не пойду! В общем… В общем, советую тебе хорошо подумать над предложением комиссара, не отказывайся так сразу.

— Не знаю, ой не знаю…. Кто вообще такие-то? Коммуняки? Анархисты? Революционеры? Понять всё не могу, — Павел решил говорить напрямую. — Что за война? Зачем? Против кого? Не нравится мне эта затея. Не разделяю я ваших убеждений. И верю в другое. Так зачем мне на вашу сторону становиться?

— А чьи ж идеи разделяешь? За кого воевать хочешь? За императора что ли? За угнетателей? — Жека кинул на Павла насмешливо-укоризненный взгляд.

— Да ни за кого, пойми ты! Не мой это мир — не моя война. Сами разбирайтесь.

— А представь, что ты здесь навсегда. Не, не, ты просто представь. Допустим, тут — твой мир. За кого бы пошёл?

Молчание затянулось надолго. Сигарета догорела, Павел бросил окурок на ступеньку и раздавил ботинком. С такого ракурса он ещё не рассматривал сложившуюся ситуацию, даже представлять не хотелось: противилось всё внутри.

— Понимаешь, Пашка, в чём дело, — продолжил Жека, докурив. — В том мире, где мы выросли, всё устроено немножечко иначе: там порядки другие, нравы другие, жизнь другая. Пока тут не очутился, я многое не понимал. Там хоть и жалуются все напропалую, но на баррикады никто не идёт, правда? А знаешь, почему? У всех всё есть: жильё, машины, айфоны ихние. А если нет? Так тебе скажут, что сам виноват: работать надо больше. Поэтому все боятся. Потрясений боятся, катаклизмов, революций, войн. Никто не хочет сытую, комфортную жизнь проебать, понимаешь? Трясутся, как бы хуже не стало. Оно-то и понятно: зачем? Я и сам не хотел. Там тоже много говна хлебали: законы дебильные, взяточничество, произвол, много чего… Но это всё так — повозмущаться меж собой, да и хер забить. А тут иначе. Ты в курсе, каково людям в империи живётся? Да я, пока был здесь, таких страстей наслушался! У любого спроси: все тут — кто рабочие, кто крестьяне, кто солдаты бывшие. Каждый расскажет, как он пахал без выходных по пятнадцать часов, как его помещики да заводчики до нитки обирали, да как офицерьё нагайками стегало. Вот такая, Пашка, бодяга. Куда им деваться? Кто посмелее, бегут в ничейные земли — сюда, то бишь. Тут, конечно, тоже жизнь — не сахар. Опасно, бандиты имеются в наличии всех мастей и рангов, но зато полицай с жандармом над душой не стоят. Многие дошли до отчаяния, Пашка, и теперь им выход один — оружие в руки и драться. Драться либо до смерти, либо до победы. За свободу, да за лучшую жизнь. Нет тут ни гуманизма, ни прав, ни свобод — ожесточение одно. Сам скоро увидишь. А кто доводит-то людей? Эксплуататоры поганые: императоры ихние, чиновники, барья, заводчики. Вот за то и бьёмся: чтоб справедливость восторжествовала, равенство и братство.

Павел ничего не ответил, снова промолчал. На душе стало погано. «Не правильно это, — думал он, — должен же быть и другой путь».

— А хочешь в стороне остаться — продолжил Жека, закуривая вторую сигарету, — да пожалуйста! Иди вон на юг — там ни закона, ни порядка, нихера! Только сгинешь в два счёта. Одному тут не выжить — сразу тебе говорю. Одиночки, конечно, есть, знающие, прошаренные, да и то долго не живут.

— Как-то это всё… — Павел почесал затылок под шапкой, — непривычно. Смириться никак не могу, понимаешь?

— А со мной так же было. Уж кому и понимать-то, как не мне? Поверишь ли, поначалу, когда просыпался, думал: сейчас на работу в ЖЭУ идти, а эта дура орать будет, что шкаф не починил и что опять бухал с друзьями. А потом поднимаюсь с постели, смотрю вокруг — и понять ничего не могу!

Павел рассмеялся:

— Ну даёшь! Видать, конкретно тебя там припекло.

— Ага. Только потом тоска наваливается. Такая жуткая, аж жить не хочется. Но со временем прошло. А у тебя, небось, тоже семья осталась?

Павел с трудом подавил тяжёлый вздох:

— Не осталась. Жена умерла, детей нет. Родственники — им без меня хорошо, а мне — без них.

— Соболезную. Легче, зато, отвыкнуть от прежней жизни. Я-то по детям скучал вначале. А тебя, видишь, ничто не держит.

«Эх, кабы действительно так… — подумал Павел, поправляя полу плащ-палатки, — не легче. Больнее только». Вслух же сказал:

— Ладно, допустим. Объясни в двух словах, какая задача. Хочу знать, во что втягиваете.

— Вот, совсем другой разговор! — воскликнул Жека. — Короче, верстах в пяти отсюда пролегает оборонительная линия. Там всё, как положено: ДОТы, пушки, пулемёты, окопы. Но ты не переживай. Вначале наша артиллерия прошерстит, а потом подойдём мы под прикрытием бронетехники и займём, что останется. А там до города — рукой подать.

— Вражеские силы каковы?

— Да какие силы? Техники у противника нет, народу — может, пара батальонов на десять вёрст фронта. Да и не ждут нас в таком количестве. Основные огневые точки срыть — и готово. Артиллерия за денёк управится.

— А город этот ваш никто не защищает что ли?

— Да как… Есть там гарнизончик небольшой. Вот только он на нашу сторону перейдёт скоро, и местные рабочие со дня на день восстание поднимут. Так что за город не переживай: всё схвачено.

Павел почесал подбородок. Мероприятие казалось сомнительным, да и продолжал мучить вопрос: правильно ли он поступит, ввязавшись в местные разборки. Война — есть война. И жизнью придётся рисковать, и самому стрелять по другим придётся. «Только для того, чтобы домой вернуться», — напомнил он себе.

— Ну, мне к своему взводу пора, — Жека поднялся, отряхнул шинель. — А ты решай давай. Или что, религия не позволяет? — рассмеялся он. Сказано было в шутку, вот только для Павла вопрос этот казался весьма серьёзным: его Бог не одобрял подобные затеи. «Да и безбожники, походу, все, — думал с досадой Павел. — За безбожные их идеи воевать — такое себе занятие».

Жека попрощался и ушёл, оставив Павла в душевных метаниях.

«А может, ерунда всё, что священники говорят? — думал Павел, продолжая сидеть на холодных мраморных ступенях. — Если б была за ними правда какая, так, может, и Юлька жива была, и не кидало бы меня по неведомым мирам. А так — слова одни. Или это, типа, опять испытание?»

Внутренний голос шептал, что не о том Павел размышляет. Не богословскими изысками следовало заниматься, а подумать, как не сгинуть среди ужаса, что вокруг творился, и как домой попасть. А для этого, прежде всего, надо было с людьми держаться. С какими? А какие есть. Не бандиты — и то ладно.

— Ну извиняй, если что не так, — тихо сказал Павел, подняв глаза к небу. — Мне тут выживать надо, а от Тебя, как всегда — ни слуху, ни духу».

Павел не любил подолгу раздумывать, привык быстро принимать решения. Работала солдатская выучка: под пулями много не порассуждаешь. Вот и сейчас канителиться не стал. «Надо — так надо», — он поднялся, поправил ремень карабина и отправился обратно к комиссару записываться в добровольческую армию Союза Трудовых Коммун.

Глава 12. Два жандарма

Трупы лежали в комнате. Простыня, которой Матвей их накрыл, насквозь пропиталась кровью. Кровью окрасились доски паркета и обои в коридоре — кровь была, казалось, повсюду. Матвей кое-как оттёр руки, они пованивали мертвечиной, подвинул шкаф на место, чтоб не мешался, сгрёб в угол разбросанную одежду, завесил разбитое окно, а потом уселся на стул посреди комнаты и стал думать. Напротив, в углу возле комода, устроился раненый молодой человек с наспех перевязанным плечом, на столе лежали «Коряга», пистолет и два револьвера, обоймы, удостоверения, бумажники. Из разбитого окна тянуло осенним холодком.

Три жандарма. Два — мертвы. Третий — молодой корнет Нежин — ранен. В плечо корнета угодило три пули, две прошли навылет, одна застряла в кости, и теперь жандарму было дурно: побледнел весь, пот выступил на лбу. Этот третий стал проблемой. Живой проблемой. Он сидел и равнодушно таращился в пол, а Матвей уже пару часов думал, что делать.

Баба Марфа ушла то ли к соседке, то ли в полицию. Но скорее всего, к соседке: на улицах до сих пор стреляли, и простые горожане предпочитали прятаться по домам. Наверняка бы позвонила, куда следует, но телефон не работал, да и полиции никакой в районе больше не было, а если где-то и оставалась — заниматься ей приходилось иными вопросам. Но Матвей всё равно ждал неприятностей. Он зарядил имеющееся оружие и разложил на столе, готовясь биться до последнего. Больше всего он опасался, что на улице остались жандармы, которые немедленно явятся, едва заслышав стрельбу. Но прошёл час, другой, третий — никого. Дом онемел: ни голосов, ни шагов на лестнице, только в одной из комнат неумолимо тикали часы. За окном начало смеркаться, и Матвей зажёг газовый фонарь — тот не пострадал в перестрелке, и теперь ровное пламя привычно подрагивало в стеклянной колбе на комоде.

Глядя на безоружного, ослабшего пленника, сжавшегося в углу, Матвей испытывал невольную жалость. Понимал: тяжело будет убить. Несколько раз представлял, как наводит в голову молодого корнета ствол и жмёт на спуск — внутри всё восставало и противилось, хотя дело касалось злейшего врага, которого следовало ненавидеть всем сердцем своим и всем разумением своим. Этот слабый, безоружный враг и бровью не пошевелил бы, случись у него шанс убить Матвея, а Матвей колебался.

Он никогда не убивал. Те двое — не в счёт. Он даже не видел, куда стрелял — просто жал на спуск в пылу боя, наугад наставив ствол. А сейчас предстояло прервать жизнь человеческую абсолютно осознанно с полным пониманием сути сего действа. Имелась лишь одна причина повременить с убийством жандарма: Матвей опасался засады во дворе. Тогда без заложника не обойтись. Но это больше походило на оправдание, ведь за три часа так никто и не явился.

Матвей искал и другие причины, почему надо оставить жандарма в живых, но не находил. Путь был только один. Матвей сам себе удивлялся: зачем думать о милосердии? Эти люди уничтожали его на протяжении двадцати с лишним лет. Уничтожали медленно и порой незримо, исподтишка ломая жизнь. Это они убили Тамару, убили Ефима, рабочих у завода. Холеный молодой жандарм олицетворял их всех: тех, кто допрашивал, унижал, заставлял бояться; он вломился в дом и лишил Матвея покоя, средств к существованию, будущего. Казалось бы, какая может быть жалость? И всё же в глубине души Матвей надеялся, что не придётся делать это самому, что жандарм просто сдохнет от потери крови, избавив Матвея от бремени сознательного убийства. Вот только корнет, будто назло, упрямо держался за жизнь и не торопился отдавать душу Небесам.

Но был и ещё один насущный вопрос: как жить дальше. Менее, чем за день, Матвей превратился из законопослушного подданного в преступника и убийцу, так что вариант побега на восток или север империи отпадал. В бумажниках убитых жандармов нашлось пять рублей ассигнациями и кое-какая мелочь — месяц протянуть хватит, но об изготовлении поддельных документов даже речи идти не могло.

— Думай, думай, Цуркану. От правосудия не уйти, — пробормотал Нежин, будто прочитав мысли Матвея. — Хоть убьёшь меня, хоть не убьёшь. Два трупа на тебе уже висит.

Молодой корнет сильно ослаб от кровопотери, но присутствие духа не терял. Казалось, он уже смирился со смертью, а может, просто гордость не позволяла унижаться перед противником и показывать слабость. Матвей хотел видеть страх в глазах своего заклятого врага, но тот только насмехался, чем раздражал ещё сильнее.

— На кой чёрт, вы за мной пришли? — Матвей взял со стола пистолет и подошёл к Нежину. — Чего вам всем от меня понадобилось? Что я кому дурного сделал?

— Приказ, — холодно произнёс жандарм, даже не глядя на рабочего.

— Приказ… — передразнил Матвей. — Вон, твои дружки мертвы, и ты скоро закончишь так же. Приказ у него! — Матвей прошёлся по комнате взад-вперёд, а потом снова остановился перед пленным корнетом и в сердцах воскликнул. — Да не я тебе нужен, дебила ты кусок! Не я! Уроды тупорылые! Приказ у них. Только одного я хотел… Одного! Жить спокойно, чтобы не лез ко мне никто. Нахер вы сунулись, мудачьё? Нахер тормошили постоянно? Из-за брата? Которого я два раза в жизни видел? — Матвея распирало от злости, хотелось выговориться, выплеснуть скопившуюся досаду. — Сборище тупорылых ослов! Вон они, революционер ваши, на улице. Иди лови! Но нет, вы пришли ко мне домой, ограбили, лишили всего. Что молчишь, мудло напомаженное? Обосралось твоё руководство. Не на того натравило. А теперь твои дружки подохли. Просто так. И ты подохнешь не за три копейки… Мразь!

— Я подохну, а ты на виселицу попадёшь, — пробормотал корнет, продолжая глумиться над противником даже на пороге собственной гибели.

Матвей плюнул на пол перед жандармом. Сейчас бы просто нажать на спуск, чтоб мозги подонка по стене разлетелись, но у Матвей рука не поднималась. Прошёлся ещё несколько раз по комнате. И денег было жалко, которые полиция увезла ещё вчера вечером, и жизнь свою было жалко. В империи теперь устроиться без шансов. И если не считать виселицы, единственный выход из сложившейся ситуации — валить в нейтральные земли. Именно туда бежали преступники, вынужденные скрываться от правосудия, там каждый мог рассчитывать на свободную жизнь, хоть, скорее всего, и не долгую. Тем более там, за «бетонным рубежом», находились старший брат, Виктор, и Союз Трудовых Коммун, в котором по слухам могли найти пристанище политические преступники, беглые крестьяне и рабочие, разделяющие определённые убеждения.

Конечно, СТК — место не шибко приятное. Жизнь полностью регламентирована, еды мало, работы много, никаких личных вещей и времени — в газетах об этом иногда писали. А ещё — постоянные стычки с бандами, коих на нейтралке пруд пруди. Брат не раз уговаривал Матвея присоединиться к СТК, но кто по доброй воле согласится на такое? Шли только те, кто оказывался в совсем безвыходном положении. Матвей, разумеется, тоже не соглашался, даже поссорились с Виктором из-за этого, а теперь, видать, предстояло с повинной идти и проситься в Союз. У Матвея внутри всё переворачивалось, когда он думал о том, что перед братом унижаться придётся, вот только иначе теперь никак. Оставалось дело за малым — найти его. Вопреки подозрениям жандармов, связи со своим родственником Матвей не имел, и где сейчас искать Виктора, представлял с трудом. Единственной зацепкой был слух о добровольческой армии, которая якобы заняла руины. Если он правдив, значит, и Виктор там, и чтобы встретиться с ним, достаточно выбраться из города и пересечь «бетонный рубеж». Делов-то…

Порешив на том, Матвей принялся спешно собирать вещи.

***

— Ты почему дома?! Я же сказал, чтоб утром уезжали! — негодовал Аркадий, сжимая в ладони железную телефонную трубку.

— Так автобусы все битком, ни на один не смогли сесть! — звучал расстроенный женский голос на другом конце провода. — Поехали на вокзал — то же самое. Поезда все стоят. Народу тьма! Стрелять там начали. Ну мы домой побежали быстрее. Тут чёрте что происходит! Всё стреляют и стреляют. Дверь заперла, места не нахожу себе. Куда деваться-то? Сейчас, как стемнело, совсем страшно. А если вломятся? Соседка говорят, революция какая-то началась. Грабят всех. Ох, Аркаш, что делать-то? Ты где вообще? Когда приедешь?

Очень уж хотелось Аркадию обругать жену за нерасторопность, но первые эмоции быстро улеглись, и холодный рассудок взял своё. Не было смысла злиться, да и упрёки ничего не исправят.

Позвонил он сам. Первым делом связался с родителями жены, думал, семья уже в Павлограде. Но оказалось — нет. Не на шутку разозлившись из-за нерасторопности супруги, Аркадий принялся звонить домой. Когда услышал в трубке голос жены, эмоции плеснули через край. «Ну нельзя же так безответственно себя вести, — злился он. — Хоть о детях бы подумала! Сама же, наверняка, и проканителилась, а потом… автобусы не ходят, ага!»

— Ладно, успокойся, — произнёс он сдержанно. — Свет в квартире выключи, дверь никому не отпирай. И смотри, чтоб дети к окнам не подходили! Сиди тихо. Всё нормально будет. В центре солдаты, так что опасность вам не грозит. Приеду, как смогу. Сейчас на работе. Постараюсь побыстрее освободиться. Завтра, послезавтра… Посмотрим.

— Послезавтра? Аркаша, что там происходит? Почему тебя не отпускают? — голос в трубке звучал крайне обеспокоенно.

— Всё хорошо, — настойчиво повторил Аркадий. — Сама видишь, какая ситуация. Все отделы на ушах стоят. Все работают — не я один. Продукты есть на пару дней? Отлично. Не выходи из квартиры. Поняла? Всё, некогда мне. Будут новости — свяжусь.

Трубка, звякнув, опустилась на место.

В триста первом кабинете горела только настольная лампа. Чёрный телефонный аппарат нагло таращился на Аркадия хромированным диском набора. Смотрел насмешливо, почти с упрёком. Больше всего сейчас Аркадий жалел о том, что не отправил семью из города раньше. Должен же был предвидеть, должен был просчитать риски! А теперь он взаперти, в осаде, в плену обстоятельств и ничего не может с этим поделать. Разумеется, он не стал говорить супруге, в каком положении оказался — ей ни к чему это знать.

А положение было щекотливым.

Уже почти сутки Аркадий безвылазно сидел на машзаводе. Утром так и не смог уехать: ворота блокировали демонстранты. Затем завязалась перестрелка между полицией и рабочими. С помощью двух пулемётов толпу удалось быстро разогнать, но повстанцы не ушли и укрепились дальше по улице сразу за заводом, отрезав южную промзону от города.

Таким образом, полицейские и жандармы, присланные защищать предприятие, а так же заводская охрана оказались в осаждённом положении, и Аркадий — вместе с ними. Кроме того, именно Аркадий теперь возглавлял оборону машзавода. Конечно, тут находился капитан Вацуев, который командовал отрядом полиции, но офицер жандармерии в спорных ситуациях всегда считался старшим. Аркадий был не слишком доволен таким раскладом, ибо его специализацией уже много лет являлась сыскная работа, но долг требовал — ничего не попишешь.

До кучи позвонил полковник Рыжов, расспросил о том, почему Аркадий не явился на управление, разузнал о положении на заводе. Внимательно выслушав, полковник сказал:

— Я вас понял, Иванов. Ждите дальнейших распоряжений.

И повесил трубку, но очень скоро перезвонил.

— Предприятие не бросайте, — сообщил он своё решение. — Оборона на вас. К мосту сейчас не прорвётесь: Преображенский под контролем повстанцев. Так что сидите на этом чёртовом заводе и не пускайте паразитов, ясно? Если мы потерям предприятие, дорога будет свободна, и повстанцы выйдут в тыл наших частей на рубеже. Нельзя сдавать эту позицию, никак нельзя. Не сегодня-завтра подойдут правительственные войска, а до этого — кровь из носа надо держаться!

Таким образом, вариант отступления отпадал, и Аркадий теперь бы вынужден сидеть на пустом предприятии и ждать у моря погоды.

А вскоре начались и первые трудности. С наступлением темноты рабочие попытались отбить завод. Многочисленная группа боевиков атаковала со стороны испытательного полигона. Они выломали панель бетонной ограды и ворвались на территорию. Завязалась перестрелка. Обратить повстанцев в бегство смог лишь бронетранспортёр пулемётным огнём, и боевики отступили, оставив дюжину убитых и раненых. Так же ранили одного сотрудника полиции.

За сражением Аркадий наблюдал с верхнего этажа ближайшего цеха, и увиденное заставило крепко задуматься. Нападавших было много, у них имелось современное оружие, да и действовали они довольно слаженно и грамотно для обычной банды. Теперь ждали повторной атаки… или атак — сколько их ещё предстоит отразить, непонятно. Основная же проблема заключалась не в том, что обороняющиеся испугаются каких-то босяков с ружьями, а в том, что патроны имели свойство быстро заканчиваться. Пара дней активных боевых действий, и взвод полиции вместе с жандармами останутся с пустыми руками против толпы вооружённых рабочих, ибо стрелять станет нечем. И в этом Аркадий видел основную трудность своего положения.

А после звонка домой Аркадий и вовсе сник. Им овладело беспокойство за жену и детей, и самым паршивым оказалось то, что он совершенно ничего не мог сделать для их защиты.

Когда подойдут войска — информации нет. Сколько ждать — неизвестно. И оставалось лишь гадать, что за это время произойдёт на том берегу, ведь если верить словам полковника, Преображенский район уже находился под контролем повстанцев, и только мост теперь отделял революционеров от центра города. Да как, чёрт возьми, такое могло случиться?! У Аркадия это просто не укладывалось в голове.

Он принялся прокручиваться возможные пути отступления. Если не учитывать Преображенский мост, к которому без боя не прорваться, было два пути: через Заславск, что находился в семидесяти вёрстах к северу, и по Старому Садовому мосту — тот располагался на границе с руинами, контролировался военными и для гражданских целей не использовался. Более предпочтительным выглядел второй вариант — ехать менее десяти вёрст, да и солдаты там сидят. Проблема только одна: полковник приказал держать оборону, и ни о каком отступлении речи быть не могло. Даже думать об этом сейчас казалось как-то неправильно, недостойно офицера.

Аркадий вздохнул, поднялся из-за стола: предстояло проверить позиции перед сменой дежурных. «Да уж, голодранцев испугался, — укорил он себя. — Ничего, продержимся. Не велика беда».

***

Раненый жандарм еле держался на ногах. Пару раз чуть не упал, пока спускались по лестнице. Матвей выглянул из подъезда: на улице всё тихо. Двор опустел. Даже мужики уже не квасили за столиком. Не увидев ничего подозрительного, Матвей вытолкал корнета Нежина из дверей и велел идти вперёд. Стрельба в районе не прекращалась, но с наступлением темноты как будто стало потише, поспокойнее.

Матвей не боялся того, что жандарм вздумает бежать или сопротивляться: тот был настолько слаб, что, казалось, вот-вот упадёт. Опасался он тех, кто мог устроить засаду на улице.

Теперь Матвей нёс с собой целый арсенал: на плече — «Коряга», в карманах — пистолет и револьвер. Ещё один револьвер лежал разряженный в мешке за спиной. Там же находилось сменное бельё, складной нож, патроны, питательные брикеты — всё самое необходимое для дальней дороги. Сегодня же ночью намеревался пересечь «бетонный рубеж». Чем скорее, тем лучше. Правда, идей, как пробраться через оборонительную линию, пока в голову не приходило, но об этом решил подумать позже.

— Машина есть? Где она? — спросил Матвей.

— За углом, — через силу произнёс Нежин.

Не соврал. В ближайшем переулке между типографией и бараками, поджидая хозяина, притаился бежевый двухдверный седан с номерами жандармерии. Тут тоже никакой засады не обнаружилось. Обыск машины ничего не дал. Бесполезная мелочёвка в бардачке, иконки на приборной панели, которые так и не спасли владельца от беды, и — всё. Что именно Матвей рассчитывал тут найти — сам не знал. Да и машина ему оказалась без надобности, водить он не умел.

От жандарма теперь проку не было. В расход пустить — и дело с концом. Или здесь оставить подыхать. Матвей склонялся к последнему. Он смотрел на своего врага и видел лишь слабое, приговорённое к смерти существо, к которому он не ощущал больше никакой ненависти. Только жалость теплилась в глубине души и что-то среднее между презрением и отвращением.

Матвей достал пистолет. Крупный, увесистый, с длинным затвором-кожухом он удобно лежал в руке. «Эти твари не достойны жить. Ни один из них», — убеждал себя. Да и дело хотелось довести до конца. Жандарм должен был умереть — и точка. Только по недоразумению последняя очередь ушла в дверь над головой корнета, иначе лежал бы он в квартире вместе со своими дружками под кровавой простынёй.

Матвей встал у жандарма за спиной и наставил тому в голову пистолет. Опустил. Не мог это сделать. Выругался про себя на собственную мягкотелость и нерешительность. Это же так легко: дёрнул пальцем — и человека нет. И не просто человека — гадины, которая тебя убить собиралась.

— Чего ждёшь? Не томи, — пробормотал корнет. Его сгорбленная фигура покачивалась и дрожала от озноба, словно осенний лист, который вот-вот сорвётся и полетит в дорожную грязь.

Матвей стиснул зубы, опять наставил ствол на противника. «Да неужели так сложно? Вспомни о том, как допрашивали тебя, вспомни об отце!» Но допрашивал его совершенно другой офицер, а когда умер отец, корнет этот в яслях ещё ползал.

«Хватит!» — разозлился на себя Матвей, зажмурился и с силой зажал крючок спуска. Выстрел разнёсся эхом над кварталами. Всего лишь один из многих, что оглашали сегодня вечерний город. Когда Матвей открыл глаза, молодой человек лежал на дороге. Но нет, теперь это был не он — лишь бездыханное тело, а самого его не стало вместе со всеми мыслями, чувствами, желаниями и всем тем, что делает человека человеком. Оказалось, так просто уничтожить всё это. Слишком просто…

Проблема решена. С одной стороны — облегчение, а с другой — противно на душе. «Надо было отпустить, — думал Матвей. — И так бы помер, глядишь. А не помер, там мне-то что теперь? Я сюда больше не вернусь». «Нет, жандарм заслужил, — тут же возражал он себе. — Кто знает, сколько народу от его рук пострадало? Сволочи! Да чтоб каждого из них такая судьба ждала!» Но тягостное чувство не отпускало. Матвей решил, что чем скорее покинет место убийства, тем быстрее забудет о случившемся.

Он положил в карман пистолет и зашагал прочь по тёмной улице. Впереди ждал долгий и опасный путь.

Глава 13. Наступление

Ночью в руинах к северу от площади завязалась перестрелка. Долго не унималась. Павел лежал на пыльном паркете, завернувшись в плащ-палатку, и слушал. Несмотря на дикую усталость, проспал лишь пару часов, а потом проснулся и до утра ворочался, вспоминая последние два дня. Ныла старая рана, да ещё и зуд начался по всему телу: вши кусали — этого добра тут оказалось с лихвой. Вокруг дрыхли люди. В печке-чугунке догорали угли, и тепло постепенно отступало перед сыростью и ночной осенней прохладой.

Определили Павла в шестую роту добровольческой народной армии, во второй взвод, коим командовал Жека Сивый. Во взводе было четыре отделения, каждое из которых, в теории, комплектовались десятью бойцами, хотя на деле, как правило, выходило меньше. Отделение, в которое попал Павел возглавлял сержант Красильщиков — кучерявый парень, низенький и горбоносый. Бойцы кличали его просто Колькой. С субординацией тут было так себе: только офицеры старой закалки и высшее руководство требовали обращаться «по уставу». Званий в народной армии оказалось немного. Жека вкратце объяснил, кто есть кто. Отделениями командовали сержанты, взводами — взводные сержанты, капитаны — ротами. Далее шли подполковники и полковники. В ротах имелись фельдфебели — заведовали хозяйственной частью, а так же поручики — эти выполняли обязанности заместителя командира роты. Так же в армии присутствовали так называемые штаб-сержанты, служившие писарями и секретарями. Ещё были два комиссара, но что они делали, Павел толком не понял: вроде как партийной работой занимались и возглавляли местный трибунал, но вместе с тем участвовали в руководстве войском, являясь эдакой высшей руководящей инстанцией. Из-за этого структура народной армии оказывалась несколько нечёткой.

Шестой ротой командовал рослый, большеносый грузин — капитан Кавтарадзе. Из рассказа Жеки Павел узнал, что происходил капитана из дворянского рода, был потомственным военным, служил в императорской пехоте, а два года назад во время усмирения крестьянского восстания в пограничном районе вместо того, чтобы выполнить приказ, бежал в СТК. С виду товарищ этот казался немного заносчивым — чувствовалась дворянская жилка, но Жека уверял, что капитан — человек неплохой и делу предан.

Большинство бойцов Павлу даже не запомнились толком. Отметил про себя лишь то, что состав народной армии был весьма разнообразен: тут и восточные лица мелькали и южный акцент слышался. Выделялся из толпы разве что ротный пулемётчик: здоровый мужик с широкой бородищей — один в один Илья Муромец с картины «Три богатыря». Был неразговорчив, двигался размеренно и важно, да грозно зыркал на всех из-под своих густых бровей. Ходил в каком-то бесформенном пальто и каракулевой папахе. Пулемёт в его лапищах казался тростинкой.

Большинство же бойцов рост имели невысокий и телосложение тщедушное — не от сытой жизни, видимо.

Ротный фельдфебель Демьян — невзрачный парень крестьянской наружности, выдал Павлу мятую алюминиевую тарелку, ложку и пятьдесят патронов. Винтовку и каску не дал. На расспросы Павла по поводу нового оружия только возмутился:

— А тебе на кой ружо, своё вон есть!

— Так старьё же! Затвор плохо работает, — объяснил Павел.

— Мало ружей. Своё есть — и хорош. Смазку мальца дам, ружо — нет. У самих вон, «бердыши» у всех. А ему новое подавай! Не напасёшься.

И правда, с материальной частью в добровольческой армии Союза Коммун была беда: даже шинели имелись не у каждого, и многие ходили в своих пальто или телогрейках. Касок тоже на всех не хватало.

Самозарядных винтовок было совсем мало: Павел заметил их только у двух человек в отделении, у остальных — древние, с продольно-скользящим затвором. Ещё у одного бойца имелся самозарядный карабин, судя по магазину, под укороченный патрон, а у одного — снайперская винтовка с самодельным прицелом. В соседнем отделении Павел углядел несколько диковинных агрегатов — автоматы со штампованной казённой частью, деревянными ложем и прикладом и магазинами большой ёмкости. Жека ходил с самозарядной винтовкой. Павел осмотрел её, в руках подержал: хоть и короткая, но тяжёлая, и по словам владельца, отдача сильная. Имела она наименование ВС-45 и состояла на вооружении в имперской армии. Местное командование хотело и своих бойцов поголовно снабдить таким, но возможности таковой не имела. Как рассказал Жека, на старых военных складах, которые держал Союз, хранилось только довоенное оружие, а новое на чёрном рынке стоило немалых денег.

А вообще в народной армии царило великое разнообразие стрелкового оружия, и если бы захотел Павел всё изучить, понадобился бы целый день, а то и больше.

Поужинали какой-то баландой, похожей на вкус на брикеты, что Павел забрал у бродяги-работорговца. Поинтересовался у Жеки, что такое.

— Так «химка» же, — ответил тот. — Ах, ну да! У нас же этой такой ерунды не делают. Химическая пища. Видишь ли, когда тут Большая война случилась, много почвы оказалось заражено. Голод, говорят, был сильный. Ну и чтобы хоть как-то ситуацию разрулить, местный химпром изобрёл вот такую бодягу. С разными вкусами есть: гречка, овсянка, хлеб. Хлеб, кстати, тут в дефиците: народ только по праздникам ест, да и то — ржаной, а я, как попал сюда, даже в глаза его не видел. Всё, что выращиваем — на галеты идёт, они не портятся хотя бы. С непривычки от «химки» блевать тянет, но потом привыкаешь, так что кушай — не стесняйся. Всё равно больше нечего, — рассмеялся Жека. — Да и калорийная эта хреновина: съешь полбрикета — целый день жрать не захочешь.

Ночевали в одном из домов возле площади, устроившись в огромной многокомнатной квартире — настоящих хоромах, в которых когда-то обитали богачи. Спали, кто на чём: кто-то шинель себе подложил под бок или пальто, кто-то матрас нашёл. Задремал Павел сразу, но среди ночи открыл глаза и понял, что больше не уснёт. Грохот далёкой стрельбы наваливался изнурённой тревогой. В покинутых развалинах прятались призраки прошлого. Они бродили по огромным комнатам дворцов и тосковали по прежней жизни, глядя на новых владельцев созданного ими мира. Павел ощущал себя здесь чужим, от грусти щемило в груди, и лёгкий привкус потустороннего страха бередил душу.

Роту подняли затемно. На завтрак повар сварил самую настоящую гречку, чем осчастливил бойцов: те тоже «химку» не жаловали и всегда радовались натуральной пище. Затем каждому вручили по две банки тушёнки и по два брикета, и вывели на улицу в предутренний холодок. Люди поёживались, поднимали воротники, шмыгали носом, огоньки самокруток замелькали в ночи. Павел поплотнее запахнул полы плащ-палатки. Хотелось курить. Попросил у стоящего рядом бойца — мужичка со снайперской винтовкой. Этот белобрысый малый тоже был облачён в плащ-палатку, а на голове его молодецки сидел заломленный набок картуз. С лица снайпера не сходила ехидная ухмылка. Он с любопытством оглядел снаряжение Павла и, протянув сигарету, отметил:

— Неплохо упаковался. Откуда боты такие достал?

— Там, у себя, — Павел прикурил от огнива, с которым уже научился управляться. На душе стало теплее и спокойнее. Закашлялся. Двадцать лет курения давали о себе знать, а может, и простыл. «Воспаление лёгких бы не подхватить от таких ночёвок, — подумал он. — Тут, похоже, с медициной так себе».

Неожиданно грохнуло орудие возле чёрной громады храма. Земля вздрогнула, послышался звон осыпающегося стекла: в ближайших домах разбились окна. Яркая вспышка пламени вырвалась из дула, пронзив на долю секунды мрак.

— Итить, как шандарахнула! — один из бойцов перекрестился.

— Чего крестишься, дурья башка, — усмехнулся снайпер. — Не бог это твой — пушка вон долбит. Это тем надо креститься, кто в окопах сидят. Их-то наша «Танюшка» в кашу размолотит.

Следом ещё два мощных выстрела сотрясли кварталы: это заговорили орудия, что стояли за домами. Потом подключились калибры поменьше, и вскоре заброшенный город гудел от нескончаемых громовых раскатов, а огненные вспышки освещали небо.

А менее чем через час колонна техники уже месила грязь пустых улиц, двигаясь среди серого уныния зачинающегося утра на север, в сторону границы империи.

Павел сидел, свесив ноги, на моторном отсеке танка. Это была огромная неповоротливая махина с двумя башнями и высоким корпусом, в бортах которого имелись люки для экипажа. В верхней, большой башне находилась короткоствольная пушка, на вид калибра 70–80 мм, в нижней башне поменьше, что располагалась за местом мехвода — орудие малого калибра. По понятным причинам бойцы обозвали этот танк «двушкой».

Он тяжело ворочал гусеницами, наматывая на них грунт и дёрн, звенел, лязгал и рычал, ползя вслед за другими машинами, и отчаянно вонял двумя выхлопными трубами по бокам. Рёв моторов движущейся техники почти заглушил гаубичную канонаду, оставшуюся далеко позади.

Следом ехал, глупо таращась своими круглыми фарами, гусеничный бронетранспортёр с пулемётной турелью на крыше. Такие машинки бойцы называли «ящиками» за их топорный угловатый корпус. За ним по перемолотой траками колее тащились бортовые грузовики, полные людей. Впереди же с десантом на броне шёл ещё один танк — этот выглядел посовременнее. В большой полусферической башне, отдалённо напоминающей башню Т-55, была установлена длинноствольная пушка 100 мм. Танк носил гордое название «Апостол», и в этом мире он являлся довольно новой моделью, вот только, как объяснил Жека, в армии СТК их насчитывалось всего пять штук. А остальные — довоенное старьё со складов.

Рядом с Павлом на моторном отсеке грели свои пятые точки младший сержант Красильщиков, снайпер, какой-то юнец с острым, очень худым лицом и два бородатых бойца в телогрейках. Жека и здоровый пулемётчик, которого, как оказалось, звали Емеля Хомут, восседали на верхней башне. Емеля был загружен по полной. Он тащил рюкзак с патронными коробами и двумя запасными стволами, и дополнительный короб в чехле через плечо. На поясе — подсумок с гранатами. И это не считая личных вещей и собственно пулемёта — увесистой бандуры с сошками, перфорированным кожухом ствола и снаряжённым боекомплектом. Килограмм тридцать веса, а может и больше, а по Емеле и нельзя было сказать, что ему тяжело — настоящий богатырь. На левой руке пулемётчик носил толстую кожаную варежку, чтобы о кожух не обжигаться и стволы менять.

Очень скоро пропали из виду роскошные дворцы и многоэтажные дома, и теперь Павел видел лишь поникшие деревянные избушки у дороги. Некоторые совсем развалились под напором времени и поросли вездесущим кустарником, некоторые ещё держались. Вспомнилась молодость, как ехали на бэтере по разрушенному бомбёжками городу, как отстреливались в пустом доме, да как первый раз пришлось столкнулся со смертью, когда гранта из РПГ-7 угодила в один из бэтеров, и тот полыхнула ярким пламенем, похоронив в себе троих пацанов. Вот тогда стало страшно. Всем стало страшно, особенно тем, кто видел такое впервые. Долго ещё картина эта перед глазами стояла.

И сейчас было страшно: пугала неизвестность, ждущая впереди.

Среди заброшенных построек пару раз Павел замечал людей. Они не убегали, стояли и наблюдали за колонной техники.

— Тут кто-то живёт? — крикнул Павел Жеке.

— Чего? — переспросил тот, не расслышав за гулом мотора, и наклонился ближе.

— Тут люди живут?

— А? Тут? Ну да, типа того. Эти дальше на юг боятся забираться. Их здесь вроде не трогают… пока что. Они мирные, не боись.

«Нихрена себе, мирные!» — подумал Павел, вспоминая, как вчера его чуть не пристрелили среди бела дня.

Снова начали попадаться каменные дома. На одном из перекрёстков возле какой-то промышленной территории дымила сгоревшая бронемашина, вокруг — тела. Жека наклонился к Павлу и прокричал:

— Тут ночью с вражеской разведкой столкнулись. До фронта уже недалеко. Скоро на позиции выйдем.

Проехав ещё пару кварталов, колонна остановились. Жека приказал взводу спешиться.

Павел кое-как слез с высокого корпуса танка и оказался по щиколотку в грязевой каше, размешанной десятками колёс и гусениц. Вокруг — частично обрушенные кирпичные стены со следами пуль, а посреди дороги — заросшая воронка от снаряда. Было похоже, бои тут случались и прежде. Павел озвучил эту мысль.

— Да тут постоянно кто-то с кем-то херачится, — объяснил Жека. — Зона боевых действий, ёлы палы.

Моторы заглохли, и теперь стал отчётливо слышен грузный бас пушек, что ухали вдалеке. Жека ушёл к впередистоящему танку, у которого находились капитан, радист и поручик, а вернувшись, сообщил, что надо ждать.

— А какие, вообще, планы? — спросил Павел. — Что это за место? Куда едем?

— Короче, ситуация такова, — Жека поправил каску, чтоб на глаза не съезжала, достал сигарету, закурил. — Находимся мы в так называемом старом городе. Когда-то тут была столица. Большой город был, богатый — ну ты и сам видел, а земля эта принадлежала империи. После бомбёжек сорок лет назад город отстроили, но только севернее, а поскольку территории к югу отсюда удержать не смогли, создали так называемый «бетонный рубеж» — оборонительная линия по южной границе. Оборона не слишком мощная — против бандюков, в основном. Несколько огневых точек, окопы. Сейчас их как раз артиллерия их равняет. Армия атакует по трём направлениям. Наше — центральное. Охватываем город, точнее его левобережную часть, в кольцо, врываемся и берём власть. Всё! Труднее всего придётся тем, кто на правом фланге — они у реки, в районе моста будут атаковать. Мост охраняется хорошо, там пушки и всё такое. А от руин к нему подойти невозможно. Туда два батальона командование кинуло.

— Почему невозможно подойти?

— Так эта же… ну ЗПИ, «чёртова пасть». А, ну да, ты же не знаешь. Ну, я на самом деле, тоже мало чего понимаю. Расшифровывается, как «зона искажённого пространства» — область возле реки вёрст десять в диаметре. Говорят, после войны появилась, и туда ходить нельзя. Вроде как никто не возвращался оттуда. И даже не спрашивай, почему. Местные и сами ничерта не смыслят. Целую академию вон организовали, чтоб хреновину ту изучать, а всё равно не знают. Или знают, но молчат. А народ верует, что там какая-то нечисть обитает, херову гору сказок насочиняли. Порожняк один гонят, короче, — Жека махнул рукой. — Но место гиблое — это факт.

Мимо проползли три САУ и четыре артиллерийских тягача с противотанковыми орудиями на прицепе. Сопровождала их пехота. Через некоторое время совсем близко за домами загрохотали ещё несколько пушек.

Ждали долго. Бойцы трепались о своём, курили, некоторые уселись на обочине — отдыхали.

— Слухай, а ты как вообще? — спросил Павла сержант Карсильщиков. — Ты говорил, стрелять умеешь, да? Ты вообще служил что ли где? Или как?

— Повоевал по молодости, было дело. На Кавказе служил.

— Во, это хорошо! — закивал Красильщиков. — Опытные нужны, а то ребяток молодых полно, толком и ружья-то не держали в руках. И чо, как оно там, на Кавказе-то?

— Да как… Война — она везде война. Грязь, смерть и стреляют.

— Ну да, ну да. Верно гутаришь. Так ты в императорской армии служил, получается? А в каких войсках?

— В пехоте. Моторизированной.

Тут сержанта отвлекли, да и Жека снова куда-то удрал, и Павел остался один.

Пока стояли, разглядывал бойцов, с которыми приехал. Большинство — самые обычные мужики. В деревнях таких полно. Правда среди них мелькали и женские лица. Только в своей роте Павел насчитал трёх женщин — тоже зачем-то воевать шли. Заметил ещё одного крепыша: коренастый мужчина средних лет с аккуратной бородкой, он нёс за спиной большую зелёную трубу гранатомёта. Рядом с ним держался молодой паренёк, длинный и сутуловатый — второй номер расчёта. Не смотря на не слишком атлетическое телосложение, пацан волок на себе пистолет пулемёт, большую сумку через плечо и подобие разгрузки с реактивными снарядами.

А вообще, снаряжение у бойцов разнилось сильно. Единого образца экипировки, как и униформы, тут не было и в помине. В основном таскали вещмешки и подсумки, у некоторых имелись самодельные разгрузки, а кто-то обматывался патронташами, роль которых часто играла обычная пулемётная лента.

Вернулся Жека и сообщил, что пора выдвигаться на позиции.

Снова взревели моторы, выхлопные трубы отрыгнули клубы отработанных газов, и машины медленно потащились вперёд, а вместе с ними двинулась и люди, на этот раз своим ходом. Свернув с главной улицы, стали пробираться по закоулкам среди полуразрушенных деревенских домиков. Техника пёрла то по дорогам, то прямиком через дворы, ломая заборы и топча кустарник. Впереди мелькала высокая фигура капитана Кавтарадзе. Он был одет в тёмно-зелёную шинель и такого же цвета каску без козырька. За ним шли мужичок, тащивший за спиной здоровую рацию, и рослый парень с усами и гладко выбритым подбородком — поручик, «замок» здешний.

Дорогу прокладывали «двушка» и «Апостол», что воняя выхлопами, двигались впереди отряда. Следом шлёпали по грязи бойцы. За спиной Павла скрипел траками и рыкал, как лев, ещё один танк, поменьше, с одной башней.

Гремело со всех сторон. И справа, где располагались батареи, и слева, со стороны оборонительной линии. Говорили, отсюда до неё версты три. Павел вместе со всеми месил грязь, лез по траве, шлёпал по застоявшимся лужам. Ощущал привычный предбоевой мондраж — неприятное чувство, мерзкое, как утренний холод после тёплой пастели. Живот крутило — то ли от плохой пищи, то ли от волнения, и нога побаливала из-за нагрузок. «И как воевать в таком состоянии, — вздыхал про себя Павел. — Не молодой ведь пацан, поди».

Все пригнулись, когда над головой просвистел снаряд и где-то справа среди домов раздался взрыв. Бойцы зароптали. Молодой остроносый паренёк, который ехал с Павлом на танке, чуть не свалился с ног, споткнувшись.

— Слыш, Крот, пасть не разевай, — хлопнул юношу по плечу вечно ухмыляющийся белобрысый снайпер, — под ноги гляди лучше. Будешь хавальник разевать — быстро пулю схлопочешь. Трухуешь, поди?

— А хрена ли? — отмахнулся паренёк, — это же так, ерунда.

— Да ладно ерепениться, — рассмеялся снайпер. — Мне тоже боязно. Вона как хуячат, супостаты. Того и гляди в бошку прилетит.

Вскоре в небе пронёсся ещё один снаряд и тоже упал за домами, но уже ближе. Один взорвался впереди, и было видно, как над остовами крыш взлетели комья земли. И не то, чтобы часто раздавались взрывы, но было страшновато находиться под обстрелом. Павел, как новобранец, вздрагивал при каждом ударе. Неуютно чувствовал себя, и тревожно было на душе от нескончаемого грохота.

Отряд выбрался на широкую улицу и остановился. Небольшие кирпичные домики сиротливо выглядывали из зарослей, чернея оконными провалами и потрескавшимися фасадами, за ними возвышалась водокачка. Виднелась неподалёку церковь с облупленными стенами. Бойцы попрятались за технику, словно надеясь, что она защитит от падающих с неба снарядов, а взводные сержанты и командиры боевых машин собрались возле капитана. Тот им принялся что-то объяснять.

Вернувшись, Жека поставил боевую задачу, и взвод, сойдя с дороги, выдвинулся через дворы на намеченную позицию. Следом поползла «двушка». Миновав кирпичные домики и водокачку, танк полез через заборы. Ветки, доски и брёвна вновь захрустели под гусеницами. А взвод, пробравшись между сараями и избами, вышел на окраину поселения, где и засел в одном из дворов за поваленным штакетником, спрятавшись в складках местности и густой, высокой траве.

Усевшись за кочкой, Павел огляделся. Рядом расположился Жека — он достал из вещмешка бинокль и, высунувшись из травы, принялся наблюдать за линией фронта. Поблизости залегли Колька Красильщиков и какой-то боец азиатской наружности с широким, смуглым и почти безбородым лицом.

Впереди — поле. Пара кустов, разрушенный деревянный дом, а дальше — взрывы. Хорошо было видно, как земля с грохотом взлетала в небо, и дымы тянулись от воронок, сливаясь с набрякшими, пепельного цвета тучами. Из-за соседнего дома донёсся пушечный выстрел, потом ещё один, послабее: это «двушка» занялась делом. Где-то справа тяжело ухнуло 100-миллиметровое орудие «Апостола».

— Чего видно? — спросил Павел Жеку.

Тот протянул бинокль, Павел привстал, и принялся наблюдать, но увидел только дым и взлетавшие в небо огромные тучи земли, сквозь которые проглядывал небольшой пригорок километрах в четырёх-пяти — там снова начинались домики.

— Сильно бьют, — отметил Павел. — Только плотность маловата.

— Где ж тебе плотность взять? — усмехнулся Жека, забирая бинокль. — Нет у нас столько артиллерии. Приволокли всё, что было. Почти пятьдесят гаубиц разного калибра. Но сам понимаешь, на десять вёрст фронта маловато. А это десятидюймовые ложатся — наши «Таюши» хреначат. Любой ДОТ из-под земли выковыряют.

— Дай глянуть, сержант, — попросил азиат, Жека возражать не стал, предоставив и ему бинокль. А вскоре рядом собралось всё отделение, будто у аттракциона, и принялось по очереди рассматривать линию фронта, попутно комментируя происходящее. Настрой был оптимистичный.

— Придём, а там никого и нет, — шутили бойцы. — Даже и воевать не с кем будет!

Но стоило в поле, метрах в пятидесяти от позиций взвода, рвануть снаряду, как народ будто смело: все уткнулись носом в траву и принялись расползаться за свои кочки. Взрыв был такой силы, что почва под ногами вздрогнула, а в воздух поднялся огромный столб земли, заслонив на миг всё поле зрения. Что-то прожужжало над головой.

— Это что за нахрен? — удивился Жека и, обернувшись к азиату, сказал: — Всё, Зафар, вертай бинокль. И нос не высовывайте, пацаны, слышите? Что-то по нам шибко бить стали.

Скоро раздался ещё один мощный взрыв, и с неба посыпались щепки — похоже, разворочало какой-то сарай или дом позади. Жека долго вглядывался в дым на горизонте, а потом дал бинокль Павлу и ткнул куда-то вдаль:

— Смотри между тем кустом и домом.

Павел смотрел, привстал даже, но долго ничего не мог разглядеть. За это время рядом с позициями рванул ещё один тяжёлый снаряд. Наконец, заметил. Вдалеке, возле лесополосы стоял танк, а точнее сказать, настоящий железный монстр. Даже с такого расстояния танк выглядел внушительно — широкий и приземистый, он имел огромную башню с крупнокалиберной длинноствольной пушкой; поверх большой располагалась маленькая башенка. Минуты две-три монстр молчал, а затем снова пальнул, скрывшись в облаке пороховых газов. А в руинах за спиной раздался ещё один взрыв невиданной мощи.

Тут Зафара опять заело любопытство, он чуть ли не вырвал у Павла бинокль и сам принялся наблюдать, приговаривая:

— Эк, шайтан, здоров! Эк, махина, туды её…

— Ты же говорил, техники у них нет, — повернулся Павел к Жеке. — А это что за хреновина?

— «Император» — сверхтяж ихний. Кто ж знал-то? Разведка докладывал, что нет.

— И много у них таких?

Жека пожал плечами:

— Будем надеяться, один, — он отобрал бинокль у Зафара и крикнул взводу: — Всё, бойцы, отставить веселье. Нос не высовываем. Если нас заметят, херово будет..

— Эх, «Танюшей» бы шибануть, — мечтательно проговорил Красильщиков, — щепки бы только полетели.

— Это верно, — согласился Жека. — Вот только наши с закрытых позиций бьют. Хрен два они попадут по точечной цели, нет у нас таких артиллеристов умелых. А этот, падла, на прямую наводку вышел. Не видит только ни рожна, походу.

Слева раздался лязг гусениц и удаляющееся рычание мотора: «двушка» меняла позицию.

Повсюду грохотало. Павел лежал за бугорком и кроме сухого ковыля перед собой ничего не видел. Тяготило ожидание постоянного удара, который в любой миг мог отнять жизнь. Но снаряды падали то дальше в руины, то рвались в поле, порой перед самым носом, и смерть всё никак не добиралась до засевших во дворе бойцов. За домами ревели моторами танки и тоже стреляли. Стреляли и самоходки где-то позади. Все по всем стреляли.

А через два часа вражеский танк умолк. Жека долго смотрел в бинокль, но так ничего не обнаружил.

— «Император» ушёл, — наконец, заявил он.

— Подбили, может? — предложил Красильщиков.

— Или снаряды закончились. У него там боезапас, небось, снарядов двадцать. Ладно, пацаны, — Жека убрал бинокль в вещмешок. — Короче, это надолго. Можно и перекусить. Чего с голодухи-то пухнуть? Война, войной, как говорится, а жрать тоже надо.

Остальные бойцы с радостью поддержали инициативу.

Глава 14. Путь во тьме

«Версты четыре до Академического, а потом ещё пять вёрст топать до рубежа — часа два в лучшем случае, а то и больше. Главное не заблудиться в темноте. В полях-то ночью заплутать — раз плюнуть, особенно, когда пути не знаешь…» Матвей шёл по дороге, ведущей к Академическому району, и размышлял о той непростой задаче, которую он перед собой поставил. «Да ночью-то как-нибудь пролезу, — убеждал он себя. — Не такая плотная там оборона. В траве спрятаться можно. Народ же переползает». Приходилось действовать наугад. Вроде бы слышал, что рубеж обычно пересекают в районе Старых Липок — заброшенного посёлка у границы, а больше ничего и не знал. Вот и копался в памяти, стараясь надёргать скудные обрывки информации, слышанной где-то от кого-то. И чем больше думал, тем авантюрнее казалась затея. Безумие же — лезть через колючую проволоку, окопы, ползти мимо огневых точек в надежде, что не заметят. «Ладно, — решил он, — гляну, что и как, а там разберёмся. Если совсем глухо — хрен с ним, не полезу».

В Преображенском по-прежнему стреляли, в Академическом — тоже. На дороге же было тихо, только лай собак беспокоил засыпающую улицу. Темно. По левую сторону — заборы промбаз, по правую — деревянные домики с палисадниками. И ни одного фонаря. Изредка туда-сюда проносились автомобили, освещая разбитую гравийку длинными лучами фар. Матвей прислушивался к каждому шороху, постоянно оглядывался по сторонам, ожидая нападения. Сердце учащённо билось, а рука сжимала в кармане пистолет.

Снова шум двигателя. Большой легковой автомобиль — очень старый, довоенной модели — прополз мимо и остановился впереди, завизжав несмазанными тормозами. Сидевший рядом с водителем, молодой человек высунулся из окна:

— Подбросить?

Матвей окинул его недоверчивым взглядом: ухоженное лицо, очки в тонкой оправе — интеллигент. Ладонь по-прежнему сжала в кармане рукоятку пистолета в ожидании худшего.

— Мы в Академический, — сказал парень. — Если по пути, давай в машину. Тут ещё топать и топать.

Тащиться пешком несколько вёрст было неохота, да и молодой человек производил приятное впечатление.

— Да не бандиты мы, — улыбнулся парень, видя замешательство. — Мы за революцию и торжество свободы. Давай, быстрей, соображай. Едешь?

Сняв вещмешок и пистолет-пулемёт, Матвей забрался на заднее сиденье. Тут были двое: парень и девушка. Они потеснились.

Машина тронулась. Лучи фар ярким пятном побежал вперёд по старой гравийке.

— В Академическом тоже света нет? — поинтересовался Матвей.

— Днём отключили. Ни воды, ни электричества. Мир погрузился в первозданную тьму, из которой фениксом возродится новое общество, — провозгласил парень в очках и обернулся к Матвею: — А ты за социалистов, наверное?

— Ни за кого, сам по себе, — буркнул Матвей.

— О, наш человек! — воскликнул парень. — Мы тоже ни за кого. Любая власть — есть насилие над личностью. Мы ничьей власти не признаём: ни императора, ни буржуев, ни рабочих. Понимаешь, безвластие — это наиболее естественное состояние народных масс. Нам веками вдалбливали, что иначе, как под пятой царей, да господ, жизнь невозможна, но народ восстал, сбросил ярмо. Но что дала нам власть? Цензуру, пропаганду, тюрьмы, каторгу, армию, полицию — всё, чтобы только вольный дух человеческий сломить.

— Да хватит уже проповедовать, — остановила девушка приятеля, а потом обратилась к Матвею: — не обращайте внимания. Макс у нас поэт — певец революции. И большой болтун. А вам на какую улицу?

Матвей повернулся к девушке. В темноте салона разглядел кокетливую шляпку, модное пальто и молодое личико. Тут же перед глазами воскрес образ Тамары, и тоска накатила с новой силой.

— Без разницы, — произнёс Матвей. — К окраине поближе. Мне через рубеж надо.

— Через рубеж? — удивился поэт. — Там же стреляют! Весь день артиллерия грохочет. Солдаты и Союз схлестнулись не на шутку. Опасно сейчас.

— Посмотрим, — сухо проговорил Матвей.

— В СТК что ли собрался? — спросил парень, который сидел рядом на заднем сиденье.

— Куда кривая выведет, — Матвей решил не раскрывать своих планов. — Главное подальше отсюда.

— Что ж, удачи, — скептически усмехнулся сосед. — Но в СТК особо делать нечего, скажу тебе. Раньше там хорошо было, а как пришли Молот, Курочкин и Толочко — всё испортили: не лучше, чем у царя на каторге стало. Какой-то военный лагерь. Это что ж они приедут сюда — и здесь то же самое устроят? Ну их к чёрту лысому! Что под царём, что под Союзом — одна беда.

— Вот поэтому верхушка «новсоца» тоже не одобряет вторжение СТК, — объяснил поэт. — Методы Союза слишком тоталитарны. Революция должна идти от народа, от свободных порывов души, а не строиться ружьями и танками. Общество придёт к благоденствию только тогда, когда люди прекратят подчиняться гнусным политикам. Иначе, что одни, что другие — никакой разницы: единицы будут владеть массами, поработив их волю, и так же будут чинить насилие и произвол. На самом деле «новсоц» близок к нашим идеалам, вот только он под Союз прогибается. Кучерявый уже заявил о поддержке нового режима.

Слушая рассуждения молодых людей, Матвей лишь ухмылялся про себя. Да и любой рабочий посмеялся бы над разглагольствованиями о народных массах юных интеллигентиков, которые эти самые массы видели разве что из окон своих автомобилей и новеньких опрятных кварти.

— Мне казалось, многие рабочие, наоборот, ждут добровольческую армию, — заметил Матвей.

— Потому что не понимают! — воскликнул поэт. — Думают, это спасение. Но к чему приведёт такая революция? Новые запреты, тюрьмы, цензура для всех неугодных партийной верхушке?

Вдоль дороги началась плотная застройка. Дома тонули во тьме, казались нежилыми, покинутыми. Людей не было, фонари не горели. Редкие машины проносились мимо, расплёскивая лужи.

Остановились возле академии — длинного мрачного здания. Грязные стены и мутные окна делали его похожим на заводской цех. Света тут тоже не было.

Многие местные жители испытывали суеверный страх перед академией и даже старались по возможности обходить её стороной. Вид она и правда имела зловещий, да и изучалось тут такое, что для простого обывателя выглядело скорее мистикой, нежели наукой. Чего только не болтали: и что там над людьми эксперименты ставят, и что нечистую силу призывают и поклоняются Диаволу. Многие удивлялись, как церковь ещё не прикрыла это богомерзкое заведение. Но были и те, кто, наоборот, посмеивался над невежественными домыслами. К ним относился и Матвей — не верил он в бесовщину. Но даже ему здание сейчас показалось довольно зловещим.

У входа в академию толпилась группа людей с флагами. В темноте было сложно их разглядеть.

— Это кто ещё такие? — проговорил, вглядываясь во мрак, прежде молчавший водитель.

В это время трое отделились от группы и направились к машине. Когда они оказались в свете фар, стало видно, что у каждого за плечом — винтовка, а на рукавах и груди — нашивки с крестами.

— Поехали отсюда. Это, похоже, «златая хоругвь». Ну их в баню, — забеспокоился поэт.

Машина дала задний ход, а потом свернула на соседнюю улицу и, обогнув территорию академии, выехала на бульвар. Всё это время парень, что сидел на заднем сиденье, крыл «хоругвь» последними словами.

— Скоты, монархистские выродки! Выбить надо их оттуда и перестрелять к чертям! Да они, если волю дать, всех заставят иконы свои лобызать и императору кланяться. И куда ревбригады смотрят? Как этим ублюдками позволили здание занять?

Остановились. Тут было темно и тихо, только за академией кто-то постреливал.

— Всё, приехали, — объявил поэт, обернувшись к Матвею. — Нам дальше, а тебе налево, вон туда. Только слышал я, рабочие дорогу перекрыли. Смотри не нарвись.

Матвей поблагодарил ребят и вылез из машины.

— Если что, давай с нами, — предложил поэт. — У нас нет принуждения и насилия над личностью. Мы — за свободу и торжество разума над слепым инстинктом повиновения. Скоро совсем другие времена настанут, вот увидишь.

— Хорошо бы, — усмехнулся Матвей. — Удачи!

«Пуля скорее вам в лоб прилетит, чем другое время настанет», — думал он, слушая, как стихает среди ночных кварталов звук мотора.

Огляделся — вроде, опасности нет. Зашагал в сторону окраины.

Чтобы не столкнуться с ревбригадами, Матвей пошёл окольными улочками. Решил, что нет разницы, на солдат ли напороться, на «златую хоругвь» или на революционеров-рабочих. Вряд ли кто разбираться в темноте станет с одиноким путником — шмальнут, не задумываясь. Порядка в городе больше не было, полиции не было, все воевали против всех.

«Забавные ребята, — рассуждал сам с собой Матвей, шагая по узким тёмным улочкам, — искренние, наивные. Свободы им подавай. Интеллигенция! Нам бы тут выжить бы как-нибудь…» Впрочем, слова свободолюбивого поэта запали в душу. Было в них то, о чём Матвей и сам подумывал не раз. Нынешняя власть ему уж точно ничего хорошего не дала, да и что грядущая сулит — неясно. Однако скоро Матвей забыл о молодых людях с их странными идеями и погрузился в проблемы насущные: впереди ждало серьёзное препятствие — «бетонный рубеж». И как его пересечь, до сих пор мыслей не было.

Матвей долго плутал по окраине, пока ни вышел в поле. Обогнув его по тракторной колее, добрался до гравийки и крепко задумался: а на ту ли попал дорогу? Вокруг только редкие избы, да изгороди. Собаки лаяли, где-то в стойле мычали коровы. Со стороны города затрещала ружейная перестрелка, да и умолкла вскоре. А в другой стороне гудели далёкие громовые раскаты тяжёлых орудий. Редкие и жуткие. Там и была граница. Матвей вздохнул: надо идти, а не хотелось. Он поёжился, осознав, что находится один посреди неведомого чёрного мира, один в этой кромешной бездне, пропитанной ужасом далёкой артиллерийской пальбы. Тревожно было и тоскливо. Ночь, дорога. Ни луны, ни звёзд — только огромная давящая пустота.

Вскоре гравийка сменилась размытой колеёй, домики исчезли. Матвей шагал по грязи, то и дело проваливаясь в лужи, что в темноте были едва заметны. Ботинки быстро наполнились хлюпающей холодной жижей, ноги озябли. Опять пожалел, что не потратился на нормальные туфли, когда имелись средства. Всё копил-копил, а оно вон как получилось.

— Мрази, — проговорил вслух Матвей, вспомнив об облаве и потерянных деньгах.

Затея же пересечь рубеж казалась всё безумнее. Хоть Матвей и слышал рассказы о том, как народ ходит через границу, сам он никого не расспрашивал о подробностях: не думал, что пригодится когда-нибудь. И теперь оставалось только брести наугад, надеясь на милость судьбы.

Матвей остановился, прислушался. Подумал: не повернуть ли назад подобру-поздорову? Но назад дороги не было. Да и вперёд не было. Никуда не было. Только ночь и пустота.

***

«Добрался-таки. Надеюсь, куда надо», — Матвей вглядывался в домики, что вырисовывались впереди. Дорога, а точнее, разбитая колея, вывела к какому-то поселению — заброшенному, судя по всему. Ни света, ни голосов, собаки не брешут, коровы не мычат — только заросли и тишина. Матвей до сих пор не знал, на верном ли он пути, но нечастые взрывы грохотали уже довольно близко, а значит, и до рубежа рукой подать.

Шёл по обочине среди полуразрушенных построек. Ноги разъезжались в грязи, кусты цеплялись за одежду. Матвей снял с плеча пистолет-пулемёт. Чем ближе была граница, тем страшнее становилось.

Миновал церковь, которая чёрной глыбой вырисовывалась на фоне затянутого тучами ночного неба. По обеим сторонам дороги пристроились кирпичные двухэтажные домики. Взгляды их пустых оконных проёмов пугали. Огибая очередную лужу, Матвей с досадой подумал о том, что движется очень медленно, и если так дальше дела пойдут — к утру только доберётся. Ещё и среди посёлка не заплутать бы — тоже проблема

— А ну стоять! — донёсся негромкий окрик из кустов. Матвей замер, не понимая, в чём дело и кто говорит. Обернулся на голос: прямо в лицо смотрел ствол винтовки.

— Брось оружие и руки подними! — приказал незнакомец.

Матвей подчинился. Душа ушла в пятки: «грохнет ведь!». В кустах притаились ещё несколько вооружённых человек — только сейчас Матвей их заметил. Лиц не разглядел, зато обратил внимание на солдатские каски. Военные, видать, засаду устроили.

От удара в лицо встряхнуло так, что мир поплыл перед глазами. Матвей чуть не свалился в лужу, но две пары крепких рук тисками сжали плечи, удержав его. Кто-то двинул по рёбрам — дыхание перехватило. Не давая опомниться, потащили через кусты.

— Шпиёна взяли, братцы, — зашептал один.

— Он самый, — ответил второй. — Ишь, вздумал шляться у позиций!

— Заткнулись оба! — велел третий.

Опомнился Матвей, только оказавшись в какой-то избе. Тут его встретили ещё несколько человек в шинелях и касках. Они принялись светить в глаза фонариками, вытряхнули содержимое мешка и обшарили карманы.

— Братцы, да тут целый арсенал! — присвистнул боец, доставая револьверы и пистолет.

— Кто таков? С какой целью в охраняемой зоне? — накинулся на Матвея здоровый усатый мужик в погонах и офицерской фуражке.

Свет и боль от ударов не давали сосредоточиться. Матвей пытался придумать то-то вразумительное, но ничего в голову не шло.

— Отвечать! — ещё один тычок в живот заставил согнуться. Те, кто держал, вновь не позволили упасть.

— Хватит, — прохрипел Матвей. — Всё скажу.

— Ну?

— Случайно я. В Васюки шёл, заплутал. Темно, дорогу спутал.

— Какие Васюки, бля? — опять удар в живот. Матвей сдавленно застонал, чувствуя, что готов на всё, только бы это прекратилось.

— Да рубеж я хотел перейти! — воскликнул он. — Убраться из города к едрени фени.

— Шпионил?

— Не шпионил я нихрена. Кого тут шпионить? Пустую деревню? Из города же шёл.

— Партийный? Откуда? «Новсоц», «ЛД», анархист?

— Да не партийный я!

— Господин поручик, гляньте! — воскликнул один из солдат и протянул офицеру документы. Тот внимательно изучил паспорт, потом — жандармские удостоверения, которые Матвей так и таскал с собой.

Рядом стоял второй офицер, судя по погонам — прапорщик.

— Боевик это партийный, — сказал он. — Грохнул троих жандармов, и к своим текает через рубеж. Пристрелить его — и дело с концом.

— Отставить, — спокойно возразил подпоручик. — Если так, то это государственный преступник. Надо, чтоб в жандармерии допросили. Похоже, важную птицу мы взяли. Заприте в погребе. Утром в город отправим.

После трёх ударов в живот и одному по лицу до Матвея с трудом доходило сказанное офицером. Расстрел… погреб… Похоже, пронесло.

Затащили в подвал и люк захлопнули. Пальцы нащупали пустые полки и склизкую кирпичную стену. Тесно. Темно, что даже рук не невидно. Наверху громыхали по половицам сапоги, звучали голоса, потом всё стихло. Матвей нашёл какой-то ящик, на него и уселся, прислонившись к стене. Тянуло сыростью и холодом. Живот болел, лицо распухло и горело огнём. Завтра утром куда-то отправят. А может, и не отправят — на месте пристрелят. Везде — засада, да подстава. Куда ни плюнь — кандалы или пуля в лоб. Там не попался, поймали здесь. А впереди — допросы и пытки. Не уйти, не сбежать от нависшего проклятия. Хотелось скулить, как шавка бездомная. Какая же нелепая судьба! Глупая.

Глава 15. Совещание

Четыре часа утра. За окном — темень. Две керосиновые лампы освещали просторное помещение с высоким потолком, под которым притаилась огромная люстра. Аркадий расхаживал взад-вперёд по залу совещаний, отчеканивая каждый шаг. Думал. В тревожном расположении духа он пребывал сегодня.

За длинным столом сидели три человека.

— Зря вы, Пётр Андреевич, остались, — проговорил капитан полиции Вацуев, обращаясь к управляющему, чьё разжиревшее тело едва помещалось на стуле.

— Да кто ж знал-то, — управляющий Посвистайло достал платок и протёр свой широкий лоб, скорее по привычке, нежели от необходимости, ибо в помещении было прохладно. — Господин Сахаров велел. Присмотри, говорит, чтоб всё под контролем было. Я объясняю, что меня рабочие чуть на куски не разорвали, а он: сходи, да сходи. Знал бы, что так получится, вот крест святой, не пошёл бы!

Управляющий вздохнул, крякнул, заёрзал на стуле. Пиджак его был распахнут, и огромное бесформенное пузо, обтянутое сатиновой рубахой, вываливалось на колени.

— Знали б, где упасть, Пётр Андреевич, соломки постелили бы, — подбодрил управляющего капитан. Он сидел, закинув нога на ногу. Высокие голенища сапог уже не блестели. Гладко выбритое лицо, хоть и выглядело усталым, но светилось каким-то несгибаемым оптимизмом и спокойствием. — Ничего, прорвёмся, и не из таких передряг выходили.

— Прорвёмся, как же. Обложили нас со всех сторон, — буркнул начальник заводской охраны, Кожеедов. Он откинулся на спинку стула и букой поглядывал на остальных. Его тёмно-зелёная шинель была застёгнута на все пуговицы, руки — скрещены на груди. Фуражка с заводской эмблемой лежала на столе. Кожеедов скорее походил на крестьянина, на которого напялили солдатскую шинель: ни выправки, ни молодцеватости, зато бородища лопатой.

— Господин ротмистр, — проговорил управляющим плаксивым тоном, — ну может, решим уже что-нибудь? Как быть-то? Уходить надо! Тут настоящие боевые действия!

— Терпение, Пётр Андреевич, терпение, — ответил Аркадий. — Вам ничего не угрожает, мы позаботимся о вашей безопасности.

Но хоть говорил он спокойно, внутри кипело раздражение. И так тревожно было на сердце, а ещё и этот управляющий надоедал своим нытьём, думать не давал.

Вчера весь день ждали новой атаки, но революционеры больше не предпринимали попыток взять завод штурмом. Центральную электросеть отрубило, только местные генераторы работали, но их осаждённые решили не гонять попусту. А ещё пропала телефонная связь, и до начальства теперь было не дозвониться. В бронетранспортёре имелась радиостанция, но Аркадий не знал нужную частоту, и о ситуации в городе имел представление только со слов капитана. Вести были не утешительные. В Преображенском и Академическом районах власти никакой не осталось, ближайшие полицейские участки не отвечали, центр города до сих пор держался, но часть гарнизона перешла на сторону революционеров. Из-за реки целый день доносилась стрельба.

Аркадия съедала тревога: беспокоился за супругу и детей. Больше всего на свете он сейчас хотел поскорее попасть домой и увезти их подальше от наводнившей улицы вооружённой черни, подальше от беззакония и безумия, что отныне правили городом.

— У нас есть броневик, и ещё одни — на металлургическом, — заметили Вацуев. — Думаю, можно попробовать прорваться. Ждать — плохая идея. Патроны быстро закончатся — и, пиши, пропало. Так что господа, не знаю, как вы, а я бы попытался.

— А ели у них пушки и гранатомёты, господин капитан? — недовольно покосился на него Кожеедов.

— Откуда? — махнул рукой Вацуев. — Ничего у них нет.

— Крупный калибер есть, — пробурчал Кожеедов, — ваши жестянки изрешетят в два счёта.

— Очередь дадим — разбегутся, — без тени сомнений возразил полицейский.

— Ох, Господа, не нравится мне эта затея, — замотал головой управляющий. — В объезд-то никак? Зачем напролом?

Аркадий прекратил мерить шагами паркет и уставился в черноту за окном. Управляющий Посвистайло был человеком беспокойным и трусливым, часто истерил. Его назначение на пост управляющего машзаводом имело только одну причину: родственные связи с господином Сахаровым. При этом Посвистайло у своего же родственника не гнушался подворовывать, да ещё в весьма крупных объёмах: этим же грешили и его помощники. Аркадия чёрные делишки сотрудников не касались, поскольку занимался он подпольными революционными группировками, но бесчестный управляющий, который только и делал, что ныл и жаловался, вызывал у него неприязнь. И всё же Посвистайло сидел тут, и с ним приходилось считаться.

С Вацуевым Аркадий прежде не пересекался, но даже за это короткое время капитан произвёл на него благоприятное впечатление: спокойный, неунывающий, вежливый, вот только опрометчивый слегка. Вацуев явно недооценивал опасность со стороны мятежников, сумевших захватить почти весь город, а потому наивно полагал, что на броневичках с обычными пулемётами и тонкой, противопульной бронёй не составит труда прорваться через Преображенский район к мосту. Аркадий же, понаблюдав с крыши одного из цехов за возведением баррикад на дороге, не испытывал ни малейших иллюзий по поводу слабости революционеров. Как минимум, крупнокалиберные пулемёты у них в наличии были.

А ещё Аркадия грызло то, что он нарушал приказ, давая команду к отъезду. Оправдания у него, конечно, имелись: ситуация изменилась, гражданское лицо требовалось эвакуировать, патронов мало. По головке, понятное дело, не погладят, но сейчас для Аркадия приоритеты распределялись иначе: семья находилась в опасности, и он должен был её защитить. Остальные трое тоже хотели убраться с завода. Даже Вацуев, который знал о приказе, считал крайне неразумным оставаться тут.

— Мож, с запада обойти, господин ротмистр? — спросил Кожеедов. — Вкруговую. Мост в Заславске есть, семьдесят вёрст отсюдова.

— А это, между прочим, господа, неплохая мысль, — заметил Вацуев. Поедем просёлкам, через Академический и Депо, а там — рукой подать.

— Главное, не нарваться ни на кого, — добавил Кожеедов.

— Постойте, господа, — встрепенулся управляющий. — А как же завод?

— А что завод? — покосился на него Вацуев.

— Он же без охраны совсем останется! Как можно? Да господин Сахаров три шкуры с меня спустит. Что же это делается-то, господа? — управляющий обеспокоенно смотрел то на одного офицера, то на другого, а в руке теребил платок. — Нет, так не пойдёт. Вы, Александр Степанович, — строго обратился он к Кожеедову, — со своими людьми останетесь.

— Ага, — усмехнулся Кожеедов, — да щаз.

— Это как понимать? Вы отказываетесь подчиняться? — вспылил управляющий. — Вы не забыли, кто жалование вам платит? Завод — собственность господина Сахарова, и вы обязаны её защищать.

— Мне своя шкура дороже, — буркнул начальник охраны.

— Это как понимать? Да я вас уволю к чертям, — голос управляющего стал тонким, истеричным, а лицо покраснело, затем Посвистайло повернулся к капитану: — А вы чего смотрите? Вы же — полиция! Ваш долг — защищать частную собственность. Вы тоже всё бросите и сбежите? Да господин Сахаров вас всех засудит!

— Не нервничайте вы так, Пётр Андреевич, — миролюбиво и в тоже время твёрдо произнёс Вацуев. — Ни к чему кричать. Никуда ваш завод не денется. Тем более, скоро в город войдёт армия — и всё образуется.

— Да какая разница? — не унимался управляющий. — Я не отпускаю своих подчинённых. А если Кожеедов ослушается моего приказа, уволю к чёртовой матери вместе со всеми его прохиндеями!

Слушать истерики господина Посвистайло Аркадию надоело: и без того на душе висел тяжкий груз.

— Успокойтесь, — сказал Аркадий холодно и жёстко, и управляющий сразу присмирел: всё-таки жандармов побаивались не только простые работяги. — Завод этот рано или поздно перейдёт в руки повстанцев. Их слишком много, и ни вы, ни я, ни полиция, ни тем более господин Кожеедов с охраной не смогут им помешать. Сейчас мы должны решить, как добраться до центра, сохранив в целости наши жизни и технику.

— Но…

— Вам всё ясно, Пётр Андреевич? — Аркадий холодно уставился на управляющего, и тот больше ничего не смог сказать. Аркадий же продолжал. — Ехать в окружную через Заславск — идея хорошая. Но это слишком долго. Предлагаю переправиться по Старому Садовому мосту.

— Это тот, что на юге что ли? — уточнил Вацуев. — А там бои разве не идут?

— Там хорошая оборона, и мало шансов, что мятежники её прорвут. Я считаю, путь вполне безопасен. Если же возникнут проблемы, мы всегда можем двинуться через Заславск. Есть возражения?

— Мне нравится идея, — поддержал Вацуев.

Кожеедов покачал головой. Управляющий вздохнул:

— Ладно, будь по-вашему. Но если с заводом что случится — вы понесёте за это ответственность!

Глава 16. Ночная атака

Вражеские снаряды весь день летали над головами засевших в траве бойцов. Падали в поле, среди домов — словом, где придётся. Один даже шлёпнулся во двор, в котором обустроился взвод сержанта Сивого. К счастью, никто не пострадал, зато все чуть в штаны не наложили.

Союзные пушки тоже трудились без устали, кромсая оборону противника. Им активно помогали танки. Время от времени они отъезжали пополнить боезапас, а потом возвращались, и снова заводили свою шарманку, гремя среди зарослей разнокалиберной артиллерией. Со стороны рубежа всё меньше и меньше прилетало снарядов, а когда стемнело, враг и вовсе замолк. Гаубицы Союза тоже поумерили ярость и лишь лениво поплёвывали в то, что осталась от оборонительной линии.

Бойцы привыкли к артиллерийской стрельбе, привык и Павел. Ему перестало мерещиться, что вот-вот снаряд на голову рухнет, чувство опасности притупилось. Мужики сидели группками, болтали, посмеивались над противником, настроение царило приподнятое. Все были уверены, что после дневной артподготовки ни солдат, ни ДОТов на рубеже не осталось — кто ж выживет после стольких-то часов бомбёжки? А если кто и уцелел, то наверняка, сдадутся при первой же возможности. Так рассуждали почти все. Рассчитывали уже завтра утром праздновать победу в городе.

Жека под вечер снова куда-то свалил, а Павел от нечего делать разговорился с Колькой Красильщиковым и Зафаром. Рассказал им, откуда прибыл, да и сам немного расспросил про здешние порядки. И вот слушал он о том, как люди в империи живут, что на заводах творится, да каково крестьянам приходится, и только головой качал: тяжко приходилось народу. Про СТК тоже поспрашивал. Рассказали. Гордились тем, что там всё общее и что справедливо всё, и вообще, не жизнь, а сказка. Почти. До полного счастья постоянно чего-то не хватало: то бандиты мешали, то неурожай и голод, то враги и вредители, а то ещё какая-нибудь ерунда случалась.

— Как вы там живёте-то? Совсем ничего своего? — удивился Павел.

— Отчего же? — удивился Красильщиков. — У меня дом свой, к примеру. Сам строил. А вот средствами производства никто единолично владеть не может, а значит и не может эксплуатировать своих товарищей. Земля общая, предприятия общие, значит, пашем, считай, на самих себя. И по-человечески всё у нас устроено. Хош работать — работаешь, не хош — никто не неволит, вали, куда знаешь. Но народ от нас бежать не торопится. А где ещё-то есть жизнь для простого человека? Нет нигде: бандиты вокруг одни.

— А семья-то есть? — спросил Павел.

— Есть. Жена, двое сыновей. Нам Союз даже паёк выделяет на ребятишек, пока те работать не начнут. А у тебя остался кто дома?

— Никого не осталось, — вздохнул Павел.

— У меня от первой жены дочь, и от второй — два сына, — Зафар порылся за пазухой, достал фотокарточку. — Первую жену Аллах забрал, это — нынешняя, — он протянул снимок Павлу.

Павла же весь день мучила чесотка. Особенно к вечеру усилилась. Вши с остервенением грызли тело под рубахой, и — хоть волком вой.

— Что, вша ест? — усмехнулся Красильщиков.

— Ага, чешется всё. Живьём жрут, собаки.

— Да и не говори, баньку бы растопить. Ну ничего: вот возьмём город… — Красильщиков мысль свою не закончил и мечтательно уставился куда-то вдаль, в сторону границы.

Вернулся Жека и собрал свой взвод.

— Так, пацаны, — сообщил он. — Сегодня отдых, а под утро начнём наступление. Огневых точек у них вряд ли много осталось, но вот по окопам могут сидеть, так что надо чистить.

— Эх, пострелять бы ещё немного по ним, — заметил Красильщиков.

— Хорошо бы, ага, — согласился Жека. — Только чем? Снаряды-то на исходе. Нет у нас запасов. И так всё выгребли. Ну да ничего, справимся. Нас танки прикрывать будут. Так что не дрейфте.

— А чего труховать? — спокойно произнёс Зафар. — Смерти я не боюсь. Помру — так помру. На небесах меня ждёт награда. Всё в руках Аллаха.

— В рай, типа, захотел? — посмеялся Жека. — Не, мне этого добра не надо: предпочёл бы по-человечески помереть, с концами. Хули я там забыл, на том свете-то? Да и вообще, не о рае думать надо сейчас, а о том, как вычистить ублюдков, что по траншеям сидят. Умирать нам не с руки — дел много ещё. Кто ж новый мир будет строить? Короче, отставить упаднические мысли!

Умирать тут Павел тоже не собирался. Не хотелось на чужбине кости свои сложить. Дома — пусть. Но только не здесь.

— Кстати, хорошие новости, — продолжал Жека. — Из штаба передали. Вчера ночью в городе началось восстание. Рабочие подняли бунт, захватили несколько заводов. Но часть гарнизон ещё держится, надо бы поторопиться, помочь ребятам.

— Поможем, — согласился Красильщиков. — Это мы с радостью.

Остальных бойцов новость тоже воодушевила, и теперь все говорили лишь о том, как власть в городе возьмут, как свергнут эксплуататоров и перестроят всё по собственному усмотрению, и вот тогда-то уж точно счастье настанет. Люди мечтали о новой жизни, а Павел хотел жизни старой, чтоб без этой напрасной пальбы и без ночной лёжки в холодной осенней траве. Но и ему сообщение из штаба дало надежду: значит, быстрее закончится бой и рисков меньше.

Вот только заснуть Павел снова не мог. Вши кусали, нога постреливала, а взрывы на рубеже периодически нервировали своей внезапностью. Да ещё и сырость донимала, и как Павел не подтыкал под себя полы плащ-палатки, всё равно согреться не мог. Разум же непрестанно мучился вопросом: что ждёт впереди, что принесёт очередной рассвет. «А если погибну, — размышлял Павел, — то какой смысл во всём этом? Неужто я попал сюда только, чтобы подохнуть, да ещё за идеи, которые сам не разделяю, за людей, которых вижу впервые?» Воевал-то он не за Божье дело, и не за Отечество, а за тех, кто желал разрушить вековые порядки и насильно устанавливать собственную власть.

Но вместе с тем креп и другой голос, подпитанный рассказами Жеки и сержанта Красильщиков о жизни в империи. Много страстей Павел наслушался от них: и как рабочих на заводах начальство избивало, и какие копейки получали люди за свой труд, как в бараках жили в комнатушке по десять человек и как недовольных крестьян солдатами усмиряли и пороли целыми деревнями, включая стариков, баб и детей. Просыпалось праведное негодование. Павел и сам, по сути, из народа был, и ни малейшего сочувствия не испытывал к тем, кто народ этот обижал. «Почему же не должно людям за свободу и за счастье своё воевать? — настырно твердил голос. — Почему дать сдачи не имеют право мучителям? А может, и не такие уж плохие эти идеи, за которые мужики так самоотверженно драться пошли?»

Так Павел и промучился всю ночь. То к одной мысли склонялся, то к другой, беспокойный разум никак не давал расслабиться. В конце концов, совсем запутался, что есть хорошо, что плохо, и на чьей стороне правда. Изворочался весь, измаялся, а ни к какому единственно верному выводу не пришёл. В конце концов, разозлился на самого себя, выгнал шебутные мысли, и уже твёрдо решил уснуть, даже задремал немного.

Но сон вспугнула команда «Подъём!»

Стояла предутренняя густая тьма. Где-то на востоке тоскливо грохотали редкие орудия.

— Слушайте сюда, — объявил Жека, собрав своих бойцов. — Слушайте и запоминайте! Первый взвод пойдёт за «Апостолом» правее. Мы — за «двушкой». Остальные два — с «ящиками». Машины встанут на позициях и будут нас прикрывать, а мы по-тихому идём к линии обороны и пробиваемся вглубь, захватывая по пути, что можем. Видите окоп или ДОТ, аккуратно подползаем. Если всё тихо — занимаем и идём дальше. Если кто-то там куролесить начнёт, вначале — гранату, потом уже — судя по обстоятельствам, как вас учили. Главное, сразу в штыки не лезем. Если уж совсем никак — капитан вызывает поддержку артиллерии или танка. Тогда отползаем и ждём, — Жека обвёл взглядом бойцов; те закивали.

— Погоди, — возразил Павел. — Ты ж говорил, за танками пойдём. Там же минное поле. Как без танков?

— Да какое поле, — махну рукой Жека. — Всё поле артиллерия перерыла. Нельзя танки вперёд пускать, пойми. Если в окопах засели ракетомётчики, все наши танки, как спички, погорят. Чем воевать тогда?

Павла снова охватил предбоевой мондраж, опять закрутило живот. Смотрел в темноту, в неизвестность — а там таились минные поля, окопы и чёрт знает что ещё, может, даже сама смерть.

Подбежали два солдата с большим котлом, от которого шёл пар:

— Товарищи. Чай горячий. Айда сюды.

Налили, кому во что. У Павла со вчерашнего дня оставалась банка из-под тушёнки — резервуар этот Жека посоветовал не выбрасывать, и теперь стало понятно, почему. Чай оказался еле тёплым, сладковатым, да ещё и некрепким — помои, а не чай, но на душе стало всё равно приятнее.

— Жрать охота, — прозвучал в темноте знакомый юношеский голос. Говорил парнишка, которого звали Кротом.

— Перед боем нельзя, — ответил снайпер. — Если пуля в желудок попадёт, сдохнешь. Потом пожрём, как в город притопаем. Там, поди, хлебом-солью нас встретят. Слыхал, что взводный говорил?

— Хорош чаёк, — Красильщиков довольно крякнул. — А то задубел, сука, в конец.

— Стопочку бы водки сейчас, — мечтательно заметил кто-то.

Взревели моторы. Двухбашенный танк выкатил в поле, урча своим железным нутром. Боевые машины вылезли из развалин, будто звери на ночную охоту. Роту тоже вывели на оперативный простор, и теперь люди стояли позади техники, нюхая выхлопы, и ждали, когда скомандуют идти в атаку.

Сигнальная ракета беспокойной красной звездой взмыла в небо. Двигатели взревели, «двушка», за которой собрался взвод Жеки, дёрнулась и поползла во тьму. Слева и справа загрохотали гусеницами другие боевые машины. И люди понурой, обречённой массой сутулых шинелей и пальто потащились вслед за бронированными зверями туда, где затаился враг.

Держа в руках трофейный карабин, Павел шагал вместе со своим взводом за танком. Шли молча, топтали ботинками и сапогами траву, которую не додавил танк. Вскоре «двушка» остановилась у остова разрушенного дома, дремавшего посреди поля.

— Всё, дальше сами, — объявил вполголоса Жека. — Рассредоточиться!

Разбились группками по двое, по трое и, пригнувшись, двинулись к рубежу. Павел шёл вслед за Жекой, за ним шуршал сухим бурьяном Крот с выпученными от страха глазами, слева маячила громоздкая фигура пулемётчика Хомута. Шли. А куда шли — чёрт знает. Впереди темно, не видно ни зги. Вот это-то Павла и беспокоило. Странная атака какая-то получалась.

Ноги заскользили по рыхлому грунту, и Павел вместе с Жекой и Кротом оказались в огромной воронке глубиной почти в человеческий рост.

— Мы близко, — прошептал Жека. — Скоро к позициям противника выйдем. Там колючка должна быть.

Выползли, потрусили к следующей воронке. А где-то, не очень далеко, уже начали постреливать. Пулемёт заливался в ночи безумной трелью, что-то грохнуло, потом — ещё и ещё. Павел слышал дыхание тех, кто шёл рядом. Тяжёлое дыхание, нервное.

Внезапно взрыв раздался совсем близко, бойцы, как один кинулись на землю, и Павел тоже плюхнулся в заросли ковыля. Кто-то душераздирающе завопил.

— У нас раненый! — закричали в соседней воронке. — Где санитар?

Впереди заработал пулемёт. Глухо затарахтел в пустоте, и трассеры оранжевыми полосками заметались над головами припавших к земле бойцов. Ещё в нескольких местах застрекотали очереди. С противоположной стороны принялись в ответ грохотать пушки и крупнокалиберные пулемёты, заглушая вопли раненого.

— Да унесите же его кто-нибудь! — ругались бойцы.

В ночном небе шепеляво засвистели миномётные снаряды. Они с грохотом приземлялись в поле, стремясь накрыть наступающих. Во тьме закричал ещё один раненый.

— Взвод, за мной бегом! — приказал Жека и, пригнувшись, бросился куда-то в неизвестность. Павел оглянулся: Крот лежал, как пришибленный.

— Чего разлёгся? Бежим, — окликнул его Павел.

— Не могу, — процедил Крот.

— Ранен?

— Не могу туда, не хочу, — лепетал паренёк.

Недолго думая, Павел схватил юношу за шиворот и поволок за собой. Тот поначалу брыкался, а потом принялся перебирать ногами, и вот он уже самостоятельно бежал, следуя за Павлом по пятам. Снова воронка. Жуткий шелест очередной мины оборвался хлопком, от которого заложило ухо. Павел свалился на распаханную взрывами землю. Поднялся, пополз на корячках. Тут рука в чём-то запуталась, потом нога — Павел оказался в плену колючки. Та цепанула за щеку, за руку — было больно. Наконец, кое-как высвободился. Следом лез Крот. Ойкал и ругался, но лез, боясь отстать.

Павел же совершенно потерял из виду Жеку и остальных. Добрался перебежками до ближайшей рытвины и залёг. Рядом пристроился Крот, дрожа от страха.

— Никогда так больше не делай, — процедил Павел. — Приказано бежать, значит, яйца — в кулак и беги. А то и себя угробишь и своих подставишь, понял?

Крот кивнул.

Вспыхнула осветительная ракета, за ней ещё одна, и вскоре над полем взвилось в небо несколько пронзительных солнц. Они медленно падали вниз, и в их лучах, наконец-то, стало видно, что происходит вокруг. Впереди мелькали затылки и спины бойцов, засевших в траве и воронках. Всё перерыто — ямы зияли выпущенными кишками земли. А посреди всего этого безобразия торчал безлистой щетиной редкие оставшиеся в живых кустарники. Павел не видел врага, слышал только пулемётные очереди, что звучали повсюду. Покряхтывали, постукивали, временами где-то что-то свистело и взрывалось. «Вот вляпался-то, старый дурак», — ругал себя Павел, поняв, наконец, в какую западню угодил.

Двумя перебежками он добрался до группы бойцов, засевшей среди рытвин, за поваленной тощей осинкой. Тут оказались сержант Красильщиков, Емеля Хомут со своим громоздким орудием и ещё один боец, то и дело поправляющий фуражку. Тот залёг у ствола дерева, пристроив на нём свой автоматический карабин, и наблюдал за разрытым полем впереди. Вот только враг носа не казал, и стрелять было не в кого.

— Где Жека? — спросил Павел, заваливаясь рядом. — Чего делать-то вообще? Откуда огонь ведут?

Осветительные ракеты одна за другой погасли, и поле снова погрузилось во мрак, нещадно разрезаемый трассерами и вспышками.

— Вперёд съебались, забыли нас тут, — кивнул в сторону Красильщиков; он сильно нервничал, — Не вижу, кто стреляет. Тут, как будто тихо.

Сержант высунулся над поваленным деревом, огляделся, затем приказал:

— За мной, — и, перешагнув преграду, посеменил, пригнувшись, вперёд. За ним последовали остальные, Павел не отставал, бежал прямо за сержантом.

— Первое отделение! — крикнули откуда-то сбоку — кажется, это был. — Где вы все, блядь?

Красильщиков остановился и присел.

— Тут! — заорал он в ответ.

Заработал пулемёт. Близко и глухо, словно из-под земли. Трассер скользнул пред глазами Павла, и Красильщиков завалился на бок, распластавшись в неудобной позе. Павел инстинктивно растянулся пузом на траве и замер. Сердце бешено колотилось.

— По нам стреляют! Слева! — раздался крик.

— Братцы, блядь, вытащите меня отсюда! В ногу, сука!

— Убили одного!

— Взвод, лежать! Не подымать головы! — орал Жека.

А пулемёт не унимался, стучал и стучал, как дятел в вечернем лесу. Павел попытался приподняться, но в рюкзак что-то ударило. Лёг обратно. Прижали, что не пошевелиться даже. По несчастливой случайности, воронок рядом не оказалось, спрятаться негде. Перед самым носом — подошва сержантского сапога. Красильщиков больше не двигался. Наповал сразило. Первый мертвец, которого увидел Павел на этой войне. И что-то подсказывало — не последний.

Штурм позиций оказался труднее, чем рассчитывали. Противник явно не собирался сдаваться и уступать без боя, засел за каждой кочкой и нещадно поливал свинцом наступавших. Позади гремели пушки танков и пулемёты крупного калибра, но били они наугад во тьму, и эффективности у такой стрельбы было не так много, как хотелось бы.

Заморосило. Капли мелкими иголками кололи лицо, шею, руки. Павел натянул покрепче шапку и надел капюшон. «Самая погодка, чтоб подохнуть, — думал он, лёжа на холодной земле. — О такой смерти только мечтать можно. Под дождём, пузом в грязи. Эх, а сержанта-то жалко. Помер вот так просто». Так просто и случайно, как всегда и бывает на войне. Павел узнавал знакомый почерк солдатской смерти.

Емеля, которому повезло залечь в складках местности, поставил свой пулемёт на сошки и принялся постреливать в ночь короткими очередями.

— Видишь кого? — крикнул Павел. — Где?

— Там стреляет, слева. Вспышки вон. Ща накрою, на… — не договорив, Хомут дал пару очередей.

Где-то справа выстрелили из гранатомёта, и снаряд со свистом полетел в ночную темень. Раздался взрыв — вражеский пулемёт заткнулся.

— Быстрее, мужики, — сказал Павел, — вон к той воронке.

Поднялся и побежал, но пробежав метров сто, споткнулся и скатился в рытвину. Следом сползли Емеля, боец с карабином и Крот.

— Дьяк подбил засранца, — объяснил Хомут; он устроился на склоне воронки, смахнул землю с механизма заряжания пулемёта, а потом, достав из кармана маслёнку, капнул на затвор. Аккуратно всё дала, с трепетом, как будто с дитём возился, а не с оружием.

— Откуда стреляли-то? — поинтересовался Павел. — ДОТ что ли?

— Хрен поймёт.

— Наши где? Видел, куда пошли?

— Небось, вбок убегли, — предположил боец с карабином, поправляя сползший набекрень картуз.

— Не мели ерунды, Федька, в какой бок? — пробасил Хомут. — Вперёд потопали, догнать надобно.

— Так чего сидим, мужики? Пойдём, — Павел выбрался из воронки, огляделся — всё спокойно, — за мной!

Дождливая морось оседала на лице, было холодно, неуютно, грязно. Павел чувствовал, что перемазался весь с ног до головы — обычное дело, казалось бы, но за годы на гражданке он уже успел отвыкнуть от такого. Хотелось домой, в тепло и уют, а вместо этого — тьма, сырость, да пули свистят.

Пройдя некоторое расстояние, Павел почувствовал себя дезориентированным. Он вдруг понял, что совершенно не представляет, в каком направлении двигаться, где свои, а где чужие. Стреляли теперь по большей части за спиной, а впереди — словно всё вымерло.

Туша артиллерийского орудия, исковерканная и усталая, валялась среди ухабов. Павел споткнулся о бревно, потом под ноги попался обломок ящика. Павел упал, успев подставить руку. Выругался. Пальцы его нащупали что-то склизское, кашеобразное. Он провёл рукой дальше: ткань и что-то твёрдое, подбородок, зубы. Снова выругался. Чуть не стошнило. Принялся судорожно вытирать руки о землю.

— Чего случилось? — пробасил позади Хомут.

— Ерунда, — пробормотал Павел, поднялся, но через пару шагов ботинок неблагозвучно чавкнул, а потом запнулась о какой-то твёрдый предмет. — Фу, бля… — Павел перешагнул невнятную кучку. Сладковатый запах гниющего мяса бередил ноздри.

— Ноги поднимайте выше, — проворчал Павел, торопясь уйти прочь от разбитой артиллерийской позиции.

Присел на корточки у ближайшего куста, осматриваясь и приходя в себя. Ещё раз вытер руки о траву. Павел не отличался брезгливостью, и не тошнило его при виде трупов, но сейчас было омерзительно до рвоты. Мирная жизнь сыграла свою роль: смягчила, очеловечила, а может, просто сделала слабым.

— И куда ты нас завёл? — скептически ухмыльнулся Федька. — Нет же никого. Мы точно за своей ротой идём?

— Должны, — куда-то в сторону проговорил Павел. Сам понимал, что облажался, а признавать не хотелось. А ведь крупно облажался: где ж теперь своих искать? И ведь ситуация такова, что на засаду вражескую нарвёшься — пристрелят, и на своих нарвёшься — тоже пристрелят, не распознав во тьме.

— Какова глубина обороны? — спросил Павел.

— Ну верста, может, или полторы, — пожал плечами Федька.

— Заблудились мы немного, — признался, наконец, Павел. — Хрень вышла, извините, ребят.

— И что теперь?

— Дойти до безопасной территории, дождаться утра, а там хоть видно будет, кто где.

Остальные согласились. Бегать между огневых точек противника и кого-то искать в темноте — выглядело глупой затеей. Медленно и осторожно двинулись вперёд. Павел ежеминутно останавливался, прислушивался. Боязно было. А ну как опять пулемёт за очередным кустом? Одного хватило, чтоб понять всю непростую истину сложившейся ситуации. В руках — карабин, но он мало поможет, случись что. Надеялся теперь Павел только на слух. Да и то не сильно — мешали звуки стрельбы и взрывов за спиной.

Заприметив впереди небольшой заросший холмик, смутно вырисовывающийся в ночи, Павел замер и жестом велел своим спутникам не двигаться.

— Что такое? — шепнул Федька.

Некоторое время Павел молчал, прислушивался.

— Не нравится мне этот бугор, — тихо проговорил он, указывая на подозрительную возвышенность.

Остальные трое подошли поближе.

— Да обычный холм, — пожал плечами Федька.

— Нихрена он не обычный. Разведать надо. Попробую подползти, гляну. А вы ждите.

И Павел, оставив вещмешок, что предательски побрякивал при каждом шаге, пополз к холмику. Карабин же взял с собой, хоть с ним ползти было неудобно, да и в случае стычки на ближней дистанции, Павел больше рассчитывал на револьвер — его, по крайней мере, перезаряжать после каждого выстрела не требовалось.

Немного продвинувшись вперёд, наткнулся на траншею и пополз вдоль неё в сторону холма. Вдруг Павел услышал голоса. Разговаривали несколько человек — три-четыре, и совсем близко, откуда-то то ли из траншеи, то ли из-под земли — неясно. Ясно лишь то, что тут прятались люди. Павел обогнул холм с другой стороны, и заметил вкопанные брёвна — наружная часть заглубленного сооружения. Здесь голоса слышались отчётливее. Это была огневая точка, и её требовалось уничтожить во избежание дальнейших неприятностей, как для самих себя, так и для тех, кто пойдёт следом. Было странно, что на подступах нет других солдат. Или прикрывающие сидели в каком-то хитром месте, или народу у противника оставалось так мало, что даже на защиту ДЗОТа никого не выставили.

Вернувшись, Павел обрисовал своим спутникам ситуацию и предложил план дальнейших действий. Двое должны были подкрасться со стороны входа, двое — со стороны амбразуры и закидать врага гранатами.

— Я, допустим, подползаю к дуплу ихнему, швыряю гранаты, — говорил он, — а Емеля со стороны двери расстреливает всех, кто остался. Крот и Федька прикрывают. Если всё пойдёт плохо, или подкрепление подоспеет — валим в темноту.

Хомут задумчиво сдвинул брови, а потом важно кивнул:

— Пойдёт.

Федька пожал плечами, почесал затылок:

— Попытаться можно.

— Пойдёшь со мной, Крот, — обратился Павел к пареньку, который сидел в траве ни жив, ни мёртв. — Только смотри у меня. Я ползу — и ты ползёшь, я стреляю — и ты стреляешь. Без самодеятельности, и чтоб всё чётко. Понял?

Крот кивнул.

— И никаких затупов, ясно? Не подведёшь?

— Я справлюсь, я тогда это… В общем, я — да. Я понял, — пробормотал Крот, немного, впрочем, ободрённый доверием старшего товарища.

Так и поступили. Павел взял у Хомута пару гранат — местный аналог «лимонки» — и с Кротом пополз к тому месту, где предполагалась амбразура ДЗОТа. Федька и Емеля крались к траншее. Нагруженный амуницией и боеприпасами Хомут издавал довольно характерное позвякивание при каждом шаге, он мог демаскировать всех четверых, но без пулемёта с одними карабинами шансы на успех были малы.

Крот же держался молодцом, в точности исполнял указание Павла. Правда, полз паренёк слишком шумно, а потому Павел приказал ему остаться чуть позади, а сам приблизился к амбразуре сбоку. Прислушался. В помещении спокойно разговаривали несколько человек так, будто никакой опасности им не грозило.

— Не, до нас не дойдут, — говорил один басом. — Стреляют на переднем крае. С рассветом отступят, не полезут.

— Что-то страхово тут сидеть. А ну попрут всё же? — возразил второй молодым фальцетом. — Не думал я, что такая херня мне выпадет. И чего нас сюда притащили? Эх, в Павлограде было хорошо: никаких тебе блядских окопов, никакой сырости. Казарма тёплая, еда сытная. А тут, сука, говно одно меси, — боец тяжело вздохнул. — А мне ведь полгода осталось! Ротный так вообще срок обещал скостить. А тут на тебе: сиди жопой в луже и жди смертушки.

— Хватит гундеть, Васька, уже который раз одна и та же песня, — прервал его третий, постарше. — И без того тошно.

Послышалось хлюпанье воды.

— Ебучая лужа! — выругался молодой. — Неделю не высохнет никак! Да ещё стреляют. Когда ж угомонятся-то? Мне тут спится уже паршиво от этого всего…

— Зато будет, что на гражданке рассказать, — усмехнулся старший.

— Тихо, — вдруг цыкул первый. — Слышали? Кто-то ходит, что ли, снаружи?

— Где?

— Нет, никого.

— Да есть говорю. Проверить надо.

Послышался лязг затворов. Пора. Павел вытащил обе гранаты, вырвал чеку у одной и лёгким движением руки послал её в амбразуру. Следом и вторая нырнула в узенькую щель. Павел откатился в сторону.

— Что за… — воскликнул один из бойцов.

Взрыв. Из амбразуры вырвались клубы дыма вперемешку с землёй, вопли и ругань. Ещё взрыв.

Павел подскочил к щели и, наставив в неё револьвер, шесть раз подряд нажал на спуск. Подбежал Крот и выстрелил туда же из винтовки. С противоположной стороны затараторил пулемёт Хомута, сопровождаемый лёгкие хлопками карабина. А потом всё смолкло.

***

Павел заглянул в низкую дверь ДЗОТа, направляя внутрь неуверенный луч фонарика. Закашлялся от пороховых газов. Воняло тротилом. На станке перед амбразурой застыл пулемёт. На земляном полу разлеглись три истерзанных пулями и осколками тела. У одного вместо ноги — тошнотворное месиво с торчащим обломком кости. Кровь смешалась с грязной лужей в центре тесного помещения.

Павел радовался, что опасность устранена, и огневая позиция не представляет больше угрозы для наступающих. А вместе с тем удивлялся сам себе: это ж надо, гибели человеческой радоваться! Но всё равно радовался, потому что мертвы они, а не он. Происходящее выглядело какой-то нелепой игрой, где следуя правилам, Павел принял одну из сторон, и теперь вынужден был играть до конца, играть всерьёз, насмерть. И как-то глупо он ощущал себя от этого.

— Бля, а ведь напоролись бы, — проговорил за спиной Федька. — Точняк, напоролись бы! Покосили бы нас не за грош.

— Верно. Хорошо, Пашка заметил, — согласился Хомут, что караулил траншею, поджидая подкрепление противника.

Павел выключил фонарь, замер.

Тихо! — прошептал он. — Слышали?

Все застыли на месте. Вдали нарастал рёв мотора, сопровождаемый короткими очередями крупнокалиберного пулемёта. Какая-то машина ехала в сторону захваченного ДЗОТа.

Глава 17. Никто не хотел умирать

Под аккомпанемент не прекращающейся ни на минуту стрельбы наступил рассвет. Небо прояснилось — уродливое и бесконечное оно бугрилось ватными тучами, ползло куда-то за горизонт. Моросящий дождик замирал на чумазых лицах бойцов, на извазюканной в грязи одежде, на матовой зелени поцарапанных касок, на коричневом паскудстве истерзанной земли.

Шестая рота только что миновала небольшую лесополосу, и теперь рассыпным строем брела по пологому склону холма туда, где маячили домики заброшенного посёлка, и где торчала облезлая колокольня, скребущая тучи своим шпилем. В авангарде полз «Апостол», а левее — угловатый «ящик». За его тяжёлым длинноствольным пулемётом, прикрытым бронещитком, восседала крупная женщина средних лет в телогрейке и солдатской каске — пулемётчица Ерофеевна. Позади за деревьями лежала огромная железная туша — сверхтяжёлый танк «Император» навсегда замолк, убитый и исковерканный прямым попаданием десятидюймового снаряда. Он больше не мог причинить вред наступающим, став грудой бессмысленного металлолома. А ещё дальше, на рубеже, по-прежнему гремели редкие взрывы и гулко перестукивались пулемёты — там по-прежнему шло сражение.

Павел плёлся в гору вместе со своим подразделением. Он устал, хотел спать и есть. Одежда отяжелела от грязи и влаги, штаны и рубашка противно липли к телу. Одно счастье: ноги в берцах остались сухими. Теперь Павел держал в руках не старый трофейный карабин, а винтовку СВ-45. Нашёл в захваченном ДЗОТе и с радостью сменил на неё прежнее оружие. Винтовка хоть и была тяжеловата для своих габаритов, но зато её не требовалось перезаряжать после каждого выстрела, и пятнадцать патронов в магазине вместо пяти — всяко лучше.

Рядом, громыхая коробами с боезапасом, шагал в полной выкладке Емеля Хомут с пулемётом наперевес. Чуть позади плёлся Федька, сдвинув картуз на затылок, и волочил ноги Крот, измученный и подавленный. Белобрысый, вечно ухмыляющийся снайпер, которого, как узнал Павел, звали Юргис, шагал рядом с Кротом и время от времени подбадривал его. Капитан Кавтарадзе и Жека держались непосредственно за танком, мужичок-радист с громоздкой радиостанцией за спиной всё так же не отставал от командира, а вот поручика теперь здесь не было: его ранили во время ночного сражения.

Что ждало наверху, никто не знал. Поступил приказ зачистить посёлок. Командование подозревало, что там прячется вражеская артиллерия. И хоть все устали после ночного боя, были вымотаны физически и морально, но пришлось идти.

***

Когда ночью бронетранспортёр Ерофеевны подъехал к занятому Павлом ДЗОТу, первое, что сделали бойцы, услышали оклик — принялись палить с перепуга. Правда, быстро успокоились и всё-таки решили поинтересоваться, кто кричал. Действовали по принципу: вначале стреляй, потом спрашивай. Павла это ужасно разозлило: мало того, что под вражеский пулемёт попал, а теперь ещё и свои чуть не отправили на тот свет. Обложил он их знатно, трёхэтажными словесными конструкциями, хотя и сам понимал: это война, тут и не такое случается.

Как оказалось, это прорвались два подразделения: взвод Жеки и ещё один, которым командовал взводный сержант Торопыгин — долговязый малый со впалыми щеками, покрытыми жёсткой щетиной, и шрамом на выпирающей скуле. Жеку будто подменили. От прежней весёлости не осталось и следа, он выглядел подавленным и злым, а лицо посерело и осунулось. Другие тоже были угрюмы. Ночное сражение далось тяжело: взвод потерял четырёх убитыми и пятерых ранеными. В отряде Торопыгина же убили троих.

Раненых, перебинтованных на скорую руку, везли в «ящике». Их выгрузили в ложбинку за ближайшим кустарником. Разные были: тяжёлые, лёгкие, кому пуля досталась, кому — осколки. Двое в беспамятстве находились. Девушку одну привезли, из взвода Торопыгина, у неё осколком пальцы отрезало на левой руке, а ещё один застрял в голове. Раненые стонали и кряхтели, нервировали бойцов. К тому же никто толком не понимал, что делать дальше. Судя по всему, атака захлебнулась, другие подразделения не прорвались, и угроза поражения сильно деморализовала людей.

Когда же начало светать, подъехал танк «Апостол». С ним шли капитан Кавтарадзе и оставшиеся два взвода. Те тоже понесли потери убитыми и ранеными. Поручика притащили в тяжёлом состоянии с пулей в животе. Бойцы рассказали, что нарвались на ДОТ. Тот хоть и был разрушен прямым попаданием, в нём чудом уцелел небольшой отряд неприятеля, который встретил наступающих плотным пулемётным огнём. Пришлось отползти и вызвать поддержку артиллерии. Как потом выяснилось, от ДОТа шёл подземный бетонированный тоннель — там, видимо, враг и схоронился во время обстрела.

А теперь пожухлый бурьян снова шелестел под ногами бредущих в наступление бойцов, и снова впереди ждала неизвестность. Как же Павлу не хотелось лезть в эту проклятую деревню! Жека почему-то считал, что там никого нет, но Павел не верил: от домиков на холме буквально веяло неприятностями.

Танк и бронетранспортёр остановились. Капитан подозвал взводных и принялся что-то объяснять им, остальные засели в траве и внимательно наблюдали за полуразрушенными домиками. Позади гремели звуки сражения, а тут лишь рокот двух боевых машин нарушал тишину промозглого осеннего утра.

Мало кто обратил внимание на далёкий хлопок со стороны колокольни.

— Ложись! Снайпер! Капитана убили, — крикнул кто-то из сержантов. Павел кинулся на землю, приготовившись к бою. «Опять двадцать пять, — подумал он с грустью. — Надоело». Повсюду беспорядочно затрещали винтовки.

Ещё один хлопок, но мощнее и ближе. Взрыв. Короткая вспышка — танк окутало дымом, а в следующий миг изо всех щелей «Апостола» с рёвом прыснули струи пламени. Люки оторвало и, словно картонку, отбросило в сторону, столб огня поднялся метров на десять над башней, а потом потух, и дым скрыл горящую машину от глаз бойцов.

Тем временем уже вовсю долбил пулемёт Ерофеевны, посылая пунктиры трассеров в сторону кустов и развалин деревянных домиков.

— Кто видел? — орал Жека сквозь пальбу. — Откуда стреляли?

— Второй справа! — ответил кто-то из бойцов. — Около дерева!

— Да нихуя! — орал другой боец. — Рядом с домом из кустов.

Гранатомётчик по кличке Дьяк, встав на колено, вскинул на плечо тяжёлую зелёную трубу, паренёк — второй номер расчёта — засунул в неё снаряд. Грохнул выстрел, взрыв разметал трухлявую стену какой-то завалившейся избушки. Паренёк затолкал в ствол ещё одну ракету — и та полетела к рядом стоящему дому.

— По колокольне бейте! По колокольне! — кричал взводный Торопыгин. — Снайпера снимите, ёбаный в рот! На хуй эти дома!

Ерофеевна направила ствол пулемёта чуть выше, и трассеры полетели в сторону церкви, что торчала над стропилами крыш. Колокольня находилась на самой вершине холма, и отсюда до неё было километра два.

Павел тоже стрелял, как и все. Вёл подавляющий огонь по домикам впереди. Дым, идущий от горящего танка, накрыл поле тяжёлой вонючей поволокой, сквозь которую было сложно разглядеть что-либо. Рядом короткими очередями бил пулемёт Хомута.

Павел отстрелял уже два магазина, когда прозвучала команда «Прекратить огонь!». И стало вдруг удивительно тихо. В этой тишине лишь мерно урчал двигатель «ящика», да шумели языки пламени на корпусе уничтоженного танка, а где-то позади приглушёнными редкими раскатами гудело вялотекущее сражение.

— Рота, за мной! — скомандовал Жека.

Но едва он прокричал это, как в небе что-то мерзко зашипело, и в следующий миг в поле разорвался снаряд. Снова шипение — взрыв рядом с танком. Ещё один снаряд лёг за спиной. Павел уже было поднялся на ноги, но тут же шлёпнулся обратно в траву, мысленно кроя матом всех и вся.

Звук был узнаваемый — миномёты. Прежде Павел не попадал под миномётный огонь, видел лишь на учениях. Сейчас бил довольно крупный калибр, не менее 120 мм, правда, орудий было немного — три, максимум, четыре.

Бойцы занервничали, стали кричать, что надо отступать, но Жека придерживался иного мнения.

— Какой отступать, блядь! — орал он. — За мной, живо, в атаку!

И побежал. Бойцы ринулись за командиром, только пятки засверкали. Не отставал и Павел. Втянув голову в плечи, он продирался сквозь густую растительность, да сквозь едкий дым. С трудом понимал, куда бежит, главное — вперёд. Шипение и грохот наполняли воздух, земля то тут, то там взлетала клочьями вверх. Павла настиг страх. Настоящий ужас — панический, душераздирающий. Смерть сыпалась с неба, и никто не знал, куда упадёт следующая мина. Кто-то кричал: «Санитара сюда!» Отчаянно газовал «ящик», ломясь к поваленным изгородям. А Павел бежал, и с каждым шагом в ноге отдавала острой резью старая травма, будто туда стреляли снова и снова. Сжал зубы, хромал, спотыкался, но не останавливался ни на миг — страх был сильнее боли.

Грохнуло практически перед самым носом, метрах в десяти. Бегущего бойца взрывной волной откинуло в сторону. Павел споткнулся, упал, но кто-то схватил и поднял на ноги — это Хомут пробегал мимо. Домики уже рядом. Ближе, ближе… В голове: «только бы добраться». А что в этом проку, Павел и сам не знал. Снаряды-то сверху летят! На пути тело — фельфебель валялся в траве. Возможно, живой. Или уже нет. Проверять времени не было.

Смяв кустарник и остатки гнилой изгороди, «ящик» скрылся за постройками, и вскоре за домами опять начал бубнить крупнокалиберный пулемёт. Павел ринулся за машиной и очутился в запустелом дворе. Следы гусениц вели напрямик сквозь заросли.

Как оказалось, «ящик» стоял на перекрёстке, высунувшись из-за угла дома, и стрелял по колокольне, Здесь уже собрались бойцы, они нервничали, озирались, вздрагивали и пригибались при каждом взрыве. Принесли двоих раненых и уложили на траву, один держался за окровавленное лицо и повторял, как в бреду:

— Не вижу ничего, братцы, не вижу…

У другого — плечо и нога в крови. Но этот молчал сквозь стиснутые зубы.

— Санитар где? — закричал Жека. — Где санитар, ебать его в корыто! Год что ли ждать? Два трёхсотых у нас.

Подбежал молодой, лопоухий парень с жидкой бородёнкой, достал из сумки бинты, принялся трясущимися руками наспех заматывать пострадавших.

Жека был на взводе. Ходил из стороны в сторону, шевелил губами. Павел присел у забора, лёгкие драло от долгого бега, ноги подкашивались.

— Что, Жека, чего мельтешишь? — спросил он. — Чего делать будем?

Жека не ответил, только недовольно засопел.

— Колокольню бы занять. Там корректировщик, — предложил Павел

— Да знаю я! Не трещи под ухом. Думаю я!

Мина разметала стену одного из ближайших домов. Бойцы припали к земле, Жека смачно выругался.

Подбежал взводный сержант Торопыгин:

— Миномёт один взяли. Пидарасы во дворе прятались.

— Сколько их?

— Не знаю. Убежали, а миномёт оставили. Но у них ещё расчёты есть поблизости. Вон суки как хуячат.

Будто в подтверждении его слов, во дворе напротив разорвалась мина.

— Надо найти, — сказал Жека, — или отходить к ебене матери! Нас тут даже роты не наберётся. И танк потеряли.

— Ну, народу-то у противника тоже немного, — заметил Павел. — Иначе хрен бы они нас подпустили. Так что отступать нельзя. Колокольню, главное, давить и наступление не прекращать. Ну или на крайняк — занять позиции и держаться, пока наши не подоспеют.

— Дело говорит, — отметил Торопыгин, — бросили миномёт, зассали с нами драться. Небось, полторы калеки тут сидят в какой-нибудь дыре. Дворы прочешем, найдём.

— А ну как засаду устроили? — предположил Жека.

— И хрена ли с того? Укрепиться тут надо, хоть обосрись. А то они нас же самих выебут, если обратно пойдём. Некуда отступать, понимаешь? Куда ты собрался? На ДОТы опять?

Нехотя, со скрипом, но всё же Жека согласился, и рота поплелась через дворы вглубь посёлка. «Ящик» теперь держался в арьергарде. Машину решили беречь.

Вскоре обстрел прекратился: лишившись корректировщика на колокольне (похоже, Ерофеевна своей стрельбой всё же вынудил противника оставить наблюдательный пункт), миномётные расчёты «ослепли» и теперь не знали, куда бить, а бойцы народной армии рассредоточились по дворам, обшаривая каждую дыру в поисках неприятеля.

Два взвода, которыми теперь командовал Жека, выбрались к двухэтажным многоквартирным домикам. Подошли со двора, проверили — никого. Осмотрели подъезды. Везде — гнилая мебель, потрескавшиеся стены под облезшими обоями, пустые оконные проёмы. Ничего необычного, Павел уже привык к подобным картинам.

Выглянув осторожно из окна, он обнаружил довольно широкую улицу, испещрённую бороздами и рытвинами со стоячими лужами и свежими следами шин. На другой стороне вытянулось кирпичное двухэтажное здание, напоминавшее фабричный цех, окон на первом этаже оно не имело. Колокольня находилась дальше по улице.

Жека собрал во дворе у подъездов своих бойцов, стали решать, что делать.

— Тут осторожнее надо быть, — объяснил Павел. — Многоэтажная застройка, плотная. Да и вообще, жопой чую, где-то близко противник засел

— Я уже, блядь, с ночи это чую, — Жека сплюнул.

— Поищу позицию, чтоб улица простреливалась, — сказал Юргис.

— Ладно… — Жека приказал двоим идти со снайпером. Он сжимал губы, потирал виски — определённо, взводный не знал, что делать в сложившейся ситуации. Было понятно, что нет у него боевого опыта.

— Пусть Емеля и ещё пара человек прикроют, — предложил Павел, — остальные — к заводу. Группа — с того края, где забор развалился, группа — с этого, в ворота. Сможем? Плохо, на первом этаже окон нет, придётся обходить с заду. И «ящик» бы сюда.

Броневик гудел за домами, двигаясь с отрядом Торопыгина.

— Сюда бы артиллерию, и расхуячить всё в пизду, — выругался Жека. Он сильно нервничал, оглядывался по сторонам. Павел понимал, что взводный в растерянности. А что было делать? Поддерживал командира, как мог.

А вокруг — заросли да заборы. Враг мог поджидать за каждой кочкой. Павел и сам был взвинчен, и поводов к этому у него имелось гораздо больше, чем у Жеки, который добровольно сюда пошёл, вот только понимал он, что нервы сейчас делу не помогут, а потом затолкал эмоции поглубже и постарался рассуждать трезво, как в молодые годы, когда сам командовал отделением.

— Погнали, — согласился Жека и отдал соответствующие приказы.

Бойцы выдвинулись по направлению к цеху. Ноги зачавкали по склизкой дорожной жиже. Впереди шёл какой-то сержант, имя которого Павел не помнил, и Федька, позади — Крот, Зафар и остальные. Двигались к воротам. Павел держал на мушке окна второго этажа, готовясь в любой момент вступить в бой или бежать обратно к укрытию.

Добрались до ворот, за ними находилась небольшая территория, на противоположной стороне которой пристроились гараж и пакгауз, а за поваленным дощатым забором чернели частные домики со сломанными рёбрами развалившихся от старости стропил. Противника видно не было.

Постояли, осмотрелись и осторожно двинулись вперёд. Теперь следовало проверить сам цех.

— Движение у гаража! — крикнул сержант.

Со стороны завалившегося забора раздался звонкий хлопок. Павел только собрался посмотреть, что там происходит, как вдруг ощутил удар в грудь и в голову, а потом — полёт. Всё завертелось перед глазами, небо смешалось с землёй.

Пришёл в себя уже возле ворот. Или почти пришёл. По крайней мере, понимал он теперь мало что. Поднялся на четвереньки. Было тихо. Где-то кричали люди, стреляли, но всё это происходило за толстым слоем ваты, набившейся в уши. Впереди дымилась воронка, возле неё неподвижно лежало тело. Ещё одно шевелилось в траве. Было чувство, будто снаряд угодил прямо в голову — так дико она болела. И всё вокруг плыло.

Мимо медленно проплывала винтовка, Павел протянул руку и кое-как поймал её. Навёл ствол на кустарник, что рос на другом краю территории возле рухнувшего забора. Над ними поднималось облачко пороховых газов. И забор, и кустарник тоже плыли, никак не могли остановиться. Павел хотел выстрелить, но вдруг ощутил, как кто-то его тащит назад, упираться не стал — пусть тащат.

— Жив, брат? — тряс его Зафар. — Слышишь меня?

Павел поднялся и сел на землю, кивнул, огляделся. Изъезженная колея, кирпичный цех, кусты. Несколько бойцов отстреливались из-за угла. Рядом — Зафар и Крот. Другие стояли у стены, ждали чего-то. Хомут пристроился в ложбинке за дорогой и с сошек лупил прямо в ворота.

— Что стряслось? — выдавил Павел, морщась от головной боли.

— Ракета, — сказал Зафар. — Рядом жахнула! Сержанта и Федьку убило. Думали, тебя тоже. Прямо под ногами ведь! У, Шайтан! В дальних кустах засели. Ранен?

— Без понятия. Башка трещит.

Из-за дома напротив гранатомёт звонко выплюнул ракету — то Дьяк со вторым номером делали свою работу. В глубине посёлка бил крупнокалиберный пулемёт.

Как чёрт из табакерки выскочил пред Павлом лопоухий санитар.

— Контузия, — констатировал он после короткого осмотра. — Лежи здесь, не двигайся.

«Да и не собирался особо», — думал Павел, наблюдая, как санитар бежит к другому концу цеха — там тоже что-то случилось.

Неподалёку Жека спорил с Торопыгиным. Грянули ещё пара гранатомётных выстрелов, потом пальба немного успокоилась. Наступило затишье. Дождик тоже перестал моросить. Жека и ещё человек двадцать убежали вдаль по улице и свернули во дворы. Десятеро засели у ворот. Хомут подобрался поближе, сменил короб. Подтащили ещё одного раненого — этот был тяжёлый, что-то бормотал в бреду.

А потом перестрелка возобновилась с новой силой. Те, кто собрался у ворот, ринулись на территорию, снова заработали пулемёты. Что-то взорвалось. Два бойца привели мужика со стопой, замотанной окровавленной тряпкой. Посадили рядом в траву.

— Чо как? — спросил Павел.

— Да так, — мужик кивком указал на ногу. — Вон, видишь.

— А там как? — Павел кивнул в сторону, где стреляли.

— Да херня. Хотели через дворы пройти, а нас встретили. Двоих того. Меня — вот, — он опять покосился на ранение.

Павел достал кисет с табаком, принялся делать самокрутку.

***

Долго он смотрел на незнакомого сержанта, что лежал на боку, а потом перевёл взгляд на Федьку. Тот, выпучив неподвижные глаза и раскинув руки, раскорячился в траве. Обе ноги отсутствовали, а грязное пальто всё порвалось и перепачкалось. Лицо Федьки уже посинело. Затвердели пальцы, почернели вены, рот раскрыт был настежь, торчали из него жёлтые зубы. Покойник покойником — ничего особенного. И как так вышло? Двоих убило, а Павел с какой-то стати остался жив. Выбросил окурок, прокашлялся, задумался.

Тишина наступила внезапно. Временами казалось, перестрелка никогда не прекратиться, а вот взяла и прекратилась. И довольно быстро — часу не прошло с начала атаки. Раненых (всего их было человек пятнадцать) перетащили в заброшенный цех. Павла тоже хотели отвести туда же, но он отмахнулся: на ногах уже и сам мог стоять. Тошнило, правда, шатало и голова разрывалась на части, а мир до сих пор плыл перед глазами, норовя удрать из поля зрения, но уже не столь стремительно.

Бронетранспортёр стоял на заводской территории, отдыхал. Сюда же приволокли четыре миномёта — здоровые, на колёсах. И машина ещё тут оказалась — трёхосный зелёный грузовик с будкой, над которой торчали антенны. Бойцы толклись возле трофейных орудий, обсуждали чего-то, курили.

— Что было-то хоть? — подойдя, спросил Павел у Зафара.

— Да окружили мы их. Они сдались. Потерь, правда, много, — вздохнул Зафар. — Как сам-то?

— Получше, кажись.

Привели группу солдат — человек тридцать. Молодые безбородые юнцы пугливо таращились на лохматых, небритых бойцов народной армии. С трудом верилось, что ещё час назад вот эти самые ребятишки были грозным противником, что они сожгли танк, стреляли и убивали людей. Уж очень они выглядели жалко и потерянно. Не как убийцы, не как солдаты, а как напуганные овцы, отбившиеся от стада.

Несколько бойцов народной армии сопровождали их, держа под прицелом. Жека и долговязый Торопыгин шли следом. Жека был мрачнее грозовой тучи, желваки ходили на скулах.

Солдатиков выстроили в ряд. Жека вытащил пистолет.

— Офицеры, ракетомётчики, миномётчики — шаг вперёд! — гаркнул он.

Никто не двинулся с места.

— Я сказал, шаг вперёд! — процедил Жека. — По одному буду стрелять, пока не выйдут все.

— Нету офицеров, — покачали головой ребята. — Убиты.

— Как ни одного офицера? Унтеры есть?

Молчание.

Жека вытянул за шиворот рослого парня с нашивкой на вороте шинели.

— Вот ты, сука, унтер, хули молчишь? Ты по нашим стрелял?

Тот замотал головой:

— Н-не-недо, пожалуйста, — заикаясь проговорил парень. — Я просто расчётом командую. Приказали мне. Да я даже не видел, в кого!

Жека приставил к его голове пистолет, солдат зажмурился.

— Кто парней в танке поджарил? Где ракетомётчик, сука? Говори!

Тот замотал головой:

— Н-н-не знаю ничего.

Павел вздрогнул, когда пистолетный выстрел одиноким хлопком пронёсся эхом над территорией завода. Молодой унтер-офицер свалился, как подкошенный, с дыркой в голове. А Жека схватил второго — какого-то уж совсем юного солдатика, которому на вид и восемнадцати нельзя было дать, — поставил на колени.

— Я ж просто водила, — залепетал тот, — не убивал я ни в кого. Не стрелял даже.

Пуля пробила затылок парня, разнеся на выходе поллица.

— Думали, отделаетесь так просто? — в ярости повторял Жека. — Сдались, значит, и что? Думали, с рук всё сойдёт? А за пацанов моих кто ответит?

Ещё одно тело замертво упало на землю — ещё один солдат расстался жизнью в отместку за павших.

А бойцы Союза молчали. То ли не хотели под горячую руку взводного попасть, то ли и сами не чувствовали никакой жалости. Лишь пара мужиков робко попросили: «Может, хватит?» Но их, как будто, никто не услышал.

Солдатики лепетали, что не хотели никого убивать, что им приказали. «Понятное дело, — думал Павел, — а кто хочет-то?» И умирать тоже не хотел никто, но таковы были правила дурацкой игры. Приказали — надо выполнять. А вот когда друзья и товарищи дохли и калечились, когда люди думали об участи, которая ждёт их самих, да о том, кто стал виной сему кошмару — вот тогда-то в сердцах и рождалась ненависть, а человечность, жалость, сочувствие выгорали, будто танк от детонации боекомплекта. Так приходила в души звериная жестокость, так в горниле боли и страданий твердела сталь на том месте, где прежде бились живые сердца.

Жека уже тормошил следующего пацана, приставив тому к виску ствол:

— Говори, сука, убью.

А Павлу надоело. Противно стало на это смотреть до тошноты. Он до сих пор не желал ничьей смерти. Он не видел перед собой врагов — только жертв дурацкого стечения обстоятельств. И бойцы народной армии, и солдаты, и он сам — все оказались игрушками в руках судьбы. Судьбы абсурдной и нелепой. И за это ли уплачивать столь страшную цену?

Поднялся, подошёл к Жеке:

— Хватит. Убери ствол. Они сдались. Они — военнопленные, — говорил он спокойно, глядя взводному в глаза, в которых ничего не осталось, кроме бестолковой, иррациональной ярости. Павлу вдруг показалось, что Жека сейчас и его пристрелит, но этого не случилось. Жека убрал пистолет, оттолкнул солдата и ушёл. Просто ушёл, не сказав ни слова.

— Всё, хорош лапти сушить, — крикнул Торопыги, — некогда рассиживаться, работы дохрена ещё.

***

Матвей почти не спал эту ночь, с тревогой ждал утра в сыром подвале. Живот болел, ныла распухшая скула, а в ночи печальным громом ухали далёкие орудия.

А потом выстрелы зазвучали совсем близко. Продолжалось это час или два, а может быть, даже — все три. Матвей точно не знал. Наверху шёл бой, и в душе загорелась тусклая надежда. А вдруг свои? А вдруг освободят?

Пальба смолкла, снаружи воцарилась тишина, но вызволять Матвея из заточения никто так и не явился, и надежда стала гаснуть. Он несколько раз подходил к люку в потолке, прислушивался. На улице звучали голоса, но слов было не разобрать. Тогда Матвей садился на свой ящик, но будучи не в состоянии вынести вынужденное бездействие, вскоре снова шёл к люку и, навострив уши, замирал в тягостном ожидании. А вдруг? Сквозь щели в досках просачивались тоненькие полоски блеклого света — значит, наступило утро. Значит, солдаты должны уже придти. Но они не приходили.

Вот и голоса стихли. Потом выстрел где-то далеко. Затем ещё раз, и ещё… Матвей подумал, что наверняка в этот миг там наверху оборвалась чья-то жизнь. А скоро, похоже, оборвётся и его собственная.

Матвей принялся ходить из стороны в сторону по тесному погребу. Так проще было отогнать тревогу, которая колючей рукой сжимала сердце. Время шло. «Нет, что-то там явно не так», — решил Матвей, и надежда опять затеплилась в груди. Он принялся стучаться в люк и кричать:

— Есть кто живой?

Не докричался и не достучался — никто не пришёл. Может, забыли все про него? Куда-то ушли? Если бы это было так! Смутная надежда крепла, набиралась сил. Тогда Матвей попытался выбить люк. Нашёл доску покрепче и принялся колотить со всей силы. Аж взмок весь — так старательно лупил по старому люку, а тот не поддавался. И вместо надежды пришёл страх. Ведь что выходило: люди пропали и оставили его тут взаперти подыхать от голода и жажды! Он же умрёт здесь! А умирать-то не хотелось, особенно сейчас, когда призрак свободы забрезжил сквозь щели в потолке. «Так, без паники, — взял себя в руки Матвей, — отдохнём, попытаемся ещё раз».

Но только он присел вновь, как над головой заскрипели половиц.

— Глянь, Крот, люк в полу, — проговорил человек с восточным акцентом.

— Где? — голос юношеский, звонкий, ещё полностью не сломавшийся. — Не вижу ничего.

— Да вон он, под комодом.

— И правда. И чо?

— Чо-чо… Солдаты, может, там прячутся.

— Чо, правда?

— Я-то почём знаю? Проверить надо. Давай берись с того края.

Что-то тяжёлое заскользило по доскам, а потом люк открылся. Матвей поднял перед лицом руку, защищаясь от света, что ворвался в тёмный погреб.

— Это кто ещё? — спросил молодой. — Солдат?

— Не похож, — озадаченно произнёс второй и обратился к Матвею:

— Ты как, брат?

Наверху стояли двое. Молоденький парнишка с тощей физиономией таращился на Матвея, раскрыв рот. Кепка и пальто ему были великоваты, и от этого молодой человек имел несколько комичный вид. Второй, постарше, со среднеазиатскими чертами лица, был одет тоже в пальто и военную каску старого образца, с козырьком. Мужчина держал в руках турецкую «семёрку», а у молодого за спиной висел довоенный «бердыш». Оба незнакомца были грязны и чумазы — кто угодно, но точно, не солдаты. У Матвея от сердца отлегло.

— Да вроде, нормально, почти цел, — ответил он. — А вы-то кто?

— Союз Трудовых Коммун, — объявил азиат. — Сам чей будешь? И за что тебя? Да ты выходи, не боись, не съедим.

— Военнопленный, — Матвей поднялся, отряхнулся, вылез из погреба и оказался в просторной избе с потрескавшейся печью и выбитыми окнами. — Ночью хотел рубеж перейти, из империи бежал.

— Неудачное время выбрал, — покачал головой азиат. — Стреляют ведь!

— Да я слышу, — усмехнулся Матвей. — Только надо оченно. Ты, говоришь, из Союза? Это хорошо. Вас-то я и искал. Где твои командиры? Поболтать надо.

— Командиры? Да тут только взводные у нас. Иди за нами.

При свете дня Матвей смог лучше рассмотреть посёлок, в который забрёл ночью. Дворы, заросшие улочки, полные всякой рухляди, развалившиеся амбары, избы, заборы. Неподалёку торчали двухэтажные домики, за ними — колокольня. У дома, где держали Матвея, притаился зелёный, армейский внедорожник с тентовым верхом.

Отвели на территорию небольшой фабрики, покинутой и пустой. Упавший деревянный забор давно зарос. Возле длинного кирпичного цеха стоял зелёный «Шенберг» с антеннами на будке — машина связи. А рядом — четыре возимых миномёта и старенький гусеничный бронетранспортёр БМТ-22. Их в армии прозвали «ящиками» за угловатый корпус, похожий на большую коробку. Крупнокалиберный пулемёт «ящика» своим длинным стволом грозно смотрел на Матвея.

На территории находились люди. Несколько человек рыли канаву в дальнем углу, там же лежали тела убитых. Ещё одна группа сидела у костра — бородатые, чумазые мужики обедали. Их одежда выглядела так, словно они в луже искупались, что, похоже, было недалеко от истины. Подойдя ближе, Матвей заметил среди копании двух женщин.

На втором этаже цеха в просторном помещении, бывшем прежде либо раздевалкой, либо кабинетом, находилось что-то вроде штаба. Посреди комнаты стояла старый, облезлый стол, за ним сидели люди. На столе — громоздкая радиостанция, офицерский планшет и пара замызганных серо-зелёных касок. Плотная завеса табачного дыма висела в воздухе. Бойцы, курили и что-то обсуждали, матерясь и кашляя.

Среди них выделялся здоровенный детина лет сорока в плащ-палатке и необычной униформе, какую Матвей прежде ни разу не видел: ботинки с высоким голенищем, штаны с карманами на бёдрах — должно быть, иностранная.

— Военнопленного привели, — проговорил азиат, заходя в помещение. — Солдаты поймали, когда рубеж хотел перейти и в погребе заперли.

Матвей встретился глазами с круглолицым коротко стриженым мужиком, что сидел со всеми за столом. Стало не по себе от этой бандитской на вид рожи и мутного взгляда. Не вынимая сигареты изо рта, круглолицый произнёс:

— Кто таков?

Матвей представился.

— Чего? Цуркану? — переспросил круглолицый. — Как у комиссара фамилия, надо же.

— Я брат Виктора, — признался Матвей.

Сидящие за столом переглянулись.

— Не шибко похож, — сощурился долговязый мужик со шрамом на худощавой небритой физиономии.

— И что? — Матвей вызывающе уставился на него. — Позови Виктора, он скажет, похож я или нет. Только вначале мои вещи верните и документы.

— Да ладно, ладно, не кипешуй, — осадил его круглолицый. — Что за вещи?

Матвей рассказал, какое имущество имел при себе до того, как солдаты его поймали.

Бойцы аж присвистнули, узнав об арсенале, что Матвей с собой тащил.

— Торговец оружием, что ли? — ехидно оскалился долговязый.

— Всё моё, добыто в бою, — буркнул Матвей.

Круглолицый ухмыльнулся, а потом серьёзно проговорил:

— Послушай, мужик. Мне, честно, нет дела до того, где ты что взял, но и разыскивать мне твоё шмотьё тоже некогда. Сам ищи. А сейчас ты мне лучше скажи вот что. Ты же городской, так? Когда в городе последний раз был?

— Вчера вечером.

Круглолицый извлёк из офицерского планшета карту, развернул на столе.

— Короче, приятель, — сказал он. — Нам надо знать, какова обстановка в городе. Что там происходит вообще. Понял? Восстали ли рабочие, много ли полиции, солдат и прочее.

Матвей подошёл к столу, развернул к себе карту:

— Где мы?

Долговязый ткнул пальцем:

— Старые Липки. Вот эта улица.

Изучив подробный топографический план, начерченный на большом мятом, порванном в нескольких местах листе бумаги, Матвей принялся объяснять ситуацию.

— Всё верно, — сказал он, — вчера в городе случилось восстание, рабочие захватили улицы и предприятия, но подробностей не знаю. Стреляют повсюду, по крайней мере, на левом берегу. На правом — без понятия. Вот эта дорога, — он провёл пальцем вдоль кривой линии, тянущейся вверх от Липок, — ведёт в Академический район. На въезде, говорят, блокпост революционеров. Но академия сама своре всего занята «златой хоругвью». А тут, — Матвей ткнул в правее, — Преображенский район. Тут жопа полная: стреляют везде и всюду: и бандиты, и анархисты, и рабочие. А Мост вчера был перекрыт военным. Южнее, вот здесь — машзавод и металлургический комбинат. Они заняты жандармами. Больше ничего не знаю.

— Подожди ка, — прервал Матвея бугай в плащ-палатке. — Академия, ты говорил? Где она?

Матвей ткнул пальцем в карту:

— Тут.

— Так это ж совсем близко.

— Да, в общем-то, недалеко. Вёрст пять отсюда.

— Послушай, Жека, — обратился бугай к круглолицему. — Отпустишь? Надо мне туда, сам знаешь.

— Да погодь, академик, блин, — отмахнулся тот, — не гони лошадей, Пашка. Куда ты пойдёшь сейчас? Знаешь, что там творится? Я тоже не знаю. Захвачена вон твоя академия. Подожди немного: подтянутся остальные — отправимся все вместе, как полагается.

Здоровяк вздохнул:

— Ладно, ты прав. Подожду ещё немного.

Зашипел динамик рации, и чей-то голос затараторил:

— Приём, это «берёза три», «берёза три», вызываю «ветер».

Круглолицый Жека торопливо схватил микрофон:

— Да, да, слушаю, говори.

Внимание сидящих за столом мужиков мгновенно переключилось на рацию.

— Перешли рубеж. Направляемся к тебе, направляемся к тебе. Где находишься? Уточни. Приём.

— Ну наконец-то! — воскликнул круглолицый. — Заждались вас. В Липках мы, на фабрике какой-то, недалеко от колокольни. Только что миномётную батарею накрыли. Давай к нам, вышлю людей навстречу. Сколько вас? Приём.

— Высылай, я хер знает, что у тебя там за фабрика, со стороны рубежа еду, со стороны рубежа, по большой дороге. Со мной рота. Конец связи.

— Ну что пацаны, — круглолицый аж засиял. — Подкрепление, мать его. Прорвались!

Глава 18. Сквозь ад

Миновав металлургический комбинат, колонна машин выехала в поле. Позади остались бетонные коробки цехов, гигантские доменные печи, каракатицы мостовых кранов. Трубы не дымили, а цеха молчали. Рабочие сегодня не вышли, и предприятие уснуло, прервав на неопределённый срок извечный цикл своей механической жизни.

Асфальт сменился утрамбованным гравием, и «Иволга» задребезжала на камнях и неровностях. Дорога, петляя, уплывала в прозрачную даль, где полевой ковыль почёсывал грузное, налившееся свинцом небо, и где артиллерийский грохот уничтожал тишину своими громогласными раскатами. Держась за баранку, Аркадий внимательно вглядываясь в горизонт. Прямо перед ним полз шестиколёсный бронетранспортёр «Шенберг», окрашенный в цвета жандармерии: чёрный с красной полосой по борту, позади завывала «пятьсот тридцатка», вытаращившись своими пучеглазыми фарами с ухмыляющейся приплюснутой морды. В кузове ехала заводская охрана. Следом тянулись более десятка полицейских легковушек и фургончиков и пять грузовиков с людьми. Замыкал колонну ещё одни бронетранспортёр. Техника совсем недавно покинула территории машзавода и металлургического комбината и теперь направлялась в сторону «бетонного рубежа», дабы пересечь реку по военному мосту. На том берегу революционеров не было. По крайней мере, все верили в это.

Рядом с Аркадием сидел капитан Вацуев, а на заднем кресле расположились Кожеедов и толстый Посвистайло, который пыхтел всякий раз, как «Иволга» подскакивала на очередной колдобине. Управляющего уговорили ехать в машине Аркадия. Не хотелось тащить за собой лишнюю легковушку по разбитым полевым дорогам, у тому же имелись опасения, что гражданский лимузин военные не пропустят на охраняемую территорию. Посвистайло был крайне недоволен, возмущался произволом, грозился подать в суд на зарвавшихся служителей закона, но согласился: страх пересилил. Вот только Аркадий вскоре сам оказался не рад, ибо управляющий уже в первые минуты пути всех замучил жалобами: и кресло ему неудобно, видите ли, и в салоне тесно, и тряска сильная. Посвистайло с самого начала был неприятен Аркадию, а теперь и вовсе опротивел из-за своего чванливого нытья.

— Куда мы вообще едем этими просёлками? — возмутился Посвистайло, когда машина задребезжала по гравийке. — Неужто нет нормальной дороги?

— Нет другой, — устало напомнил Аркадий. — Вы сами видели карту и маршрут.

— Ох, спаси нас Господь Вседержитель! — простонал управляющий. Он снова заёрзал на кресле, показывая всем своим видом, как ему некомфортно.

— Пётр Андреевич, — попытался успокоить управляющего капитан Вацуев. — На Господа надейся — сами не плошайте. Выберемся, не волнуйтесь. Сейчас до рубежа минут двадцать потерпеть осталось, а там — через мостик и мы — на том берегу. Всё в порядке будет. Зря только переживаете.

Но управляющего увещевания, казалось, только сильнее раззадорили.

— Да как не переживать-то! — воскликнул он. — Завод похерили, машину мою похерили, всё похерили. Сраные демонстранты, чернь проклятая! Пересажать всех, перестрелять к чёртовой матери! Это ж надо! Ни Бога, ни Дьявола уже не бояться. Что ж вы, господа, не уследили-то! Кто ж допустил такое? Плохо работаете, значит. А людям теперь страдать приходится.

Вацуев тихо вздохнул, покачал головой и уставился в окно. Аркадий тоже промолчал, но в душе он был даже в некоторой степени согласен с Посвистайло. Да и как не согласиться? Если допустили, значит, и правда, плохо работают.

— Чо там всё стреляют и стреляют, — проворчал Кожеедов. — Прям, война настоящая!

— Вот уж да! На войну что ли везёте? — присоединился управляющий.

— Похоже, на рубеже идёт бой, — объяснил Аркадий. — Знаю я не больше вашего. Вы успокойтесь Пётр Андреевич, мы решили: если слишком опасно, двинемся через Заславск, хоть это и долго.

— Долго! — передразнил управляющий. — Пуля в задницу зато — быстро.

— Я сказал: посмотрим, — Аркадий кое-как сдержал раздражение. — Никто жизнью рисковать не собирается — ни своей, ни вашей.

Миновали деревню Волдыри. Здесь дорога превратилась в разбитую грунтовую колею, измученную траками гусениц и колёсами военных грузовиков. На горизонте бурела лесополоса. Броневики на толстых шинах с мощным протектором легко катил вперёд, так что только грязь из-под колёс летела, а вот «Иволге» пришлось несладко. Автомобиль мотало из стороны в сторону в бурой жиже, он буксовал, норовя вот-вот сорваться в очередную колдобину, мотор ревел на низких оборотах. Аркадий вёл машину по обочине, объезжая лужи и рытвины. Вождение по бездорожью стоило немалых усилий.

— Ну это ни в какие ворота не лезет, — снова заныл Посвистайло. — Вы что, не знали, какая здесь дорога? Сейчас застрянем и вообще никуда не уедем!

Предсказание не замедлило сбыться: под днищем заскрежетало, колёса, соскользнув в колею, принялись отчаянно пробуксовывать. «Иволга» встала. Аркадий вздохнул, внутри кипело раздражение.

— Я же говорил, — управляющий достал из-за пазухи платок и вытер вспотевший лоб.

— Ничего страшного, Пётр Андреевич, — обернулся к нему Вацуев. — Сейчас нас тросиком-то подтянут — и дальше поедем. Главное, не нервничайте. Вредно это.

— Не учите меня, что делать, — нахмурился Посвистайло, — работой лучше своей занимайтесь. От полиции вашей толку, как от козла молока.

Вацуев лишь хмыкнул на такое хамство и укоризненно покачал головой.

Броневик дал задний ход и остановился перед самым носом «Иволги». Из кабины выпрыгнул унтер-офицер в чёрном форменном пальто и жандармской кепке с красным околышем и подошёл к водительской двери. Аркадий опустил стекло, в натопленный салон ворвался холодный осенний воздух.

— Застряли, ваше высокоблагородие? — спросил унтер. — Сейчас на буксир возьмём.

Он что-то крикнул, и из бортового люка десантного отделения выскочили несколько бравых парней и принялись возиться с тросом, цепляя легковушку.

— Чего только моя «Иволга» не повидала, а такая грязища попадается впервые, — как бы сам с собой проговорил Аркадий, крутя ручку стеклоподъёмника.

— Машина слишком тяжёлая, — ехидно усмехнулся Вацуев, покосившись в сторону тучного Посвистайло. Тот, похоже, не заметил издёвки, Аркадий же понимающе кивнул.

Вацуев ушёл посмотреть, как обстоят дела с машинами полиции и отдать соответствующие распоряжения. А когда вернулся, колонна двинулась дальше. «Шенберг» уверенно волок за собой «Иволгу», которая постоянно цепляла дном кочки. Аркадий нервничал, беспокоясь за сохранность своего транспортного средства, но сейчас главным было покинуть опасный район. С полицейскими легковушками дела обстояли труднее. Несколько машин грузовики взяли на буксир, другие же пришлось оставить, чтобы вернуться за ними позже.

А взрывы слышались уже совсем близко, прямо за лесополосой, что встала на пути колонны коричневой стеной сплетённых ветвей. Даже Аркадий чувствовал тревогу, навеваемую этим непрерывным грохотом, а Посвистайло так и вообще весь извёлся.

Дорогу преградили шлагбаум, два военных внедорожника и мотоцикл с пулемётом.

— Стойте! Стойте! — закричал небритый прапорщик, выбегая навстречу «Шенбергу». — Куда прёте, нах? Там бой идёт! Не слышно что ли?

Аркадий высунулся из салона и велел прапорщику подойти. Чавкая сапогами по грязи, офицер подбежал к «Иволге». Аркадий открыл удостоверение:

— Ротмистр Иванов, жандармерия.

Прапорщик откозырял:

— Прапорщик Картонкин. Ваше высокоблагородие, никак не могу пропустить. Там бой идёт.

— С кем?

— Повстанцы, ваше высокоблагородие. Вчера армия СТК подошла к границе. Сегодня утром они прорвали оборону к западу отсюда. Мы тут отстреливаемся из последних сил.

— Как это возможно? Как повстанцы могли прорвать бетонный рубеж? — Аркадий недоумённо глядел на прапорщика.

— У них танки и артиллерия, ваше высокоблагородие. Вчера весь день по нам стреляли, много укреплений разрушили. У нас бронетехники нет, людей не хватает. Со дня на день ожидаем армейский корпус, а пока своими силами приходится сдерживать.

— Нам нужно переправиться через мост, — сказал Аркадий. — Дорога свободна?

— Никак не могу пропустить, ваше высокоблагородие, — виновато повторил прапорщик. — У моста бои идут, стреляют там шибко. Повстанцы сейчас всю свою артиллерию на нас сосредоточили.

Услышав это, Посвистайло забормотал молитву.

— Вам даже здесь опасно находиться, ваше высокоблагородие, — сказал прапорщик. — Сюда тоже долетает. Поворачивайте назад.

Аркадий озадаченно смотрел на дымок, идущий из-за лесополосы, и недоумевал. Всякое ожидал, но то, что у повстанцев окажется настоящая армия с танками и артиллерией — это было выше его понимания.

— А на том берегу какова обстановка? — спросил он.

— На том берегу пока всё спокойно, — ответил прапорщик. — Но мы не знаем, что в центре происходит. Половина гарнизона перешла на сторону повстанцев, вести неутешительные поступают.

— Чёрте что творится, — плаксиво проворчал Посвистайло.

А у Аркадия всё сжалось внутри. Он с ужасом подумал о семье. Он во что бы то ни стало должен был попасть в город! Пусть хоть пешком пойдёт через линию фронта — главное, на том берегу оказаться, и как можно скорее. Надо срочно увезти отсюда жену с детьми. Если власть захватят повстанцы, если они узнают, где живут семьи жандармов… Дальше мысль развивать не хотелось.

— Нам требуется попасть в город, — повторил Аркадий. — Это очень важно!

— Никак не возможно, — развёл руками прапорщик, — не велено.

— Что значит, не велено? Я желаю говорить с вашим командованием. У меня с собой взвод жандармов и два броневика с пулемётами.

— Ладно, я свяжусь со штабом, — согласился прапорщик. — Но лучше уезжайте от греха подальше, ваше высокоблагородие.

Тут в разговор вступил Посвистайло:

— Вы издеваетесь? — возмутился он. — Хотите через линию фронта ехать?! Ну уж нет! Я отказываюсь. Вы не в праве мою жизнь подвергать опасности. Требую ехать через Заславск!

— Прапорщик, — крикнул Аркадий уходящему офицеру. — Можно ли в объезд пройти к Заславску, что-нибудь известно?

Прапорщик обернулся:

— У меня нет сведений, ваше высокоблагородие. Придётся пересечь Старые Липки или Академический. В Старых Липках по последним данным идут бои, с Академическим связи нет. Там и власти, скорее всего, уже никакой нет. Но можете попытаться.

Аркадий обернулся к Посвистайло:

— Слышали? Там всюду повстанцы. Можете со своими людьми прорываться через Академический, я вас не держу. Мы же едем дальше.

— Чёрте что, — повторил управляющий, вытирая пот со лба, — чёрте что, — он вздыхал и качал своей квадратной головой, погружённой в складки тройного подбородка.

В машине было тепло, уютно, пахло обивкой и бензином. А совсем рядом, за лесом, рвались снаряды и короткими, неуверенными очередями, будто запинаясь на полуслове, стрекотали пулемёты.

Теперь мысли Аркадия вертелись целиком и полностью вокруг семьи. Совесть слегка грызла за то, что он нарушил приказ, но ему было чем оправдаться и перед собой, и перед командованием: патронов мало, рабочие штурмовали завод, связь пропала. В конце концов, он не полевой офицер, а следователь, и вести боевые действия в его обязанности не входит. Семья же — совсем другое дело. Если с ним что-то случится, если они погибнут — этого Аркадий бы себе не простил. Долг офицера заставлял жертвовать всем ради выполнения приказа, человеческий долг требовал спасти тех, кого он любит. И это человеческое вдруг стало выше любви к Отечеству и Императору, которых по уставу полагалось любить превыше всего. А он не любил. Больше — нет, хоть и вдалбливали ему всю жизнь, что должен. А как так вышло — сам не знал. Всегда любил, а вот теперь другое оказалось важнее. И это противоречие, образовавшееся в душе, мучило и угнетало его.

Лёгкий стук по стеклу заставил обернуться. Застряв в думах, Аркадий даже не заметил, как вернулся прапорщик.

— Ваше высокоблагородие, в штабе проезд разрешили, — объявил тот, когда Аркадий открыл окно. — Ваши люди должны проследовать к центру. Там у них, похоже, дела совсем плохи.

— Спасибо, — кивнул Аркадий.

Прапорщик откозырял:

— Служу императору! Будьте осторожны: там настоящая война. Снаряды рвутся повсюду. С Богом, ваше высокоблагородие!

Шлагбаум поднялся, и колонна двинулась через лесополосу. Бронетранспортёр безжалостно потащил «Иволгу» прямиком под артобстрел.

Аркадий молился. Инстинктивно, почти неосознанно. Он никогда не просил высшие силы о помощи, не приучен был к этому. С детства ему вдалбливали, что он должен служить — служить Господу, императору, безропотно выполнять команды вышестоящего офицера. А сейчас Аркадий просил, но не за себя просил, не за сохранность собственной шкуры, он умолял Всевышнего защитить семью — тех, кто был ему дороже всего на свете, просил, чтобы там наверху дали один только маленький шанс добраться до них и спасти.

За лесом стояли военные грузовики, бегали солдаты, выгружая тяжёлые зелёные ящики. Возле воронки дымились покорёженные останки автомобиля. Лёгкий колёсный броневик постреливал вдаль из автоматической пушки. С другой стороны от дороги, за земляным бруствером суетились миномётчики вокруг двух больших железных труб, устремлённых к небу. Где-то за горизонтом ухали орудия. Взрывы гремели повсюду.

Колонна тащилась по пригорку, и Аркадий мог наблюдать за тем, что творится внизу, в поле, раскинувшемся до самого горизонта. Отсюда виднелись окраины старого города верстах в трёх-четырёх к югу, виднелся и мост через реку. А дальше, где-то в глубине руин находилась ЗПИ — страшное место, о котором в народе сочинялось множество жутких легенд. Но сейчас гораздо ужаснее было поле, что предстояло пересечь. Там падали снаряды и тонны земли взлетали в небеса под ударами крупнокалиберной артиллерии. Чудовищная мясорубка, смерть — вот что лежало на пути к заветной цели. И только теперь до Аркадия начало доходить, сколь опрометчиво он поступил, решив сунуться под огонь противника. Да тут не то, что легковушки — танки с трудом проехали бы! И пусть снаряды ложились не очень плотно, и шанс прорваться, определённо, имелся, вот только риск тоже был весьма не иллюзорный.

А машины ехали. Машины не ведали страха, их не беспокоила судьба людей, что направляли их в самое пекло.

— Поворачивайте обратно! — заголосил Посвистайло, увидев творящийся впереди кошмар. — Немедленно!

— Успокойтесь, — произнёс Аркадий тоном, не терпящим возражений. — Дорога пролегает за оборонительной линией, там снаряды почти не падают. И прекратите наводить панику!

— Знаете что? — вопил управляющий — Под суд пойдёте! Под трибунал! Вы ставите под удар гражданское лицо, дворянина, между прочим!

Тут вмешался Вацуев. Он обернулся, зыркнул гневно на управляющего и проговорил без тени прежнего благодушия:

— Да все мы тут дворяне, успокойтесь. Если дворянин, то честь имейте и не скулите, как битая собака. Знаем мы таких, накупили себе титулов, понимаешь… Дворяне они!

— Что?! — возмутился Посвистайло. — Да как вы смеете мне такие вещи говорить? Да знаете, что вам за это будет?

— А вот какие хочу, такие и говорю. А что будет? Да ничего! Я, Пётр Андреевич, — офицер при исполнении, между прочим. В городе — военное положение. А каким, извините, вы чином будете? Какое звание имеете? Аесли я вас оскорбил чем, так извольте. Можете меня на дуэль вызвать, подерёмся, как мужчины. Хотите на саблях, хотите на пистолетах.

Управляющий притих, и Аркадий мысленно поблагодарил Вацуева за то, что он заткнул этого надоедливого человека.

Фортификации тянулись вдоль берега до самого моста. Мост всё ещё функционировал, не смотря на близость к ЗПИ, но использовался исключительно в военных целях. Дорога же лежала прямо за ДОТами, едва возвышающимися над землёй. Аркадий приврал, что сюда не долетали снаряды. Долетали! Ещё как долетали! Ему самому было страшно, как никогда. Но отступить он просто не мог: слишком уж цель близка.

Объехали воронку. Совсем близко ударил снаряд. Аркадий видел в зеркальце над лобовым стеклом, как побледнел и отчаянно закрестился Посвистайло.

С пригорка спустились без проблем, обогнули разбитый ДОТ и оказались на ровной открытой местности. «Шенберг» настойчиво пёр вперёд по грязной фронтовой дороге и тянул за собой «Иволгу» с четырьмя пассажирами, старательно объезжая воронки, которые порой были столь огромны, что в них мог поместиться целый танк. Аркадий раздраженно поглядывал на стрелку спидометра, та дрожала на показателе пять-десять вёрст в час, никак не желая двигаться дальше. Болели впившиеся в руль пальцы. Судорога сводила их, но Аркадий не мог разжать ладони.

А вокруг рвались снаряды с опустошающим свистом, от которого душу выворачивало наизнанку, и грохотом, что сотрясал почву под колёсами. Среди искусанного артиллерией поля тот тут, то там виднелся обугленный металлолом — останки попавшей под смертельный кулак техника. Справа, откуда наступал враг, дым стелился над землёй плотной завесой, там снаряды рвались чаще. На дороге было спокойнее, но и сюда временами долетало. Вокруг царил настоящий ад, и через это ад ехали люди в своих хрупких железных скорлупках, храня в сердцах зыбкую надежду, что смерть в этот раз обойдёт их стороной.

«Всего-то три версты, — убеждал себя Аркадий, — уже две, а может, и того меньше. Десять-пятнадцать минут — и кошмар прекратится». Хотелось вдавить газ и проскочить опасный участок, вот только это было невозможно, и путь казался бесконечным. А впереди уже мелькали постройки, точнее кучки брёвен и битого кирпича.

Снаряд взорвался перед колонной, подняв в небо огромную чёрную тучу. По крыше забарабанили комья земли, что-то звонко ударило в кузов. Теперь не только Посвистайло, но даже Вацуев с Кожеедовым принялись креститься.

В руины снаряды залетали значительно реже. Когда дорога свернула к мосту и поплелась между размолоченных в щепки домиков, стало спокойнее. Взрывы теперь гремели за спиной, и все в машине вздохнули с облегчением. Тут тоже были солдаты. Несколько грязных армейских грузовиков стояло на обочине, где-то среди развалин попеременно ухала пара дивизионных пушек.

— Прорвались, — Вацуев вытер рукавом пот со лба, — вот и славненько. Вернусь домой, свечку схожу поставлю обязательно. Теперь бы только мост пересечь.

Машины остановились. Унтер-офицер снова вылез из «Шенберга» и подбежал «Иволге»:

— Отцеплять, ваше высокоблагородие?

— Отцепляй. И надо за полицейскими вернуться. Сколько машин осталось?

— Штук шесть или семь легковушек, — доложил унтер. — Но возвращаться… через поле… Может, они другим маршрутом?

— Чего? Своих хочешь бросить?

Вацуев дёрнул Аркадия за рукав:

— Пусть другим путём добираются. Сами видите, что происходит. Ребяткам в этот ад ехать незачем. Отправьте к ним броневичок, и пусть попробую через Академический проскочить, а?

К машине подбежал мужик в тёмно-зелёной шинели заводской охраны.

— Господа, — крикнул он, — простите, что отвлекаю. Троих в последней машине ранило. Осколком. Как рвануло! Рядом совсем. В больницу бы побыстрее.

— Твою мать, — прошептал Аркадий, стукнув по рулю ладонью.

Он чувствовал, как от напряжения дрожат руки, как нервы звенят натянутыми струнами. Вышел, немного постоял, приходя в себя. Слава Богу, всё позади. И не погиб никто — тоже хорошо. «Иволга» была забрызгана грязью по самые окна. Над задним колесом в корпусе зияла рваная осколочная рана. Смерть пролетела совсем близко.

Шлёпая по грязи, Аркадий направился к замыкающему «Шенбергу». Велел унтер-офицеру, который ехал в машине, высадить людей, одному на броневике вернуться к оставшимся позади полицейским, и вместе с ними двигаться в объезд к Заславску. Отдав распоряжения, побежал обратно. Трос уже отцепили. Дорога здесь была значительно лучше.

— Ну всё, господа, — объявил Аркадий, садясь в машину, — едем! Осталось совсем немного.

Впередиидущий «Шенберг» газанул, обдав «Иволгу» выхлопами, и двинулся к мосту. Аркадий поехал следом, сохраняя дистанцию. Будто камень свалился с души — так спокойно вдруг стало.

На мосту показался броневик, тот ехал навстречу, и какие-то люди шли за ним — вроде как, военные. Они принялись стрелять.

«Шенберг» остановился, Аркадий резко вдавил тормоз, и все сидящие чуть не послетали с мест. Он понимал, что стреляют по колонне, но никак не мог сообразить, зачем они это делают? Загрохотала очередью мелкокалиберная пушка, «Шенберг» в ответ тоже дал несколько очередей, а в следующий миг его заволокло дымом. Машина горела. Двадцатимиллиметровые снаряды, как бумагу, прошивали её противопульную броню. Внутри были люди — пятнадцать жандармов вместе с водителем и стрелком. Но люки так и остались задраены, никто не вышел. Только дым валил едкими клубами.

— Повстанцы! — воскликнул Вацуев. — Они уже на мосту!

— Господи! — заверещал Посвистайло. — Гоните-то же скорее! По нам стреляют!

Вацуев выхватил из кобуры пистолет. Аркадий, недолго думая, вжал тапку в пол и крутанул баранку, «Иволга» сорвалась с места и, свернув на какую-то улочку, понеслась прочь от места сражения, уходя вглубь руин старого города. Путь к цели был отрезан.

Глава 19. Снег

«Иволга» гремела по разбитому асфальту, а по обе стороны улицы тянулись разрушенные постройки. Который час одно и то же. Смеркалось. Дни в последнее время становились всё короче.

Напряжённо, с замиранием сердца Аркадий вглядывался вдаль. Ладони взмокли, на лбу выступил пот. Аркадий боялся. Его страшила эта мёртвая, неестественная тишина, повисшая над улицами, страшили огрызки стен, торчащие над буйной порослью гнилыми зубами прошлого, страшила немыслимая пустота, царившая вокруг.

Орудийный гул пропал. Внезапно. Был — и вот его нет. А отъехали, казалось, совсем недалеко от линии фронта. Несколько раз уже Аркадий останавливался, глушил мотор, выходил на улицу и вслушивался, вслушивался, вслушивался… Но ни единого звука не доносилось до его ушей. Этот мир вымер. Просто так по щелчку пальцев. Тогда Аркадий ехал дальше, а уродливые руины по-прежнему тянулись по обочинам дороги. С каждым часом надежды на возвращение становилось всё меньше.

— Куда вы нас завезли? — в который раз возмутился Посвистайло. — Куда вы едете? Разве не видите, что мы удаляемся от города? Город в другой стороне. Поворачивайте назад!

— Это бесполезно, — спокойно проговорил Аркадий. — Отсюда не возвращаются.

— Так зачем вы поехали? Объясните мне ради всего святого, зачем? Вы что, не знали, куда дорога ведёт?

Аркадий не ответил. Да, он не знал. Хотел проехать пару кварталов, свернуть, не доезжая до ЗПИ, и добраться до безопасного места. Сам не понимал, как это случилось, и как звуки стрельбы могли исчезнуть. Погнал машину обратно, но оказался в совершенно незнакомом районе, принялся кружить вокруг квартала, но сколько бы кругов он не делал, никак не выходило дважды проехать по одной и той же дороге. В первый раз думал, что просто ошибся, свернул не на ту улицу, но потом понял, что нет, не ошибся. Здесь творилось нечто невообразимое, это место не давало уйти, запутывали пространственные искажения, превратившие руины старого города в сплошной безвыходный лабиринт.

Стены маячили пред глазами. Потрескавшиеся, разбитые, щербатые они громоздились вдоль дороги. Они прятались за деревьями и кустами, наблюдали внимательно и осторожно, а порой как будто насмешливо. Остовы и каркасы уничтоженной жизни спали в жуткой тишине, в кирпичном, заплесневелом безмолвии.

Обычно Аркадий контролировал страх, даже рвущие снаряды не могли подавить его волю. Но сейчас страх владел им безраздельно. Аркадий знал, что попал в адский замкнутый круг, в котором придётся блуждать до тех пор, пока не он обессилит и не умрёт от голода и жажды. Это была Зона Пространственных Искажений — место, из которого нет выхода. Люди обозвали его «чёртовой пастью», говорили, что оно нечисто, что тут властвует сам Диавол со слугами своими. И в это легко верилось.

Почему он оказался здесь, Аркадий не знал. Не должен был сюда попасть, не должна была эта зона начинаться так близко к мосту. И всё же попал. И он гнал машину неведомо куда и зачем. Понимал, что бесполезно, но гнал, не желая мириться с неизбежным.

Вацуев и Кожеедов тоже всё прекрасно понимали. Молчали, зная, что слова тут не помогут. Они смирились. Только управляющий по-прежнему ёрзал на заднем сиденье и возмущался, обвиняя в происшедшем всех вокруг.

Устав от бессмысленного и бесконечного бега в пустоту, Аркадий решил остановиться. Затормозил на площади у разбитого фонтана, рядом с которым в зарослях репейника тонули чугунные скамейки. Перед взором простирались руины огромного завода. Фасад трёхэтажного здания с колоннами всё ещё держался, не смотря на то, что само оно давно рухнуло. Напротив — памятник с оторванной головой. За распахнутыми настежь ржавыми воротами — титанические груды металлолома: обломки то ли доменных печей, то ли каких иных конструкций. Уродливые останки былого могущества тонули в сгущающихся сумерках под всеобъемлющей серостью заскорузлых туч. Свет медленно угасала, четыре человека, так внезапно вырванные из обыденных законов бытия, сидели в машине и смотрели на это безобразие. Каждый по-своему осознавал весь ужас положения, в котором очутился, по-своему пытался смириться с безвыходностью ситуации.

Аркадий заглушил мотор.

— Почему мы остановились? — мерзкий плаксивый голос управляющего уже порядком бесил, заставляя морщиться от омерзения. — Поехали же! Темнеет. Вы за всё ответите! Понятно? У меня есть адвокаты. Хорошие адвокаты! Всех вас засужу, ясно? Вывезите меня уже отсюда!.

— Заткнись, — прошипел Аркадий сквозь зубы, поворачиваясь к Посвистайло.

— Да вы каким тоном со мной разговариваете?

Из-за пазухи Аркадий извлёк видавший виды револьвер.

— Заткнись, или я тебе пулю в лоб пущу, — произнёс он сухо, и Посвистайло побледнел.

— У-уберите. Не надо в меня этим тыкать. Вы чего задумали? — лицо управляющего втянулось в жировые складки подбородка.

Решив, что тот достаточно напуган, Аркадий убрал оружие и, положив руки на руль, обречённо уставился на чернеющие руины за окном.

— Мы находимся в ЗПИ, — произнёс он. — Как вы знаете, отсюда нет выхода. Мы останемся здесь навечно.

— Вот те на. И чо теперь? — недовольно пробасил Кожеедов.

— Не стоит делать поспешных выводов, — возразил Вацуев; он старался сохранить оптимизм, но голос его подрагивал. — Завтра рассветёт, мы утречком-то и выедем куда-нибудь. Ну не может же такое быть, что никуда не выедем? Это же ерунда какая-то, господа!

— Ерунда, — согласился Аркадий, — ещё какая ерунда, и всё же это так. Никто никогда не выбирался из ЗПИ. Дороги обратной нет, мы обречены скитаться, пока не умрём.

— Да ладно вам! — не сдавался Вацуев. — Наверняка же выедем. Вы же сами не знаете, Аркадий Аркадьевич: иначе быть не может. А мало ли чего невежи придумывают? Так ведь?

Вопрос повис в воздухе, Аркадий не ответил, да и был ли смысл отвечать? В спорах не приходит истина, и не приносят пользы глупые попытки обнадёжить себя.

Аркадий вышел на свежий воздух. Осенний ветер трепал полы плаща, заставляя ёжиться от холода. А вокруг всё казалось до тошноты обыденным и в то же время невероятно чужим.

И тишина… Аркадий никогда не слышал такую тишину. Она убивала и возрождала к жизни, она наполняла сознание и растворяла его в себе, она сдавливала голову стальным капканом. Он начал понимать эту тишину, начал мириться с ней, как мирится приговорённый к смерти с собственной участью. Он подставил лицо ветру, желая остудить раскалённые нервы. Страхи теперь были бессмысленны, как и всё, что творилось прежде, что творится сейчас, и что будет твориться потом. Капитан Вацуев тоже вылез из машины, подошёл к Аркадию. Некоторое время они стояли рядом и смотрели на чудом уцелевший фасад рухнувшего здания.

— Есть идеи? — наконец, спросил капитан.

— Идеи. Кому нужны идеи, — Аркадий говорил тихо, будто сам с собой. — Прислушайтесь, какая тишина. После всей этой пальбы — настоящая музыка для ушей. Первозданная, не обременённая человеческим присутствием. Мы уничтожаем этот мир, капитан, а мир уничтожает нас. Когда закончится это жалкое, нелепое противостояние?

— Лучше всё-таки подумать, как выбираться отсюда. Может, оставлять метки на пути? Или найти вышку, осмотреться? Я не верю, что можно вот так в трёх соснах заблудиться. Какая бы бесовщина не творилась, выход должен быть: он есть всегда.

— Самообман. Вся наша жизнь — чёртов самообман. Похоже, пора наконец-то взглянуть правде в глаза.

— Утро вечера мудренее, Аркадий Аркадьевич. Переночуем в машине, а завтра посмотрим.

— Бензина осталось вёрст на пятьдесят. Потом машина заглохнет. Не так много нам отпущено.

Из «Иволги» вылез Кожеедов:

— Господа, позвольте откланяться, я ждать больше не намерен. Иду пешком.

— Постойте, господин Кожеедов… — хотел остановить его Вацуев, но Аркадий прервал его:

— Пусть идёт.

— Но мы слишком сильно углубились в руины. Пешком… далековато, знаете ли.

— Пусть идёт, — повторил Аркадий, — разницы нет. Когда-нибудь нам всем придётся уйти. Днём раньше, днём позже…

До встречи, господа, — Кожеедов развернулся и зашагал в неизвестном направлении, и вскоре его фигура в тёмно-зелёной шинели пропала в вечерней мгле.

Аркадий вернулся в машину, Вацуев, немного постоял на ветру и тоже забрался в пока ещё тёплый салон. Так и сидели в тишине, пока Посвистайло не нарушил молчание. В голосе его больше не чувствовалось того вызова и той надменности, что совсем недавно лезли нескончаемым потоком; теперь управляющий лебезил, и делал он это до ужаса и трусливо и гнусно.

— Я, конечно, извиняюсь… — запинаясь, промямлил он, — но всё же, не соблаговоли те ли… не будете ли так любезны объяснить… где мы вообще находимся? Что это за место? И как мы будем отсюда выбираться? Не хотите ли сказать, что мы заночуем… эту ночь в холодной машине посреди… всего этого… этого безобразия! Я-то ничего… Просто знать хотелось бы, а то мало ли, — он виновато хихикнул. — Домой же всё-таки хорошо бы. Там тепло… Да и случится чего — а мы тут. Меня ж господин Сахаров спрашивать будет, я вот в таком казусе, как говорится… Может, всё-таки попробуем поехать? А, господа?

В ответ — молчание. Аркадий и капитан сидели и смотрели, как ночь набрасывает беспощадный мрак на город, давным-давно раскуроченный мощнейшим взрывом.

***

Сегодня Аркадий не мог уснуть: то ли неудобное автомобильное кресло было тому виной, то ли ситуация, в которой он оказался, свернув по чистой случайности не в ту сторону. Сидел и думал. Думал о разном: о работе, о жизни, о семье… Больше всего он жалел о том, что так и не добрался до жены и детей. Им грозит опасность, а он застрял тут, в каких-то десяти вёрстах от дома, пойманный в чудовищную, непостижимую ловушку. Он был бессилен что-то изменить. Не так часто ротмистру Аркадию Иванову доводилось испытать подобное чувство. Он привык держать всё под контролем, привык побеждать обстоятельства, а не прогибаться под них. Но ЗПИ будто сломала в нём что-то. И не только в нём. В Кожеедове тоже что-то сломалось, и он ушёл во тьму, в управляющем что-то сломалось, и он в миг растерял всю свою чванливость. Вот только в капитане… Да наверняка и у него — тоже, просто он не показывал это, держал в себе.

На заднем сиденье кряхтел и ворочался Посвистайло. Ему не спалось. Да и Вацуев не спал. Хоть и сомкнул глаза, но не спал.

Тьма стояла такая, что Аркадий с трудом различал собственные руки. Он подумал о пистолете за пазухой. Ведь что теперь остаётся? Бродить по руинам, пока не закончатся силы? Может, лучше сразу? Отбросил эту мысль. Грех. Жизнь в руках Божьих. И тут он чуть не рассмеялся. Вот это всё, вот это безумное место, из которого нет выхода, где только пустота и смерть — оно тоже в руках Божьих? Оно тоже существует по воле Его, подчиняется Слову Его? «Вначале было слово, — вспомнил Аркадий строчку из Евангелия. — А теперь слов не осталось. Один пиздёжь кругом. Как же так вышло? Как докатились до такой жизни?»

В машине сильно захолодало. Похоже, температура на улице опустилась ниже нуля, и Аркадий чувствовал, как его пробирает до костей. Хотелось включить печку, но работающий мотор сожрёт остатки топлива. Аркадий ухмыльнулся про себя. Забавно было рассуждать о том, как сохранить жалкие литры бензина, чтобы проехать лишнюю версту. Ведь он понимал: сколько бы вёрст ни проедет — хоть десять, а хоть тысячу — смысла в этом и на ломаную копейку не наберётся.

А в это время с неба начала валить белая крупа. Мелкие, едва заметные снежинки кружились в воздухе в беспечном танце и исчезали в глухом мраке вечной осени. Они летели и падали в неизмеримую тоску заиндевевшей земли и там погибали смертью храбрых — передовые отряды забытой зимы, что рвались в бой на штыки и пулемёты. «Красиво», — подумал Аркадий.

Решив немного размяться, он опять вышел из машины. Перед ним разверзлась пустота — кромешная ночь, слепая и огромная. И в этой ночи он уловил движение. Даже не увидел — почувствовал, как кто-то бродит во тьме, среди бесконечности убитого города. Аркадий шагнул вперёд, вытащил револьвер.

— Кто здесь? — негромко проговорил он. — Стрелять буду.

И вдруг — фигура в шинели. Стоит в темноте, лица не видно.

— Кожеедов? — спросил Аркадий. — Вернулся-таки?

— Ты ж пойми, ротмистр, — заговорил человек, и голос его показался знакомым до скрежета в зубах, вот только принадлежал он не Кожеедову, а кому-то другому, — ну не мог я в своих-то стрелять. Это ж товарищи наши. Я и сам из рабочих ведь. Отец на заводе пахал всю жизнь, брат пашет. И как я руку-то подниму? Нет, не могу и всё, хоть режь, хоть вешай.

— Ты-то как здесь оказался, Синичкин? — удивился Аркадий.

— Дык сам не уразумею. Видать, мучить вас послали. Совесть, значит, я ваша.

— Какая, к чёртовой матери, совесть? Ты чего несёшь? Тебя расстрелять завтра должны, как изменника.

— Да вот такая и совесть. Совесть у каждого своя. И от неё не убежишь.

Аркадий пожал плечами:

— Моя совесть чиста. Я служу императору и Отчизне, а всяких предателей и революционеров ловил и буду ловить, и отправлять на суд, ибо вы есть враги для моей Родины, для моего императора, которому я присягнул, и для Господа Бога моего. Вы только рушите всё, вас истреблять надо, как собак бешеных!

Синичкин рассмеялся тихо и добродушно:

— Ты, ротмистр, всё своими формулами вероисповедальными прикрываешься, а ведь себя не обманешь. Ой, не обманешь, ваше высокоблагородие! Ты-то думаешь, что насквозь людей видишь, мысли их читаешь, а ведь, может, и читаешь, а себя самого не видишь, не знаешь того, что в душе твоей творится. Вот и мелешь, мол, государь император, Господь Бог… Но не такой ты человек, ротмистр — совестливый ты в душе, добрый. Семью вон поехал спасать, наплевав на генералов своих. Императоры ваши, генералы, приказы — преходящее это.

— Ох, договоришься ты у меня, Синичкин.

— Договорюсь, ещё как договорюсь, — сказал унтер, да так что Аркадия дрожь проняла до самой глубины души: ведь понял он в этот миг, что не человек перед ним стоял. А кто это такой был — разум не мог постичь сей тайны.

А Синичкин снова тихо засмеялся, сделал шаг назад и пропал из виду. Аркадий долго вглядывался во мрак, но Синичкина тут больше не было. Вот только в руинах по-прежнему кто-то бродил, наблюдая из темноты. Аркадий попятился к машине, залез в салон, повернул ключ зажигания. Двигатель затарахтел.

— Что случилось? — Вацуев встрепенулся.

— Там кто-то есть, — выдавил Аркадий.

Свет фар уже бил во тьму, высвечивая кусок кирпичной стены и груду раскрошенного бетона с железными лохмотьями арматуры. Среди руин стоял человек. Самый обычный, на первый взгляд, ничем не примечательный.

— Что за ерунда, — прошептал Вацуев, доставая пистолет, — кто это?

Приглядевшись, Аркадий рассмотрел лицо незнакомца — то было лицо скорее покойника, нежели живого человека: щёки втянуты, бледная кожа покрыта струпьями, а вместо глаз — два огромных, выпученных бельма.

— Господь всемогущий… Пресвятая Богородица… Святые угодники… Спаси и помилуй мя грешного, — затараторил испуганный управляющий на заднем сиденье.

А странный незнакомец некоторое время таращился своими бельмами на людей в машине, а потом развернулся и медленно поковылял во тьму.

— Что за твари тут обитают, — капитан Вацуев нервно сжимал рукоятку пистолета.

Никто не ответил. И только управляющий срывающимся голосом лепетал о том, что надо убираться прочь подобру-поздорову, и с ним было сложно не согласиться.

А снег — чистый и непорочный — метался в порывах ветра в своём стремительном, холодном вальсе.

Глава 20. Великий крах

В бронетранспортёре воняло солярой и выхлопами. Надрывно рычал двигатель, гремели траки гусениц. Павел и ещё девять человек сидели на скамейках вдоль бортов десантного отделения. Было тесно. Павел до сих пор ощущал тошноту после вчерашнего взрыва, да и голова жутко болела, не давая ни на чём сосредоточиться. Он сидел, прислонившись к стенке, и смотрел на небо, которое кучерявилось наверху пепельными ошмётками. Висело низко: казалось, ещё чуть-чуть, и оно рухнет людям на головы. Впереди за пулемётом расположилась Ерофеевна. Пол под её креслом был усеян стреляные гильзы; они катались, сталкивались друг с другом, подпрыгивали от тряски.

Очередное безрадостное утро настигло этот мир. Колонна бронетехники входила в город. И снова неизвестность ждала бойцов народной армии — неизвестность, которая за последние два дня уже набила всем оскомину. Никто точно не знал, что творится в городе, люди надеялись на лучшее, но готовились к очередным неприятностям.

Штурм заброшенного посёлка, в котором засела миномётная батарея, дался тяжело, кровью многих убитых и раненых. А какие потери несли те, кто всё ещё продолжал зачищать полуразрушенные вражеские ДОТы, сложно было даже представить.

Вчера днём несколько подразделений прорвалось через линию фронта и соединились с шестой ротой в Старых Липках. Вначале подтянулась «двушка» с остатками пятой роты, а потом — два «ящика» и пушечный колёсный броневик. Среди новоприбывших нашлись миномётчики, которые принялись организовывать работу захваченных орудий. А из штаба поступил приказ продолжать наступление, и ранним утром следующего дня бойцы при поддержке бронетехники выдвинулись в путь. Вначале пошёл разведывательный отряд, потом — все остальные.

Жека уговаривал Павла остаться, но тот не согласился: торчать в руинах настроения не было, хотелось скорее попасть в академию. Сегодня Павел чувствовал себя немного лучше, чем вчера. На ногах, по крайней мере, стоял твёрдо, так что решил не тянуть.

Тот парень, которого вчера освободили из вражеского плена и который представился братом Молота, рассказал, что в городе царит хаос, все воюют со всеми. Солдаты, рабочие, анархисты, уголовники, какая-то «златая хоругвь» (Жека объяснил, что это вроде как местные националисты) — все друг в друга стреляют, все друг друга ненавидят. А ещё тот парень (Матвеем его звали) рассказал о расстреле демонстраций у завода. Слушая его, Павел только сильнее утверждался в мысли, что надо как можно скорее валить отсюда. Хаос и насилие — вот и всё, что было в этом мире. Куда ни сунься — хаос, насилие, смерть.

Сейчас Матвей сидел напротив и наблюдал за катающимися по полу гильзами. В руках он держал неказистого вида пистолет-пулемёт с боковым магазином. Павлу этот парень сразу показался странноватым, угрюмым, каким-то нелюдимым. Впрочем, остальные бойцы тоже не слишком-то веселились: в ходе штурма все вымотались физически и морально, многие потеряли друзей и товарищей, а впереди снова ждал бой. Тяжело было на душе у мужиков. Они-то, как узнал Павел, все оказались мирных профессий, и хоть иногда участвовали в стычках с бандитами, в такую мясорубку попали впервые.

Рядом с Матвеем устроился Зафар. Крот, Юргис и пулемётчик Хомут тоже были здесь. Вместе с отделением ехал и гранатомётчик Дьяк. Он держал, уперев одним концом в пол, своё массивное орудие. Рядом теснился паренёк с подсумками — второй номер.

Сегодня Павел снова плохо спал. Ворочался в полудрёме, просыпался и подолгу не мог сомкнуть глаз. Это было странно. Он помнил себя в армии: отрубался, стоило только головой подушки коснуться, а сейчас — нет, не получалось так. Мысли. Они не позволяли предаться отдыху, они метались назойливой роем в раскалывающемся на куски черепе, мучили, изнуряли. А ещё холод, вши, ноющая старая травма и стоны раненых, доносившийся с первого этажа. Но что больше всего не давало покоя, так это вопрос: удастся ли вернуться домой? Павел всё бы отдал за такую возможность. И пусть в квартире его ждала мёртвая жена, а с работы, скорее всего, уволят за длительное отсутствие — плевать. Главное, что там — дом, там — родной привычный мир, где всё просто и понятно.

Когда подъезжали к городу, послышалась стрельба: редки одиночные хлопки. Потом они стихли на какое-то время, а потом — опять. Бойцы, ехавшие в «ящике» решили, что разведывательный отряд с кем-то схлестнулся. А может, местные куролесили. Так или иначе, ничего хорошего это не предвещало. А позади глухо ухали далёкие пушки.

Влекомый любопытством, Павел встал и выглянул из-за борта машины. Было интересно посмотреть на город, ведь до сих пор в этом мире он видел лишь руины.

Колонна ехала по гравийке мимо частных домиков. Впереди гремели гусеницами двухбашенный танк и два «ящика», позади катил колёсный броневичок. На дороге блестели лужи, из-за палисадников торчали острые прутья голых ветвей. Иногда попадались заброшенные избушки с заколоченными окнами. Люди — местные жители, мужики и бабы в каких-то бесформенных коричневых одеждах — провожали колонну взглядом, стоя на обочине у калиток. Навстречу проехали две легковые машины, будто явившиеся прямиком из сороковых-пятидесятых годов, и телега, запряжённая тощей лошадёнкой.

Вскоре вдоль дороги потянулись хмурые двух-трёхэажные бараки — неказистые времянки, слепленные абы как. Стены их были черны, окна — мутные, из окон торчали трубы печек-буржуек. Среди этого убожества изредка попадались каменные строения, впрочем, не менее мрачные и унылые — то ли производственные постройки, то ли жилые дома, не ясно.

Кварталы производили гнетущее впечатление. Кругом — грязь, сырость, теснота и вездесущий серо-коричневый цвет. Свой город Павел тоже не считал живописным, особенно осенью, но тут было в разы хуже.

Остановились на перекрёстке у жёлтой чертырёхэтажки. На первом этаже располагался продуктовый магазин. Сегодня он не работал, на ржавой двери висел амбарный замок.

— Что-то мрачновато тут у вас, — заметил Павел.

— А что не так? — покосился на него Зафар.

— Да грязно как-то, дома все ветхие. Как в них народ-то ещё живёт?

— Да, в городе жизнь тяжёлая, — согласился Зафар.

— Поэтому и бегут отсюда, — добавил Юргис. — У нас в Союзе все — кто сам бежал, у кого родители убегли, вон, как у Крота, например.

— Везде жизнь трудна, — заговорил гранатомётчик Дьяк. — Везде! В ничьей земле тоже не каждый сдюжит. Но и тут хреново. Тут людей давят одни, там — другие. Тут — чиновники с полицаями, там — бандиты. Хоть разницы в них не шибко много. Что те — бандиты, что эти, только эти обрядились в богатую одёжку, титулов себе напридумывали, законы свои нам установили, а по сути — такие же бандиты и грабители. И даже хуже, ибо те — просто грабят, в открытую, тем пулю можно в лоб пустить — и готово. А эти свою сущность грабительскую прикрыли благородной личиной, и даже идею выдумали, чтобы тёмный люд им кланялся и пресмыкался перед ними. У нас в Союзе хорошо то, что мы защитить себя, хотя бы, можем, ответить на насилие. А тут — только другую щёку подставляй, когда бьют.

— Дьяк раньше в церкви служил, — пояснил Юргис.

— Ага. Служил. Дослужился. Бежал к чёртовой матери, — буркнул Дьяк. — Нахрен такое житьё!

— И вы вроде как хотите тут свои порядки навести? — спросил Павел.

— Верно, установить народную власть желаем, — заявил Юргис. — А ты не хочешь что ли?

Павел рассмеялся:

— Я, парни, хочу только одного: домой вернуться.

— Ну Аллах тебе в помощь, — кивнул Зафар. — Я тоже по дому скучаю. Я-то не отсюда сам. Из Кокандского ханства родом. С отцом от репрессий бежали. Социалистов тогда, двадцать лет назад, сажали на кол. Мой отец был социалистом, брат был социалистом, всем мы за народную власть ратовали. Мать убили солдаты, брата посадили на кол, а нам вот повезло, считай — слава Аллаху, удалось свалить. Часто родные края вспоминаю. Там тепло, радиации нет. Эх, — Зафар мечтательно вздохнул. — Хотел бы я, чтоб нигде больше этих проклятых ханов, царей, дворян и прочих нелюдей не было, Шайтан их раздери. Жизнь бы была во сто крат лучше, — тут он оглянулся. — Э, а чо стоим-то? Приехали уже?

Приказали высаживаться. Павел вылез из машины вместе со всеми. Тут уже ждали Жека и взводный сержант Торопыгин с самокруткой в зубах. С ними — плюгавый мужичок с длинными усами. Судя по нашивкам, поручик. Этот прибыл вчера с «двушкой» и, как старший офицер, принял командование на себя.

— Так, товарищи, слухай сюды, — скомандовал поручик звонким фальцетом. — Проблемка возникла. Там, в академии какие-то козлы окопались. Наши товарищи из местных им высунуться не дают, но и вытурить никак не могут. Поможем?

— Эт мы с радостью, — согласились бойцы.

***

Академию штурмовали недолго. Танк и бронемашины, окружив здание, в течение часа вели редкий огонь по окнам. Помогали так называемые революционные бригады — группы вооружённых рабочих, восставших против власти. Засевшие в академии люди отстреливались вяло, без энтузиазма. Рабочие говорили, что здание захватила «златая хоругвь», а содействовала им полиция, которая вчера днём подъехала в сопровождении бронетранспортёра жандармерии.

Павел вместе с Жекой и двумя взводами, которыми тот командовал, сидел во дворе кирпичной пятиэтажки напротив академии и наблюдал за тем, как «двушка» из обоих своих орудий долбит по окнам длинного мрачного здания, напоминавшего фабричный цех. А потом за домами загрохотала ружейно-пулемётная стрельба — и всё стихло. Как стало известно позже, осаждённые, израсходовав почти весь боезапас, предприняли попытку вырваться из окружения. Случилась короткая стычка, после которой оставшиеся в живых хоругвийцы и полицейские сдались на милость народной армии. Их отвели обратно в учреждение и заперли в подвале. Два взвода Жеки по приказу поручика заняли академию, а остальные вместе с танком и бронемашинами двинулись в сторону центра.

Само собой, в академии не оказалось ни одного учёного — только пожилой сторож, которого хоругвийцы зачем-то держали в кладовке. Но Павел больше ждать не собирался и принялся требовать у старика адреса академиков. Подключился Жека, и совместными усилиям они всё же заставили сторожа «сдать своих». Тот отвёл Павла и Жеку в архив, там, в картотеке, отыскали адреса руководителей отделов. Ну Жека, разумеется, вознамерился всех их притащить под конвоем, но Павел остановил:

— Не надо людей пугать. После танковой стрельбы и так, поди, полгорода в штаны наложили. Лучше уж я по-доброму побеседую, без всякого принуждения.

Жека только рукой махнул, мол, поступай, как знаешь. Павел выбрал одного академика — заведующего «отделом межпространственных перемещений» В.А. Ракитко. Ему первым делом решил визит нанести. Умывшись и надев вместо вываленных в грязи плащ-палатки и куртки пальто, отобранное у какого-то пленного, Павел тут же поспешил к учёному. Из оружия при себе имелся только револьвер, спрятанный под пальто — так, на всякий случай. На улицах, говорили, было опасно. Остальные вещи оставил в академии.

Пока то, да сё — завечерело, начало темнеть. Жил Ракитко на бульваре возле парка, в собственной квартире на втором этаже каменного двухэтажного домика. Местные объяснили, как добраться до бульвара — пешком от академии было минут пятнадцать ходу. Поплутав немного по улицам, Павел всё-таки нашёл нужный адрес.

И вот он стоял у хлипкой деревянной двери и отчаянно жал на звонок. Дверь не открывали, и Павел нервничал. На душе было волнительно, ведь уже скоро он узнает, как вернуться домой. А вместе с тем усиливалось беспокойство. А если не получится? Эта мысль пугала больше всего на свете, и Павел старательно отгонял её. Но не зря же кафедра, которой заведовал Ракитко, называлась «отделом межпространственных перемещений». Значит, должна у них иметься хоть какая-то информация.

Не дождавшись ответа, Павел принялся стучать. Кажется, колотил сильнее, чем следовало, дверь загромыхала, затряслась, а из квартиры донёсся напуганный мужской голос:

— Кто там?

— Профессор Ракитко? — спросил Павел. — Меня к вам в академии направили по вопросу, касающемуся вашей работы… э… межпространственных перемещений. Мне необходимо с вами поговорить. Это очень важно!

В двери защёлкал ключ. На пороге показался маленький лысоватый мужчина средних лет. Он поправил очки, недоверчиво глядя на незваного гостя:

— А вы, собственно, кто такой будете?

— Видите ли, я не совсем отсюда… — принялся объяснять Павел. Он вкратце изложил свою историю — получилось сбивчиво и, как ему казалось, невразумительно. Сам понимал, насколько безумно звучит всё сказанное. Думал, пошлёт его академик куда подальше, но произошло ровно обратное: с каждым словом Павла в глазах учёного пробуждался интерес, и под конец от былого недоверия не осталось и следа.

— Так, так, — проговорил академик, собираясь с мыслями. Он тоже заметно нервничал. — Ах да, что ж стоим-то, вы проходите, пожалуйста. Вот сюда. Так. Вообще, это интересно. Первый раз, знаете ли… Впрочем…

В квартире было темно, и только керосиновая лампа на тумбочке освещала тесную прихожую.

— Света нет, знаете ли, — сказал профессор. — Как всё началось, отключили. Но вы не стесняйтесь, проходите, господин… э…

— По имени зовите, какой я господин?

— Хорошо, Павел. Так, разувайтесь тут. А пальто, пожалуйста — сюда.

— Да я уж так, извините, — замялся Павел. — Пришлось тут по говнам полазить — грязный, как свинья. Я ведь прямиком оттуда, можно сказать, из руин.

— А, ну да, ну да. Действительно. Ладно, тогда — в кабинет, пожалуйста, — академик повернулся в сторону кухни и крикнул:

— Дорогая, чаю не сделаешь нам? Будь любезна, а? Гости у нас. У меня, точнее. По работе.

— Гости? Кто? — в коридоре показалась дородная женщина.

— Я же сказал, по работе. Сделай чаю нам, в конце концов, — раздражённо повторил учёный, а потом снова обернулся к Павлу: — А вы проходите, вот сюда, в кабинет, не стесняйтесь. Очень хорошо, что вы пришли.

В кабинете у Ракитко царил, что называется, творческий беспорядок. Стол — завален бумагами, посреди комнаты — кресло на резных ножках, а в углу — массивная радиола. Часы с кукушкой звонко тикали на стене. Огромный шкаф, под завязку забитый книгами, занимал почти треть и без того небольшой комнатушки. И всё же, не смотря на тесноту, тут было приятно находиться. Пахло бумагой и кофе, а цветы на подоконнике создавали атмосферу домашнего уюта.

Академик велел Павлу располагаться в кресле, а сам, поставив фонарь на тумбочку и подвинув стул, уселся напротив, с любопытством изучая гостя поверх очков.

— Я так понял, вы попали сюда из иной пространственной вариации, верно? — уточнил Ракитко. — И вы хотели со мной поговорить? Так? Какой у вас вопрос?

— Домой мне надо попасть! Какой же ещё вопрос может быть? — удивился Павел. — Как мне вернуться?

— В иную вариацию, так?

— Ну наверное. Я не разбираюсь в ваших терминах. Мне сказали, что в академии помогут. Не представляете, с какими трудами я сюда добрался. В общем, на вас последняя надежда.

— Ладно, я понял… — Ракитко поправил в очки, помолчал немного, собираясь с мыслями, а потом развёл руками. — К сожалею, это невозможно.

— Как так? — Павлу ощутил, как пол уходит из-под ног. Фраза эта огрела, словно кувалдой по башке.

— Нет возможности целенаправленно перемещать людей между пространственными вариациями. К сожалению, — Ракитко сцепил свои тонкие пальцы замком. — Но ваш случай очень интересен. Придите в академию, когда всё уляжется. Необходимо провести кое-какие тесты. Это было бы весьма ценно для…

— Подождите секунду, — прервал Павел. — Подождите. Как невозможно? Вы уверены? Вы же учёный, вы изучаете все эти… всю эту ерунду. Вас же целая академия! Может, хоть какой-то шанс есть? Делайте, какие угодно, тесты, я на всё согласен, если это поможет вернуться домой. Ну хотя бы попытаться-то надо! Если есть путь сюда, должен же быть и обратный? Верно? Я не могу здесь задерживаться. У меня ни дома, ни родни тут нет. Всё там осталось, понимаете? Что в вашем мире буду делать? Как это вообще могло произойти? Что за бред? — Павел разгорячился. Было сложно себя сдерживать.

— Спокойно, Павел, спокойно, — попытался утихомирить собеседника Ракитко. — Давайте по порядку. Я в курсе вашей проблемы. Я понимаю ситуацию, в которой вы оказались. Это крайне прискорбно. Но вы тоже поймите: на данный момент мы бессильны. Перед научным сообществом никогда не стояло задачи путешествовать между пространственными вариациями. Кроме того, к нам в руки редко попадают люди из иного мира. Мало материала для изучения, знаете ли.

— И вы даже не пытались никого отправить назад?

— Даже если б мы захотели, кто бы позволил это сделать, скажите на милость? — виновато улыбнулся Ракитко. — Всех пришлых жандармерия держит у себя в застенках. Их отправка куда-либо совершенно исключена.

— Значит всё напрасно? — Павел ощутил, как мир рухнул. Как рухнули все миры, которые были в этой проклятой Вселенной. Ещё ни разу в жизни он не испытывал такого феерического крушения надежд. Голова жутко разболелась, и он облокотился на колено, подпёр кулаком голову и застыл в такой позе, уставившись на круглый половик, что беспечно лежал под ногами.

— К сожалению, — снова развёл руками Ракитко. — Такие исследования, ещё раз повторяю, у нас не проводились.

— Ну а может, в каких-то других академиях занимаются чем подобным?

— В империи только одна академия. В Пруссии — возможно. Но насколько знаю — нет, не занимаются. Понимаете, общественность озабочена другим. Эти разрывы грозят страшной опасностью, по сравнению с которой ядерная война — так, детский лепет. Силы мирового научного сообщества направлены на то, чтобы привести в норму колебания материи. А потом, поймите же: сей феномен изучается менее тридцати лет. Это слишком мало для того, чтобы накопить серьёзную базу знаний в столь новой и неординарной сфере.

Жена академика ввалилась в комнату с подносом и, поставив его на тумбочку, наполнила две кружки из фарфорового чайничка, расписанного растительными узорами. Но Павлу сейчас было не до чая. «Я не хочу тут оставаться. Мне надо обратно» — вертелась в голове мысль.

— Но как же… — проговорил он, когда женщина ушла. — Как это могло произойти? Почему? Почему я здесь?

— Хороший вопрос, да, — Ракитко поправил очки. — Механизм переноса материальных объектов между пространственными вариациями до конца не изучен…

Учёный говорил долго. Половину терминов Павел не понимал, а остальное доходило с большим трудом из-за ужасной головной боли. Но основной смысл он всё же уловил.

Проблема искажений возникла после ядерной войны. В местах наиболее активных ударов постепенно стали появляться аномалии, которые учёные прозвали зонами пространственных искажений, сокращённо ЗПИ. Что там происходило, никто до сих пор не знал, ибо ни один человек, попавший туда, не вернулся. Вокруг ЗПИ формировались так называемые зоны нестабильного пространства — ЗНП. Старый город как раз находился в такой зоне. Пространственные искажения или разрывы представляли собой что-то вроде портала, открывающегося на короткое время между двумя пространственными вариациями. Почему соединились именно эти два мира, и существуют ли другие подобные вариации, никто не знал. Основное же беспокойство научного сообщества вызвало то, что, как оказалось, ЗПИ и ЗНП постоянно расширяются, а это значило, что рано или поздно вся планета станет одной большой аномалией, в которой сгинет всё человечество.

— Кстати! — вспомнил академик. — Вы же не рассказали, при каких обстоятельствах попали к нам. Какие события предшествовали вашему перемещению?

— Мне сложно говорить об этом. Я потерял близкого человека, — признался Павел.

— Ясно. Примите мои соболезнования. Понимаете, в чём дело: почти все опрошенные, а их было тридцать шесть человек, не считая вас, рассказывали о каких-либо серьёзных эмоциональных потрясениях, предшествующих перемещению. Один проиграл крупную сумму денег, другие перенесли смерть близких. Хотя… пятеро переместились сюда, будучи в сильном алкогольном опьянении.

— И как это связано?

— Может быть, никак. Сами понимаете, выборка невелика. Но есть гипотезы. Одна из них гласит, что искажения эти связаны с процессами в человеческой психике, что между материей, из которой соткана наша Вселенная, и разумом существует вполне конкретная связь. И возможно, не ядерные взрывы спровоцировали изменения в структуре пространства, а та боль, что испытали миллионы людей после Большой Войны. К сожалению, мы слишком мало знаем о душе, о разуме и о природе материи. Мало сведений, очень мало. И проверить гипотезу на данный момент просто не представляется возможным. Поэтому я и говорю: каждый прибывший из иной вариации — для нас величайшая ценность. Вы должны придти в академию. Ради науки, ради, можно сказать, человечества! — учёный говорил с жаром. Чувствовалось, что он жил своей работой, а Павлу всё это казалось сущей ерундой по сравнению собственным горем.

— Но какие-то же результаты вашей работы имеются?

— Да, есть. Например, мы смогли сконструировать прибор, реагирующий на близость искажений.

— Постойте, у меня же есть такой прибор.

Павел рассказал о встрече с работорговцем в руинах.

— Верно, такие датчики научились делать и бандиты, которые промышляют торговлей людьми, — сказал академик. — Если не затруднит, можете мне принести приборчик?

Тут Павла осенило:

— Постойте! Но ведь если мы знаем, где произойдёт искажение, если у нас есть прибор, способный определить нужное место, значит, всё-таки можно переместиться обратно?

— Гипотетически, да, но точность прибора низка. Можно засечь искажение, но пока будете искать его, оно исчезнет. Продолжительность искажений — несколько минут.

Павел почесал затылок. Задумался. Крах всех надежд — только так можно было назвать то, что он ощущал в настоящий момент. На подносе остывал чай, а Павел даже не притронулся к нему. Он устал. Устал от потрясений, которые обрушились на него в последнее время. Слишком много, слишком тяжело.

Некоторое время он таращился на облезлый паркет и половик под ногами, а потом, тяжело вздохнув, поднялся с кресла:

— Пойду, пожалуй. Спасибо, что выслушали.

— Да не за что, Павел. Я тоже был рад с вами пообщаться. Но вы всё-таки зайдите в наш отдел, когда всё уляжется. Как знать: а может, и правда, придумаем что-нибудь? Наука же не стоит на месте.

— Посмотрим, — проговорил Павел без особого энтузиазма. — Как получится.

Глава 21. Времени больше нет

ДОТ был разбит. В его бетонном боку зияла рваная дыра. Неподалёку из зарослей полыни торчал длинный ствол артиллерийского орудия. «Иволга» остановилась. Аркадий, нахмурившись, разглядывал едва заметную колею, на которую он вырулил в ходе бессмысленного блуждания по руинам старого города.

Вацуев и Посвистайло по-прежнему сидели в машине. Оба выглядели усталыми и измождёнными после жуткой бессонной ночи. Управляющий сегодня был сам не свой: молчал всю дорогу, нервно таращась по сторонам. Порой даже не окликался, когда его звали, а потом, вдруг как подскочит на месте, уставится испуганно в одну точку — и снова взгляд блуждает. В общем, творилось с ним что-то непонятное.

— Тут когда-то шли бои, — отметил Аркадий и, помолчав, добавил. — Странное место.

— Тут всё странное, — пробурчал Вацуев, погрузившись в созерцание разрушенного ДОТа.

— Уж очень напоминает рубеж. Неужели до войны здесь тоже находились укрепления?

— Хрен знает, что тут было, а чего нет… Но вы правы, Аркадий Аркадьевич. Это место очень похоже на рубеж. Если б мы не находились в проклятом ЗПИ, я б об заклад бился, что это он и есть.

Аркадий вышел из машины. Погода стоял тихая, ни малейшего ветерка. Казалось, время застыло. Казалось, его тут просто нет и больше никогда не будет. Сухие стебли легко шелестели под ногами. Медленно и осторожно он приминал их своими башмаками, удаляясь прочь от автомобиля. Постоянно оглядывался. Боялся, что ещё шаг — и «Иволга» с обоими пассажирами исчезнет, канет в небытие.

Перед Аркадием разверзлась большая заросшая яма — старая воронка от снаряда. Колея огибала её и вела к прогалине в кустах орешника. Что там дальше — не ясно. Топлива осталось вёрст на двадцать. Аркадий знал: надо ехать, нельзя терять надежду. Вдруг спасение за следующим поворотом? Мысль эта казалась смешной, но она вертелась в голове, не давая остановиться, сдаться и умереть.

Побоялся отходить далеко. Вернулся. Руки привычно легли на затёртую баранку, а нога вдавила в пол педаль газа. На низких оборотах «Иволга» поползла сквозь высокий бурьян, а потом через кустарник. Ветви так и норовили зацепить автомобиль, они хлестали по стёклам, по капоту, по дверям, злясь на тех, кто нарушил их тихий осенний сон.

Наконец, колея вылезла из зарослей и потащилась вверх по пологому склону. Слева Аркадий заметил огромный ржавый танк. Труп громадного бронированного монстра мирно покоился в высокой траве, облепленный назойливыми побегами молодых берёзок. Башня была повёрнута, гигантское орудие беспомощно глядело в землю.

— Не может быть, чёрт меня дери! — медленно проговорил Вацуев, глядя на разбитую машину. — Да это же…

— «Император», — закончил Аркадий. — Знаю.

— Но такие на вооружение только десять лет назад поступил. А этот будто полвека тут стоит. Откуда он здесь?

Танк скрылся за деревьями, а впереди показались полуразрушенные избушки с обвалившимися крышами.

— Какая теперь разница? — проговорил Аркадий. — Я уже ничему не удивляюсь. Мы второй день ездим по кругу и постоянно оказываемся в новом месте. Что ещё может быть нелепее? Может, нам мерещится всё это? Или мы давно умерли? Попал в нас снаряд — и готовы. Мгновенно. Даже не почувствовали ничего. Может ведь такое быть?

— Не думаю, — поморщился Вацуев. — Лично я ощущаю себя вполне живым.

Заехали в заброшенный населённый пункт. Миновали старый кирпичный цех за разрушенной оградой, церковь с колокольней и двухэтажные домики, что аккуратными рядами выглядывали из-за кустов. «Иволга» переваливалась по ухабам, ломая тонкий ледок застывших от холода луж. Двигатель рычал от натуги. Аркадий вёл очень осторожно. Случится что — подмоги ждать неоткуда.

Выехали в поле, через пару вёрст заметили дома впереди, и вскоре «Иволга» снова катила среди покинутых городских кварталов. Круг замкнулся, дорога не привела никуда. Аркадий разглядывал полуразваленные бараки, он был готов поклясться, что видел эту улицу прежде — словно какой-то давно забытый сон всплыл в памяти.

— Нет, такого не может быть, не может… — бормотал Вацуев. Он узнал, вспомнил…

Аркадий свернул во дворик одного из длинных деревянных бараков, похожих на огромный гроб, затормозил под засохшей яблоней. Аркадий не знал, куда дальше ехать, не видел цели и смысла. Он вынул ключ зажигания — тишина наполнила салон.

— Хватит, — сказал Аркадий. — Хватит этой бесполезной езды. Остановимся здесь. Не уходите далеко и держитесь на виду друг у друга, если не хотите потеряться.

***

Все трое сидели и молчали, уставившись в костёр. В огне трещали ветви, рядом лежала куча хвороста. Сумерки наваливались предвестием грядущей ночи. Аркадию казалось, что из увечных, кособоких окошек барака кто-то наблюдает. Он вспоминал явление унтер-офицера Синичкина прошлой ночью или кого-то, кто скрывался под его личиной, вспоминал человекоподобное существо с бельмами вместо глаз. Они наверняка были здесь, они не могли его так просто оставить. Страх вязкими испражнениями заливал душу.

Снег лежал тонким слоем на сухих стеблях — лёгкий налёт грядущей зимы. Снежинки опять кружились в воздухе, но сегодня они танцевали иной танец — спокойный, убаюкивающий. Кружились и таяли над костром, таяли на лицах, обращаясь в крохотные капли влаги. Было холодно, и только огонь не позволял окончательно задубеть. Обычно морозы приходили позже, а в самом городе уже много лет не выпадал снег, и Аркадию казались в диковинку эти белые мухи, которых рождало набрякшее чернотой небо. Он давно отвык от снега, смирившись с вечной грязью и слякотью.

Посвистайло сидел на рваной автомобильной шине. Его некогда аккуратный с иголки костюм и дорогое пальто измялись и перепачкались. Теперь управляющий походил на бездомного. Он пыхтел и жался ближе к огню, потирая озябшие пальцы. Никто не знал, что происходит в его душе. Не мешается — и слава Богу. И Аркадию, и капитану этот человек ещё вчера надоел своими нескончаемыми жалобами и возмущениями. А теперь вот заткнулся и сидит, как ни в чём не бывало.

— Жрать охота, — признался Вацуев. — Хоть ветки грызи. Неужели с голоду помрём посреди огромного города? Даже смешно.

— Животные? — предложил Аркадий. — Я видел ворон. Оружие у нас есть.

— А я не видел. Этот дьявольский город словно вымер. Ни одной живой души. Глупость какая-то! Большая вселенская глупость или шутка. Абсурд! — Вацуев злился. Он принялся раздражённо ломать ветвь, а потом с силой швырнул её в огонь, выбив сноп искр. — Нелепо! Бессмысленно!

— Хватит, — Аркадий строго взглянул на Вацуева, глаза их встретились, капитан потупился и уставился на свои сапоги.

— Я вижу их, — вдруг проговорил Посвистайло. — Они здесь.

— Кто? — спросил Аркадий.

— Рабочие. Они у меня за спиной.

— Там никого нет.

— Нет, они там. Убить хотят. Господь Вседержитель, помилуй мя грешного! Почему меня так ненавидят? Что я им сделал? Что, господа? — лицо управляющего было обиженным и расстроенным. Зрачки потерянно блуждали. Щёки осунулось. «Жалкое зрелище», — Аркадию даже смотреть на него не хотелось.

— Но они не должны были это делать! — чуть не плача продолжал Посвистайло. — Какое они имеют право? Какое они имеют право посягать на чужую собственность? Какими законами, Божьими или человеческими, это позволено? Лодыри, тунеядцы, пьянь нечестивая! Нет, чтобы работать, как заповедано, трудиться в поте лица! Халявы же хотят, вынь да полож им миллионы! Ага, без труда захотели, чтоб завод — им. А чем вы заслужили? Вы — отребья неграмотные, сброд! Я своим трудом всего достиг, своим! А вы… А вы стоите тут, — управляющий начал хныкать и шмыгать носом. — Ничего плохого я вам не сделал. Зарплату задерживал? Так ведь всякое бывает, надо же в положение войти… Неужто, виноват я только тем, что живу лучше вас — мужичьё невежественное? — он вскочил и уставился в сгущающийся сумрак, сжав свои пухлые кулаки.

— Сядьте на место, господин Посвистайло! — приказал Аркадий. — И замолчите!

Управляющий со вздохом опустился на шину, обхватил голову руками.

— Они меня не оставляют, — простонал он. — Скажите им, чтоб ушли. Я не могу больше это выносить. За что?! Ну подумаешь, воровал сырьё. Да, было дело, каюсь. Но ведь не так много, всего-то на пару миллионов. Так оно ненужно было никому, лежало себе… Ну да, брал взятки, и что? Я ж меру знал! Как иначе-то? Да, виноват! Что теперь-то? Казнить? Убивать? Да вы что, изверги какие? Если ж я сам сознался, за что ж убивать-то?

— Никто не безгрешен, — проговорил Вацуев, не отрывая взгляда от сапога и как бы размышляя сам с собой. — Взятки? А кто их не брал? Воровать? Все воруем. Так устроено, иначе нельзя. Наверху воруют, внизу воруют. Если не воруешь — так не свой, значит. Выпнут к чёртовой матери. Все об этом знают, но принято молчать. Заведено так. Никто не любит чистоплюев. Зачем казнить себя? Мы все по уши в говне, все замараны. Успокойтесь. Рабочие далеко: тут они вас точно не достанут, — а потом, помолчав, добавил. — Совесть заиграла, что ли?

— Отойдёмте, капитан, — сказал Аркадий. — На два слова.

Отошли к бараку, где Посвистайло не мог их слышать. Рядом чернел подъезд дверным проёмом, оттуда несло сыростью и гнилью.

— Он не в своём уме, — объяснил Аркадий. — Свихнулся. Из-за нервов, похоже. Что делать будем?

Вацуев пожал плечами:

— Есть предложение?

— Как минимум, следить в оба, а то мало ли… Может, связать придётся. Надеюсь, до этого не дойдёт.

— А может, и пристрелить, — задумчиво молвил Вацуев. — Сами же говорите, не выберемся. Зачем эту тушу с собой таскать? Не нравится мне он. Никогда такие не нравились. Мы с вами — люди военные, люди чести, а эти — пройдохи и проныры. Везде пролезут. Дворянин он, видите ли! Своим трудом всего добился! Конечно, конечно! Уж мне-то сказки будет рассказывать. Ага. Противно, что таких защищать приходится. И Сахаров, заводчик, родственничек его, не лучше — тот ещё жулик. Я присягу императору давал, а не этим… — капитан устремил злобный взгляд на Посвистайло, а потом сплюнул и отвернулся, плотно сжав губы.

В мыслях Аркадий был отчасти согласен со словами полицейского, но в душе он ощущал противление. Действительно, Посвистайло тут лишний. Проку от него — ни на грош, одни проблемы. Вот только мешала приверженность закону, намертво вбитому в жандармскую голову. Нельзя. А почему нельзя — сам себе ответить не мог.

— Давайте обождём, капитан. Не надо радикальных мер, — покачал головой Аркадий.

Вацуев прошёл в подъезд, огляделся, многозначительно хмыкнул:

— Гниль кругом. Сколько лет уже тут всё заброшено? Сорок? Со времён войны? А такое чувство, будто все сто.

— Послушайте, капитан, — окликнул его Аркадий, — а вы когда-нибудь задумывались о вечной жизни? Вдруг и правда за наши прегрешения воздастся на том свете? Как считаете?

— Пока туда не собираюсь. Глядишь, будет время прощение вымолить, — усмехнулся Вацуев. — А вы?

— У жандармов нет души, как известно. Не слышали разве?

— Да, да, конечно, да и у нас, полицаев — тоже, — тут Вацуев посерьёзнел. — А если и правда?

— Что, правда?

— Если, и правда, души нет?

— И что? — Аркадий косо посмотрел на капитана.

— Ну как, и тогда мы все просто умрём, а там ничего не будет. Представляете?

— А вам оно надо? — Аркадий тоже уставился в гнилую бездну дверного проёма. — Пустое это. Когда помрём, тогда увидим. А коли ничего нет, так ничего и не увидим. Что переживать понапрасну?

— Всё верно, всё так, — закивал Вацуев. — Да уж, взбредёт же в голову. Так и свихнуться недолго.

Увлёкшись разговором, Аркадий и капитан совсем забыли об управляющем. И вдруг протяжный душераздирающий крик огласил двор. Обернулись. Посвистайло лежал лицом в костре, дрыгал своими короткими конечностями и, не прекращая, голосил. Его словно кто-то держал, не давая выбраться из огня. Аркадий тут же бросился на помощь, за ним — капитан. С трудом оттащили огромную тушу управляющего — тот пудов восемь весил, а то и все десять. Лицо Посвистайло оплавилось, сделалось красным, как революционный флаг, кожа слезала с костей, глаза вытекли. Из раскрытых обугленных губ рвались нечленораздельные вопли. Управляющий завывал от боли. То за лицо хватался, то впивался пальцами в землю.

Не было мочи это терпеть. Аркадий вытащил револьвер. Три выстрела громыхнули над заброшенными кварталами — всё стихло.

Глава 22. Бесы

После разговора с академиком Павел чувствовал себя полностью потерянным, как и в тот злополучный день, когда только попал сюда. С тех пор он жил надеждой вернуться домой, а теперь и надежду отняли — ничего не осталось. Павел смотрел на мир вокруг: неказистые бараки, бедные магазинчики, люди в поношенных пальто, старомодных шляпах и замызганных кепках-восьмиклинках, машины, как из музея — всё это выглядело до безобразия чужим. Даже горожане таращились на него с подозрением, словно чувствовали, что он не из их числа, что его присутствие здесь попирает сами основы мироздания. А может, ему просто так казалось.

На улице захолодало, ветер пробирался под одежду. Пепельные тучи железными бурунами ползли по небу. За те дни, что Павел находился в этой пространственной вариации, он лишь однажды видел солнце, да и то мельком, сквозь драные бреши облаков. Это тоже удручало. Предстояло навсегда остаться в мире, где нет солнца, в мире, где лица пронизаны тяжестью жизненных невзгод, где рты сомкнуты в суровой складке беспросветного быта, где дети давятся голодом, выпрашивая монетку у прохожих. Павел никогда не считал, что хорошо живёт, часто был недоволен своей судьбой и выпавшими на его долю испытаниями, порой чувствовал собственную ненужность, особенно в первые годы после возвращения из горячей точки, когда он познал, насколько плевать окружающим на принесённую им жертву. Но былые тяготы казались ничем по сравнению с тем существованием, что предстояло влачить в грязном, обрюзгшем городке, полном нищеты и жестокости.

— Дядя, дядя, — раздался за спиной тонкий голосок. — Дай копеечку. Кушать хотца. Матушка при смерти, тятю забрали. Дядя, подай, пожааалста!

Павел оглянулся: два чумазых мальчишки в обносках — совсем малышня ещё. У одного гноились глаза.

— Нет, ребят, у самого — ни гроша, — Павел развёл руками, но малолетних попрошаек это не остановило, продолжали клянчить. Павел вздохнул и пошёл дальше. А пацанята бежали за ним некоторое время, а потом пристали к следующему прохожему.

— А ну пшли вон, жульё мелкое, — грубо крикнул тот.

Скоро Павел забыл о сорванцах, его мысли поглотило собственное горе. Болела голова и подташнивало, а в ушах невнятным шёпотом звучали голоса. Слуховые галлюцинации ещё больше портили настроение.

В грязном переулке среди тесных каменных домишек пряталась церковь. Завидев купол над крышами, Павел поспешил к нему. В храмах ему всегда становилось спокойнее, вот и сейчас он надеялся утихомирить разлад в душе, приобщившись к божественному.

Фонарей на улице не было, и Павел, не видя ничего пред собой, шлёпал прямо по лужам, пока не добрался до паперти. Перекрестился, вошёл. В нос ударил запах ладана и свечного парафина, в притворе женщина продавала церковный товар — всё так знакомо и привычно, прям как там.

Народу было под завязку. Богомольцы теснились в зале шумным скопищем, они благоговейно взирали на иерея, что стоял за аналоем спиной к прихожанам одетый в тяжёлую бордовую фелонь с золотым орнаментом. Его голос монотонным распевом возносился к мрачным потолочным сводам, едва освещённым свечами бронзового паникадила.

Павел хотел спросить. Он хотел получить ответы, и не от кого-нибудь — от самого Бога. Как Тот допустил это безумие? Как не уследил за Своим миром, в котором теперь творится чёрт знает что? И какую цель, какое предназначение уготовил Всевышний ему, Павлу, застрявшему тут навсегда? Он обводил взглядом иконы и спрашивал, но деревянные лица опустошённо молчали. У них не было ответа. Казалось, ни у кого в этой Вселенной не было ответа.

Иконы здесь выглядели по-другому. Совсем иная рисовка, иные формы, иные краски. Хотя сюжеты очень походили на те, которые Павел видел в своём храме, куда частенько наведывался. Вот — богородица с младенцем, вот — Спаситель на кресте, вот — апостолы. А вот апостол Павел — грозный мужик с бородой и книгой — косился на тёзку с недовольным прищуром, словно говоря: «Чего непонятного-то? На всё воля Божья. Что ты со своими вопросами дурацкими суёшься?». А может, святой просто не рад был тому, что творилось вокруг, за стенами храма? От здешней жизни даже святые носы воротили.

Но Павел всё равно спрашивал, и беспокойство усилилось. Никак не удавалось утихомирить душевный раздрай.

Иерей взошёл на амвон, повернулся к прихожанам. Был он уже не молод, но весьма статен, лицо его с короткой бородкой светилось добротой и смирением.

— Братья и сестры, — воззвал он зычным голосом, — в это смутное и тяжёлое время все мы должны сплотиться пред лицом Господа и укрепиться в вере нашей, которую хотят попрать нечестивцы, пришедшие в город наш и в дома наши с оружием в руках…

Павел усмехнулся. Речь шла о нём и его новых товарищах. Именно он был тем нечестивцем, что угрожал вере этих несчастных, которые сбились покорным стадом, найдя здесь убежище от нескончаемых горестей и бед.

И тут холодная волна ужаса накрыла Павла с головой. Он не мог поверить своим глазам. Священник продолжал говорить, но изо рта его вместо слова рвалась наружу чернота. Вязкая, плотная она струилась из очей его и из ноздрей. «Что за хрень!» — Павел перекрестился. А иерей продолжал проповедь, а чернота расплывалась по храму, устремлялась ввысь, нависая грозовой тучей над прихожанами. Павел в ужасе смотрел на богомольцев: глаза их были словно адская бездна; глазницы икон тоже почернели, побледнели рисованные лики. Они шептали древние заклинания, от которых бросало то в жар, то в холод, и шёпот этот заглушил прочие звуки, шёпот громом стоял в ушах.

Павел видел, как открылись царские врата, и из них вырвалось пламя. Оно бушевало за спиной проповедника, а тот не обращал внимания, говорил, как ни в чём не бывало. Пламя плясало рыжим демоном, оно перекинулось на иконостас, и святые возопили. Пламя охватило аналой и священника, побежало к толпе прихожан. А икона Спасителя, что висела выше всех остальных, вдруг засмеялась, обнажив острые зубы. И смех тот походил на залпы пушек, на взрывы и лязг гусениц. Железный хор вознёсся к куполу, железный хор заглушил бешеное биение сердца.

И вышел из огня человек. Был он в мундире с огромными эполетами, весь увешан орденами и медалями. Пурпурная лента перетягивала по диагонали его молодецкую грудь, а усы срастались с роскошными бакенбардами. На голове его блестела корона, а в глазах обитала тьма. И тогда тысячи глоток в едином порыве воскликнули: «Да здравствует император!» И от рёва этого посыпались стёкла и треснули стены.

Павел попятился. Не помня себя от ужаса, он вылетел из храма. Оказавшись на паперти, опустился на ступени и схватился за голову. Демонический шёпот преследовал его, стоял в ушах плотной стеной звука. «Уйдите, прошу, уйдите», — повторял он. Голова раскалывалась. Казалось, сейчас расколется и разлетится на мириады осколков, и вырвется оттуда тьма. Это было невозможно больше терпеть.

И вдруг наступила тишина. Она обрушилась как гром среди ясного неба. Голоса стихли, и только из храма монотонным неразборчивым бубнежом по-прежнему доносилась проповедь.

А когда служба закончилась, прихожане мрачной, монотонно гудящей очередь повалили наружу. Где-то до сих пор звучали выстрелы, и люди торопились по домам прочь от опасности жестоких вечерних улиц.

— Что случилось, сын мой? — раздался позади голос. Павел вздрогнул и обернулся: перед ним стоял священник в бордовой фелони. В спокойном взоре иерея чувствовалась доброта.

— Не знаю, наваждение какое-то, — вздохнул Павел. — Голова разболелась. Контузия. Страшно что-то стало.

— Что поделать, всем страшно, — рассудил батюшка. — А как не бояться-то? В такое время живём! Бесы вошли в этот мир, и мир скоро погрузится в хаос. Брат пойдёт на брата, а сын на отца, святыни будут попирать, праведников истреблять — многое будет, что в писании предсказано. Пришёл он — предначертанный час. Только в Господе спасение искать осталось.

«Если бесы и вторглись в этот мир, — подумал Павел, — то очень и очень давно. И, похоже, Бог тут оказался бессилен. Всё. Я, видать, с ума схожу…»

— Не хочу здесь находить, — проговорил Павел. — Зачем я здесь? Меня сюда Бог отправил или Диавол? Или это просто дурацкая случайность, злая шутка нелепых обстоятельств? У тебя есть ответы?

— Не понимаю, о чём ты. На всё есть воля и промысел Божии. Волос с головы не упадёт без воли Его. Молись, сын мой, молись! «Просите, и дано вам будет; ищите, и найдёте». Он ответит, обязательно ответит — вот увидишь. Он всегда отвечает.

Павел поднялся:

— Только мне что-то не торопится отвечать.

— Терпение, сын мой, терпение… Смирение должны мы в сердце своём хранит. Как иначе-то? — иерей улыбнулся добродушно, по-отечески.

Павел закивал. «Естественно, они всегда так говорят. Что ещё могут сказать? Ничего ведь не знают. Никто ничего не знает: ни учёные, ни священники. Что за гиблое место?»

— Пойду, — сказал Павел, — пора мне.

Он спустился по ступеням, и тут перед глазами всё поплыло. Мозг, перегруженный событиями последних дней, отключился.

***

Матвей проснулся. Была ночь. В тёмной комнате — хоть глаз выколи. Только окно серело во мраке мутным прямоугольником. Из него знатно задувало: стёкла вылетели ещё днём во время обстрела. Матвей долго лежал на полу, потом поднялся, на ощупь подошёл к оконному проёму, по пути запнувшись о стол. Смотрел на улицу. Одиночество. Сейчас он ощущал его сильнее, чем когда бы то ни было. По-прежнему болела скула, болел живот, но пронзительнее всего нарывала душа.

Вокруг — никого. Небольшая пустая лаборатория на третьем этаже при обстреле не пострадала, если не считать разбитого окна. Тут было спокойно. Тут Матвей и уснул. Отряд под командованием Жеки — круглолицего коротко стриженного взводного сержанта — расположился на втором этаже. Там же засела одна из революционных бригад. Весь вчерашний день бойцы суетились, обустраивали свои новый позиции.

Жека сказал Матвею, что тот может остаться.

— Скоро брательник твой приедет, — заявил он. — Завтра или послезавтра, когда армия в город войдёт. Жди, короче.

Матвей решил, что это хорошая идея.

Его накормили и предоставили самому себе. Он нашёл уединённую комнатушку и устроился в углу за лабораторной тумбой — тут не так сильно дуло. Помещение загромождали шкафы с бумагами и столы со всевозможными приборами, о назначении которых Матвей даже не догадывался. Он постелили пальто на ободранный паркет, под голову положил свою сумку с вещами, рядом — пистолет пулемёт, и уснул. Устал как собака. А посреди ночи ни с того, ни с сего проснулся.

Электричества в городе не было, фонари не горели, кромешный мрак затянул улицы. Лишь подрагивало пламя одинокого костра во дворе какого-то дома. Вдали по-прежнему глухо гремели орудия, но в Академическом районе теперь царила тишина.

Тоска снедала Матвея, грызла голодным зверем. Вспомнилась Тамара, вспомнились события последних дней. Сколько раз за дни эти он оказывался в шаге от бездны, сколько раз смерть стояла рядом! Но он держался. Чудо, везение — кто знает, почему. А другие срывались с края и исчезали в небытие. Подлая судьба, будто назло, забирала тех, кто дорог.

Решив развеяться, Матвей вышел в коридор. Разбитые окна смотрели на дорогу, по которой вчера прибыла народная армия. Сейчас улица тонула во мраке. Сквозняк заставлял скрипеть и хлопать двери кабинетов и лабораторий. Словно кто-то невидимый бродил по ним беспокойным призраком.

Стало как-то не по себе от этих звуков, и Матвей уже хотел вернуться и заново попробовать уснуть, но вдруг услышал голоса. Доносились они из кабинета неподалёку. Это было странно и довольно пугающе — кто мог разговаривать ночь в тёмной лаборатории? Впрочем, Матвей быстро взял себя в руки, подумал, что это наверняка кто-то из своих. А если посторонние — в кармане лежал пистолет. Влекомый любопытством, Матвей подкрался поближе.

За дверью общались двое.

— Да нет же, — говорил хриплый, довольно неприятный голос, — расчёты показывают, что это недопустимо.

— Но возможно же? — прогудел бас.

— Друг мой, Амазерак, — сказал хриплый, — нет ничего невозможного. Есть то, что делать не рекомендуется, что чревато крупными или мелкими неприятностями. Так вот сейчас мы имеем как раз такой случай. Если произвести правильные расчёты, из ЗПИ можно вернуться назад в свой мир, вот только стоит этому случиться, как оба мира схлопнутся. Произойдёт то, что здешние учёные называют «коллапс».

— И что это значит? Что именно случится?

— Ха, кто бы мог сказать! Вот на этом графике, — хриплый зашелестел бумагами, — ясно видно, что едва один и тот же объект дважды пересечёт сверхпространство между двумя фазами искажения, как произойдёт наложение атомарных проекций, а это приведёт к скачку амплитуд колебания обоих вариаций, что вызовет необратимые смещения по одиннадцатой координате. Проще говоря, наступит всеобщий пиздец.

— И кто это всё придумал? — недовольно пробубнил бас.

— Никто, как ты знаешь. Это всё одна большая и нелепая случайность.

— Ну и хрень… И вот ради этих графиков мы тут сидим третьи сутки?

— Именно! А самое интересное, знаешь что? — в голосе хриплого чувствовался азарт. — Постоянные перемещения, даже односторонние, понемногу расшатывают структуру волновых связей в сверхпространстве, а это значит, что чем больше происходит перемещений, тем шире зоны нестабильности, и тем ближе тот день и час, когда мир просто рухнет, как карточный домик. Этот процесс был запущен, когда взорвались бомбы, и теперь его не остановить. Можно сказать, Вселенная обречена при любом раскладе.

— И что это значит? Куда всё денется?

— Свернётся обратно в точку, из которой Вселенная когда-то возникла.

— Все миры?

— Сложно сказать, в какой степени это затронет остальные пространственные вариации — их великое множество, и для каждого надо производить свои расчёты. Но этим двум точно не поздоровится.

— Угораздило же нас сюда забраться.

— Проблема в том, что не только нас. Сюда попадает всё больше людей. Не все они подыхают или пропадают в ЗПИ. Так или иначе, кто-то примется искать обратный путь. И может быть, кто-то даже найдёт…

— Не думаю, что в этой хреномутии так просто разобраться. Даже их учёные ни хрена не знают.

— А с другой стороны, и не очень сложно. У них ведь сейчас все данные имеются в наличии. Думаешь, зря я ждал столько лет, пока учёные корпели над своими вычислениями? Всё просто. Если кто-то этим всерьёз заинтересуется, он получит точно такие же результаты.

— Послушай, Семъяза, — оживился бас. — А помнишь того, которого на вокзале встретили? Он же тоже хотел вернуться. Что если он сообразит чего?

— Тот? — хмыкнул хриплый. — Вряд ли. Хотя, всякое может быть.

— Может их всех… того? Кто попадает сюда. Ну, чтоб делов не наделали. А?

— Что за манеры, друг мой! Не знаю, как тебе, а мне претит смертоубийство — есть в этом что-то дикое, древнее, животное что ли. Неприятно, знаешь ли. Давай лучше оставим это на волю случая. Зачем перечить судьбе, ведь мир рано или поздно должен придти к своему финалу, не находишь? И скажу честно, я уже заждался.

— А я бы хотел вернуться обратно, — мечтательно произнёс бас. — В саду том хорошо и спокойно.

— Только не нам. Старик создавал его для себя, а мы — лишь прислуга. Гнусная судьба. Уж лучше в этом гадюшнике мыкаться. Зато на свободе.

— Ладно, пошли отсюда. Мозг кипит от твоей науки. Раз всем пиздец — значит пиздец. Ну и гори оно всё.

— Правильно рассуждаешь. И расчёты с графиками прихвати. Не будем оставлять зацепок.

Снова зашуршали бумаги, а потом Матвей увидел сквозь щель под дверью ярко-зелёную вспышку. И наступила тишина.

Матвей долго стоял в недоумении. Половину из того, о чём говорили две эти загадочные личности, он не понял. Понял только то, что миру грозит гибель. Конечно, разговоры про ЗПИ и конец света велись уже давно. Особенно у священников это была излюбленная тема: они чуть ли не на каждой проповеди провозглашали близость Страшного Суда. В каждом чихе его знамения видели. Но вот чтоб так рассуждали учёные… «Погоди, — остановили себя Матвей. — Какие, на хрен, учёные? Это кто вообще был? Учёные среди ночи в академию забрались, чтоб про конец света потрындеть? Бред!»

Вопреки любопытству Матвей так и не решился заглянуть в тот кабинет. Вернулся к себе, лёг, поворочался какое-то время на жёстком полу, но усталость взяла своё, и вскоре он уснул.

Глава 23. Старые разногласия

На следующий день в город вошла народная армия. Сквозь разбитое окно на втором на этаже академии Матвей наблюдал, как колонна машин ползёт по улице. Танки, бронеавтомобили, грузовики с людьми, снарядами и продовольствием, топливные цистерны, тягачи с орудиями на прицепе — все они направлялось к центру. Матвея поразило количество техники. Он недоумевал, откуда её столько у повстанческой армии.

Всё говорило о том, что новая власть надолго укрепится в городе. А у Матвея вариантов оставалось немного. Можно было попробовать вернуться на прежнее место, вот только неизвестно, пустит ли баба Марфа на порог после случившегося, а иного жилья, да и денег снять оное, Матвей не имел. Оставалось одно — идти на поклон к брату, как и планировал изначально.

Матвей отправился к Жеке, который занимал теперь кабинет какого-то начальника, поинтересовался, есть ли известия от Виктора.

— В управу Преображенского района иди, — ответил взводный сержант. — Всё руководство сейчас там.

Взяв мешок с пожитками, «корягу» и пистолет, Матвей отправился в путь. Он шёл по той же дороге, что и два дня назад. Тогда он направлялся к рубежу с намерением пересечь границу, сейчас — обратно в город, и синяк под глазом до сих пор напоминал о постигшей его неудаче. И всё же на душе было радостно, ведь самое страшное осталось позади. Матвей до сих пор не понимал, каким чудом удалось выбраться из западни, да это и не имело значения — теперь он на свободе, и ему больше ничто не угрожает. А мимо проносились грузовики и редкие легковушки, обдавая выхлопами.

В Преображенском больше не стреляли. Вот только спокойнее тут не стало. Район буквально кишел техникой. Танки стояли на улицах. Матвей шёл, а мимо то и дело с лязгом проползали гусеничные машины, от тяжести которых земля гудела под ногами. Звон железа, верещание моторов, крики и болтовня людей наполняли городские кварталы. Бойцы в полувоенной одежде сидели прямо на дороге, разговаривали, смеялись, или просто молча ждали чего-то. Горели костры, на перекрёстках и во дворах дымили полевые кухни, распространяя ароматный запах походной баланды.

Дороги были разбиты, никто их не рассчитывал на такое количество техники. Небо давно не проливалось дождём, но на улицах до сих пор стояли лужи. Грязь чавкала под ногами, Матвей старался выбирать места посуше, но это не всегда удавалось, и пару раз холодная жижа всё же заливала обувь. Ботинок совсем расклеился и теперь таращился беззубой пастью на окружающий мир, требуя есть.

Матвей с интересом рассматривал боевые машины. Почти все они были устаревших моделей: довоенные клёпаные танки с орудиями небольшого калибра, громоздкие угловатые бронеавтомобили, артиллерийские системы прошлого столетия. Новой техники имелось немного, только один современный танк видел Матвей по дороге. На перекрёстке перед управой стоял «Апостол» — приземистая машина с широкой, полукруглой башней и длинноствольным орудием. Комья земли вперемешку с травой облепили гусеницы, на башне виднелись борозды и царапины от снарядов разных калибров — досталось бедолаге, но выстоял, доехал, броня не подвела.

Грядущая встреча с братом заставляла нервничать. Матвей не знал, как Виктор примет его. Прежние разговоры всегда оканчивались ссорами. Когда полгода назад Виктор пришёл и начал уговаривать присоединиться к Союзу, Матвей наотрез отказался. Они опять поругались, и брат на прощанье заявил: «последний раз предлагаю, дальше сам выкручивайся». Тогда Матвей даже не подозревал, что скоро сам побежит к нему за помощью. Так что шёл он с тяжёлым сердцем: стыдно было чего-то просить после сказанных в тот день слов, да и страх грыз: захочет ли брат разговаривать? Но Виктор теперь тут — власть. Деваться некуда. «Да он сам виноват, что я в таком положении оказался, вот пусть и расхлёбывает», — убеждал себя Матвей, но чем ближе он подходил к управе, тем тревожнее становилось не сердце.

Здание районной управы встретило красными флагами, воткнутыми над дверями вместо прежних с орлами. Окна были побиты, а стены — испещрены следами пуль. Возле входа толпился народ: бойцы, рабочие, а то и простой, безоружный люд. Стояли грузовики, бронированный «Шенберг», исписанный революционными лозунгами, примостился в сквере напротив и как-то недоуменно и опасливо посматривал на это сборища своими выпученными фарами.

На крыльце Матвей столкнулся с охраной: два бойца в шинелях, касках и с ружьями за спиной преграждали дорогу всякому любопытному, кто не по делу решит сунуться к новому правительству.

— Куда? — спросил один.

Матвей спросил, здесь ли Виктор Цуркану.

— Тута, а ты кто таков и по какому вопросу к комиссару?

— По-родственному. Брат я его.

Боец почесал затылок, сказал, чтоб Матвей ждал, и скрылся за дверями, а скоро вернулся, приведя рыжего парня в зелёном военном кителе.

— Сдай оружие и иди за мной, — велел парень.

В управе царила суета. Люди носились из комнаты в комнату с какими-то бумагами. Двое тащили стол по коридору, трое вешали на стену красную простыню с лозунгом. На полу были свалены портреты императора. И всё же, не смотря на суету, дух надежды сквозил в грубых бородатых лицах бойцов, оккупировавших управу.

Сдав оружие мужику, что сидел в парадной возле входа, Матвей проследовал за рыжим на второй этаж. Над входом в большой зал висело ещё одно красное полотно. «Да здравствует победа трудовых коммун!» — гласила надпись на нём. Рыжий скрылся за широкими дверьми, а когда вышел, с ним был Виктор. Статный, с густыми усами, в высоких лакированных сапогах он производил впечатление большого командира, хоть китель носил гражданский. Матвею не нравились замашки брата: слишком уж стойко они ассоциировались с военщиной и имперскими порядками, которые ненавидел всем душой.

Братья поздоровались сухо, будто чужие.

— Не ожидал тебя увидеть, — холодно проговорил Виктор. — Что ж, раз ты здесь, идём, поболтаем.

Зашли в соседнюю комнату. Тут было чисто и тихо. Шкафы, дубовый стол, ковёр, портрет императора на стене — всё говорило о том, что это кабинет крупного чиновника. Матвей прежде никогда не видел такой роскоши. Аж присвистнул, мол, хорошо живут некоторые.

— Так, это что за бардак? — Виктор подошёл к портрету монарха, снял картину и поставил возле шкафа, а затем сел за стол и уставился Матвея, будто желая в голову его залезть. Почти так же несколько дней назад смотрел жандарм на допросе в триста первой. Матвей поморщился.

— Ну, как дела? Что привело тебя сюда? — спросил Виктор.

— Догадайся, — буркнул Матвей, располагаясь на одном из стульев, что в ряд стояли возле стены.

— Хм, некогда в угадайку играть

— Сам знаешь. Ты же записку отправил? Мне теперь деваться некуда. В розыске я. Денег нет, жилья нет. И три трупа на мне висит в придачу.

— Да, я посылал предупреждение. Рад, что успел вовремя. Что за трупы?

Матвей рассказал про расстрел демонстрации, про жандармов у себя в квартире и про безуспешную попытку пересечь рубеж. Говорил долго. Виктор слушал внимательно, время от времени одобрительно угукая.

— Хорошо, — произнёс он, когда Матвей закончил. — Зря ты, конечно, через рубеж попёрся, не зная ничего, на да ладно. Так значит, теперь желаешь примкнуть к нам? — брат говорил без эмоций, спокойно, словно и не было прошлой ссоры.

В комнате повисла тишина. Тикали часы на стене, с улицы доносился людской гомон и рычание моторов. Матвей задумался: «Примкнуть? Легко сказать. Хочу ли я этого?»

— Ну? Чего молчишь, словно воды в рот набрал? — поторопил его Виктор.

— Как тебе сказать. Деваться мне некуда. Но, знаешь, я устал. Не по мне все эти приключения, революции, стрельба. Покоя хочу. Работать по-человечески. Чтоб без всяких жандармов, допросов и прочей ерунды.

— Все хотят, — кивнул Виктор. — Покажи хоть одного, кто бы желал под пулемёты лезть. К сожалению, ситуация требует определённых мер.

— Да плевать! Воевать я не желаю. Знаешь, что говорят? Что СТК раньше был свободным обществом, а ты сделал из него полувоенную организацию с порядками, как на каторге. Что получается? Теперь все должны твоей идее следовать и строем ходить?

Виктор тяжело вздохнул и укоризненно покачал головой.

— Кто говорит? — в голосе его слышались упрёк и негодование. — Говорят… Они говорят! Ты хоть знаешь… Да ни хрена ты не знаешь! Не было никакого СТК до того, как мы с Курочкиным пришли! Была горстка беженцев, которых грабили все, кому не лень. Свободное общество они, выходит, строили, а сами дань бандюкам платили. Об этом не говорят? А знаешь, почему у них ни хрена не получалось никакого свободного общества? Да потому что силы за собой этот неорганизованный сброд с идеалистическими мечтаниями не имел. Да их кто угодно мог вырезать или в рабство угнать. Такого «свободного общества» хочешь? — Виктор помолчал, достал толстую папиросу, чиркнул спичкой, закурил, клубы табачного дыма наполнили комнату. — Только благодаря нам этого не случилось, мы оборону наладили, производство подняли, оружейные склады захватили, технику в строй поставили. Да знаешь ли ты, что за эти пятнадцать лет мы не только из-под кабалы бандитской вышли, нас самих там теперь вся округа боится. Лишь конченные идиоты к нам теперь суются. И если и суются — получают по башке. А почему? Да потому что у нас, как ты выражаешься — каторга! Сколько можно носиться с идеалистическими сказками, Матвей? Все эти мечты о справедливом мире, где не будет ни власти, ни порядков, ни армия, ни войн — бредни сивого мерина. Может, и настанут, конечно, когда-нибудь такие времена — без понятия. Но мы-то живём не в сказке. Есть реальный мир, он задаёт конкретные задачи, и их надо решать. Вокруг — вооружённые банды, которые живут по законам волчьей стаи, и которым срать на ваши радужные мечты. Да вертели они всех вас с вашими мечтами. Понимаешь? А теперь мы их вертим, теперь за нами сила. А тут приходит умник, который кроме четырёх стен, да станка на заводе ни хрена не видел в этой жизни и заявляет, что «кто-то там говорит…» и что мы, оказывается, всё неправильно сделали! Вот ты. Что ты сделал полезного? Только обвиняешь всех вокруг. Отца обвиняешь, меня… Все-то у тебя неправы, и всё-то не так делают. Жить тебе, видите ли, спокойно не дают.

Матвей угрюмо изучал стену напротив, молчал и злился. Если б не безвыходное положение, послал бы братца ко всем чертям, как он делал раньше. Упрёки, разглагольствования, бестолковая уверенность Виктора в собственно правоте — как же дико это раздражало! Только в одном брат оказался прав: реальность диктовала свои условия, и ничего поделать с этим было нельзя, и потом Матвей, вместо того, чтобы возмутиться и уйти, сидел и покорно слушал, сдерживая закипающую злобу.

— И что дальше? — выдавил он, когда Виктор замолчал. — Как теперь жить? Воевать мне за тебя идти? Я — не боец. Тех троих случайно положил. Повезло. В армии три года отпахал и возвращаться не собираюсь. Неужели у вас там рабочие не требуются? У меня пятый разряд — авось сгожусь для чего. А под пулями бегать — уволь. Набегался. Не по мне это, сам знаешь.

Виктор задумался, а потом заговорил снова, но теперь уже спокойнее и без упрёка в голосе:

— Скажу тебе, Матвей, всё, как есть. Ты знаешь о ситуации, в которой мы находимся? Нет? Так вот, объясняю. В настоящий момент, пока мы сидим и языком треплем, к городу стягиваются крупные силы противника. Как минимум, пехотная дивизия, десяток гаубичных батарей, тяжёлые и сверхтяжёлые танки. В Карпово, в двухстах верстах отсюда — военный аэродром. Это значит, помимо артиллерийского удара следует ожидать так же авиационный. А у нас здесь — от силы пара тысяч бойцов. За прошедшие двое суток мы понесли большие потери в технике и в личном составе. Техника почти вся устаревшая, довоенная, с консервации. Современных машин мало. Ещё рабочие бригады. Какова их численность? Тысяч пять? Это в лучшем случае. Нас будут уничтожать. Понимаешь? Уничтожение полное и бескомпромиссное — вот что грозит нам всем. А мы должны любой ценой отстоять дело революции. Город потерять просто не имеем права. Чтобы свободное общество построить, о котором ты болтать любишь, требуются заводы, фабрики, техника, оружие, патроны, жратва, в конце концов, — Виктор затушил папиросу, на лице его была написана усталость. — Верно говоришь, нам нужны рабочие руки. Понадобятся, когда угроза минует. А сейчас надо защищаться. Иначе — бессмысленно всё. Все труды, все жертвы кобелю под хвост. А ты, в отличие от многих, между прочим, три года в армии отслужил. Имеешь кое-какое понимание, что да как.

— А зачем тебе город? — поинтересовался Матвей. — У вас же есть своё государство, или как вы там это называете, есть Союз. Зачем идти войной на империю? На что рассчитываете? Освободить рабочий класс? Ты всерьёз в это веришь?

Виктор снова покачал головой:

— Да, брат, не умеешь ты стратегически мыслить. Понимаешь, в чём проблема. Я бы, может, и рад был сидеть на жопе ровно и ни на кого войной не ходить, но оказались мы в щекотливом положении. Ничьи земли ведь не будут вечно ничьими. Почти сорок лет прошло, государства поднимаются после удара, набираются сил. Ещё год-два-три, и территория к югу отсюда либо окажется под пятой турецкого султана, который сейчас активно расширяет границы, либо под чеченским имамом, что везде свой шариат хочет насадить, или под императором, который, наконец, дотянет свои лапы до прежних земель империи. Так перед кем пресмыкаться хочешь? Выбирай, Матвей. Я тебя принуждать не хочу. Но лично меня такая перспектива не устраивает. И никто из наших не желает такой судьбы. Натерпелись в своё время. А потому приходится брать инициативу в свои руки, действовать решительно, наносить упреждающий удар. Выбор прост: или обратно к императору на каторгу, или — за народной властью в светлое будущее. Так куда хочешь?

От разговора этого у Матвея на душе стало очень тяжело. Будущее сгущалось безрадостным мраком. Тень имперской армии нависала над городом. Будут бомбить — весть эта порождала отчаяние и внутреннее опустошение. Нет, война не закончилась ни для Виктора, ни для Матвея. Наоборот, она только начиналась. Самое страшное было впереди, и Матвей ощущал себя сломанной тростинкой под неумолимым сапогом судьбы.

— Ты же знаешь, мне некуда податься, — произнёс он тихо. — Я не вояка. Я боюсь. Я просто обычный рабочий.

— Все мы боимся, — сказал Виктор. — Нормально это. Я вообще сельским хозяйством мечтал заниматься, на поле своём работать — ты же знаешь. Во только сопли распускать мы с тобой не имеем права. На меня народ надеется. Нельзя давать слабину. Ты с какой ротой пришёл?

***

Павел очнулся. Гул человеческих голосов наполняли уши, душный лекарственный запах, смешанный с вонью немытых тел бил в нос. На секунду Павлу показалось, что он вернулся на двадцать лет назад в тот полевой госпиталь, в который его доставили, вытащив с поля боя.

Он лежал в тесном неосвещённом коридоре на каком-то матрасе. Вокруг — другие раненые, кто на кроватях, кто на полу. Бредили, ворочались, разговаривали. Из приоткрытой двери пробивался лучик электрического света. За стеной кто-то плакал, кто-то вопил от боли, кто-то звал на помощь, а в одной из палат, словно назло всем страданиям, звучал дружный хохот какой-то компании. Мимо пробежали две медсестры в белых окровавленных халатах. Им навстречу — врач. Медперсонал суетился. Из холла доносилась ругань.

— Да куда прёшь-то! Мест нет! — громко возмущалась женщина. — Все в третий! В третий корпус! Нет хирурга, занят… А я что могу сделать? Друг на друга их что ли складывать?

Приподнявшись, Павел осмотрел себя. Вроде, цел. Пальто свёрнуто под головой, на голове повязка. Одежда на месте, даже ботинки не сняли, а вот кобуры не было. «Спёрли, гады», — подумал первым делом. Голова болела несильно, тошнота пропала. Слабость вот только навалилась, хотелось есть. Стал вспоминать вчерашние события. Случившееся казалось невразумительным бредом. Что произошло наяву, а что во сне, Павел не понимал — всё смешалось в куче беспорядочных образов. Вот он зашёл в церковь, там священник проповедовал. А потом что? Какие-то демоны, огонь… Не, это, похоже, приснилось… «Так. Сколько сейчас времени? Сколько я провалялся? Где я? Что тут вообще происходит?»

Павел встал, накинул пальто.

— Что, всё? — прохрипел с соседней кровати человек с забинтованным лицом. — Домой?

— Да, а чего лежать-то?

— Ну давай, удачи. А я вот поваляюсь ещё чутка.

Количество раненых поражало. Больница буквально ломилась от народа. В холле, освещённом тусклым светом высоких окон, было не протолкнуться. Тут тоже располагались раненые — те, которые полегче. Они оккупировали все лавки, стулья и три кровати, которые сюда кто-то вытащил. Болтали, как ни в чём не бывало. Кого-то перевязывали прямо здесь же. Медсестра ругалась с двумя мужиками, державшими третьего на носилках.

— Говорю, в третий корпус! — орала она.

— Так там тоже мест нет! — возражали ей.

— А я что сделаю?

В суете на Павла никто даже внимания не обратил. Он вышел на улицу и оказался на небольшом каменном крыльце, на ступенях которого сидел мужичок в роговых очках и смолил самокрутку.

Перед взглядом Павла раскинулась больничная территория. Тут было не менее шумно и суматошно, чем в здании. Все куда-то бежали, тащили носилки с людьми или без. Между корпусами развернулась палатка полевого госпиталя. А у палатки… Павел поморщился: возле входа лежала окровавленная куча ампутированных конечностей.

— Здорова, товарищ, — окликнул сидящий на ступенях мужичок. — Поправился что ли уже?

— Типа того, — сказал Павел. — Контузило немного, сознание потерял. Ерунда, одним словом.

— И у меня ерунда, — мужчина показал забинтованную руку. — Пуля. Болит, только, зараза! В первый день подбили. У машзавода. Троих ребят из моей бригады положили, суки жандармские. Ты-то сам откуда? Союз?

— Ага, с ними.

— Слухай, а чего там творится-то? Есть успехи?

В двух словах Павел поведал о сражении, в котором участвовал, и о том, как народная армия вошла-таки в город и захватила академию.

— Что сейчас происходит, не знаю, — подытожил он. — Я, видишь, в отключке провалялся полдня. Надо к своим попасть. В Академии они. И ствол у меня, кажись, свистнули.

— Пробились-таки, — довольно улыбнулся мужчина. — Молодцы! Эх, жаль, я тут сижу, хернёй маюсь, когда товарищи кровь проливают. Неудачно вышло. Если тебе в академию надо попасть, то отсюда добраться несложно. Мы в губернской больнице. До Академического вёрст пять. Вот выйдешь сейчас… — мужчина подробно объяснил маршрут. — Если повезёт, попутку поймаешь. Автобусы-то вряд ли нынче ходят. А оружие своё в главном корпусе спроси, вон в том, трёхэтажном. Там хранилище, может, туда отнесли.

Павел поблагодарил за информацию и попрощался.

— Ну давай, — мужик поднял здоровую руку и сжал кулак. — Да здравствует революция!

Оружие нашлось. В хранилище дежурный долго искал, но всё-таки откопал среди кучи одежды и вещевых мешков кобуру с массивным переломным револьвером. Забрав его, Павел покинул больницу. С радостью оставил за спиной ворота этого места, кишащего человеческими страданиями, которые концентрировалась здесь в невероятном количестве. Он снял бинты. На затылке бугрилась солидная шишка — должно быть, ударился, когда сознание потерял.

На улицах было много техники и людей.

— Взяли город? — спросил Павел у танкистов, обедающих возле своей громоздкой неказистой машины. Чумазые, в кожанках и комбинезонах, перепачканных газойлем, они сидели на моторном отсеке и гремели ложками, поедая какую-то баланду из котелков.

— За рекой бой идёт, — сказал один. — Там, мать их, солдаты у дворца засели. Ща выбивать поедем нах. К вечеру, поди, возьмём.

Кроме как вернуться в академию, Павел больше не знал, куда податься. Да и что теперь делать, тоже не знал. Но сегодня Павел уже не чувствовал себя столь потерянным и обречённым, как вчера. Он вновь с надеждой смотрел в будущее. Да, грустно немного, что домой не попасть, но надо дальше жить — так он рассудил и успокоился на этом.

«Вот наладится жизнь, наведаюсь ещё раз к этим учёным, — решил он. — Глядишь, и правда, сообразят что-нибудь». Пока же следовало подумать о том, как эту самую жизнь наладить. И путь он виделся только одни: держаться с добровольческой армией. С этими ребятами он уже огонь и воду прошёл, с ними, видать, и дальше оставаться. Лишь глубоко внутри таилась досада на то, что приходится против своих убеждений идти. «А, к чёрту их, — мысленно махнул рукой Павел. — Сейчас не до праздных философствований».

Пройдя через бедняцкие кварталы, он выбрался на дорогу, которая вела в Академический район. Мимо промчался грузовичок на газогенераторе (Павел ещё вчера заметил, что машины на дровах применялись тут довольно широко), затормозил, дал задний ход.

— Э, мужик, подбросить? — водитель распахнул пассажирскую дверь. — Я в депо через Академический. Залазь.

***

Рабочие из ревбригады и бойцы добровольческой армии устроились на втором этаже академии. Занимались разным: кто-то готовил еду на печке-буржуйке, кто-то латал одежду, кто-то языками чесал. Стираные вещи были развешаны по всему коридору. У пулемётчика Хомута неизвестно откуда появилась гармонь, и богатырь этот теперь лихо раздвигал меха, сидя в кругу товарищей, которые сгрудились вокруг и слушали музыку, затаив дыхание.

Жека сидел в прокуренном кабинете за столом, чистил винтовку. Рядом стояла переносная радиостанция, из динамика которой сквозь помехи доносились голоса. Жека был сосредоточен и лишь мельком взглянул на Павла, когда тот вошёл.

— Узнал, что хотел? — спросил он без особого участия, не отрываясь о дела.

— Узнал. Без вариантов, — махнул рукой Павел

— Понятно.

— Наврали, значит, вы мне, что в академии знают, как домой попасть.

— Никто тебе не врал. Учёные вроде как всё должны знать. А если не знают — мы-то при чём?

— Да это я так. — Павел взял стул уселся напротив. — Я вот думаю, как жить-то дальше. Не попасть, выходит, мне домой. Сейчас, по крайней мере. Надо здесь как-то устраиваться. Многое я в жизни терял, но потерять собственный мир — это, я скажу тебе, фигня полная.

— Да знаю я, — поморщился Жека, загоняя на место затвор. — Кому рассказываешь-то?

— Точно, ты же и сам из наших… А что такой мрачный? Не рад, что ли? Город почти взяли. Вон парни веселятся. Пулемётчик откуда-то гармонь надыбал, развлекает народ. А ты тут сидишь в одиночестве.

Жека посмотрел на Павла печальным взглядом и покачал головой:

— Не до веселья. Устал что-то. Как-то всё… он не закончил фразу.

— Случилось, может, чего?

— Случилось… — передразнил Жека. — Война случилась. Блядство всё это. Не понимаю…

— Да говори уже, не темни.

— Да что говорить-то? Что на меня тогда нашло, не понимаю. Когда тех пацанов стрелял. Будто в голове помутилось. И ведь все стояли смотрели… Никто и не сказал ничего. Хрень какая-то.

— Да уж, — Павел задумался. — Ну а что делать? Всякое бывает. Ну психанул, да. И что? Жалко? А кого не жалко? Война же, ебись она в рот. Мы, вон, с Хомутом троих в ДЗОТе положили, в упор расстреляли. Я когда подполз, разговор слышал: один рассказывал своим, что дембельнутся скоро должен. А мы их всех завалили. Ну а куда деваться? Такое вот дерьмо.

— То другое. А может, ты и прав. Знаешь, был бы верующим, как ты, точно сходил бы исповедовался. Тяжело на душе, тянет что-то. Сорвался. После того, как танк сожгли. А потом минами нас закидали, а ещё Федьку с тем сержантом подорвали ракетой из кустов. И ведь кто? Вот эти вот сопляки! Сколько наших товарищей ухайдохали! Пиздец, настоящий пиздец! И ведь, сам понимаю, они и не виноваты, с одной стороны. Приказали же им офицеры ихние. А с другой — всё равно злость берёт.

— Ладно, Жека, — Павел поднялся со стула. — Ни в чём ты не виноват. Так что хорош себе мозг ебать. А если и виноват, то в той же степени, что и я, и остальные пацаны, и те ребята, которых мы в плен взяли. Всем мы не без греха, все в этом дерьме замараны. А ты боевой офицер, так что соберись.

— Да какой офицер? Это ты, может, и офицер, а я так — два года в части траву красил, да снег на плацу ковырял ломом. Войны-то до сегодняшнего дня и не видел, считай.

— Не ты первый, каждый через такое проходит. Тут главное, не зассать. А ты не зассал, вроде. Нормально держался. Командовать — опыт нужен, как и во всяком деле. А он, как известно, со временем приходит. Так что прекращай самокопанием заниматься. Раз уж взялся, так чего на попятную идти?

— Да я-то чо? Я ни чо. Сам понимаю — не дурак.

С улицы донеслись голоса. Павел подошёл к окну. Оно было наполовину заколочено фанерой, чтоб сильно не дуло. Стекло валялось осколками на полу. За окном находился небольшой огороженный двор. В задней его части рядом с гаражами стояли пара грузовиков, в углу громоздились бетонные блоки и какая-то непонятная железная конструкция, а прямо под стенами академии толпились люди. Павел принялся наблюдать за ними. У восьмерых были связаны руки, остальные держали наготове винтовки.

— Что там такое происходит? — спросил Павел.

Жека подошёл, выглянул.

В это время связанных поставили в ряд. Напротив них выстроились люди с винтовками. Грянул залп. Где-то зазвенели остатки стекла, что ещё держались в окнах. Все восемь человек обмякли и завалились, кто-то сдавленно застонал. Один из расстрельной команды подошёл к убитым с пистолетом в руке и каждому произвёл контрольный в голову.

— За что их? — нахмурился Павел.

— Да это так… — Жека поморщился. — Уголовники местные. Утром в Преображенском какую-то банду взяли. У Молота с бандитами разговор короткий: к стенке — и дело с концом. У нас здесь что-то вроде тюрьмы теперь. Вот и свозят всех, кого не лень. Не на улице ж стрелять?

Дверь открылась, и в комнату вошёл Матвей. Был он по обыкновению своему угрюм. «Что ж вы все такие смурные сегодня?» — подивился про себя Павел.

— А, Цуркану-младший! — воскликнул Жека. — И что, как оно? Нашёл брательника?

— Нашёл, — ответил Матвей. — Поговорили. В общем, принимай в свои ряды, товарищ взводный сержант.

Глава 24. Новая вера

В оперном театре с самого утра собирался народ. Солдаты, рабочие, горожане, бойцы добровольческой армии — все, кто стремился быть в курсе последних событий — заняли места в партере, ложах, на бельэтаже и галерее. Люди толпились в проходах, в холле, на лестницах и даже на площади перед зданием. Снаружи на стенах висли динамики, через которые каждый мог слышать речь выступающих. Сегодня должен был состояться съезд партийных руководителей, и событие сие ознаменовывало установление новой власти. Позавчера вечером армия СТК взяла губернаторский дворец, а уже сегодня главы всех ключевых партий, поддержавших революцию, собирались, чтобы сделать публичное заявление.

В глазах горожан читались опасения и надежды. Рабочие жаждали перемен, мелкая буржуазия и конторские служащие хотели покоя, порядка, прекращения стрельбы и погромов. Многие были напуганы последними событиями. Хоть среди населения и зрело недовольство имперской властью, большинство не торопилось примыкать к вооружённому сопротивлению, боясь тех потрясений, который пережил город с момент начала восстания, и которые, как все были уверены, ещё не закончились. Но имелись и иные настроения. Часть фабричных рабочих намеревалась действовать решительно, они не собирались прекращать борьбу и были готовы грудью встать на защиту нового справедливого порядка. Они поднялись и смели заплесневелый покой мелких обывателей своими узловатыми, почерневшими от машинного масла руками, наводнили улицы и площади, повылезав с заводов и фабрик, словно демоны из адских глубин, они жаждали справедливость и не просто жаждали — дрались за неё.

Павел сидел в партере среди гудящей толпы вместе с Жекой и другими сержантами. Идти сюда не хотел, долго отнекивался, но Жека настоял. Павел уже не был рядовым бойцом, отныне на рукаве его куртки красовались две полоски. Его назначили взводным сержантом — вот так вот запросто, менее чем через неделю после вступление в вооружённые силы Союза Трудовых Коммун. Людей не хватало, в бою полегло много младшего офицерского состава. Когда капитан Дрынкин, который теперь командовал шестой ротой, узнал, что Павел пять лет отслужил в армии, да ещё и войну прошёл, он сразу решил его повысить. Жека тоже дал положительную рекомендацию, сказал, не кривя душой, что в бою Павел показал себя хорошо. Павел, конечно, недоумевал: как так? Он же никогда не командовал взводом. Но потом вспомнил, что и Жека не командовал. Да и никто тут почти ничем не командовал: кадровых офицеров-перебежчиков было мало, большинство — землепашцы, да рабочие. Жека тоже подрос в звании: стал поручиком, и теперь замещал капитана Дрынкина. И поскольку от всего сержантского и офицерского состава требовалось быть в курсе политики партии, Павел не отвертелся — пришлось идти слушать болтовню местных вождей революции.

Огромную залу заливал жёлтый электрический свет множества люстр. Людское море волновалось, напирая на сцену, на которой высилась кафедра с микрофонами. В глубине сцены стоял длинный стол, а за ним расположились шестеро мужчин — партийный лидеры. Одеты были, хоть по-простому, но аккуратно, и смахивали скорее на чиновников, нежели на революционеров. Среди них Павел узнал комиссара Цуркану — тот сидел в своём строгом бежевом кителе, застёгнутом на все пуговицы, и обводил прищуренным взглядом собравшихся. Остальных Павел видел впервые. За спиной партийцев алело красное полотно, на котором белыми буквами было выведено «I-й межпартийный съезд революционного народного движения».

В зале стояла духота. Было тесно, пахло потом. Собравшиеся своими разговорами производили тяжёлый монотонный гул. Но вот за кафедру вышел высокий человек с длинными, стянутыми в хвост волосами, и народ стал затихать.

— Что за перец? — спросил Павел у сидящего рядом Жеки.

— Лидер партии «Новсоц», товарищ Кучерявый, кличка Шахтёр. Он местных рабочих поднял на восстание, — Жека кивнул в сторону стола. — Вон тот с вытянутой мордой — Румын, толстый в очках — Механик, глава левых демократов. Низкий, со шрамом на пол-лица — Святоша, анархист. А тех двоих я и сам не знаю: тоже какие-то партийцы, хрен разберёт.

В это время товарищ Кучерявый призвал собравшихся к тишине, и когда толпа успокоились, начал говорить:

— Товарищи, сегодня знаменательный день. Сегодня мы провозглашаем становление народной власти и начало новой эпохи — эпохи торжества эгалитарных ценностей и свободы. Позавчера объединёнными силами народной армии СТК и местных рабочих бригад город был освобождён от ненавистных нам эксплуататоров и имперских чиновников. Позавчера мы с вами на деле доказал, что нам не нужно старое правительство, которое действует только в собственных интересах, мы продемонстрировали, что императорская власть слаба, что она — пустое место пред народным гневом. Мы показали зарвавшейся эксплуататорской аристократии, на что способен рабочий человек!

Мужчина говорил решительно и горячо, активно жестикулировал, и Павел невольно заслушался его пламенной речью, да и остальные присутствующие глазели, открыв рты. От оратора веяло такой необузданной энергией, что в душе сами собой рождались великие порывы. Кто-то поддерживал товарища Кучерявого одобрительными выкриками: «Да! Надрали им задницы! Долой императора!»

— Это пример того, — продолжал товарищ Кучерявый, — на что способен народ, доведённый до отчаяния, загнанный в угол хищниками-эксплуататорами, народ униженный, задавленный невыносимыми поборами, стонущий под каблуком заводчиков, генералов, помещиков и императорских чиновников. Мы сбросили ярмо со своих шей, мы показали, на что способны!

Зал бешено зааплодировал.

— Отдельно хочу отметить заслугу товарищей из городского гарнизона, — оратор слегка понизил голос, — которые в этот решающий час встали не на сторону бесчеловечного режима, не на сторону генералов, защищающих интересы крупного капитала и помещичьей собственности, а будучи верны чести и совести, поддержали собственный народ. Ваша помощь неоценима, товарищи!

Снова аплодисменты и одобрительные выкрики.

— Но это лишь первый шаг к победе. Нам, товарищи, предстоит серьёзная борьба — борьба, которая потребует жертвенной самоотдачи и мобилизации всех сил. Борьба на фронте и в тылу, борьба за построение новой экономики, основанной на социалистических принципах, и нового эгалитарного общества. Нам многое предстоит сделать, товарищи. По последним данным император со своими приспешниками собирают силы, чтобы разрушить наши начинания, чтобы вогнать народ, обретший свободу и независимость, обратно в кандалы. И перед лицом этой угрозы мы, товарищи, должны оставить прежние разногласия и сплотиться. Необходимо образовать единый кулак, которым мы разобьём неприятеля. Необходимо наладить прочную связь между партиями, между рабочими и крестьянством, между мелкой буржуазией, интеллигенцией и пролетариатом.

От слов выступающего в душе разгоралась надежда. Павел устал от мрака царящей вокруг беспросветной действительности. А тут будто луч солнца проник в тёмный тоннель. Подумалось, что не всё потеряно, что даже этот мир можно изменить к лучшему. А с другой стороны, новости пугали. Павел знал, что императорская армия на подходе — известно об этом стало ещё позавчера. Понимал, что город ожидаю новые перипетии, но сейчас размышлять о плохом не хотелось, хотелось с надеждой идти вперёд, не смотря ни на какие преграды.

— Я официально заявляю, — продолжал вещать выступающий, — что с сегодняшнего партия «новсоц» присоединяется к Союзу Трудовых Коммун и на время кризисной ситуации признаёт главенство совета комиссаров Союза. К этому же призываю остальных: анархистов, левых демократов, народных социалистов и всех тех, кто не желает возвращаться в рабство. У нас одна цель, товарищи! И путь, которым предстоит идти — один.

По залу пронёсся ропот: не все были согласны с такой политикой. Однако подавляющая часть собравшихся поддержала идею. «Верно говоришь! — кричали люди. — Всем вместе надо!»

Павел плохо разбирался в различиях между местными партий, да и не сильно-то хотелось. Знал только, что одни за революцию, другие вроде как — нет. Но оказалось, что всё гораздо сложнее.

— Сейчас к городу направляются части императорской армии, — говорил товарищ Кучерявый. — Если мы будем действовать разрозненно, нам ни за что не одолеть столь сильного противника. Только вместе, только единой силой, единым фронтом, товарищи, встанем на защиту наших идеалов и нашего великого будущего!

Зал грянул аплодисментами и не смолкал минут десять. Люди горели решимостью отстоять свою свободу. Огонь революции пылал в их сердцах, и Павел почувствовал, что в его сердце тоже разгорается пламя. Он не помнил, испытывал ли хоть раз такое воодушевление. Оратор явно умел поднять народ на свершения, вселить оптимизм и поднять боевой дух. Люди, хоть и знали об угрозе, но верили, что «отобьются как-нибудь, авось сдюжат, покажут извергам». И Павел тоже начал верить в это. А чего б не отбиться? Армия есть, техника есть. В городе, если с умом подойти, можно хорошо окопаться. Пусть попробуют сунуться!

Потом выступали остальные ораторы. Двое поддержали идею товарища Кучерявого и выразили согласие встать под знамёна Союза, а вот анархист Святоша и второй неизвестный партиец оказались против и, хоть заявили о готовности сражаться с императорской армией, но подчиняться комиссарам из СТК не захотели. Одним словом, в городе теперь были несколько боевых революционных групп, которые вроде как за одно, и в то же время — каждая сама по себе.

Выступление Кучерявого Павлу понравилось, позицию этого партийца он разделял целиком и полностью: как иначе сопротивляться врагу, если будет сто командиров, каждый себе на уме? А вообще, Павел чувствовал, что всё больше и больше загорается идеей справедливого общества, и сам того не замечая, всё глубже погружается в здешнюю жизнь и проблемы этого мира.

— Теперь я всё понял, — сказал он Жеке, когда они по завершении собрания выбрались на улицу вместе с бурлящим народным потоком. — Людям нужны вера и надежда. Мы все хотим верить, что впереди ждёт нечто хорошее: рай, царство небесное, справедливое общество. Нужен стимул, чтобы жить, особенно, когда вокруг — нищета и беды. Вот и ищем каждый своё. Я, между прочим, уверовал-то в армии, когда грязь месил сапогами и под пулями сидел. Хотелось ведь надеяться, что есть в этом мире какое-то добро и справедливость, что всё не закончится окопной сыростью, а тебя ждёт нечто большее, чем собачья смерть. Надо же хоть за что-то ухватиться? Молодой был, боялся. Вот и убеждал себя, что, типа, там, — Павел поднял палец в небо, — вечная жизнь ждёт, там страдания закончатся. Убедил — и вроде легче стало. Поначалу я не понимал вас, революционеров, зачем всё ломать, зачем рушить старые порядки, а сейчас понял. И знаешь что? Ваша вера лучше. Она не оправдывает страдания и несправедливость божественными замыслами, не призывает терпеть и смиряться, наоборот, она говорит, что надо идти вперёд, бороться за лучшую долю, что мы, типа, сами сможем построить такой мир, который хотим. Мне нравится ваша вера.

— Всё так, — ответил Жека, пробираясь сквозь толпу туда, где народу поменьше. — Я в ваших богов не верил никогда. Уж не знаю, есть там кто, нет ли… Да без разницы. Просто жизнь надо посвятить тому, что считаешь достойным. Вот и вся вера. Я, как узнал, за что эти ребята борются, примкнул, не задумываясь. В прошлой жизни-то я ни рыба, ни мясо был. Подумал, хоть в этой есть шанс исправиться. Так значит, ты теперь с нами, как говорится, и телом и душой?

— Похоже на то. Что остаётся-то? По руинам бегать? Знаешь, я верю, что однажды попаду домой. Не знаю когда, но это произойдёт. Ну а до тех пор что? Надо жить, бороться, типа, за всё хорошее. Предназначение моё, видать, такое.

Толпа растекалась в разных направлениях, красные флаги реяли над головами. Выстрелы больше не грохотали — в городе после нескольких дней уличных боёв, наконец, наступили мир и покой. Даже тучи слегка рассеялись, и сквозь их бреши на землю упали долгожданные лучи солнца, освещая площадь с людьми, огромный театр с колоннадой, дома вокруг — монументальные каменные строения. Природа ликовала, природа праздновала окончание войны.

***

— Здорова, не ожидал тебя здесь увидеть, — Баян пожал Матвею руку своей могучей лапой. — Ты обычно всё в сторонке где-то. Что, интересно стало, кто власть взял? То-то. Наша теперь власть. Завод тоже наш. Вот утихомирится всё, будем восстанавливать производство. Ты с нами? Токарь ты вроде неплохой, хоть и себе на уме.

Только что закончилось собрание партийных лидеров, народ был воодушевлён. Флаги красными полотнами полыхали в лучах солнца — столь редкого и долгожданного гостя на этой бренной земле.

Решив послушать выступление, Матвей тоже явился на Театральную площадь. Внутрь он не попал, стоял на улице. Хотелось знать, что происходит, надежды хотелось и хоть какой-то уверенности в завтрашнем дне, но ничего этого он не находил даже здесь. Новости вызывали тревогу: императорская армия шла в наступление, скоро предстоит новая война. И потому Матвей не разделял непонятного ему ликования, охватившего по какой-то неведомой причине город.

Тут-то, после окончания съезда, Матвей и повстречал коллег по цеху. Несколько тысяч человек собрались на площади, а он практически лоб в лоб столкнулся с Баяном. Сам недоумевал, как так получилось. Вместе с Баяном шли Вася Прыщ, Данила с тройкой парней из ремонтной бригады, и Жора Семёнов, освободившийся из лап жандармов. Видок, правда, у него был не очень: на физиономии красовались следы побоев. Впрочем, у Матвея самого под левым глазом до сих пор не рассосался фингал — напоминание о недавнем плене.

— Да я только за, — ответил Матвей. — Но, как сложится, не понятно. Видишь, регулярные войска наступают, а я… — тут он даже некоторую гордость почувствовал и слегка усмехнулся, предвкушая изумлённые взгляды товарищей, — в добровольческой армии Союза Коммун.

— Ну ты даёшь, Матюха! — удивился Баян. — Вот бы никогда не подумал! Прежде ты за революцию не сильно радел.

— Прежде… А теперь многое изменилось. Сам знаешь, я с братом.

— Да, изменилось многое, — согласился Баян. — Правильно говоришь, не понятно, как получится. Император, собака такая, на нас войска послал. Придётся ещё чутка повоевать.

— Да что вы, мужики, такие поникшие? — влез в разговор Васька Прыщ. — Умирать, что ли, собрались? Кто в войске-то? Те же рабочие, да крестьяне. Думаете, будут стрелять по нам? Да они, как подойдут, тут же на нашу сторону переметнутся, ещё и генералов своих приволокут за шкирку. И всё! Останется император у разбитого корыта.

— Не торопи, Васька, — осадил его Баян. — Ещё неизвестно, что, да как получится. Готовиться к худшему надо. А потому и говорю: подождём, пока утихомирится, а там и производственные вопросы будем решать. А пока бок о бок мы с вами биться будем, Матюха. Правильно Шахтёр сказал: вместе надо. Жаль, некоторые товарищи этого не понимают.

Поболтали ещё немного о том, о сём, вспомнили Ефима, который не дожил до сегодняшнего дня, а потом Матвей, сославшись на то, что пора к себе в часть, распрощался и пошёл. Все вокруг радовались, а у него на душе кошки скреблись. Мучили тревожные предчувствия. Хотелось побыстрее покинуть это шумное место и остаться, наконец, наедине с собой.

Но не успел он выбраться с площади, как окликнул нагнавший его Данила.

— Слушай, Матюх, — сказал он, подходя. — Ты это… Извини, что тогда набросились на тебя. Ты, вроде, мужик нормальный, за правое дело стоишь, как и все мы. Ну не знали мы. Думали, сам понимаешь, чего. Ещё и Кондрашка этот шуму наделал, чтоб его….

— Ладно, — Матвей поморщился. — Всякое бывает. Чего старое поминать? А где, кстати, друг твой?

Тут Данила потупился:

— Да не друг — так, родственник, седьмая вода на киселе. Нашли его в квартире своей, в петле. Руки на себя наложил.

— Что это он так?

— Без понятия, разное соседи поговаривают… Допился, может, или испугался чего… Слушай, да хрен с ним, пошли, лучше, победу отпразднуем всем рабочим коллективом. Сегодня великий день! Отметить надо в обязательном порядке. Заодно расскажешь поподробнее, что да как у вас там.

Матвей задумался. Он смотрел мимо Данилы на людей, что шли взбудораженной толпой кто куда, взглянул на небо. «Вот так вот, — размышлял он. — То нос воротили, а теперь на тебе…»

— Да не, извиняй, конечно, но мне, правда, в расположение надо, — соврал Матвей. — Командир велел явиться. Приказ, сам понимаешь.

— Да, конечно. Приказ есть приказ. Армия — дело сурьёзное, — одобрительно закивал Данила. — А жаль. Ну ничего, свидимся ещё. Хрена ли, последний день что ли?

— Конечно, свидимся, — Матвей пожал на прощанье руку своему бывшему недругу и зашагал прочь.

Глава 25. Огонь с небес

Четырёхэтажный Г-образный дом располагался на пересечении двух улиц. Напротив, через дорогу — ещё один, такой же. Толстые стены, высокие потолки, большие квартиры — строились эти здания явно для богатых. Но сейчас тут почти не осталось жителей, оба дома заняли бригады вооружённых рабочих и части добровольческой армии.

Бойцы обедали прямо на улице возле одной из четырёхэтажек. Сидели на ящиках, на мешках, а то и просто на бордюре. Короткий перерыв — и снова за работу, рыть траншею, связывающую подвалы обоих домов. Этот участок поручили оборонять шестой и восьмой ротам. Им придали два артиллерийских орудия, одно из которых сейчас стояло посреди дороги, обложенное мешками с землёй.

Мимо по дороге брели люди — беженцы, покидающие город. Шли невесёлой коричневой толпой, тащили тюки с пожитками, ручные тележки, чемоданы, вели запряжённых в повозки лошадей. Детский плач сопровождал шествие. Некоторые не признавал новую власть, другие боялся войны — так или иначе, здесь они оставаться не собирались. Время от времени, раздражённо сигналя, сквозь толпу протискивались машины. Они попадали в затор возле деревянного настила, перекинутого через траншею, сигналили ещё яростнее, а водители кричали, чтоб им дали проехать. Вот и сейчас пятитонный грузовичок, под завязку забитый мебелью, отчаянно гудел клаксоном, требуя дорогу.

Павел устал, как собака, да и остальные — тоже. Четвёртые сутки трудились не покладая рук с короткими перерывами на еду и сон. Отдыхать было некогда. Разведка приносила неутешительные вести: правительственные войска окружали город. Наступление ожидалось со дня на день. Павел понимал, насколько важна подготовка обороны, понимал и то, как мало времени отпущено. Сам трудился, как мог, и бойцов своих подгонял. Он теперь командовал вторым взводом, которым прежде руководил Жека. Поторапливали и сверху, требуя в ближайшие пару дней закончить основные приготовления.

Это была одна из главных улиц, ведущая прямиком к центральной площади и народному (бывшему губернаторскому) дворцу. Каменная застройка здесь заканчивалась, севернее начинались кварталы, застроенные бараками, и частные сектора. Здесь обустраивалось второе кольцо обороны, которое и должно было принять основной удар. Многие надеялись, что часть императорской армии встанет на сторону революции, но Павел на это не рассчитывал. Из штаба сообщали, что попытки распропагандировать подступающие войска пока плодов не дают, и теперь командование точно знало, что придётся воевать, причём с многократно превосходящими силами.

Не раз Павел, сидя на привале, ловил злые взгляды беженцев, бредущих мимо. Он их понимал. Война, развязанная Союзом, вынудила людей сорваться со своих мест, покинуть уютные жилища и отправиться на чужбину. Какие бы благие цели ни провозглашали лидеры партий, участвовавших в захвате власти, для большинства горожан собственная жизнь была дороже, а многие, особенно те, кто побогаче, воспринимали народную армию, как захватчиков, явившихся, чтобы отобрать нажитое непосильным трудом и разрушить, пусть несовершенный, но зато такой спокойный мирок.

А вот многие бойцы осуждали беглецов, не понимали, почему те не желают сражаться против имперского правительства, которым сами же недовольны.

— Бегут, как крысы с корабля, — проворчал Юргис, доскребая содержимое тарелки.

— Война. Народ спасает свои шкуры, — рассудил Павел. — Кому подыхать-то охота?

Гранатомётчик Дьяк отложил тарелку, вытер бороду.

— И правильно делают, — сказал он. — Генералы никого не пощадят. Мирные, не мирные — всех будут бомбить и стрелять. Им всё равно. За людей они нас не считают.

— Дык в чём же простой народ виноват? — возмутился Крот. — Их-то почто, если не воюют?

— Почто? Плох тот генерал, который задаётся такими вопросами, — Дьяк грустно улыбнулся. — Надо — всех постреляют и разбомбят. Такая у них философия. Уж я-то знаю.

— Это верно, — подтвердил Зафар; он уже поел и теперь мастерил самокрутку. — Люди ещё народятся. Чего жалеть? Мы им — что тараканы.

Рядом сидели артиллеристы — четверо парней из гарнизона, перешедшие на сторону революции после начала восстания. Широкоплечий усатый унтер-офицер травил какую-то байку, остальные трое ржали, как сивые мерины. Услышав разговор, офицер обернулся:

— И не говорите, мужики. Когда первые митинги начались, гарнизону вон приказали против демонстрантов пушки выставить. Хотели шрапнелью по людям бить. Это тогда ещё. А сейчас, если уж танки собираются вводить и артиллерию подгоняют, то точно никого жалеть не станут. Слышали, что по радио вещают? Якобы все, кто остался в городе, будут приравнены к предателям и бунтовщикам. Вот так-то! А вы говорите.

— А что ж вы тогда воевали с нами? — спросил ехидно Юргис. — Чего сразу не перешли на нашу сторону?

— Кто воевал? Наша-то батарея сразу перешла. А другие… Так те побоялись офицерья. Пойми же, солдатики ведь запуганы, без команды пёрнуть не смеют. Чего с них взять? Идейных-то среди простых вояк мало. Им что приказали, то они и делают. Дворяне только идейные. Они за своё господство зубами грызть будут.

— Ну и мы будем грызть, — воскликнул Крот. — Папаша мой полжизни в кабале проходил. А я не собираюсь!

Мужики одобрительно посмеялись.

— Никто не собирается, потому и копаемся тут в земле, как черви, — сказал Дьяк.

— И сляжем в этой земле, — добавил задумчиво Емеля Хомут.

— Ты чего, Хомут, брешешь? — покосился на него Юргис. — Умирать собрался? Испужался, поди?

Пулемётчик нахмурил лоб и покачал головой:

— Нет, не испужался. Коли умереть придётся — знать, на роду написано. За правое дело не жалко.

— Да ну тебя, — отмахнулся Юргис. — Хрен им! Назло императору и всей его шайке жить буду.

— Мне брат рассказывал, какие силы к городу стягивают, — заговорил Матвей, сидящий позади всех. — Пехотная дивизия, батареи гаубиц крупного калибра, танки. Не думаю, что долго продержимся.

— И что теперь? — Юргис оглянулся на него. — Бежать, поджав хвост? Или, может, на милость императору сдаться?

— Всё, мужики, хорош языками чесать, — пресёк спорщиков Павел. — За работу пора.

Все эти разговоры, как и ситуация в городе, его самого тревожили, одолевали пораженческие настроения. Виду он не показывал, дабы не ронять боевой дух своего подразделения, но кошки на душе скреблись очень уж настырно. Из новостей, которые доходили через Жеку, Павел прекрасно знал, какие силы стягиваются к городу. Было страшно и немного грустно. Не хотелось, чтобы так вот всё закончилось, даже толком не начавшись. Он проникся симпатией к своим новым товарищам и к тому делу, ради которого теперь трудился, и всем сердцем желал, чтобы режим, установленный ценой таких неимоверных усилий, продержался как можно дольше.

На дороге показались две девушки. Они направлялись к бойцам, несли большие свёртки.

Юргис присвистнул:

— О, товарищи, пополнение прибыло! Эти красотки, кажись, сюда направляются.

Бойцы замерли, уставившись в сторону идущих к ним представительниц прекрасного пола. Одна была постарше, полноватая, улыбчивая, другая — совсем молодая, почти подросток, худенькая. Судя по одежке — стареньким, поношенным пальто — простые горожанки.

— Привет, ребят, — кокетливо проговорила старшая. — Как поживаете?

— Ничего, помаленьку, — ответил Юргис, на лице которого застыла сладострастная улыбка. — А вы из праздного любопытства, али по делу?

— Да вот гостинцев вам принесли, чтоб работалось веселее, — старшая продемонстрировала солидный свёрток. — Защищать нас всё-таки будете от буржуёв-то. Вам подмога от женского коллектива нашей улицы.

Бойцы, ясное дело, обрадовались, схватили кули, развернули. Там оказались пироги. Румяные, ароматные они ещё дымились — только из печки. И от вида такого у взвода потекли слюнки.

— Ай да девки, ай да молодцы! — нахваливали мужики. — Вот бы все так!

— Угощайтесь, — добавила младшая. — Мы тоже за дело революции. Подмогнём, чем можем.

— Разрешишь, товарищ сержант? — обратился к Павлу Дьяк.

Павел посмотрел на довольные лица парней, усмехнулся:

— Разрешаю, только долго не засиживаемся. Траншея сама себя не выроет.

Сам он тоже потребовал себе кусок пирога. После гречки с полевой кухни и «химки» домашняя стряпня показалась настоящим деликатесом. Тесто отличалось не в лучшую сторону от того, какое Павел ел в своём мире, но сейчас это не имело никакого значения.

А пока мужики набивали желудки столь своевременно подоспевшими яствами, Юргис и Крот отошли с девушками в сторонку и принялись о чём-то болтать с ними. Когда же друзья вернулись, вид у них был весьма довольный.

— Чего шушукались? — спросил какой-то молодой боец.

— Военная тайна! — осадил его Юргис. — Тут дела сердечного характера.

Мужики рассмеялись.

— Ну даёте! Не успели город занять, как баб подцепили, — ухмыльнулся усатый артиллерист.

— Ты смотри у меня, Крот, — шутливо погрозил пальцем Дьяк. — Женился только что, считай. И уже налево тянет.

— А ничо, не убудет, — отмахнулся паренёк. — Мне ж тут как? Без бабы что ли? Мне же, может, помирать завтра. Главное, чтоб вы не разболтали.

Бойцы снова захохотали.

«Борода не выросла, а уже девок направо и налево клеит, — подивился про себя Павел, но ничего не сказал, — дело молодое».

Бойцы с аппетитом поглощали выпечку, болтали и смеялись, беженцы плелись мимо угрюмым стадом, грузовик сигналил, проталкиваясь между людьми. А с оккупированного тучами неба струился робкий солнечный свет, едва пробиваясь сквозь рваные бреши.

— Всё, товарищи, повеселились, и хватит! — рявкнул Павел. — Послеобеденный перекур — и за работу!

Свист. Знакомый до дрожи каждому, кто хоть раз попадал под артобстрел. Звук, от которого нервы завязываются в узлы, и кровь застывает в венах… Все замерли. А в следующий миг грянул взрыв. Земля вздрогнула. Дорогу впереди разметало вместе с беженцами. Чёрная туча поднялась в небо — выше домов, выше солнца.

Улица наполнилась криками. Люди ринулись в разные стороны, побросав свои пожитки в дорожную грязь. Десятки ног зашлёпали по лужам, затопали по укатанному гравию. Лошади заржали. Грузовик рванул с места, сбив двух беженцев. Женщина попала под колёса. Визг. Хруст.

— Взвод, в укрытие! — крикнул Павел, но мог бы и не кричать: бойцы и без того уже побросали посуду и куски недоеденного пирога и, схватив оружие, ломанулись к недокопанной траншее, что вела в подвал ближайшего дома.

Снова свист — взрыв раздался ближе. Снаряд жахнул за домами, потом ещё один и ещё… Мир утонул в немыслимом грохоте.

Павел побежал за своими людьми. Спрыгнул в траншею. Совсем близко рванул снаряд. Уши заложило, а траншею заволокло дымом и пылью. Откашливаясь, Павел забрался в стенной пролом и оказался в подвале.

— Проходим, проходим, — кричал он на замешкавшихся, — не толпимся на пути! Сержанты! Всех пересчитать!

Выяснилось, что в четвёртом отделении двоих не хватало.

— Сержант Куропаткин, мать твою, где бойцов оставил? — негодовал Павел.

— Да я что, видел их что ли? Все бежали.

— Тебе, блядь, людей доверили или кого? Что за невнимательность? — кричал Павел сквозь рёв разразившейся наверху бури.

А снаряды рвались. Ближе, дальше… Тряслась земля, с потолка сыпался песок, и порой казалось, что перекрытия не выдержат. Люди и керосиновые лампы вздрагивали при каждом ударе, а в пролом с улицы валили клубы пыли. Заунывным леденящим душу воем летел над городом крик запоздалой сирены.

Павел знал, что после большой войны подвалы богатых домов строили с расчетом на ядерный удар, но всё равно было страшновато. Голова гудела. Едва от первой контузии оклемался, как на тебе — опять грохочет над ухом. Растолкав бойцов, он добрался до полевого телефона, проведённого сюда лишь сегодня утром. Схватил трубку, принялся крутить ручку индуктора. Спустя минуту, в динамике послышался голос:

— Капитан Дрынкин слушает.

— Товарищ капитан, первое отделение в укрытии. Потеряли двоих.

— Понял. Жди распоряжений.

Бойцы расположились вдоль холодных бетонных стен. Молчали, и лишь тусклый свет ламп вырывал из полумрака их суровые землистые лица.

— Вот это ебошат! — Крот с трудом сдерживал дрожь в голосе.

— Обделался, ухажёр? — поёрничал Дьяк. — Ружьё твоё где?

— А? Чего? Да еб! Забыл! И чего делать? — парнишка испуганно взглянул на Павла: а ну как обратно лезть заставит?

— Ладно уж, сиди, — успокоил его Павел. — Пять нарядов тебе. И впредь внимательным будь, понял?

Крот закивал.

— Не слышу, понял? — строго повторил Павел.

— Так точно, товарищ взводный сержант! — отрапортовал паренёк.

— То-то. Всем быть наготове. После обстрела, возможно, начнётся атака.

А снаряды всё гремели и гремели, сея на улицах смерть и разрушение. Прежде Павлу не доилось сидеть в бомбоубежище. Хоть и воевал, а такой опыт — впервые. Было тревожно, но виду он не показывал. Да и остальные держались молодцом. Даже Крот, который во время битвы за рубеж чуть от страха в штаны не наложил, напустил на себя бесстрашный вид.

Подвал наполнился народом, гражданскими. Одни залезли через пролом в стере, другие спустились с верхних этажей. Люди испуганно шептались, кто-то говорил, что полдома обрушилось, плакала женщина.

— За что же нам горе-то такое?! — причитала она. — За что нас Боженька наказывает? За что нас бить-то бомбами, в чём мы провинились? Где жить-то теперь? Это всё революционеры проклятые виноваты! Из-за них всё!

— Тихо, — цыкнул на неё какой-то мужчина. — Не болтай лишнего, дура!

Вскоре первый шок от чудовищных взрывов сменился натужным ожиданием. А кошмар всё не заканчивался. Бойцы изредка переговаривались меж собой. Одни представляли, как страшно сейчас на поверхности, другие ругали императора. Юргис вздыхал, сожалея о том, что не получится теперь повидаться со своей новой знакомой, и что девушек могло убить снарядом:

— Недавно же совсем ушли, небось, и спрятаться не успели. Эх, жалко.

— Всех жалко, — сказал Зафар. — Шайтан бы побрал проклятого императора! Сколько народу сгубил ни за что.

Павел устроился поближе к проёму. Тут пыль стояла столбом, и люди инстинктивно забивались вглубь подвала, а потому рядом никого не было, только Дьяк сидел неподалёку, закрыв глаза — как будто молился. Павел достал нательный крестик так, чтобы сослуживцы не видели. Подумывал его снять, но всё никак не решался. Носил наподобие талисмана: авось и убережёт — кто ж знает?

— Верующий? — раздался позади голос Дьяка.

Павел вздрогнул и обернулся:

— Ага. Только не знаю теперь, во что. Многое изменилось за последние дни.

— Я раньше при храме служил.

— Парни говорили. Это поэтому тебе Дьяком кличут? Почему перестал?

— Да вот, понял однажды, что церковь Диаволу служит. Тошно стало. Не поверишь, хотел руки на себя наложить. Но отвёл Господь помыслы.

— И с чего ж ты решил, что Дьяволу служит? — усмехнулся Павел.

— Властям мира сего прислуживает. А кто князь мира сего? В Евангелии сие сказано. Церковные чины наши с императором и подельниками его якшаются, все их похоти и прихоти покрывают, в злате купаются. Нет там святости, и Бога нет.

— Может, и так. Я не знаю, что у вас творится. А как думаешь: вот это всё Он одобряет: то, что мы делаем? — Павел кивнул в сторону пролома в стене.

— Ха, как бы Он сказал тебе. Молчит. А потому не знаю. Но то, что император и все его приспешники — дети князя бесовского — это знаю.

— Откуда же узнал?

— А оттуда, что куда ни плюнь — везде порок. И любви нет. Говорят про неё, а её нет. К одному всё сводят — к насилию! Тебя бьют — ты терпеть должен, тебя обирают — ты терпеть должен, ибо боженька так хочет, ибо одним Он предначертал властвовать, понукать и бить, а другим — терпеть побои и унижения. И менять сей порядок — есть грех великий. Сказано же: ударили по правой щеке, подставь левую — вот и подставляй, значит. Только как-то оно односторонне получается: когда тебя бьют — подставляй, а вот когда их бьют — ответят так, что мало не покается. Вот как сейчас. Им же боженька властвовать над нами разрешил! И нам они эту мысль насаждают. А как ещё, скажи, объяснить массам, почему те произвол терпеть должны? Вот это-то у них и зовётся любовью. Но вот ты бы стал терпеть, если тебя планомерно избивают и грабят при этом? Нет? И никто б не стал, только тот, у кого воли нет. А они это грехом объявили, воли нас лишают. Понимаешь, какую хитрую софистику императорские прихвостни развели? А ведь по чести и совести надо сдачи дать. Так? Но дворянчики уверены, что у простого народа чести нет, что боженька честью только благородных наделил. А я вот как рассуждаю: если там, на небесах, кто-то есть, и этому кому-то не насрать на всё, что здесь происходит, он на нашей стороне. А почему нет? Думаешь, отправит Он в ад того, кто и так в грязи и нищете родился и чью жизнь и без того адом сделали вышестоящие начальники? Я думаю, нет. Человек — вроде бы низкое существо, греховное, а всё равно до такой подлости не додумается. А Господь Бог же — он же ведь всеблагой и милостивый. Так ведь говорят? А если по справедливость, то наказывать-то надо как раз тех, кто такие порядки устроил: царей, князей, да прочую шваль, возомнившую из себя невесть кого.

Снаряды гремели, а Дьяк даже внимания не обращал на то, что на улице творится — так увлёкся своими рассуждениями. Павел слушал лишь в пол-уха, а по большей части пребывал в собственных мыслях. Да и взрывы постоянно заглушали слова.

— Короче, что-то мне подсказывает, — говорил Дьяк, — что Тому, кто там на небе, просто насрать на нас. Запустил он, ведать, весь процесс этот, а теперь сидит и смотрит, что получится. А может и не запускал, и не смотрит, а может, там и нет никого. Не знаю я, понимаешь? Да и никто не знает, ибо невозможно такое знать. А если кто-то утверждает, что знает — пиздит! Вот хоть обосрись, пиздит! — Дьяк закипал от негодования, но тут он резко успокоился и сменил тему. — Хорошо бьют, крупным калибром. Десять дюймов, походу. Или больше. Так от города камня на камне скоро не останется.

— Интересно, где у них наводчик? Не в слепую же хреначат, — вслух подумал Павел.

— А может и в слепую. Подкатили орудия и долбят, куда не лень. Им-то что? Снарядов много.

— Нет, не в слепую. Прямо по нашим позициям бьют. Получается, знаю, куда.

— А чего тут не знать? Город открыт — ходи, кто хочешь. Лазутчики поглядели и доложили.

Два с лишним часа продолжался обстрел. Люди устали от этого изматывающего грохота, и когда взрывы смолкли, и на улице воцарилась тишина, все вздохнули с облегчением. Верилось с трудом, что артобстрел, наконец, прекратился. Впрочем, Павел не расслаблялся, ждал, что вот-вот начнётся атака. А тут и полевой телефон задребезжал. Павел схватил трубку.

— Второй взвод, все целы? — раздался голос Жеки.

— Двое пропали без вести.

Вестей о начале наступления не было. Жека велел продолжать прежнюю работу. Следовало привести в порядок траншеи и прочие укрепления.

Когда Павел выбрался из подвала, улицу было не узнать. Несколько огромных воронок обезображивали дорогу, траншея оказалась распахана, повсюду валялись тела и вещи, труп лошади, придавленный телеграфным столбом, чернел разорванным брюхом. Горел перевёрнутый грузовик. Пушка с исковерканным лафетом лежала на обочине, частично заваленная обрушившейся стеной дома напротив. В окнах полыхали пожары. От дыма щипало глаза. Дым был повсюду. Повсюду краснели языки огня. Огонь покарал этот город, как когда-то покарал Содом и Гоморру, отступившие от законов Всевышнего. Но карающим богом в этот раз был император, а его ангелами смерти — крупнокалиберные гаубицы.

Сквозь вопли раненых и шум огня Павел расслышал младенческий плач. Пошёл на звук и вскоре наткнулся на чёрную кучу, от которой тянулся кровавый шлейф. Разорванная пополам женщина. Её мёртвые руки прижимали к груди орущий свёрток. Преодолев отвращение, Павел разжал холодные пальцы трупа и вытащил этот свёрток. Оттуда смотрело красное, сморщенно от визга личико младенца. Ребёнок не пострадал — и это было настоящим чудом. Павлу вдруг показалось, что он держит в руках собственного сына, который погиб в аварии десять лет назад.

Подошёл Дьяк.

— Помилуй души их грешные, — пробормотал он, обращаясь к кому-то невидимому. — Так что делать-то, товарищ сержант?

— Что-что. Работать. Траншею надо рыть, завалы разгребать. Теперь уж точно недолго осталась.

Глава 26. Эвакуация

Телевизионный аппарат с треснутой трубкой валялся среди обломков кирпичей и осколков керамической посуды. В углу стоял диван, засыпанный пылью и кусками штукатурки, рядом на витых ножках гордо держался шкаф с разбитыми стёклами. Остатки былого богатства, брошенного сбежавшими хозяевами, обречённо ждали своего часа. Этой квартире не повезло: половина её оказалась погребена под рухнувшими перекрытиям. На днях снаряд попал в крышу, раскурочив третий и четвёртый этажи и обвалив часть стены со стороны улицы. Но бойцов добровольческой армии это не беспокоило. Они заняли позиции возле окон так и ждали.

Матвей сидел, прислонившись спиной к стене. Самозарядная винтовка лежала на коленях. На поясе — подсумок, в нём — пять магазинов. Патроны были в дефиците, много не дали.

У соседнего окна притаился Крот. Этот щуплый паренёк в своей смешной кепке и не по размеру большом пальто выглядел не слишком-то воинственно, но и в его руках была винтовка. Ему тоже предстояло стрелять, и он тоже нервничал, хоть и старался не показать вида перед старшими товарищами. В другой комнате засели ещё двое. Остальные вместе с Зафаром, командиром отделения, находились в соседней квартире, в которую вёл стенной проломом. Разведка сообщила о приближении противника. Императорская армия прорывалась к центру. Бойцы готовились встретить неприятеля.

Три дня велись артобстрелы. Днём и ночью. Они никому не давали покоя, мучили, изнуряли. Матвей забыл, что такое сон, он не мог спать под этим адским грохотом. Артиллерия противника изменила город до неузнаваемости: распахала улицы, обрушила крыши и стены каменных строений, разметала деревянные бараки, жавшиеся друг к другу в тесных кварталах. То там, то здесь занимались пожары, доедая то, что не уничтожили взрывы, и каждый день гибли люди. Гибли не только бойцы народной армии, но и мирные жители. В основном, мирные жители. Матвей постоянно видел трупы на улицах и куски тел, слышал женский плач и крики раненых. Теперь он узнал, что такое ад.

Народная армия тоже несла потери. Насколько серьёзны они были, Матвею никто не сообщал. Но каждый день со стороны окраин ехали грузовики и бронетранспортёры, полные раненых и убитых. А тела горожан с улиц даже не убирали: свободных рук не хватало. И тела гнили. На третий день пошёл дождь, размыл эту гниль. Потоки воды с кусочками тел сливались прямо в подвал, где прятались от обстрелов бойцы второго взвода. И Матвей привык. Смерть стала обыденностью, у него больше не вызывали омерзение оторванные части тел, кишки и разлагающееся человеческое мясо, даже грохот взрывов он теперь переносил спокойнее. Он просто устал их бояться — на это не осталось сил.

А вчера утром, после очередного обстрела, имперские войска, наконец, вошли в город. Судя по обрывкам информации, которая доходила до Матвея, противник продвигался быстро, занимая квартал за кварталом, и плохо организованные ревбригады вместе с частями народной армии ничего не могли с этим поделать. Они всеми силами пытались сдержать врага, но несли тяжёлые потери и отступали вглубь города. А некоторые попадали в окружение и сдавались. Хотя находились и те, кто стоял до последнего, как на обувной фабрике на восточной окраине. Почти до утра продержались.

Весь вчерашний день грохотали пушки, а в небе над городом кружили огромные бронированные вертолёты, обстреливая дома, где засекали противника. Зенитки вели ответный огонь и даже умудрились сбить одну такую летающую махину, но это сильно помогло. Не прекратилась стрельба и ночью. И Матвей почти не спал, хоть усталость давила веки тяжёлой бетонной плитой: он ждал, что вот-вот роту поднимут по тревоге и бросят в бой, он готовился к смерти. Однако до утра ничего не произошло, да и утром тоже, а около полудня поступил приказ выйти на позиции.

Близился момент истины. Момент, которого Матвей ждал все эти дни. Он слушали винтовочную стрельбу, гремевшую на соседних улицах, и гадал, какой конец ему уготован. Как это произойдёт? Пуля, снаряд, осколок… «Лучше бы пуля, и чтоб побыстрее», — думал он.

Командование делало ставку на то, что противник ломился в город почти наугад, не имея полного представления об укреплённых позициях, организованных армией Союза. Продвигающиеся вглубь части нередко попадали в засаду и были вынуждены отступать и перегруппироваться. Вот и сейчас планировали зажать силы противника в клещи. Улица с высокими каменными домами по обеим сторонам хорошо подходили для этой цели. Стены крепкие. Продержаться можно долго, пули не достанут. А потом… Все знали, что потом — потом героическая смерть. Матвею было грустно. Он вспоминал свою жизнь, проматывал в памяти счастливые момент. Те баловали не часто, но тем ярче они сверкали среди серых грязных будней, тем тоскливее было расставаться с ними.

— Это ерунда, — тихо проговорил Крот. — Вот как нас в той деревне прижали, где мы миномётчиков взяли. Как начали долбить, думал — хана. Сержанта убило ракетой, нашего комвзвода сейчашнего контузило, мы с Зафаром кое-как его вытащили. А тут стены толстые, не достанут.

Матвей кивнул. Достанут. Рано или поздно достанут — он прекрасно это понимал. Да и Крот понимал, а потому сидел бледный как труп, стараясь своими словами себя же и успокоить в первую очередь.

Рык танкового двигателя возвестил о наличии неподалёку противника. Давил на нервы страшной неизбежностью. Пока ещё далеко, но вот он ближе, ближе… На соседней улице уже вовсю трещали пулемёты, хлопали взрывы — там шёл бой. А тут ещё нет. Тут ещё ждали.

Какие-то голоса на улице, почти под самыми окнами.

— «Клён три» приём, это «осина», зачисти дом с западной стороны, «клён пять», на тебе — восток. Внимательнее на окна.

Враг был уже тут. Матвей крепче сжал винтовку. Почему не стреляют, почему медлят? А в следующий миг раздался хлопок.

— В укрытие! Снайпер! — закричали внизу.

Пора.

Улица потонула в хаосе ружейно-пулемётной пальбы.

Высунувшись из окна, Матвей принялся быстро жать на спуск. Залязгал затвор, выплёвывая гильзы, приклад забил в плечо. Через соседнее окно стреляли Крот, а внизу на улице метались фигуры в тёмно-зелёных шинелях. Они пытались укрыться в ямах, что были теперь вместо дороги, но падали и катились вниз, застывая в лужах на дне. Другие отстреливались, но их тоже настигали пули. Из здания напротив вела огонь восьмая рота. Дом тот хоть и пострадал от снарядов, но по-прежнему являлся хорошим укрытием.

Что-то громыхнуло справа. Краем глаза Матвей заметил огонь и клубы дыма. Горел вражеский танк.

Затвор встал на задержку, Матвей, спрятавшись за стеной, сменил магазин и продолжил стрелять. Его накрыло странное чувство: смесь воодушевления и остервенения. Враги гибли, а он только радовался. Он хотел убивать, хотел воздать им за все свои беды, отомстить за товарищей, погибших на улицах, поквитаться за свою собственную смерть, которая была уже не за горами. Второй магазин закончился, Матвей перезарядил винтовку, хотел продолжить стрельбу, но тут раздалась команда: прекратить огонь.

Всё закончилось. Огромная воронка под окном давилась свежими покойниками. Зелёное сукно шинелей проглядывало сквозь грязь. Танк дымился. А в небе басовито рокотал винт вертолёта.

— Слышал? — спросил Крот. — За нами, что ли?

— Возмездие летит, — тихо и зло проговорил Матвей, — чтоб их черти в жопу драли!

Огромная туша летающего монстра плыла под серыми тучами, заходя на угол атаки.

— Отойдите от окон! — крикнул один из бойцов и бросился в коридор, вглубь квартиры.

Заработали автоматические пушки. Матвей пулей вылетел из комнаты. Снаряды долбили в стены, прошивая насквозь толстую кирпичную кладку, квартиру заполнили клубы пыли. Упав на пол, Матвей закрыл голову руками. Битое стекло и куски штукатурки захрустели под ним. Кровь побежала по щеке. Порезался. Люди что-то кричали вокруг.

Пушка умолкла. Трое сидели, прислонившись к стенам, кашляли. Сквозь пыль Матвей едва мог разглядеть, что происходит вокруг. Поднялся на четвереньки, стекло впилось в ладонь, он выругался, осмотрел свою чёрную от грязи руку, вытащил осколок. Вытер кровь о пальто.

— Крот где? — спросил молодой боец, выглядывая в дверной проём. Матвей подполз к нему на корточках и тоже выглянул: каска и бесформенная куча тряпья, засыпанная пылью — всё, что осталось от Крота.

— Что делать-то? — спросил Матвей, оборачиваясь к своим.

— Ясен хер, стрелять, — проворчал молодой боец.

— Наступают! — крикнули откуда-то снизу.

Все, кто остались, кинулись к окнам. Матвей высунулся, ища цель. Взрыв сотряс здание, Матвей чуть с ног не свалился. Грохнуло где-то ниже.

— Отделение на другую сторону, за мной! — закричал Зафара из соседней квартиры. — Они с Воздвиженской наступают. Быстрее!

Матвей побежал. Сквозь пробитую заранее дыру попал в соседнюю квартиру, а потом дальше — в угловую, где незнакомый пулемётчик вёл огонь через пролом в стене. Тяжёлый станковый пулемёт с водяным охлаждением плевал короткими очередями куда-то в сторону разрушенных артиллерией бараков.

— К окнам! — скомандовал бородатый сержант, отстреливающийся у пролома вместе с двумя засевшими здесь бойцами. — Противник атакует с северо-востока. Не дайте им высунуться. Сейчас наша артиллерия ударит.

— Патронов нет, — крикнул один из бойцов.

— На второй этаж спустись, там должны быть. Остальные — боезапас экономим! Не знаю, когда подвезут. А нам продержаться надо.

Матвей засел у окна рядом с Зафаром. Выглянул. Через руины наступала армия противника. Солдатики в тёмно-зелёных шинелях прятались среди груд обгорелых досок, стреляли в ответ. С соседней улицы колотил из крупнокалиберного пулемёта бронеавтомобиль. Пули выбили куски штукатурки и кирпичной крошки из стены рядом, Матвей пригнулся. Тут было по-настоящему опасно — не то, что уничтожать солдат, попавших в засаду. Но об опасности Матвей уже не думал. Надо стрелять — вот всё, что осталось в его голове.

Сержант не обманул: вскоре на квартал, где укрывался противник, начали падать снаряды. Матвей сел у стены напротив окна и ждал, когда закончится. И другие ждали. Только пулемётчик стрелял без устали.

И тут на севере гаркнуло тяжёлое орудие. В следующий миг мощнейший взрыв сотряс дом. Грохот рушащихся перекрытий заполнил всё вокруг, пыль поднялась плотной завесой. Люди кашляли, закрывали носы и рты. На миг Матвею показалось, что здание вот-вот развалится. Он поднялся, осмотрелся: там, где несколько секунд назад располагались пулемётчик, бородатый сержант и ещё двое бойцов, больше ничего не было. Угол дома обвалился, погребя их под собой. А рядом сидел Зафар и мычал от боли, зажимая кровоточащее плечо.

— «Император» идёт! — крикнул кто-то. — Прочь от стены!

Матвей выглянул в оконный проём. Вдалеке по развалинам ползло огромное стальное чудовище, сминая на своём пути обломки хлипких деревянных конструкций. Его десятидюймовое орудие смотрело прямо на дом. Казалось, ещё миг — и эта махина уничтожит всех. Не помня себя от страха, Матвей ринулся на лестничную клетку вслед за остальными бойцами. Куда бежать, что делать? Паника охватила разум. В ушах гудело, вокруг кричали люди.

— Отступаем! — сквозь этот хаос звуков пробился знакомый голос взводного. — Все, на улицу!

Матвей бежал вниз. Всего три этажа. Позади снова грохнул взрыв, снова дом вздрогнул. Но Матвей уже был во дворе. Радостное чувство наполняло душу: он покидал это проклятое место.

***

Ещё несколько дней назад Павлу было плевать и на город, и на добровольческую армию, и на революцию, а теперь расстраивался, что всё так вышло. Но с другой стороны, он чувствовал облегчение, ведь кошмар заканчивался. Это вторжение с самого начало было обречено на провал. Неужели партийные идиоты всерьёз рассчитывали столь жалкими силами сломить огромную империю? На что надеялись? К счастью, они решили не дожидаться, пока людей перебью, как слепых котят, сообразили дать команду к отступлению.

Другие бойцы переживали сильнее. Павел видел слёзы на глазах парней. И не удивительно: покидая город, многие прощались с мечтой о счастливом справедливом мире, с мечтой, ради которой они шли умирать, ради которой погибли их друзья. У кого-то даже родственники здесь жили. Уходить было больно. Но не всем. Кто-то, устав от войны, с радостью бросал полуразрушенные здания, ведь дома ждали семьи, хозяйство, жизнь. Но другие… Другие, казалось, желали умереть вместе со своими мечтами.

В соседнем дворе, что находился южнее, ждали бортовые грузовики и бронетранспортёры. Прятались за домами, чтобы не попасть под огонь вертушек, которых отчаянно отгоняли немногочисленные зенитки. Взвод сержанта Торопыгина засел в развалинах, прикрывая отход шестой роты. Ему помогал танк, окопавшийся там же, среди домов.

Второй взвод отступал. Бегом пересекли улицу и оказались в соседнем квартале. Он чуть меньше пострадал от артобстрелов, но и тут некоторые дом превратились в груды кирпичей и бетона. В машины грузили раненых. Первый взвод только что отъехал. Теперь была очередь Павла с его людьми. От его подразделения осталось менее тридцати человек. Среди них — несколько легкораненых. Тех же, кто не мог самостоятельно передвигаться, уже сложили в кузовах военных грузовиков.

Вместе со взводом Торопыгина остался Дьяк. Он сказал, что должен остановить «Императора». Павел не разрешил, но гранатомётчик не послушался и нарушил приказ. Ему было плевать. Он знал, что идёт на смерть, а Павел ничего не мог сделать. Ещё погиб Крот, и снайпер Юргис куда-то пропал. Никто его не видел после того, как вражеский танк начал бить по дому. Зафара ранило осколком в плечо.

Капитан Дрынкин и Жека находились возле колёсного броневика. Капитан о чём-то спорил со здоровым бородатым мужиком в гражданском. Рядом толпились ещё несколько парней в пальто. Все были при оружии — местные рабочие. Павел слышал, как они ругались.

— И ты всё бросаешь? — гневался бородатый мужик. — Вот так просто драпаешь? Да? Ссыкуны вы ебучие!

— Да мы что, с голыми руками пойдём? — орал капитан, яростно жестикулируя. — У них танки, блядь! Ты понимаешь, дурья башка? Танки!!! А у нас — ни хуя!

Жека сидел на подножке машины, приложив к уху наушники от радиостанции, что стояла у его ног.

— Пашка! — крикнул он. — Два «ящика» за поворотом в сквере. Давай быстро!

— Есть! — ответил Павел и велел своим выдвигаться.

За домами снова раздался чудовищный взрыв — «Император» разносил прямой наводкой здания, что и так уже походили на груды строительного мусора. Сверхтяж пёр напролом, и народная армия просто не имела средств, чтобы остановить эту махину.

Павел забрался во второй «ящик», залез последним, захлопнул за собой кормовой люк. За турелью сидел пулемётчик с сигаретой во рту.

— Все? — обернувшись, произнёс он сквозь зубы. — Никого не забыли? — а потом обратился к водителю: — Всё, Гришка. Погнали, ёпта!

— Крепче там держитесь. С ветерком поедем, — гнусавым голосом крикнул водитель.

Машины рванули вперёд, пронзительно рыча и завывая. Хоть двигатель работал на полную, «ящик», казалось, еле тащился. Павел не видел, что творится вокруг. Теперь он был заперт в тесной коробке вместе с дюжиной парней, умудрившихся втиснуться в десятиместный десантный отсек. Видел только лица напротив. Усталые, напряжённые. Зафар откинулся на спинку сиденья, сжав зубы — рука болела. Рядом сидел Матвей, держа меж колен винтовку. На щеке его засохла кровь.

Сквозь смотровую щель в борту было невозможно оценить картину в целом. Лишь побитые артиллерией дома проплывали мимо, да грязь чернела меж ним. А над головой плыли тучи, налитые свинцом и копотью. Небо тяжело и тревожно нависало над бренной землёй.

— Куда едем? — крикнул Павел.

— По Преображенскому мосту на тот берег, — объяснил водитель, — а дальше — через металлургический комбинат и Волдыри. У реки можно выбраться к руинам, там коридор держат. Успеть бы только.

— Успеем! — воодушевил Павел. — Все успеем. Иначе нельзя.

Впереди стреляли. Машина резко затормозили.

— Что случилось? — забеспокоился Павел.

— Да там, сука, не пройти. Другой улицей поедем, — объявил пулемётчик.

Дали задний ход. И тут впереди грохнул взрыв.

Бойцы занервничали, один даже порывался высунуться из-за борта, но его удержали.

— В первого уебали, — крикнул пулемётчик, выплюнув окурок и разворачивая турель в бок. Короткие очереди забили по ушам, зазвенели гильзы об пол. Люди были напряжены до предела, но кроме как сидеть, ухватившись за винтовки, сделать ничего не могли. Все понимали — одно попадание, и «ящик» превратится в братскую могилу.

— Всё нормально, первый едет, — крикнул Гришка-водитель. — Мимо, видать.

Ещё один взрыв раздался совсем близко. Пулемётчик выругался, «ящик» развернулся на месте, заскрежетав гусеницами по асфальту, и снова рванул вперёд на всех парах.

— Сука! Чуть в засаду не попал, — негодовал пулемётчик. — Да они и сюда уже прорвались. Ещё чуть-чуть, от моста отрежут на хер. Быстрее, ёпта!

— Хули орёшь? Доедем, — огрызнулся Гришка. — Через два квартала — мост уже. А там — рукой подать.

К деревне Волдыри, что была на полпути между городом и рубежом, пробились с трудом. Дорогу заполнила техника, образовав огромную пробка. Говорили, дальше не пускают. Водители «ящиков», однако, не смутились, рванул прямо по полю, объезжая многочисленные грузовики с раненными, с продовольствием и снарядами.

Здесь не стреляли, вся стрельба и взрывы остались далеко позади. Когда выбрались за город, Павел вздохнул с облегчением. Казалось, впереди ждала свобода.

Но не тут-то было.

— Все чота стоят, — сказал озадаченно водитель. — Чо за хрень?

Оба «ящика» затормозили. Павел открыл люк и выбрался наружу. Под ногами шелестела трава. Он увидел поле, простирающееся до горизонта на запад, а с юга ограниченное лесополосой. За лесополосой стреляли. «Ящик» остановился недалеко от длинной избы с пристроенным амбаром. Рядом застыли с выключенными двигателями гусеничные артиллерийские тягачи с пушками на буксире, несколько бронетранспортёров и пара старых танков. Орудийные расчёты, водители и танкисты что-то бурно обсуждали возле машин. Вся деревня была полна народу — солдатами народной армии и рабочими, решившими покинуть город. Сквозь людской гомон и гул двигателей доносилось надрывное мычание коров. Кудахтали курицы, лаяли собаки, блеяли овцы.

Осмотревшись, Павел подошёл к Гришке и потребовал связаться с ротным командованием:

— Ты же частоту знаешь? Ну вот. Вызови капитана Дрынкина.

Попытки успехом не увенчались.

— Пусто в эфире, — пожал плечами Гришка.

— Пробуй ещё раз.

— Да я уже сколько пробую! Говорю, нет там никого. Может, рация сломалась. Может… — тут он замялся, — может, ещё какая хуйня.

Что могло произойти, было и так понятно. «Неужели, не выбрались?» — мысль эта словно ледяной водой окатила. Велев водителю не покидать машину, Павел побежал к группе водителей и танкистов.

— Чего стоим, мужики? Почему не едет никто? Коридор есть? — спросил Павел.

Ответил пожилой танкист с длинными, свисающими вниз, усами.

— Нет прохода, товарищ, — развёл он руками. — Стоим, не туды и не сюды. В кольцо взяли нас. Вчера ещё была дорого, а сегодня нету. Нашинские-то чегойто соображают. Авось, сообразят. Тока командования нету.

— Как нету? — удивился Павел.

— А так. Уехали все. С утреца ещё, когда можно ещё было. Вот мы ждём, собираемся. Сейчас побольше техники наедет, так мы ударим. Вот ты, сержант, поедешь с нами? Сколько человек у тебя.

— А куда ж деваться. Пара десятков боеспособных солдат, два «ящика».

— Мало. Ждём ещё людей. Ща если через полчаса никого не будет, как есть, двинемся.

Новости оказались нерадостными. Павел сообщил своим парням о ситуации. Видел, как погрустнели лица.

— Ничего, мужики, — махнул рукой Хомут. — Двум смертям не бывать, одной не миновать. Чего нос повесили?

Бойцы продолжили болтать. Те, кто ехал в первом бронетранспортёре, рассказывали, как их чуть было не подбили. А Павел отошёл в сторонку, достал пачку сигарет, которой он разжился на днях (к самокруткам он так и не привык), закурил. Хотел подумать о жизни и о том, что делать дальше. Все планы шли коту под хвост бодрым шагом. Казалось бы, бой пережили, из города выбрались, а тут — на тебе! Окружение.

— Что думаешь, товарищ взводный сержант? Хана нам всем? — Матвей стоял рядом и смотрел на поле, что расстилалось перед взором желтовато-охристым ковром.

Павел пожал плечами.

— Не знаю, посмотрим. Говорю же, сейчас техника подтянется, будем прорываться.

Достал пачку сигарет:

— Будешь?

Матвей покачал головой:

— Не курю.

— Правильно. Здоровый образ жизни — это хорошо. Сам бросал раза три — так и не бросил: нервы как-то надо успокаивать.

— И для чего всё было? В толк не возьму, — как бы размышляя сам с собой, произнёс Матвей. — Неужели сразу не поняли, что сюда лезть — гиблое дело.

— Да всё понимали. Не думали, что так быстро противник силы стянет. Мне Жека рассказывал, что раньше, чем через месяц, ответного удара не ждали, — тут Павел прислушался: где-то вдали раздавался рокот винтов. — Слышишь?

— Вертушки. Далеко, — сказал Матвей.

Однако звук этот нарастал с каждой минутой, а вскоре над горизонтом повисли три точки. Они стремительно увеличивались в размерах.

— Воздух! — крикнул Павел, оборачиваясь к своим — Приготовиться! Встаньте за пулемёты! Остальные — на землю!

Люди заметались. Пулемётчики вскочили за турели, остальные ринулись в укрытия: кто за машины спрятался, кто побежал к избам, кто залёг прямо в поле. За домами рваной трескотнёй залилась зенитная установка. В ответ загремели вертолётные орудия, накрыв деревню плотным огнём. Несколько машин тут же прошило навылет, один тягач загорелся. Щепки летели от деревянных построек, разносимых двадцатимиллиметровыми автоматическими пушками. Павел и Матвей укрылись за ближайшим бронетранспортёром. Павел видел, как нескольких человек, не успевших спрятаться, буквально разорвало на куски, кого-то достало за машинами. Орал раненый.

— Накрыли нас! — крикнул кто-то. — Бежим!

Идею мигом подхватили все, кто оказался поблизости. Зарычали двигатели. Уцелевшие машины ринулись в сторону лесополосы, за которой ждала свобода. Или смерть.

И тут Павел понял, что тянуть больше не имеет смысла. Теперь важно лишь одно: спасаться. Уйти отсюда как можно дальше и как можно скорее.

— Второй взвод! — крикнул он, поднимаясь с земли. — По машинам!

Гришка-водитель завёл «ящик». В это время все, кто был поблизости, попрыгали в открытый десантный отсек, Павел забрался последним уже на ходу. Запирая за собой люк, он видел, как над деревней пролетает огромная туша вертолёта, и как бронетранспортёр, что тронулся следом, остановился, прошитый в который раз очередью. За его турелью, вместо пулемётчика краснели кровавые ошмётки.

— Гони! — кричал Павел водителю. — Быстрее!

«Ящик» набирал обороты.

***

Машина мчала вперёд, натужно завывая двигателем. Вокруг грохотали взрывы. Матвею было страшно. Да и всем было страшно. Думали, что вот уже прорвались, спасение близко, только рубеж пересечь — и всё закончится. А нет! Не тут-то было! Пока ехали по городу, попали под обстрел. А потом ещё и у Волдырей вертушки начали поливать огнём. Матвей вместе со взводным сержантом и ещё шестью бойцами успели в залезть «ящик». Каким-то чудом выехали. Опять смерть стороной обошла. А ведь снаряды прямо над головой свистели.

Теперь предстояло пересечь рубеж. «Ящик» трясло на ухабах, старый мотор верещал как проклятый, машина гнала изо всех сил, но как же это было медленно! А рядом раздавались взрывы. То и дело осколки били о броню, а на головы бойцам летели комья земли. «Много ли эта консервная банка выдержит?» — задавался вопросом Матвей. Он каждый миг ожидал удара, который положит конец его существованию. На лбу выступил пот. Остальные тоже нервничали. Только взводный, да Емеля Хомут сидели сосредоточенно и спокойно, удивляя Матвея своей выдержкой.

— Ещё немного, мужики! — кричал пулемётчик за турелью. — Я дома вижу. Жми, Гришка!

Пулемёт долбил над самым ухом, лязгал затвор, гильзы сыпались на пол и скакали, как блохи, от дикой тряски. «Когда же это всё закончится!» — хотел кричать Матвей, ибо сил выносить такое напряжение уже не осталось. Но пытка не заканчивалась.

И тут — звонкий удар. Крики. Салон затянуло дымом. «Ящик» остановился. Сквозь сизую пелену, от которой глаза заслезились, Матвей видел пулемётчика. Он вопил как резаный. Его нога. Кажется, её не было на месте. А бойцы рядом — один за лицо держится, другой за руку. Зафар весь в крови. Молчит. Здоровяк Хомут, что сидел около турели, куда-то пропал. В обоих бортах — дыры. Матвей был