Сын императрицы. Книга 1. В начале славных дел (fb2)

- Сын императрицы. Книга 1. В начале славных дел [СИ] 8.54 Мб, 228с. (скачать fb2) - Владимир Ли

Настройки текста:



Сын императрицы. Книга 1. В начале славных дел

Глава 1

 

Алексей Бобринский, сын Екатерины Великой

Пустой щелчок бойка — патроны в обойме закончились. Роман отбросил в сторону разряженный пистолет, повернулся чуть набок и вынул из нагрудного кармана последнее оружие — "лимонку". Немеющими от слабости пальцами выдернул чеку и затаился в своем укрытии за кустарником, выслушивая шаги приближающихся боевиков. Ни страха, ни боли в раненном плече не чувствовал, только желание захватить за свою жизнь как можно больше врага.

В эти последние секунды майор не думал о чем-то другом — о сегодняшнем задании с облетом на штурмовике позиций противника, вспышке взрыва в двигательном отсеке — похоже, попали стингером, — вообще о командировке в эту горячую точку, о семье — жене и дочери. Говорят, что в последние мгновения проносится все прожитое, с самого детства, но даже на них не мог отвлечься — все внимание отдал нужному моменту. И когда стало ясно, что боевики в считанных метров от него — бросил перед собой гранату и крикнул: — Это вам за пацанов!

Взметнувшаяся вверх земля, удар в голову и грудь, острая боль — последнее, что осталось в памяти Романа, а потом наступило спасительное небытие. Спустя мгновение или годы будто очнулся, но в каком-то странном, нереальном мире. Вокруг серая мгла как в густом тумане и абсолютная тишина — ни шороха, ни малейшего другого звука. Огляделся, чуть в стороне далеко-далеко заметил огонек, едва видимый, но он манил как путеводная звезда и душа потянула к нему. Еще миг и окунулся в волны света, а затем растаял в них.

Пробуждался как после долгого сна — постепенно стал слышать какие-то звуки, почувствовал запахи, дуновение ветерка, — а потом пришла боль. Она билась в висках как будто в них стучали молотком, даже двумя — с каждой стороны, причем в унисон, доставляя больше страдания. Роман не знал, сколько времени прошло, терпел эту боль изо всех сил, сжав зубы и волю. Наконец-то она стихла, стала не такой острой, ее уже можно было терпеть. Подождал еще немного, переводя дух, после медленно открыл глаза и понемногу осмотрелся, не поворачивая голову.

Первое, что увидел — серое небо над ним, почти сплошь затянутое облаками, нисколько не похожее на опаляющую зноем синеву в месте последнего боя. Да и явно ощущаемая прохлада подсказывала майору, что он отнюдь не в жаркой Сирии, а где-то намного севернее. Осторожно, боясь вызвать новую боль, повернул голову в сторону и заметил совсем рядом — в нескольких шагах, — текущую воду неширокой реки. За нею выстроившиеся вдоль берега невысокие, в два-три этажа, дома, но какие-то странные, отличавшиеся от привычных коробок многоэтажек. Что-то подобное Роман видел на старинных картинах — с разукрашенными куполами и башенками, оконными арками, колонами и всевозможной лепниной на них.

Огляделся в другую сторону — там такие же здания, разве что одно из них выделялось особой солидностью и роскошью, а также просторным парком вокруг него, простиравшимся до самого берега. Именно в нем и оказался Роман, совершенно неведомым для него образом, вызвавшим массу вопросов. Осмотрел еще себя и недоумение от того только возросло — вместо летного комбинезона и куртки на нем оказалась какая-то непонятная одежда из старинных времен. Да и руки непохожи были на его — худые и тонкие, они явно не знали физического труда и тренировок. Минуту-другую размышлял над случившимся, строил предположения и ничего вразумительного не мог придумать — слишком мало пока информации. Но ни на секунду не терял хладнокровия, принял как неизвестную данность, с которой обязательно разберется.

Неожиданно где-то рядом услышал чей-то голос, совсем еще детский, произнесенные им слова: — Ой, что со мной! Где же моя головушка, как мне было больно!

Роман в первую секунду растерялся — вроде никого вокруг не заметил, — еще раз огляделся — действительно, никого нет. Подумал: — Показалось, — и тут вновь раздался тот же голос: — Ой, кто это?

Слышал его прямо в своей голове, невольно пришла мысль: — Неужели галлюцинация, но это же бред! — а в ответ: — Кто тут, не надо, мне страшно!

Только сейчас к Роману пришла догадка, что слышит мысли того, кто живет в этом теле. А он сам, получается, вселился своим сознанием и напугал, насколько понял, ребенка. Нужно как-то успокоить его и найти общий язык, коль выпала такая доля — сосуществовать вдвоем. Постарался подобрать слова помягче, как прежде со своей дочерью, когда та капризничала:

— Не бойся, малыш, я тебя не обижу. Буду рядом с тобой и помогу во всем. Ты же веришь в добрых волшебников, вот меня и прислали к тебе. Можешь называть меня дядя Рома, а как тебя зовут?

Минуту длилось молчание — по-видимому, мальчик приходил в себя и осмысливал услышанное. Потом все же ответил с ноткой недоверия: — Я не малыш, мне уже тринадцать лет. И в волшебников не верю — это маленькие верят. Но если обещаешь помогать, то не буду на тебя ябедничать. А зовут меня Лексеем, по роду Бобринский — мне его маменька назвала.

Роман поспешил подтвердить: — Обещаю, Леша, — мальчик же поправил: — Не Леша, а Лексей — я не дворовый мальчик. Вот намедни меня взяли в кадетский корпус — выучусь, стану офицером, может быть и в гвардии. Нам воспитатель сказал — кто хорошо будет учиться, того возьмут в гвардию.

Бывший майор не замедлил заявить: — Конечно, станешь хорошим офицером — уж я тебе помогу, сам тоже офицер. Можно сначала послужить в строевом полку, а потом и в гвардию пойти.

Мальчик переспросил: — Дядя Рома, ты офицер? А в каком чине?

— Да, Лексей, офицер, майор.

— Здорово! Точно сможешь помочь.

Роман воспользовался благодушным настроем кадета, сам стал расспрашивать:

— Знаешь, Лексей, я пришел из далеких краев, о многом здесь мне не ведомо. Ты же расскажешь о том, что знаешь, тогда легче станет тебе помогать. Хорошо?

Так и узнал Роман от мальчика, что сейчас идет 1775 год, правит страной императрица Екатерина Вторая, она же — по большому секрету, никому не рассказывать! — его маменька. А отец — граф Григорий Орлов, но то негласно, на бумагах нигде не написано. Так что он не дворянского рода, хотя есть у него имение — село Бобрики, что в Тульской губернии. Оттуда получает денежное и другое довольствие, кроме того, что положено любому кадету. Учеба у мальчика идет трудно, отстает по многим предметам — он только в этом году попал в кадетский корпус, другие же с пяти лет здесь учатся. Его дразнят, называют неучем, вот он сбежал с урока латыни. Спрятался в парке у берега и нечаянно заснул, а потом вдруг сильно заболела голова. Больше ничего не помнит, очнулся перед встречей с Романом.

Сам майор историей особо не увлекался, но имел некоторое представление о правлении императрицы, прозванной Великой. Читал и о ее внебрачном сыне, его незавидной судьбе. Усердием тот не отличался, рос ленивым и слабовольным. После окончания кадетского корпуса в армии не служил, пустился в загул, проиграл в карты более миллиона рублей. Мать долго терпела выходки сына, после не выдержала — сослала его в Ревель (Таллинн), там он пробыл до кончины Екатерины. Лишь после воцарения Павла I ему разрешили вернуться в Санкт-Петербург, дали графский титул и воинское звание генерал-майора. Вот такой проблемный отрок достался попаданцу, теперь следовало приложить все усилия, чтобы поменять его.

Первое, что надо было решить — как им уживаться в одном теле. Конечно, основное право пользования, если так можно выразиться, за Лексеем и Роман не хотел лишать мальчика свободы, распоряжаться за него. Хотя чувствовал, что при желании мог подавить волю вынужденного сожителя, но то было бы против совести и справедливости — ведь он только гость, волею судьбы получивший вторую жизнь в чужом теле. Пока оставил за собой наблюдение за окружающим и самим мальчиком, возможно, при нужде будет подсказывать тому. Лишь при каких-то экстренных обстоятельствах или прямой угрозе примет на себя управление — так привычно сформулировал бывший летчик. Постарался доходчиво объяснить об этом Лексею, тот вроде понял, но все же переспросил:

— Дядя Рома, вот ты говоришь — я волен делать все, что мне угодно. А если тебе не понравится, то запретишь? И как будешь наказывать меня за провинность, если я что-нибудь натворю?

Похоже, что у мальчика после зачисления в корпус появились комплексы — его доняли всякими запретами и страхом наказания. Поспешил успокоить: — Нет, Лексей, ни запрещать, ни наказывать не буду — ты в своем праве. Могу лишь подсказать или объяснить, а решать тебе самому.

Вот так два существа в одном теле пришли к согласию и направились к учебному корпусу. Он размещался в Меншиковском дворце на Васильевском острове, занимал основную — центральную часть здания. Правое крыло отводилось под спальни, а в левом находились столовая, танцевальный и гимнастический залы. Всего в кадетском корпусе насчитывалось около шестисот учащихся, их разбили на пять отделений по возрасту. Обучение проходило на протяжении пятнадцати лет, изучали общеобразовательные предметы, а также правила хорошего тона, музыку и танцы, в старшем отделении в основном занимались воинскими дисциплинами. Среди кадетов большинство составляли дворянские дети, но и немало таких, как Лексей — из служивого народа, купечества и даже мещан. Их еще называли гимназистами и готовили для гражданской службы.

Меншиковский дворец на Васильевском острове

Мальчик пошел не к центральному входу и парадную, а к неприметной двери сбоку — по-видимому, для хозяйственных нужд. Роман чувствовал его напряжение и без чтения мыслей было понятно — Лексей боялся встречи с кем-нибудь из начальства. Быстренько прошмыгнул через темный холл, тихо стал подниматься по лестнице на второй этаж, но вот незадача, навстречу вышел молодой еще мужчина лет тридцати в какой-то вычурной одежде — по крайней мере, так показалось Роману. Увидев его, мальчик застыл на полушаге, от испуга не мог сказать и слова, а в мыслях было только: — Попался! Самому воспитателю! Ой, что мне теперь будет!

Мужчина подошел ближе и строгим голосом спросил с заметным акцентом: — Бобринский, почему не на уроке, прогуливаешь?

Лексей издал какой-то всхлип, потом все же смог выговорить: — Нет, Осип Михайлович, не прогуливаю. Мне надо было, по нужде.

— Изволь объяснить, Бобринский, что за нужда такая, второй урок уже пропускаешь, — продолжил допрос ментор.

Мальчик потупил взгляд и молчал — по-видимому, запас отговорок у него исчерпался. Пришлось вмешаться Роману, дал ему команду: — Подними голову и смотри прямо в глаза, потом будешь повторять за мной.

Лексей послушался и стал под диктовку говорить:

— Виноват, Осип Михайлович! Готов понести заслуженное наказание. Обещаю, что такое больше не повторится!

И услышал в ответ, не веря своим ушам: — Вот как, признаешь свою вину, даже просишь наказание. Странно, Бобринский, что-то новенькое! Ладно, на этот раз прощаю, но если повторится, то не миновать тебе карцера! Все, иди на урок.

Курсантская заготовка Романа сработала, он не раз пользовался ею во время учебы в училище, да и потом, на службе. Начальство не любит, когда подчиненный юлит, ищет оправдание, но готово простить чистосердечно раскаявшегося! Так что получил заслуженную признательность от своего подопечного и оба довольные направились дальше. Правда, пришлось повторить такой подход с учителем географии в классе, тот милостиво разрешил пройти на свое место. Урок слушали вместе — Роман решил пройти все науки с Лексеем, подаст тем самым пример, да и самому они могут пригодиться. Еще присматривался к сидящим рядом ученикам, учителю — их манерам, речи, одежде, как ведут себя при общении.

На следующем уроке помог ответить на вопрос учителя математики, так что вдвоем заработали честную тройку, вернее, посредственно — оценку цифрами еще не ставили. Перед обеденным перерывом произошел конфликт с одним из одноклассников — тот поистине с барской замашкой потребовал от Лексея взять ему пару кренделей в буфете, причем за свои деньги. Он было промолчал, но Роман велел дать отпор, иначе и дальше будут помыкать им. Так вместе ответили пришедшей к слову поговоркой: — Хлеб за брюхом не ходит, — добавили еще: — Тебе надо, сам и бери, а холопов здесь нет.

Барчук сначала оторопел — наверное, не ожидал подобной отповеди от безродного новичка, — а потом взбеленился: — Да ты знаешь, что я с тобой сделаю? Скажу батюшке — завтра же вылетишь из корпуса с волчьим билетом, будешь мыкаться, как бездомная собака!

Пока дворянский отпрыск распинался в будущих карах, Роман вызнал о нем у подопечного:

— Ты знаешь этого нахала и кто его отец?

— Да, знаю, это Иван, а отец у него граф Апраксин, служит в сенате помощником самого обер-прокурора — о том бахвалялся на днях.

— Не бойся, Лексей, мама тебя в обиду не даст.

— Она может заругать, дядя Рома. Маменька наказала мне вести смирно, ссоры не затевать. Да и не кичиться родством — о том никому не надобно знать.

— Так и надо, Лексей, мама твоя права. Но и давать себя в обиду тоже нельзя. Как думаешь, что скажет государыня, если узнает — ее сын на посылках у какого-то хама, пусть и родовитого? Вот то-то, так что не робей, держи хвост пистолетом!

— Какой хвост, причем пистолет?

— Это военные так говорят, а означает — не тужить, держаться бодро.

Тем временем барчук не унимался, напротив, видя, что оппонент не трусит — похоже, высказанные угрозы того не впечатлили, — распалился и перешел на прямое оскорбление: — Да что говорить остолопу и неучу подлого звания! Драть тебя надо, как сидорову козу, плебей, чтобы знал о вежестве и почитании к высокородному дворянину!

Неизвестно, чем бы закончилась эта стычка, если не вмешательство воспитателя. Когда дело доходило до унижения чести и достоинства, особенно среди причастных из благородного сословия, то смывали позор кровью. Даже в правление Петра Первого нередко происходили дуэли, несмотря на строгий запрет и наказание ослушавшихся. А при Екатерине они стали обыденностью, сама императрица однажды прибегала к такой кардинальной мере. Среди кадетов тоже случались, правда, тех, кто постарше, младшие же устраивали драки, иногда ябедничали своим родителям. Начальство старалось не допускать подобных конфликтов, придерживалось уложения, что в корпусе все равны независимо от сословия и знатности. Зачастую же оно нарушалось, даже малые дети из благородных семей кичились своим происхождением.

— Апраксин, что за речь ты ведешь, постыдись! — гневно произнес Осип Михайлович, входя в класс. Кадеты, сидевшие в нем после урока в ожидании приглашения на обед, замерли, лишь растерянно переводили взгляды между участниками произошедшей на их глазах ссоры и воспитателем. Таким рассерженным прежде его не видели, не знали, что он сейчас предпримет. Всем было ясно, что барчук зарвался и вряд ли добром закончится для него происшедшее — могли и отчислить с позором из корпуса, такое уже случалось.

— Собирай свои вещи, пойдешь со мной к Главному директору, — строго высказался воспитатель, немного отходя от первого гнева и злости. Хосе де Рибас или Осип Михайлович Дерибас, испанец по происхождению, был принят императрицей на службу по представлению графа Орлова. Выполнял разные деликатные поручения, последним стал надзор за их внебрачным сыном в кадетском корпусе. Случившееся в классе происшествие могло серьезно испортить карьеру испанца, в том ведь немалая его вина — не проследил, допустил публичное оскорбление подопечного. Теперь придется доложить как главе корпуса Бецкому — тот знал о происхождении мальчика, — так и самой императрице.

К директору отправились втроем — воспитатель позвал еще Лексея, как пострадавшую сторону. Прошли по длинному коридору, поднялись по дубовой лестнице с резными балястрами на третий этаж и дальше до кабинета Бецкого с просторной приемной. На всем пути Роман приглядывался к отделке и росписи на стенах, правда, при слабом свете масляных светильников их различать было сложно. В приемной Осип Михайлович оставил мальчиков под присмотром секретаря, сам прошел в кабинет. Минут через десять позвал их и они вошли, робея, в апартаменты вершителя кадетских судеб.

В глубине громадного помещения за большим дубовым столом восседал в кресле представительный вельможа довольно солидного, если не преклонного, возраста. В богатом камзоле с орденами на груди, белоснежной сорочке с кружевным жабо, тщательно уложенном парике, он выглядел весьма внушительно, а его большие серые глаза, казалось, пронизывали насквозь представших перед ним юнцов. Внимательным взором осмотрел каждого, после величаво промолвил, ткнув пальцем в сторону провинившегося:

— Объясни-ка, молодец, по какому праву позволил себе сказать дурное о сотоварище? Тебе ведомо, что пока вы в корпусе — все равны и не допустимо чваниться своим родом?

Барчук побледнел — по-видимому, ясно понял намек директора, выделившим тоном слово “пока”, — после произнес с ноткой вызова:

— Ваше сиятельство, прошу простить меня, но этот… — замялся на секунду, как будто подбирал выражение приличней, — … невежа вывел меня. Я попросил его взять кренделя, а он нагрубил, отнесся без всякого почтения.

— И какого почтения ты требуешь к себе? Послушно исполнять твою волю? — еще более посуровел Бецкой, даже его брови встопоршились.

— Ваше сиятельство, но ведь простолюдины должны чтить благородных — то предписано по сословному праву, — упрямо стоял на своем дворянский отпрыск.

— Нет такого права. У дворянства привилегия отдать жизнь за отчизну, служить ей верой и правдой — уж это право ты должен знать сызмальства и не творить бесчинство в стенах казенного заведения, — уже спокойно произнес Бецкой и обратился ко второму мальчику, стоявшему все это время навытяжку:

— А что ты скажешь, Бобринский, как у вас случилась эта распря?

Первые слова Лексей вымолвил с заметной дрожью, потом уже более уверенно:

— Ваше сиятельство, не грубил я Ивану. Он велел мне взять кренделя, я ответил, что пусть сам берет. А потом Иван стал грозить и обзывать, в это время подошел Осип Михайлович.

Бецкой махнул рукой и отпустил их всех со словами: — С вами понятно. Осип Михайлович, ведите класс на обед, после представьте мне рапорт о происшедшем. Будем решать, как поступить с Апраксиным.

Роман с момента появления воспитателя не вмешивался в мысли и поступки Лексея. Ему было интересно — как справится мальчик со сложившейся ситуацией, да и не видел в ней каких-либо сложностей для подопечного. Немного напрягло состояние страха, даже паники Лексея, когда он предстал перед глазами директора. Но управился сам, пусть и с трудом, достойно высказался на вопрос Бецкого. Правда, Роман лишний раз убедился, что с волей мальчика надо скорей заняться.

Одноклассники встретили их молчанием, никто не пытался расспросить, лишь следили глазами за обоими виновниками (или героями?) инцидента. Так в полном молчании дождались воспитателя, позвавшему их в столовую. Насколько понял Роман, ученики обедали по очереди — сначала младшее отделение, заканчивали самые старшие. Сопровождали их воспитатели, у малышей женщины довольно зрелого возраста — наверное, чтобы не искушать старших кадетов. Обслуживали себя сами — двое дежурных из класса накрыли для всех столы, после трапезы убрались. Обед состоял из трех стандартных блюд — Роман не видел серьезного отличия от привычных в прошлой жизни, разве что вместо чая пили горячий сбитень.

После двухчасового перерыва занятия возобновились. Следующий урок был танцевальный, с волнующей для кадетов изюминкой — на этот раз с приглашенными девочками из Смольного института. Попечителем этого заведения являлся Бецкой и он время от времени устраивал совместные занятия кадетов с девицами института и Мещанского училища при нем. Танцевальный зал почти полностью заполнили, с одной его стороны встали мальчики двух классов, с другой девочки, отличавшиеся формой — институтские в платьях голубого цвета, а мещанские розового. Вел занятие учитель кадетского корпуса, ему помогали наставницы девочек. Они разбили детей по парам, показывали движения танца, а потом следили за исполнением учащимися.

В пару к Лексею поставили девочку в голубом платье подстать ему ростом — оба выше среднего. Она подала руку, а мальчик растерялся, не знал, что с ней делать. Роман быстро глянул на стоящую рядом пару и подсказал: — Прими ее руку и встань слева от нее.

Пришлось еще несколько раз выступить подсказчиком, а когда начались пробные туры, Роману стало понятно — у Лексея с танцами плохо. Постоянно сбивался, путал движения, не попадал под ритм музыкального сопровождения. Дважды получил замечание от учителя, да и партнерша не скрывала недовольства, даже отвернулась. Вот тогда Роман впервые принял на себя управление телом, предупредил мальчика: — Лексей, давая я сам попробую. Ты просто смотри, что я делаю, а потом вместе отработаем. Только начнем по мой команде — как скажу, сразу остановись.

У бывшего летчика с координацией не было проблем, да и любил танцевать, еще со школьной скамьи. Показанные учителем движения не представляли ему сложности, единственно, что могло помешать — не было практики именно с этим телом. Воспользовавшись заминкой в уроке, когда все остановились и слушали указания ведущего, дал сигнал Лексею, а потом принялся понемногу, незаметно для других, двигать руками-ногами, поворачиваться, наклоняться. Стоящая рядом девочка все же обратила внимание, поглядела на него с удивлением, но промолчала.

Когда же продолжили урок, вышло у Романа вначале коряво — не получилось сразу рассчитать ширину шага, подъем стопы, повороты, — но уже через минуту в какой-то мере приспособился, после с каждым движением становилось все лучше. К концу занятия более-менее справился с изученными танцами — мазуркой и полонезом, — даже получил похвалу от учителя. А Лексей признался с восхищением: — Как у тебя красиво получается, дядя Рома, я бы так никогда не смог! Ты же научишь меня хоть немного, чтобы стыдно не было в следующий раз, правда?

Последний урок проводился в гимнастическои зале, после короткой разминки и бега по кругу ученики приступили к упражнениям на снарядах. Опять Лексею пришлось краснеть — оказался едва ли не самым слабым. Ни разу не смог подтянуться на перекладине, последним взобрался на шведскую стенку и чуть было не сорвался с нее. О подъеме по канату даже не помышлял — куда ему там! Прыжки через “коня” тоже не дались, в одной из попыток отбил то, что у мальчиков между ног. Чуть не заплакал, но мужественно сдержался, стараясь не обращать внимание на смешки одноклассников. Правда, никто вслух не высказался о неловкости Лексея — по-видимому, происшедший конфликт с Апраксиным еще не стерся в их памяти.

Роман не стал отчитывать мальчика — тот и без того был расстроен, — но взял с него слово, что с завтрашнего дня займется собой под мудрым руководством духовного наставника. За этот насыщенный событиями день Лексей уже свыкся с присутствием незваного пришельца и с детской доверчивостью поверил в его добрые помыслы и сочувствие, признал несомненным кумиром. А когда после ужина выдалось свободное время, поведал о своих переживаниях и чаяниях. Сколько помнил себя, никому особо не был нужен. В приемной семье его не обижали, но и лаской не баловали — мол, сыт и одет, чего же более! Последние пять лет провел в пансионе на чужбине, там тоже не утруждались воспитанием мальца.

О том, кто его родители, Лексей не ведал, лишь недавно, сразу после возвращения на родину, узнал от самой императрицы. По ее указанию мальчика привезли в Зимний дворец, она приняла его в своем кабинете. После недолгих расспросов о пребывании в пансионе, отношениях в приемной семье заявила: — Ты сын мой, но смутные обстоятельства принудили скрыть твое рождение. Они и сейчас не позволяют огласку кому-то ни было. Ты уже достаточно вырос и имеешь право знать правду. Блюди ее достойно, во благо, а не зло.

Разъяснила еще о своих намерениях на будущее, о записанном за ним имении, но предупредила, что распоряжаться им не сможет, только с ведома опекуна. Вела с мальчиком как не любящая мать, а правительница со своим подданным — строго, даже холодно. Не предпринимала попыток приблизить сына, обнять, потому и он держался на почтительном расстоянии, да, собственно, еще не осознал, что грозная императрица — его родная мать. О том, кто отец, лишь обмолвилась: — Граф Орлов, — а у Лексея хватило ума не расспрашивать. После той встречи больше с матерью не виделся, да и не имел такого желания, но подозревал, что ей докладывают о нем. Оттого ему становилось неуютно, боялся вызвать недовольство.

Роман сочувствовал мальчику — тот при живых родителях рос сиротой, лишенный любви и заботы. А тут еще политические интриги на вершине власти — не зря его все эти годы держали подальше от столицы. Сама Екатерина имела на него планы как на возможного наследника вместо старшего сына. Противники ее, те же Панины или Дашковы, также могли в своих целях использовать бастарда императрицы. Как бы то ни было, но до последнего времени он был не на виду, а сейчас что-то изменилось, коль венценосная мать решилась вывести свое чадо в высший свет. Пусть даже без официального представления, но подобные секреты долго не держатся, скоро все узнают — кто же этот мальчик.

Возможную причину Роман видел в уверенности Екатерины, посчитала свою власть непоколебимой. Взять тех же фаворитов, она баловала их изрядными дарами, не боясь ропота недовольных. Что уж тут сравнивать с давним грехом, зато порадеет своей кровинушке. Нельзя сказать, что она питала какие-либо материнские чувства, да и не могло их быть — с самого рождения отдала дитя в чужие руки, после виделась с ним несколько раз и то ненадолго. Но все же опекала немало, как сейчас — снабдила сына доходным имением, устроила в лучшее учебное заведение с превосходной перспективой, поручила приглядывать за ним доверенному человеку.

Между тем настал вечер — время для личных надобностей учащихся. Кто то приводил в порядок свои вещи, другие читали или устраивали игры за столом — лото, гусек или штосс, правда, с оглядкой, за карточную игру наказывали. Часть же вышла на прогулку — места для нее хватало, корпус занимал добрую половину Васильевского острова, от Малой Невы до Большой. К ним присоединился Лексей — последовал совету Романа развеяться перед сном. Прошел по наружному периметру вдоль набережной и уже повернул во внутренний двор, когда услышал сзади глухой всплеск и через пару секунд детский крик: — Помогите!

Повернулся и увидел в воде тонущего мальчика — его голова то появлялась над поверхностью, то вновь погружалась. Он уже не кричал, только суматошно взмахивал руками, чтобы удержаться над водой. Лексей замер, не знал, что нужно предпринять. Услышал окрик Романа: — Прыгай, надо спасти мальчика! — ответил ему в испуге: — Дядя Рома, я не умею плавать!, — и услышал: — Ладно, я сам, — по его воле снял камзол и с разбега нырнул в холодную воду.

В три гребка доплыл до того места, где только что бултыхался мальчик, а потом, вдохнув побольше воздуха, пошел на глубину. Практически искал на ощупь — в мутной воде видел не дальше вытянутой руки. Опустился до самого дна, но не нашел — по-видимому, снесло течением. Проплыл еще несколько метров и заметил темное пятно. Бросился к нему, ухватился одной рукой за ворот и изо всех сил, работая ногами и второй рукой, потянул вверх. Задыхаясь, выпустив весь воздух, поднялся над водой, после пары судорожных вдохов поплыл к берегу. Мокрая одежда и обувь мешали и тянули на дно, силы уходили с каждой секундой, но он не сдавался, буквально по сантиметру продвигался вперед. Перед глазами уже вставали круги, чувствовал, что теряет сознание и лишь волей терпел: — Держись, майор! 

Глава 2

Очнулся Лексей в лазарете — был здесь уже раз, когда у него после падения пошла из носа кровь. Увидел знакомую палату с покрашенными в белое стенами, в углу за ширмой умывальник, на другой стороне вход в кабинет лекаря. Почти сразу почувствовал слабость, закружилась голова — прикрыл глаза и полежал так еще немного, пока не перестало качать. Продолжил осматриваться и заметил на соседней койке спящего мальчика лет семи или восьми. За окном смеркалось, но света еще хватало, чтобы разглядеть его бледное лицо, скрутившуюся под одеялом фигурку. Кроме них в палате никого не оказалось, стояла почти полная тишина, лишь от окна доносился едва слышимый шум.

Мирная картина расслабила Лексея, стал вспоминать о случившемся на реке. Поразило в нем то, что чувствовал тогда как будто все происходило именно с ним — это он плыл и нырял, искал утонувшего мальчика, а потом тянул его за собой, выбиваясь из сил. Только не сохранилось в памяти, как же он выбрался на берег и вытащил мальчика — по-видимому, его видит сейчас рядом. Конечно, понимал разумом — не его в том заслуга, все совершил Роман, но странным образом передалось Лексею как свое. Такого слияния чувств между ними еще не было, от него становилось зябко, даже страшно. Потянулся к старшему, надеясь получить от него разъяснения и покоя в душе:

— Дядя Рома, ты слышишь меня?

Ответ не пришлось ждать: — Слышу, Лексей. С тобой все в порядке? А то ты пропал, не отзывался.

Рассказал, не скрывая своих опасений: — Сейчас да, но не помню, что было в конце. Знаешь, дядя Рома, видел, как ты спасал мальчика, но только как будто все это делал я. У меня силы закончились, когда плыли к берегу, мне стало плохо. Ты еще велел держаться, а я не смог. Почему же так, дядя Рома, неужели и дальше такое случится — чувствовать от тебя боль?

Роман ясно различал в тоне мальчика страх, по-видимому, невольно передал ему в стрессовой ситуации свои эмоции и напугал. Надо в будущем как-то блокировать эту связь — Лексей еще не способен выдерживать серьезную психическую нагрузку, да и далеко не каждый взрослый сумеет. Но в происшедшем увидел новое свойство в контакте их сознаний, такое слияние может им помочь во многом, особенно в тренировке духа и воли, да и в учебных делах. Только нужно хорошо продумать и научиться дозировать свое влияние, чтобы не навредить мальчику.

Постарался объяснить доходчиво: — Лексей, о том, что могу передать тебе свои чувства — я не знал. Извини меня, что напугал. Постараюсь больше не допускать. Но есть и хорошее — в таком слиянии наших душ можем гораздо легче и быстрее учиться. Ты воочию будешь видеть и даже сам выполнять то, что я хочу показать. Давай уже завтра, прямо с утра, будем так заниматься — у нас должно получиться. Согласен?

Лексей ответил без особого энтузиазма и то с оговоркой: — Согласен, дядя Рома, только не сильно больно, — на что услышал прописные мудрости из недалекого будущего: — Терпи казак — атаманом будешь. Будет трудно в учении, зато легче в бою.

Вскоре подошел лекарь — грузный мужчина лет сорока. Увидел, что Лексей не спит, подошел к нему и со словами: — Ну, что герой, давай я тебя осмотрю, — принялся рассматривать голову, горло, послушал еще в свою трубку, прислонив ее к груди. Выдал вердикт: — Здоров, — на вопрос о спасенном мальчике ответил неопределенно: — С ним пока непонятно, пусть полежит до завтра.

В спальной комнате, куда из лазарета отправился Лексей, собрались все его обитатели — вместе с ним шестеро. Встретили на удивление приветливо вместо прежней настороженности и пренебрежения, услышал от них добрые слова. Видно, что прознали о происшествии и в какой-то мере смягчились. Один из них, Василий из довольно знатного рода Репниных, выразил, по-видимому, общее мнение: — Не ожидал от тебя, Бобринский, такого геройства! Был тихоня, даже голоса не слышно, а тут смело бросился в воду и вытащил мальца. Даже помог ему ожить, как ты еще умудрился?

Лексей лишь смущенно улыбался, не давая ответы на такие вопросы. Он, собственно, и не знал, что случилось после того, как потерял сознание. А о помощи утонувшему — тем более, да и слышал, что спасти их невозможно. Взял себе на заметку расспросить Романа о данном деле, впрочем и о другом, что знал и умел неведомый пришелец. Почти был уверен — тот сможет научить многому, ему же надо все принять и усвоить. С этой мыслью юный отрок лег в постель и уснул сразу, намаявшись хлопотным днем.

Утром Роман поднял рано, почти за час до общей побудки. Только начало рассветать, все вокруг спали, а тут команда: — Подъем! Лексей не хотел просыпаться, но волей-неволей пришлось вылезать из-под теплого одеяла и идти в туалетную комнату. После умывания немного взбодрился и уже сам выполнял распоряжения наставника. Надел холстинную пару, тихо вышел во двор. Здесь пробежал пару кругов — второй осилил под принуждением, — а потом приступил к упражнениям, которые Роман назвал комплексом под номером один. Почти без перерыва перешел на силовые приемы — отжимания, подтягивание, сгибы. Стоило Лексею где-то увильнуть, как тут же наступало давление на его волю и он сдавался. Весь взмокший, на дрожащих ногах вернулся в спальный корпус, умылся и переоделся, а потом со всеми отправился на утреннюю молитву, после на завтрак.

На ежедневном утреннем построении, проводимым перед началом занятий, директор корпуса зачитал грамоту об отчислении Ивана Апраксина за “… недостойное поведение, порочащее честь кадета”. Не обошлось без нотации — добрые четверть часа разглагольствовал о взаимном уважении учащихся, равенстве и боевом братстве. После один из инспекторов вывел бывшего кадета из строя и сопроводил в дисциплинарный блок — дожидаться своего родителя. Следующим событием стало награждение похвальной грамотой за спасение жизни младшего ученика — под многоголосое “Виват” глава корпуса вручил ее Лексею. Тот растерялся, стоял смущенно, не зная, что ему делать. Лишь с подсказки кого-то из служащих ответил положенным: — Рад стараться, Ваше сиятельство!

То внимание, что оказывали Лексею в этот день кадеты даже старших отделений, тешило его душу. Пусть совершил благое дело не по своей воле, но ведь причастен к нему самым прямым образом, так что принял как заслуженные выпавшие ему похвалу и славу. Правда, Роман поумерил выросшее как на дрожжах самомнение — не преминул заметить, когда мальчик стал важничать перед ребятами, задрал свой носик: — Лексей, ты, конечно, молодец, стерпел многое, сегодня тоже не сплоховал. Но только надо скромней, не задавайся. Людская слава мимолетна — сейчас ты на коне, а завтра никто и не посмотрит. Так что отнесись спокойней и народ потянется к тебе.

Лексей даже обиделся — ну как же, прежде его не замечали, а сегодня стал всеобщим героем, — уж нельзя чуток попыжиться! После смирился — дядя Рома плохого не посоветует, стоит прислушаться. А так день начался как обычно, до обеда прошли уроки по русской словесности, немецкому языку, физике и астрономии. Где-то сам справлялся, по немецкому вообще на хорошо — не зря же провел в той стороне целых пять лет! С физикой едва не сконфузился — в лицее, где учился прежде, ее не проходил. Так что без помощи наставника не обошлось, но худо-бедно освоил урок. Удручало то, что с учебниками обстояло неважно — их не хватало, на весь класс два или три, — пользовались ими по очереди. Правда, недавно при корпусе открыли типографию, обещали — скоро будет лучше.

После обеденного перерыва настал урок музицирования, с которым у Лексея образовалась проблема ввиду почти полного отсутствия таланта, прежде всего — слуха. Да и нот не знал от слова совсем, а уж различать их даже не пытался, когда учитель выяснял меру способности нового ученика. Хорошо еще, что тот не прогнал с урока, дал азы нотной грамоты, а потом — после некоторого раздумья, — выбрал худо-бедно подходящий инструмент — ксилофон. Показал, как пользоваться палочками, для какой ноты каждая из дощечек, а затем дал для тренировки запись небольшого этюда. До конца занятия вместе с Романом, у которого обстояло немногим лучше, пытался получить хоть что-то подобное мелодии, по крайней мере, запомнил эти ноты.

 Ксилофон

Меньше сложностей выпало со следующими предметами — рисованием и риторикой, справились не хуже других. Тут уже сказались навыки черчения и объемного воображения пришельца из технического века, в искусстве полемики, наверное, не уступил бы учителю. Дальше по распорядку последовали вечерняя молитва — церковь находилась здесь же, на территории корпуса, — а затем ужин. После небольшого отдыха Лексей под давлением своего внутреннего наставника прошел вторую тренировку — на этот раз в гимнастическом зале. С ним помог воспитатель — договорился с учителем, что в свободное время его подопечный может там заниматься. После недолгой разминки поработали на всех снарядах — насколько позволяли пока еще слабые кондиции ученика.

Через месяц таких трудов Лексей уже не отставал от своих одноклассников, сам — без помощи Романа, — справлялся с учебными заданиями. А на уроках гимнастики стал одним из лучших, но тем не менее продолжал тренироваться, даже проявил усердие к удивлению наставника. Успехи мальчика не остались без внимания воспитателя и главы корпуса, а от них и самой императрицы. Передала через Бецкого письмо с похвалой: “…весьма довольна твоими экзерцициями и рвением. Питаю чаяния, что добьешься больших заслуг на благо державы. Твоя maman.”. От себя директор добавил еще: — Вижу в тебе задатки достойного мужа. Смею надеяться, что станешь им, но надо много труда и стараний. Не подведи!

Тем временем у Романа появились свои цели и планы. Занятия с Лексеем уже не занимали так плотно, как прежде, так что в какой-то степени заскучал. Понятно, что в теле тринадцатилетнего подростка, да еще в закрытом заведении развлечений для взрослого человека мало. Вот и стал искать себе дело, не отвлекая на него подопечного, в меру имеющихся у него возможностей. Вначале присматривался и прислушивался к окружающим — кадетам постарше, персоналу корпуса. Конечно, с ним, вернее, с Лексеем, серьезных разговоров те не заводили. Но в общении между собой при нем особо не стеснялись, так что по крохам узнавал что-то новое для себя. О порядках в корпусе, суждения об учителях и начальстве, о событиях и толках в столице и стране.

Едва ли не самой популярной темой стали любовные истории императрицы. Шел слух о ее тайном браке с князем Потемкиным, новом любовнике Завадовском. Упоминали и Григория Орлова, о его отнюдь не братской любви к своей кузине Екатерине Зиновьевой. Спорили о новых реформах — губернской и судебной, манифесте о ликвидации Запорожской Сечи. Много толков вызвали возможная война с Портою и планы с присоединением Крыма. Хотя только недавно Россия заключила мир с Османской империей, но обе стороны искали возможность переломить ситуацию в свою пользу. Приняли с воодушевлением воссоединение с Малороссией (Украиной и Беларусью) после раздела Речи Посполитой.

Собственно, сама информация не представляла для Романа важности — она не скоро понадобится. Ему, точнее, Лексею, еще учиться семь лет, но жить в замкнутом мирке учебного заведения казалось невыносимым. В корпусе не разрешались увольнительные и каникулы, лишь по выходным допускали родных увидеться с их чадами. За все минувшее время Лексея дважды навещали из приемной семьи, да еще приходили родители Димы Набокова — благодарили за спасение их сына. Изоляция от внешнего мира никак не устраивала деятельного пришельца из будущего, так что вести извне стали ему в какой-то мере отдушиной.

Иной раз приходили мысли каким-то путем выбраться на волю, но отметал их из-за очевидной нереальности. А о том, чтобы как-то добиться отчисления Лексея, даже не помышлял — поломал бы ему будущую карьеру. Возможное решение этой проблемы подсказал один случай, тогда невольно подслушал разговор двух работников в хозяйственном блоке. На утренней тренировке, когда Лексей отрабатывал во дворе разминочный комплекс, Роман обратил внимание на то, как один из них громко отчитывал другого. Они находились подалеку, так что слов не различал. Неожиданно для себя прислушался и вдруг отчетливо разобрал, будто говорили совсем рядом: — … нет, Никодим, поступай как хочешь, а на меня не надейся. Натворил делов — сам и расхлебывай!

Роман растерялся — подобного никогда с ним не случалось, — а потом, когда снова попытался услышать, то уже не получилось. Лишь после нескольких попыток и то с большим напряжением, удалось повторить. Позже долго размышлял о поразительном эффекте, его природе и причине. Возможно, у него вдруг открылся острый слух, но в большей мере предполагал, что он прочел мысли говорящего. Когда выпадало свободное время, проводил подобные опыты с теми, кто рядом, правда, все безуспешно. С тем же поваром, давшим ему повод, тоже не ладилось, но когда тот снова с горячностью стал кому-то выговаривать, тогда и пришло ожидаемое чудо, подобное телепатии.

После нашел еще несколько эмоционально раскрытых людей среди кадетов и персонала, на них и отрабатывал свой дар. Поначалу улавливал в момент всплеска обуревающих их чувств, со временем удавалось в более спокойном состоянии. С остальными в подавляющем большинстве прорыва не происходило — все же способности Романа оказались не столь велики. Можно сказать, что ему повезло обнаружить в себе подобное свойство, пусть и случайно, да и с тем, что оно вообще возникло. Наверное, сказалось постоянное общение с тем, кто оказался с ним в одном теле, оттого развились какие-то тайные задатки, вот они и проявились. Иного логичного объяснения Роман не находил, а принимать на веру сверхъестественное или божественное происхождение не позволял сугубый материализм попаданца.

Чтение мыслей подконтрольных объектов — так Роман назвал тех, с кем устанавливал контакт, — стало своеобразным окном во внешний мир. Иногда предрассудительным — как подглядывание за кем-то, но все равно интересным. Чаще других наблюдал за поручиком Ржевским (символичное совпадение с героем анекдотов!) — одним из помощников директора. Оказался тем еще ловеласом и гулякой — впрочем, как и многие офицеры из гвардейских полков. Да еще любителем рассказывать о своих похождениях, правда, довольно занимательным. В часы досуга вокруг него часто собирались коллеги, а он расписывал во всех красках и даже интимных деталях свои победы и приключения. Уж насколько бывший майор был привычен к мужской пошлости, но иногда смущался от скабрезных эпитетов и подробностей.

Никому — Лексею тоже, — не давал понять о своем даре, но однажды пришлось в какой-то мере раскрыться. Случилось то после Рождества, обратил внимание на инспектора своего отделения — ему напрямую подчинялись воспитатели всех классов. Капитан Басов не отличался общительностью, сторонился шумных компаний, да и возрастом был постарше многих — уже под пятьдесят. В этот день выглядел особенно хмурым и подавленным, склонив голову, неподвижно сидел за столом в своем кабинете. То ли из-за сострадания, то ли уважения к этому спокойному и доброму к детям офицеру, Роман потянулся к его сознанию и прислушался, невольно принимая от него тоску и отчаяние:

— … что же делать, Танечке плохо! Никто не даст мне такие деньги, все знают, что не смогу рассчитаться. И дать на залог нечего — не нажил добра, старый дурень. А надо скорей, с каждым днем дочери хуже…

Романа проняло, затопило желание помочь в беде хорошему человеку. И ведь такая возможность есть — из доходов подаренного Лексею имения, — только надо убедить того на благое деяние. Почему-то был уверен, что он согласится, хотя в прежней истории отмечали его жадность — отказывал в просьбе своим товарищам занять им деньги. Но тогда юношу развратила разгульная жизнь после выпуска из корпуса, спустил все средства на карточную игру, залез в долги. Пока же еще не потерял сострадание, Роман не раз убеждался в мягкости мальчика в отношении к другим. Не ошибся и сейчас, в ответ на свое предложение Лексей после недолгого раздумья высказался:

— Дядя Рома, коль ты думаешь, что надо помочь Матвею Ивановичу, так и сделаю. Только надо сказать директору — он мой опекун и надо его согласие. Пойдем к нему, я ему объясню, а он уже сам решит, как быть дальше.

В обеденный перерыв Лексей отпросился у воспитателя и вскоре стоял перед директором, без прежней робости докладывал:

— Ваше сиятельство, я по делу относительно господина инспектора. У Матвея Ивановича больна дочь, ее надо везти на лечение. Нужны деньги, большая сумма, а их у него нет. Прошу выдать требуемые деньги из моего пенсиона, вот заявление. Разрешите передать?

Бецкой внимательно прочитал листок, а потом спросил:

— Тут у тебя не написано, какую сумму просишь?

Лексей о том не знал, так и ответил:

— Не могу знать, Ваше сиятельство. Посчел невозможным спрашивать Матвея Ивановича — он, наверное, мне бы не ответил.

— То верно, кадет, не тебе учинять допрос, — согласился Бецкой, после позвонил в колокольчик.

— Вызови-ка срочно капитана Басова, — дал указание заглянувшему в кабинет секретарю, а потом задал вопрос:

— А откуда, Бобринский, ты знаешь о болезни дочери инспектора и что у него нет денег?

Пришлось Лексею придумывать ответ: — Услышал разговоры между господами офицерами, Ваше сиятельство, пожелал помочь.

Через недолгое время подошел вызванный инспектор, его недоуменный вид красноречиво подсказывал — не знает, по какому поводу его так спешно позвали. Бецкой тут же приступил к расспросу:

— Матвей Иванович, у тебя больна дочь?

— Да, Ваше сиятельство, у нее чахотка.

— Что сказал доктор, ее можно вылечить?

— Можно, но Таню, дочь, нужно как можно скорее везти на юг, к Азову. В нашем климате она не выживет, доктор дает не больше месяца.

— Сколько денег надо на лечение и есть ли они у тебя, Матвей Иванович?

— Доктор сказал — не меньше тысячи рублей, у меня же их нет. И занять их не у кого — я уж думал о том.

— Поможем, Матвей Иванович. Помнится, у тебя дочь одна?

— Да, Ваше сиятельство, одна. Танечка у нас поздняя, мы с женой уже не чаяли иметь свое дите.

— Дадим тебе денег, Матвей Иванович. От кадета твоего, Бобринского, будет тысяча рублей и от корпуса двести — вдруг понадобятся на какие-то расходы. И еще — получишь отпуск на все время лечения и дорогу с содержанием.

— Вовек буду благодарен, Ваше сиятельство, но должен сказать — не смогу расплатиться, если только часть.

— Деньги от корпуса безвозмездно — это помощь тебе. А с кадетом можешь поговорить, но вроде возврата не требует. Так, Бобринский?

Лексей не замедлил с ответом: — Так, Ваше сиятельство, не надо возврата. Лишь бы девочка выздоровела, на то деньги не жаль.

Все присутствующие расчувствовались — и дарующие и принявший дар. Бецкой обнял капитана, а тот после мальчика, глаза несчастного отца набухли от слез, но сдержался, проговорил с дрожью в голосе: — Благодарю, Бобринский, жене и дочери скажу о благодетеле — будем молиться за тебя…

О поступке Лексея вскоре прознали, многие восприняли с уважением, но находились и те, кто вслух недоумевал — как можно такие деньжищи отдать чужому человеку, да еще без возврата! А сумма действительно выглядела немалой, тот же верховой конь стоил в среднем около ста рублей — кирасирский дороже, а легкий почти вдвое дешевле. Самым же важным для мальчика стало одобрение матери-государыни, она написала ему: — … радостно мне было узнать о твоем великодушии. Помощь достойному ветерану в постигшей его беде считаю верным и нужным делом. Я распорядилась выдать из казны нуждающемуся воину еще тысячу рублей — не может держава уступать в благородстве своему отроку…

Весной произошли два события, имевшие отношение к корпусу и к самому Лексею. Сменился генеральный директор — Бецкой ушел с этой должности, но остался в попечительском Совете, новым же назначили Андрея Яковлевича Пурпура, имевшего чин генерал-поручика. Он не стал менять порядки, установленные предшественником, разве что повел себя строже и требовательнее. Кадеты скоро почувствовали твердую руку нового директора — за те прегрешения, которые прежде прощались или отделывались воспитательной беседой, теперь ввели более суровые взыскания. Исправительные работы, внеурочные дежурства, даже специальную форму серого цвета ввели для провинившихся. Конечно, поначалу недовольства среди учащихся хватало, но постепенно свыклись и старались лишний раз не попадаться.

Другая перемена случилась с воспитателем Лексея — Осип Михайлович женился на Анастасии Соколовой, воспитаннице Бецкого (злые же языки считали ее незаконнорождённой дочерью Ивана Ивановича). Нрав супруга имела веселый и непосредственный, наверное, тем и привлекла расположение императрицы — вошла в близкий круг ее фрейлин. Лексею прежде приходилось с ней встречаться, когда в числе лучших учеников был в гостях у директора — Бецкой практиковал такую меру поощрения. Анастасия жила в том доме на правах хозяйки, устроила им чаепитие и вообще вела себя непринужденно, отчасти даже слишком говорлива. Роману тогда удалось найти с ней мысленный контакт, узнал много пикантных подробностей о придворных нравах.

Теперь Лексея все чаще приглашали в дом Бецкого, иногда на весь выходной день. Бывший директор остался его опекуном, но, как понял Роман, поводом стала другая причина, а именно женский каприз. Сама государыня и Анастасия — ее бывшая камер-фрейлина, после замужества статс-дама, — пожелали больше общения с взрослеющим мальчиком. Правда, называть сейчас его мальчиком было бы против истины — за минувший год разительно поменялся. Вытянулся, заметно окреп — уже не напоминал слабого и тихого отрока, каким он выглядел прежде. Настоящий homme beau (красавец-мужчина) — так за глаза называла Лексея шаловливая мадам Дерибас. И основания у нее к тому были — премиленькое, как у Купидона, лицо, волнистые кудри, так и манящие их погладить, а стать впору иному взрослому мужчине.

Для Романа не стали тайной помыслы супруги Осипа Михайловича — решила устроить себе забаву с невинным юнцом, причем с ведома императрицы. Та, наверное, не увидела в том ничего плохого для своего сына, даже к лучшему, если он начнет познавать любовную науку с опытной наставницей. Да и Роман не стал вмешиваться — пусть у Лексея будет свой опыт общения с прекрасным полом, тут, наверное, советчики не нужны. Лишь усмехался про себя, видя нехитрые приемы соблазнения, которые предпринимала Анастасия — искала повод для уединения, томно вела беседу, откровенно показывала прелести в глубоком декольте. Лексей же реально западал на соблазнительницу — смущался и краснел при виде нечаянно обнажившейся ножки или груди, даже дыхание у него перехватывало, а сердце билось как после изрядной тренировки.

В начале лета прошли публичные экзамены у среднего и старших отделений. Кроме корпусного начальства и попечительского Совета на них присутствовали высшие чины — члены Сената, главы коллегий, сама императрица. Весь предыдущий месяц кадеты готовились — заучивали вопросы и ответы, перечитывали книги и конспекты, повторяли с учителями какие-то темы. Первым провели экзамен в отделении Лексея — каждый ученик на глазах гостей брал со стола билет с вопросом, громко зачитывал его, тут же отвечал и так по всем экзаменуемым предметам. Комиссия под председательством генерального директора оценивала ответы в баллах, подбивала сумму для каждого кадета и называла лучших. В их число попал и Лексей, получил из рук Пурпура похвальную грамоту и подарок — только что изданную книгу Даниэля Дефо “Робинзон Крузо”.

Императрица в Шляхетском кадетском корпусе

Пока кадеты стояли в строю перед началом экзамена и слушали напутственную речь директора, Роман всматривался в сидевшую среди гостей императрицу. Видел ее впервые вживую, если так можно выразиться, сравнивал впечатление с той, что была изображена на картинах. Разница заметная — Екатерина в реальности не такая уж величественная, да и красотой не блещет. С виду обычная баба, располневшая на русских харчах, выглядит на все свои сорок семь, если не больше. Но отдавал ей должное уважение — держала империю в своих руках крепко и управляла умело, неспроста назвали Великой. Заметил, как она искала в строю Лексея, а потом не раз смотрела за ним. А когда тот отвечал на вопросы — вся напряглась и следила безотрывно. Успеху же сына явно обрадовалась — то было видно по ее довольной улыбке.

После недельного перерыва вновь начались занятия, но уже в следующем классе. Для Лексея он последний в среднем отделении, через год перейдет в старшее. Вернее, одно из них, в нем обучались кадеты от 15 до 18 лет. Для тех, кто постарше — от 18 до 21 года, — выпускное отделение, такой расклад по возрасту предписан уставом корпуса. Самое важное, что отличало два старших отделения от других — раздельное обучение по военному и гражданскому назначению. Кадетов-военных готовили к службе в пехотных подразделениях, артиллерии и кавалерии, выпускались офицерами — подпоручиками, а лучшие — поручиками. Гражданские же предназначались для ведомств в губерниях и уездах, ведения строительных и прочих работ.

Учащиеся имели право выбора между двумя этими направлениями и именно в том классе, в каком сейчас Лексей, до его окончания должны были определиться. Сам же юнец и прежде не сомневался в том, кем стать — только офицером! Для того старался в минувший год, шел на жертвы — не спал лишний час, изнурял себя тяжкими тренировками, усердно учился всяким наукам и премудростям. Конечно, не без помощи — а в начале и принуждения, — негаданного наставника, с которым уже сроднился и верил больше, чем себе. Впрочем, Лексей, не обижался тогда, понимал — это нужно ему самому, зато сейчас любовался собой — как по делам, так и внешне, глядя на себя в зеркало.

Время шло своим чередом в ставшем привычным порядке, но однажды произошло событие, доставившее Лексею некоторые проблемы. В конце августа, в самый канун праздника Успения, Осип Михайлович поручил ему подменить своего коллегу во втором младшем отделении. Иногда подобное случалось — если кому-то из воспитателей требовалось ненадолго отлучаться, то оставляли присматривать за детьми кадетов постарше. Правилами такое не разрешалось, но все же происходило и именно Лексею досталось в этот раз надзирать за малышами — как-то он уже справлялся с подобным делом.

Прошел установленный срок, уже наступило время обеда, а штатный воспитатель все не возвращался. Пришлось Лексею самому выстраивать детей и вести в столовую. Уже подходили к входу в нее, как неожиданно откуда-то сбоку выскочил один из подсобных рабочих и понесся прямо в строй малышей. Лексей краем глаза заметил опасность и среагировал на нее — бросился навстречу. В последний момент сгруппировался и, как учил на тренировках дядя Рома, подставил плечо, а потом с разворота бросил напавшего в сторону. Сила удара была такой, что оба не удержались на ногах и упали, только юноша сразу соскочил, а подсобник остался лежать.

Все произошло в считанные секунды, дети даже не успели понять и не напугались. Лексей завел их в столовую, усадил на свои места и находился рядом с ними, пока они не поели. Только потом заявился воспитатель и отпустил подростка, тот вернулся в свой класс. А через час за ним пришел корпусной полицмейстер, обвинил в нанесении тяжких телесных повреждений работнему человеку и заточил в карцер на время расследования. Оказывается, пострадавший получил сильные ушибы, его отнесли в лазарет и лекарь определил у него травму внутренних органов, опасную для жизни. Когда стали выяснять, что случилось с бедолагой, кто-то из рабочих донес на Лексея — именно тот учинил нападение. 

Глава 3

Лексей рассказал полицмейстеру о происшедшей возле столовой сшибке все как было, не скрывая и не выгораживая себя. Тот выслушал молча, не перебивая, после долгого раздумья промолвил:

— Возможно, ты говоришь правду — это выяснить нетрудно. Но если даже и так, все равно вина твоя есть, человек ведь пострадал, может и помереть — упаси боже! И еще, Бобринский, учти, что твое дело с тяжким последствием, поэтому будет разбирать не корпус, а суд городского магистрата. Не стоит выносить сор из избы — предлагаю тебе не оговаривать воспитателя и не упоминать о детях. А я постараюсь предпринять все, чтобы облегчить твою участь — представим в суде как по неосторожности, тогда можно обойтись штрафом и выплатой пострадавшему пособия. Да и не будем настаивать на отчислении из корпуса. Согласен?

Роман не вмешивался в происходящий разговор — Лексей сказал все правильно, да и поступил так, как и он сам, будь на его месте. Не останови того лося, просто снес бы детей, да не одного! А последствия — что уж тут поделать, не повезло. Предложение полицмейстера в какой-мере имело смысл — не стоило втягивать в дело других, тем более, что есть с их стороны дисциплинарное нарушение и может обернуться не только против них, но и руководства корпуса, допустившего халатность. С другой стороны, выставлять себя виновным, пусть даже по неосторожности, также казалось не лучшим выходом — в послужном списке Лексея будет значиться обвинительное судебное решение, что непременно скажется на карьере.

Обдумав возможные варианты, Роман решил дать совет подопечному — тот же все еще сомневался, не знал как ему быть:

— Лексей, придется согласиться, иначе все обернутся против тебя и станет только хуже. А так обойдешься денежным вычетом, да в гвардию, наверное, не попадешь. Но то не беда, добьешься признания и почестей честной службой в боевом подразделении, а не парадном, как в гвардии.

На второй день сидения в карцере Лексея вызвали к директору. Под конвоем унтер-офицера прошел в приемную, после минутного ожидания его завели в кабинет Пурпура. Там, кроме хозяина, увидел Бецкого, его строгий взгляд и нахмуренные брови, казалось, сулили провинившемуся юнцу лишь неприятности. Начал разговор глава корпуса:

— Обстоятельства твоего дела нам известны, Бобринский. Похвально, что сберег детей от увечья, но и вины с тебя не снимаю — допустил излишнюю силу для пресечения. Вижу, что юноша ты крепкий, наверное, не уступишь тем, кто гораздо старше. Потому должен соизмерять силушку, чтобы не навредить другим! Пока у битого тобой человека жизнь еще держится, но лекарь не дает твердой надежды, что он поправится. В лучшем случае останется калекой, а о худшем и говорить не буду — молись, чтобы оно не случилось.

Прервался ненадолго, как бы давая возможность обвиняемому понять серьезность своего проступка, потом продолжил:

— Учитывая твое прежнее поведение и усердие в науках, корпус будет ходатайствовать о смягчении наказания, а как решит суд — утверждать не стану. До заседания магистрата по твоему делу останешься под арестом, да и нам спокойнее — как бы еще чего-нибудь не натворил!

После высказался Бецкой:

— Не ожидал от тебя такого злодейства, Бобринский! Считал достойным примера, ценил твое рвение и благие поступки, а теперь… Вот скажи — как с тобой быть?

Пришлось Лексею, все это время стоявшему с покаянным видом, отвечать почтенным особам:

— Виноват, Ваше сиятельство. Не было у меня умысла причинить вред тому … — после короткой заминки продолжил — … человеку, но в страхе за детей применил всю имевшуюся силу. В том мой просчет, готов понести любое наказание, каким бы оно ни было!

По-видимому, ответ юноши потворил преклонному вельможе, Бецкой уже более мягким голосом продолжил:

— Вижу, что раскаиваешься в своем деянии. Могу надеяться, что накрепко усвоил полученный урок и впредь поведешь достойно, не давая повода для упрека!

На таком пафосе закончил свою речь, а потом, повернувшись к директору, проговорил негромко:

— Я закончил с Бобринским, Андрей Яковлевич, можно его отпустить.

Роман видел, что двое важных особ ломали комедию перед юнцом, по-видимому, в воспитательных целях. Да и Лексей тоже о том догадывался, судя по его поднявшемуся настроению, но принимал подобающий в данной ситуации вид. Похоже, что дело потихоньку прикроют или ограничатся минимальным наказанием даже при неблагоприятном исходе с пострадавшим. Наверняка предприняли свои меры с вероятной поддержкой государыни, чтобы не испортить жизнь юному кадету, к тому же вызывавшему у них симпатию. В последующем так и случилось, правда, Лексею пришлось еще неделю посидеть в заточении — очевидно, в тех же целях. Потом выпустили, объявив — дело закрыто, пострадавший признал себя виновным в случившемся с ним.

Прошло еще какое-то время, постепенно забылись те неприятные дни, когда Лексей сидел в заточении, переживал о случившемся инциденте и возможных неблагоприятных для него последствиях. К тому же пострадавший пошел на поправку, через месяц вновь трудился в хозяйственном блоке. Не держал зла на кадета — по-видимому, сказалось выданное начальством солидное пособие на излечение. А от учащихся Лексею выпала новая слава, его благородный — по их мнению, — поступок добавил еще больше уважения. Возобновились приглашения в дом Бецкого, свидания с очаровательной хозяйкой и однажды случилось то, что должно было когда-то — юноша потерял невинность.

Как-то получилось, что они с Анастасией остались одни — Осип Михайлович находился на службе, а Бецкого вызвали в Академию художеств, почетным шефом которой являлся. Позвала в свой будуар показать нечто интересное из коллекции статуэток, а там без какого-либо стыда обняла юношу и впилась ему в губы. Тот вначале оторопел, стоял, не решаясь даже шевельнуться, потом не выдержал вспыхнувшего возбуждения, сам обхватил нежное тело. Дальше происходило как в чудесном сне — не верил в реальность того блаженства, что дала ему прекрасная дама. Не помнил, как они обнаженные оказались в постели, но тот волшебный миг, когда проник в горячее лоно, наверное, не забудет никогда.

В страсти, по-видимому, сказались гены отца — терзал чаровницу до изнеможения, она уже запросила пощады. После не постеснялась высказаться:

— Удивил ты меня, Лексей — не ожидала от юнца такой прыти! А что будет, когда войдешь в полную силу — уму непостижимо, все дамы будут твои!

А потом, довольно потягиваясь, как кошка, проговорила: — Вот сказать кому — обзавидуются, тоже пожелают, — и тут же поправила себя, — но нет уж, будешь только мой!

Лексея потешило признание любовницы, вознесло самомнение о его мужской силе до небес. Произнес довольно, как бы бахвалясь: — А я еще могу, столько же, — на что услышал в притворном испуге ответ: — Уймись, куда уж более!

Пока любовники мило ворковали, Роман страдал — в нем самом пробудилось вожделение и оно не унималось, напротив, только росло. Терпел, стараясь не мешать Лексею, но вид обнаженной плоти все больше сводил с ума. Едва дождавшись, когда юный подопечный угомонился, подал ему мысль: — Лексей, теперь я, — и, не дожидаясь ответа, принялся утолять разбушевавшуюся похоть. Ласкал нежное тело, вновь заставляя его желать, проникал то мягко, то всей силой, заставлял бедную женщину биться в любовных судорогах, по сути насилуя ее.

Наверное, неуемная страсть юного возлюбленного напугала Анастасию — она не встала, когда Лексей уходил, продолжала лежать с закрытыми глазами. После почти две недели не напоминала о себе, лишь потом через мужа прислала приглашение. Все повторилось как прошлый раз, Лексей, а за ним Роман довели ненасытную женщину до потери чувств и ей, по-видимому, нравилось — звала вновь и вновь. Об их связи уже догадывались, Осип Михайлович косо смотрел на воспитанника, да и Бецкой начал проявлять недовольство частыми визитами кадета — пусть не на словах, но своим видом. Так что пришлось любовникам до поры до времени расстаться, пока Анастасия не найдет возможность для встреч — пообещала о том на последнем свидании.

Прошел год, на публичном экзамене Лексей вновь заслужил похвальную грамоту и уже учился в старшем отделении. В нем для будущих офицеров вместо классов сформировали две роты, в той из них, куда был зачислен Лексей, его назначили старшим кадетом. Практически исполнял обязанности помощника воспитателя — отвечал за порядок на занятиях и переменах, строил учащихся, разбирал какие-то споры и конфликты между ними. Уважение, что заслужил за прежние годы, позволяло справляться, да и старался быть справедливым, не обижать понапрасну. К тому же помогал отстающим в новых предметах, своим примером показывал упражнения и приемы в воинской науке — от строевой подготовки до ружейной практики и конной выездки.

Лексею самому приходилось много учиться, чтобы доводить знания и навыки до приличного уровня. В чем-то ему помогал Роман, а чаще справлялся сам — с той же вольтижировкой или сабельным боем. Запомнилась самая первая выездка — под присмотром приданного роте унтер-офицера оседлал коня, вскочил на него и едва не слетел обратно. Вороной из корпусной конюшни попался норовистый, почувствовав на себе седока, заплясал, а потом взбрыкнул — Лексей в последний момент отклонился назад и натянул поводья. А когда конь поднялся на дыбы — прижался к его шее, обхватив руками. Тут вмешался унтер, прикрикнул: — Но, не балуй! — щелкнул бичом перед мордой, после схватил за узду. Так с грехом пополам прошел первый урок, но обошлось без падения — вроде стал чувствовать скакуна и не попадался на его фортели.


Урок верховой езды

Между тем с Романом происходило нечто странное — он терял себя, по чуть-чуть, незаметно, растворялся в сознании Лексея. Не раз ловил на мысли, что думает и чувствует им, юным созданием, а не битым жизнью пришельцем из другого мира. Или, что ему казалось вероятнее, они сливались в одно целое, объединяли опыт, знания, способности — ведь тот, кто был рядом с ним, поступал и переживал именно так, как он сам. Наверное, такое должно когда-нибудь случиться — не могли два близких (ближе уже некуда!) существа не проникнуться мыслями и эмоциями друг друга. Не знал, радоваться тому или нет — по сути утрачивал свое “я”, обособленность или отстраненность от юноши, но, с другой стороны, жизнь теперь воспринималась их общим сознанием, оттого становилась полнее и красочнее.

Вскоре представилась возможность убедиться в той палитре эмоций, что прежде казалась недоступной. Анастасия, первая в жизни Лексея возлюбленная, исполнила свое обещание спустя полгода после расставания. Из канцелярии императрицы в корпус пришло предписание о привлечении кадета Бобринского для исполнения служебных надобностей в свободное от учебных дел время. Что за надобности — не расписывалось, начальство же не пыталось выяснить и в ближайший выходной день предоставило увольнительную Лексею. Юноша терялся в догадках — зачем же его вызывают, — склонялся к мысли, что не обошлось без воли матери. В канцелярии, куда он прибыл незамедлительно, направили в приемные покои государыни. Там приняла фрейлина-секретарь, провела в какую-то комнату и велела ждать.

Не успел Лексей оглядеться в довольно скромно обставленном помещении, как вошла она — властительница его грез, каждую ночь являвшаяся во снах. Юное создание уже было бросилось навстречу, но тот, кто старше, придержал. С достоинством поклонился даме, только потом сделал шаг. Анастасия же не стала заморачиваться церемониями, подбежала и обняла, приговаривая с заметным волнением: — Соколик мой ясненький, как я ждала этого часа! Ночи не спала, все думы только о тебе, желанный мой!

Потом был шквал страсти ненасытной женщины — как будто старалась наверстать упущенное. Лексей или Роман — как их теперь различить! — своими ласками и нежностью доводил ее до пика наслаждения, сам купался в море блаженства. В нем слились неотъёмным сплавом юношеское влечение и зрелый опыт, томление первой любви и плотское искусство. Неизвестно, как долго продолжалось это безумство, но стук в дверь привел в чувство Анастасию — все же она на службе! Быстро собралась — с неумелой помощью Лексея, — и убежала, шепнув: — Ты подожди, не уходи — я скоро!

Свидания у них проходили каждую неделю в той же комнате — ее, оказывается, предоставила императрица своей статс-даме как личные покои. А в каких целях используется — наверное, догадывалась, хотя вслух не расспрашивала. Правда, особой тайны в том не было — уже вскоре после возобновления отношений Анастасии со своим возлюбленным придворные дамы знали, зачем к ней приходит этот милый юноша и чем они занимаются. Слепой бы увидел блеск ее глаз, опухшие от поцелуев губы, да и то счастье, что все замечали в цветущей от довольства мадам Дерибас. Даже пошли пересуды: — Ладно любовник — кто из нас не грешен, — но так в него влюбиться, это уже mauvais ton (моветон)!

В женском кругу не обошлось без интриги — кто-то из фрейлин и даже дам предприняли попытку вкусить свою долю чувственной радости с таким обаятельным и, судя по довольной мадам, страстным кавалером. Как бы нечаянно встречались ему на пути, роняли платочек, а потом с милой улыбкой принимали и благодарили. А одна дама не постеснялась прижать его в коридоре и впилась новомодным французским поцелуем, да и рукам дала волю в местах, приятных любому мужчине. Не сказать, что у соблазнительниц получилось сразу завоевать расположение обаяшки, но некоторые приметы давали им надежду. Отвечал на улыбку, не скупился на комплименты и, во всяком случае, не отталкивал — даже ту нахалку!

Однажды Анастасия не приняла возлюбленного сразу, а повела его в покои императрицы. До сих пор Лексей не встречался с матерью, если не считать того раза еще до поступления в корпус, также, как на публичном экзамене. Не знал, да и любовница не могла подсказать, что же подвигло ее сейчас призвать к себе сына. Приняла в том же знакомом с первой встречи кабинете, без присутствия кого-либо, да и Анастасия, как только ввела туда юношу, тут же вышла, откланявшись. Государыня быстрым взглядом окинула сына, как бы оценивая его вид, довольно усмехнулась и пригласила за стол. Задавала вопросы, а Лексей коротко отвечал — лишь по существу. Когда же речь зашла о порядках в корпусе, то здесь высказался более подробно, объяснил свои мысли доводами и примерами:

— ..есть хорошие учителя, как профессор химии Воробьев или по фортификации поручик Ястржембский. Но много таких, кто плохо знают предмет, лишь требуют заучивать, не объясняя сути. Посему, маменька, считаю полезным для дела провести аттестацию учителей, то есть проверить, кто из них годен — достойным выдать аттестат, других же убрать. Кроме того, как мне кажется, есть предметы, которые будущему офицеру не нужны или по которым можно дать гораздо меньше. Могу назвать, к примеру, латинский язык, риторику, театральное искусство. Наверное, надо собрать комиссию из знающих людей и обдумать — что убрать, а что добавить, ту же тактику боя или баллистику.

Лексей ненадолго прервался, как бы проверяя реакцию императрицы на его речь, затем продолжил:

— И еще, маменька, кадеты оторваны от реальной воинской службы — нет практики исполнения обязанностей командира, развертывания подразделения, ведения огня. Да что уж говорить, даже не нюхали по настоящему пороха — стреляют лишь в тире и то изредка. Думаю, следует проводить занятия в полевых условиях, например, в полках или специально созданном учебном лагере. Конечно, будет накладно и доставит больше хлопот, но ради дела можно пойти на подобные меры. У меня пока все, маменька. Если надо подробное обоснование, то могу составить доклад с этими и другими предложениями, расчетами по ним.

Лексей ожидал от государыни скорее отрицательной реакции, чем одобрения своих планов. Она, как и автор устава корпуса Бецкой, была сторонницей просвещения, всестороннего образования молодых людей. Так что предложения сына, направленные больше на профессиональную подготовку будущих офицеров, могли не отвечать ее представлениям и убеждениям. Но все же рассчитывал на здравый ум и практицизм матери-правительницы — должна же понять, что военные люди прежде всего должны уметь воевать, а не музицировать или поражать дам своими изысканными манерами! Сам Лексей много думал о проводимом в корпусе учебном процессе и немало находил в нем то, что не нравилось. В последние месяцы в свободное время строил план переустройства — писал проекты, рисовал схемы, просчитывал варианты по затратам и необходимым средствам. Некоторые выводы он привел императрице, воспользовавшись такой оказией.

К удивлению юноши государыня приняла его речь с какой-то радостью, как будто услышала приятную весть. Правда, последовавший ответ показал, что причиной тому послужили не его доводы, а другое:

— Да, сынок, поразил меня! Никак не ожидала в таком юном возрасте услышать столь важные суждения. Тебе ведь только шестнадцать, а речь ведешь как зрелый муж! Не скрою, весьма довольна тобой, Лексей, надеюсь, так дальше продолжишь, порадуешь мое сердце. Хотя, мне сказали, ты и с дамами преуспел, не только в науках. Да, в этом ты в отца, огромной силы мужчина! Умом же превзошел — вот как ладно говоришь, чувствую, добьешься многого. А доклад свой напиши — я посмотрю, с важными людьми еще надо обсудить, после скажу свою волю.

Императрица одобрила лишь малую часть предложенного плана, отказала с той же аттестацией учителей — мол, их и так не хватает, вот вырастим новую смену, тогда посмотрим. С предметами также оставила по старому, добавила только тактику. Но самое важное все же приняла — согласилась с практикой в учебном лагере, только не в этом, а следующем году. Надо время, чтобы без спешки все подготовить, выстроить казармы для кадетов, избы для офицеров и унтеров, штабные и другие помещения. В том тоже было новое — казарм даже в полках не существовало. Когда-то, еще при Петре Первом, бойцов расселяли по дворам на постой, позже для них строили полковые слободы, где в каждой избе жили по несколько солдат. Для кадетов, как исключение, согласились поместить каждую роту в одном здании — казарме.

Лексей на последнем году в старшей группе, когда ему исполнилось семнадцать, нежданно стал отцом — Анастасия родила от него дочь. По, крайней мере, так она ему объявила, объяснила каким-то подсчетом, да и лицом малышка вылитый он. Конечно, мужу о том не говорила и тот вроде ничего не заподозрил, порадовался долгожданному дитя, появившемуся после трех лет их брака. Девочку назвали Соней, удалась славненькой — крепкой, здоровой и личиком милой. Лексей видел как-то раз кроху, когда Анастасия принесла показать ее родной бабушке, впрочем, и отцу. У государыни хотя и был первый внук от старшего сына, но обрадовалась Соне не меньше. А то, что внучка незаконнорожденная, от тайной связи матери ребенка с ее сыном, никак не смутило — чему тут удивляться, когда у самой также случилось.

Лексей же смутился, держал ребенка на руках и не мог понять свои чувства, лишь улыбался растерянно. Нельзя сказать, что не рад, но и особого восторга не испытывал — наверное, не принял еще сердцем свое отцовство. Конечно, высказал то, что ожидала услышать подруга, но долго с ребенком не нянчился, нашел повод уйти скорей. По-видимому, Анастасия поняла его состояние, но виду не показала — только кто-то наблюдательный мог заметить ее мимолетный недовольный взгляд, брошенный вслед уходящему любовнику. Правда, повод для недовольства у нее был, притом более весомый — узнала от доброжелательных подруг, что в ее отсутствие Лексей не остался без женского внимания, причем от нескольких особ. Поверила им сразу — даже в бытность с ней тот начал поглядывать на хорошеньких барышень. Ей тогда немало пришлось постараться, чтобы отвадить охотниц на ее сокровище.

Этим летом Лексей, как и другие кадеты старших отделений, провел два месяца в учебном лагере, которое сам когда-то предложил. Его выстроили на южной окраине города, за Семеновской заставой неподалеку от речки Лиговки. Кадеты прошли весь путь строем под восхищенные взгляды прохожих, особенно юных девиц. На месте их поселили в ротных казармах, еще пахнущих свежеструганным деревом. Под присмотром воспитателя и унтер-офицеров разместились на двуярусных нарах, разложили свои вещи в шкафах и комодах. После короткого отдыха повели на полигон — отрабатывать построение и развертывание повзводно и поротно. Обедали в казарме, после отправились на стрельбище, тут впервые стреляли из кремневых ружей — фузей, — по ростовой мишени. Лексей отработал неплохо — из пяти выстрелов только раз промахнулся, у большинства других кадетов результат был намного хуже.

 

Стрельба из фузеи

Программа занятий в учебном лагере была продумана неплохо — с утра до самого вечера кадеты учились в поле. Маневрировали, строили редуты и флеши, шли в атаку и оборонялись, много стреляли — из фузей, новых штуцеров и пистолетов. Осваивали кавалерийскую науку — атаку в сомкнутом строю и рассыпную, движение по пересеченной местности и через водные препятствия, прыжки через преграды. Вечером усталые и потные возвращались кадеты в лагерь, неслись к реке и с ходу бросались в прохладную воду. В свободное время играли в городки, кегли, бильярд и с мячом, начальство еще устраивало состязания по фехтованию, гимнастике и единоборствам с призами для победителей. Скучно никому не было, так что все — и кадеты и офицеры, — достойно оценили пользу нововведения, отбывали из лагеря в корпус полные сил и впечатлений.

Лексей уже учился в выпускном отделении, заметно возмужал — в свои восемнадцать выглядел как зрелый мужчина. Да и вел себя соответственно — продумывал каждое сказанное слово и предпринятый шаг, все окружающие знали, что на него можно положиться и он никогда не подведет. Начальство и учителя относились к нему если не как к равному, то, по крайней мере, заслуживающему их уважения и доверия. В окружении императрицы также пользовался благосклонностью, да и многие знали — кем он приходится государыне. Сама она не раз с ним встречалась, вела разговоры как со здравомыслящим взрослым на довольно серьезные темы, убеждалась в зрелости его суждений. Однажды у них зашла речь о войне в Северо-Американских штатах и русских владениях в той стороне. Лексей поддержал позицию нейтралитета, которую приняла императрица — отказала королю Великобритании Георгу III в помощи против освободительной армии Вашингтона. Но предложил не стоять в стороне от происходящих на континенте событий, а самим предпринять завоевание его западной части.

В это время русские только начали освоение Алеутских островов и Аляски, причем силами двух частных компаний, империя же не вмешивалась, даже не оказывала помощь первопроходцам. Важные чины и сама императрица не видели выгоды в том начинании — слишком далеко и накладно, больше убытков с этой Америкой. Тогда и высказал Лексей мысль о возможных богатствах в той стороне, которые во много крат окупят все расходы. На вопрос — что за богатства и откуда ему о них известно, — ответил так:

— Наверняка не знаю, но что-то во мне подсказывает — не пустая там земля своими недрами и надо занять, пока свободна. Можно послать на разведку горных мастеров с рудознатцами, я готов пойти с ними. Думаю, там на месте знающим людям будет понятно — где искать ценные залежи и какие открывать промыслы.

Мать-государыня призадумалась — затевать новое дело лишь из-за предположения сына было бы легкомысленным, но сама не раз убеждалась в его разумности и не сомневалась — вряд ли он пошел бы на авантюру, видимо, имел веские основания. Да и выразил готовность участвовать в небезопасной экспедиции в далекую сторону с очевидной для нее уверенностью в своей правоте. Ответила не сразу, с немалой долей сомнения:

— Лексей, я должна подумать — дело ведь непростое. Позову ведающих о том мужей, пусть скажут — стоит ли оно того, да и обсчитают, что понадобится, если все же надумаем посылать людей.

Думала государыня нескоро — по-видимому, ей непросто далось решение, — лишь через полгода дала ответ:

— Будет по твоему, Лексей, хотя мужи отговаривали от этой затеи, но почему-то верю тебе. Если же окажешься прав и те земли принесут сулимые тобой богатства, то от того держава станет крепче и могущественнее — чем мы хуже бриттов, раскинувших свои тенеты по всему миру!

Немного помолчала, по ее горящему взгляду и надменному виду было понятно, что она уже представляет могущество России если не превосходящей, то равной Британской империи — давнему противнику за мировое влияние. А уж перехватить лакомый кусок вдвойне приятно — себе выгода, а неприятелю убыток! После, вернувшись к теме разговора, продолжила:

— Нужно только время подготовить кампанию, снарядить в достатке для дальнего похода. На то предполагаю год или больше, да и ты к той поре закончишь корпус, так что послужишь важному делу. Добьешься победы в сим зачине — вознагражу достойно, не как мать, а твоя государыня!

Между тем у Лексея приключилась своя забота, отодвинувшая в сторону другие, даже столь важную, как будущую экспедицию в далекую Америку. Он влюбился всем пылом юного сердца, даже здравый ум не смог остановить его от безнадежного чувства. Та, от которой потерял рассудок, грезил днем и ночью, играла им, как с котенком — то приближала к себе, позволяя себя любить, то становилась неприступной подобно ледяной крепости. Надежда Румянцева, младшая дочь генерал-фельдмаршала Румянцева-Задунайского, год назад вышла из стен Смольного института и вскоре стала объектом преклонения многих молодых кавалеров. Красавица, умница, с веселым задорным нравом, она вскружила голову не только безусым юнцам, но и прожженным ловеласам, имевшим немало любовных побед.

За ее сердце и, что немаловажно, богатое приданное среди влюбленных разгорались баталии похлеще тех, что происходили на полях Силезии или Торгау в недавней войне. Не одна юная жизнь покинула этот мир в дуэлях за честь быть рядом с ветреной прелестницей, менявшей кавалеров, как перчатки. А то, что из-за нее умирали достойные юноши из благородных семей, нисколько ее не смущало, напротив, служило поводом для гордыни перед другими девицами. И вот в такую бессердечную Мессалину угораздило влюбиться Лексею — увидел ее на приеме у императрицы и пропал, другие дамы для него перестали существовать. С того дня все думы были только о Надежде, искал любую возможность для встречи с ней, пусть мимолетной. Даже потом, когда понял, что она из себя представляет, не смог отказаться от бессмысленной, оттого горькой любви.

Однажды перед новым годом случилось то, что должно было рано или поздно — у Лексея произошла ссора с очередным воздыхателем любимой девушки. В этот вечер императрица давала бал в Зимнем дворце, съехался весь свет столицы — важные чины и вельможи со своими отпрысками. Пригласили также лучших кадетов выпускного отделения, среди них и Лексея. Он поспешил найти Надежду, обнаружил ее в кругу семьи — с отцом, старшими братьями и их женами. Пригласил на первый танец, но она заявила, что уже приглашена, согласилась лишь на третий. Пришлось ретироваться и дожидаться своей очереди. Когда же объявили его танец и он подошел к возлюбленной, то она без смущения высказалась, что забыла о нем и обещала другому кавалеру, кстати, уже стоявшему рядом. Лексей застыл в растерянности — не мог поверить в такое пренебрежение от той, кто дороже всех. Щеголеватый поручик, судя по гвардейской форме — из измайловского полка, — не преминул высказаться высокомерно:

— Вам, кадет, ясно сказано — дама занята. Извольте немедленно удалиться, иначе я вас вышвырну силой!

От этих оскорбительных слов и горечи обиды Лексея охватила бешенная ярость, потерял контроль над собой — ударил в нагло ухмыляющуюся рожу гвардейца, а после, уже с холодным спокойствием, принял вызов: — Я в вашем распоряжение, поручик, назначайте — где и когда …

Глава 4

Соперники с яростью смотрели в глаза друг другу, казалось — вот-вот они схватятся в драке. А виновница столкновения с явным интересом следила за ними — казалось, ей доставлял радость разгоревшийся скандал, тешил самолюбие. На них уже обратили внимание окружающие — смотрели с любопытством, кто-то подошел ближе, но никто не вмешивался. Тут подоспели сослуживцы поручика — в такой же форме, — один их них спросил: — Вяземский, тебе нужна помощь?

Тот ответил, не отрывая враждебного взгляда от Лексея: — Нет, Демидов, с этим щенком разберусь сам.

Все увеличивающаяся группа зрителей привлекла патруль дворцовой охраны — капитана в сопровождении двух гренадеров. Подошли к зачинщикам беспорядка, на вопрос старшего: — Что здесь происходит, господа? — ответил поручик: — Сей кадет оскорбил меня, я требую сатисфакции!

— Не здесь, господа, пройдемте со мной в служебное помещение — выговорил капитан и по его указывающему жесту оба молодца направились к выходу из зала под любопытствующими взглядами многих присутствующих.

Как исполняющий службу капитан предложил примирение с извинением кадета, чтобы не допустить дуэли, но участники конфликта не согласились. Пришлось начальнику охраны пойти на должностное нарушение и разрешить поединок, даже стать посредником между дуэлянтами. Лексей принял предложение поручика провести встречу следующим утром на Адмиралтейской стороне за Московской заставой в присутствии двух секундантов с каждой стороны, капитан же согласился стать распорядителем. Оружие по неписанному дуэльному кодексу выбрал кадет как отвечающий на вызов — назвал пистолет. Предположил, что с ним у него больше шансов, чем со шпагой — холодное оружие требовало большой практики, а с нею у Лексея обстояло неважно. С пистолетом же гораздо лучше — на стрельбише показывал вполне приемлемый результат.

По возвращению в корпус Лексею пришлось объясняться начальству, рассказать об обстоятельства случившегося и отпрашиваться назавтра. Разных неприятных слов услышал много — начиная от воспитателя вплоть до директора. Обещали посадить в карцер на неделю, если, конечно, останется жив, но запретить не пытались — то было бы посрамлением чести не только кадета, но и всего корпуса. Хотя по указу, принятому еще Петром Первым, за дуэли наказывали, могли и разжаловать, но когда на кону стояла дворянская или офицерская честь, то на запрет никто не обращал внимание, да и взыскание накладывали не столь строгое. Напротив, если кто-то вдруг испугался и не принял бы вызов, либо другим образом уклонялся от поединка, то терял всякое уважение в своем окружении, особенно у начальствующих лиц — те всеми доступными мерами старались избавиться от труса.

Стороны встретились сразу за заставой и оттуда прошли на небольшую поляну чуть в глубине леса. Поручик прибыл в сопровождении двух сослуживцев и лекаря, у Лексея секундантами выступили офицеры из его отделения, согласившиеся помочь кадету, лекаря же дали по прямому распоряжению директора. Перед началом поединка распорядитель вновь предложил участникам примириться, а когда те отказались, объяснил правила, проверил пистолеты и вызвал на линию — черту на снегу перед каждым из них на расстоянии двадцати шагов. Как только соперники встали на указанное место в одних камзолах, сняв теплые кафтаны, и подняли чуть вверх дуло пистолетов, капитан подал сигнал “Стреляйте” — через секунду почти одновременно раздались два выстрела.

Дуэль

Волнение, которое держало в напряжении Лексея еще со вчерашнего вечера, ушло само, как только встал на линию. Не стал торопиться с открытием огня, вначале прицелился и лишь потом нажал на курок, почти в тот же миг почувствовал удар в плечо. Его отбросило назад, чуть не упал, но удержался, стоял, превозмогая терзающую боль. Противник же лежал на спине, а тело вздрагивало, подавая еще признаки жизни. Тут к Лексею подбежали лекарь и помощники, повели под руки и уложили на сани, на которых приехали сюда. Он терпел боль, стиснув зубы, пока лекарь извлекал из раны пулю, обработал какой-то вонючей мазью и перевязал поврежденное место. Позже посмотрел в сторону неприятеля — его тело с головой накрыли кафтаном, лекарь же отошел от него к стоящим чуть в стороне офицерам. Юноше стал понятен случившийся с тем исход, но не испытывал каких-либо угрызений или мучений своей души. Возможно, еще не отошел от нервного стресса, но все же вероятнее другое, сказался боевой опыт Романа — не раз видевшего кровь и смерть, — ставший теперь их общим.

Не зря говорят — нет худа без добра, так и с Алексеем — избавился от пагубной страсти. Обида и разочарование, да и время, проведенное в лазарете, позволили прочувствовать и продумать отношение к ничтожной девушке, переломить прежнюю зависимость. Когда же от нее передали записку, просто вернул без ответа, на том их связь закончилась. Были еще другие дела, позволившие отвлечься от ненужных страданий и мыслей. От государыни пришло письмо, в котором она пеняла за совершенный проступок, но о каком-либо взыскании не упоминала. Пожелала скорейшего выздоровления, а после добавила — подготовка к походу идет полным ходом, в Архангельске снаряжают три судна, к лету — сразу после выпуска из корпуса, — ему тоже следует отправиться туда. Приписала в конце:

— К делу морскому ты не приучен, на то есть другие люди. Озаботься другим, изучи имеющиеся в Адмиралтействе карты и отчеты, составленные прежними экспедициями у берегов Камчатки и Америки. Полагаю, это поможет тебе с поисками. Командование отрядом поручила капитан-командору Малыгину — он имеет большой опыт плавания по Северо-Восточному проходу. Но решать с курсом у прибрежья Америки ему предписано с твоим участием, так что обдумай — куда идти.

В лазарете Лексей пробыл больше месяца — в сыром петербургском климате рана заживала туго, хорошо еще, что обошлось без заражения. Замаялся лежать без дела и как только лекарь выпустил его, тут же, несмотря на оставшуюся после лечения слабость, занялся кроме учебы поручением императрицы. Каждый выходной день проводил в архивах Адмиралтейства, брал документы с собой и изучал их вечерами. Дотошно разбирал все материалы двух экспедиций Беринга по северному морскому пути, хоть сколько-то относящихся к предстоящему заданию. Изначально, еще когда лишь задумывал затею с освоением Америки, планировал вести поиски в двух направлениях: на Аляске — по реке Юкон до Клондайка, в Калифорнии — вдоль ее побережья до залива Сан-Франциско, южнее уже владения Испании.

Лексея интересовали месторождения золота, ставшие в будущем причиной Золотой лихорадки. Насколько сохранилось в памяти прежнего Романа, тогда нашли драгоценные россыпи на Юконе и Клондайке, в Калифорнийской долине в предгорьях Сьерра-Невады. Места эти сейчас практически необжитые, если не считать редкие индейские и эскимосские племена. Лишь в следующем веке начнется массовое освоение, связанное в первую очередь с золотым бумом. Подобную возможность Лексей предвидел и с их проектом, о том писал в своем докладе. Стоит пойти по свету слуху о найденных сокровищах, то сюда ринутся тысячи авантюристов и кордонами их не остановишь. Напротив, надо использовать этих людей для пользы дела — организовать продажу лицензий на промысел, скупку добычи, строительство приисковых поселков, снабжение продуктами и другими товарами.

Месторождения золота на Юконе и Клондайке

Кроме золота, недра на этой земле богаты другими нужными ископаемыми — нефтью, углем, металлами, самоцветами, но ими можно заняться потом, когда осядут крепко. Потребуются многие годы, даже десятилетия, чтобы Русская Америка проросла корнями и никакие враги не смогут вытеснить ее, как в прошлой истории — за бесценок отдали злейшему врагу. Наверное, сказалась прежняя обида пришельца с другого мира за свою державу, потому и взялся исправить ошибку, дать возможность новой родине стать богаче и сильнее. И, по-видимому, государыня как-то почувствовала это убеждение, когда поверила своему сыну и доверила ему важное дело, способное многое поменять уже в скором будущем — так, во всяком случае, надеялась она. Лексей же для себя решил — сделает все от себя возможное, даже, если понадобится, отдаст жизнь, но не подведет, не обманет надежды матери.

1782 год, май. Лексей и другие кадеты его и второй роты в последний раз стояли в общем строю — сегодня они прощались с корпусом. Более сотни юных офицеров — только что получили из рук директора патент, — слушали напутственную речь самой императрицы:

— … с малых лет вы учились нужному для державы делу. Постигали науки под отчим надзором учителей и воспитателей, в трудах и испытаниях получали должный навык. Сейчас вы уже настоящие воины, служите же достойно в назначенных вам полках, будьте отцом-командиром своим солдатам, приложите с пользой те умения и знания, что получили в стенах сего заведения. Искренне желаю вам счастья, славы и побед на благо нашего Отечества. Виват, господа офицеры!

После троекратного “Виват” бывшие кадеты прошли парадным шагом по плацу, а затем, дождавшись команды ротного командира: — Разойдись! — бросились к своим родным, с нетерпением ожидавшим выросших чад. Вечером же всех новоиспеченных офицеров ожидал бал в Зимнем дворце, устроенный императрицей в их честь. Лексей в мундире кавалергардского полка пользовался немалым успехом среди благородных девиц на выданье, но никому из них надежд не подавал — держался ровно со всеми, на откровенное заигрывание отвечал дипломатично, то есть уклончиво, обтекая прямой намек. Не столько из-за каких-то прежних чувств, просто времени на ухаживание у него не оставалось — через два дня отбывал на судне-швертботе в Архангельск по распоряжению самой государыни.

Судно, на котором предстояло добираться в Беломорье, Лексей нашел у портового причала на Стрелке Васильевского острова. С виду показался неказистым — небольшой по сравнению со стоящими чуть поодаль фрегатами и шхунами, длиною не будет и двадцати шагов, мачт и парусов тоже меньше, даже нет названия. Впрочем, для того маршрута, по которому шли с Балтийского на Белое море, такие суда вполне подходили. Сначала по Неве до Ладожского озера, оттуда к Онежскому по реке Свирь. Вот дальше приходилось не сладко — водный путь до моря местами прерывался, тащили корабли волоком. Еще при жизни Петра Первого собирались строить канал на этом участке, а после него забросили — никому уже не стал нужен. Та же Екатерина Вторая посчитала подобный проект слишком затратным, да и Архангельск потерял свою значимость как торгового порта, так что не стоил по ее мнению таких трудов.

Путь от Балтики к Белому морю

Компанию прапорщику-кавалергарду (такой чин дали Лексею при зачислении в полк и соответствовал он поручику в пехоте) на судне составили ученые мужи — географ и он же картограф со своим ассистентом в военной форме, профессор минералогии и металлургии, геолог и даже лингвист. Все они направлялись в ту же экспедицию, что и Лексей, кто-то с охоткой, надеясь открыть новое в далекой стороне, это особенно касалось лингвиста — не скрывал своего интереса, мысли же о том читались у него как в открытой книге. По лицу профессора было понятно — отвлекли занятого человека от более важного дела, чем искать невесть что и где. Остальные держались нейтрально — не показывали недовольства, но и радости тоже, как в привычном им деле. Самому юноше предстоящее путешествие доставляло волнение, вполне естественное для новичка, даже не смог уснуть в ночь накануне.

Пассажирская каюта для шестерых оказалась маловата, но все же разместились — Лексею пришлось пристроиться в проходе между нарами. Хорошо еще путь не очень дальний — около пятисот верст, дней через десять должны дойти. Завели между собой разговор, начали с представления — первым, конечно, самый младший: — Бобринский Лексей, прапорщик кавалергардного полка, — за ним остальные: — Кудерин Станислав, штабс-капитан, топограф Генерального штаба; — Петр Симон Паллас, член Географического общества; — Нартов Андрей Андреевич, декан Горного училища; — Герасим Степанович Лебедев, филолог и языковед, приват-доцент университета, — завершил самый важный: — Кирилл Густавович Лаксман, профессор Московского университета, член Шведской королевской академии.

Судя по любопытствующим взглядам мужей, обращенным на юного офицера, он вызывал у них вопросы, даже недоумение — с какой стати тут? Все вроде при деле, каждому есть занятие на неизведанной стороне, а он что может — саблей махать или чем еще! О том, недолго чинясь, высказался профессор:

— Молодой человек, а вы по какому поводу в сем путешествии? Если желаете развлечься, так дело у нас серьезное и, может быть, опасное, не для забавы!

Чтобы как-то унять их сомнение и, в какой-то мере, пренебрежение, Лексей ответил так, как есть, стараясь при том выговаривать внятно и веско:

— По указанию государыни поставлен помощником начальника экспедиции, отвечаю за изыскания в месте назначения. Иначе говоря, буду сотрудничать с вами — обсуждать и предлагать район поиска, вести наблюдение за ходом работ, оценивать их результаты. Если сказать прямо, без обиняков — вы под моим началом. О том вам должен был сообщить Федор Степанович Малыгин, но если уж вы задали вопрос о моем участии, то посчитал нужным пояснить, чтобы между нами не осталось недоразумений.

То, что случилось с важными мужами, в старину называли — обалдеть, а в будущем просто шок. Они оторопели, смотрели непонимающим взглядом на того, кто только что невозмутимым тоном произнес невозможные слова. Этот, еще не оперившийся юнец, поставлен над ними в том деле, где они семь потов пролили, съели не одного щенка с котенком! Первым в себя пришел геолог, декан Горного училища, с обличающим невежду тоном высказал:

— Молодой человек, а вы отличите золотоносную руду от пирита или железняк от медного колчедана? И вообще, имеете ли представление о горном деле?

— Совершенно согласен с вами, коллега, как можно судить о чем-то, не имея представления о том! — вставил свое слово профессор.

— Нет, не имею, — все также невозмутимо ответил неофит, — потому вас и пригласили, что ведаете в том. Я же знаю то, о чем вы не догадываетесь — где и что надо искать на новой земле.

— И что вы именно знаете, господин прапорщик? — с тем же подозрительным тоном продолжил Нартов, прожигая глазами сомнительное начальство.

— То государственная тайна, разглашать которую не имею права — ушел от прямого ответа Лексей, но после добавил: — Вы узнаете на месте, когда придет срок.

— Господа, будем разумны, — вступил в разговор Паллас, — не нам обсуждать указание императрицы. Примем к исполнению, иначе невозможно!

— Так точно, — поддержал своего непосредственного руководителя штабс-капитан, — приказ начальника — закон для подчиненного!

— Согласен, — последним высказал мнение лингвист, — по-видимому, есть тому основания, надо принять как данность.

Весь путь до Архангельска Лексей с попутчиками особо не общался, видя их настороженность. Между собою были подчеркнуто вежливы и предупредительны (правда, никто не уступил начальству свое место на нарах), вступали в разговор лишь по необходимости или на нейтральные темы. Как и предполагалось, трудности их ожидали после Онежского озера. Трижды пришлось перетаскивать судно волоком силами экипажа из дюжины матросов и пассажиров помоложе — прапорщика и штабс-капитана. Вроде не так много — около двадцати верст, — но ушла неделя на этот участок из-за потери времени на перегрузку. Хорошо, хоть удавалось более-менее отдохнуть в поселениях — гостей в них принимали хлебосольно за плату — алтын с души. Предлагали даже работных людей на волок, но шкипер отказался — своих бугаев хватает, нечего им лодырничать!

Еще день занял переход по Белому морю из Онежской губы в Двинскую и вот наконец швертбот встал у причала Архангельского порта рядом с кораблями экспедиции — флагманской бригантиной «Архангел Михаил» и двумя дубель-шлюпами — «Надежда» и «Святой Гавриил». Прибывшая команда без промедления перешла на борт бригантины и предстала перед руководителем похода капитан-командором Малагиным. Вид его был внушительный — почти в сажень ростом, плечи тоже подстать, а каждая ладонь размером с лопату, саперную. Да и лицом не выглядел добродушным — не удосужился улыбнуться важным гостям, принял их сухо и строго. Дал краткую информацию о состоянии дел, представил Лексея как старшего в изыскательской группе — в ней, кроме ученых мужей, также помощники-рудознатцы и подсобные рабочие. В завершении первой встречи все-таки соизволил сказать доброе слово:

— Отдыхайте — каюты вам выделены, вахтенный матрос покажет. Если есть желание — пройдитесь по городу, можете посидеть в кабаках, но голову не теряйте. На борту же, особенно в походе, горячительного принимать категорически запрещается — учтите! Разве что для согрева в холодных краях и то с разрешения — моего или старпома.

Лексея капитан задержал, после того, как все гости вышли, высказал ему:

— Господин прапорщик , по высочайшему указанию мне предписано согласовать с вами маршрут экспедиции. Что вы можете доложить по данному поводу?

— Ваше высокородие, если вас не затруднит, то называйте меня по имени — Лексеем. Относительно маршрута могу вам сообщить — есть два направления. Первое — в Беринговом заливе пройти в устье реки Юкон и по ней в верховья. Конкретное место будет известно по ходу изысканий. Второе направление — идти вдоль западного побережья до залива Сан-Франциско, после вглубь, до предгорий. Давайте я вам покажу на карте — где именно.

После этих слов Лексей подошел ближе к столу и разложил скатанную в свиток карту — ее приготовили в Адмиралтействе по его заказу. Показал на ней предполагаемые районы поиска и путь к ним, капитан же внимательно вглядывался, как будто запоминал. Потом высказался:

— Лексей, можете обращаться ко мне наедине по имени-отчеству. Есть у меня вопрос — а что, собственно, там ищем?

— Золото, Федор Степанович. Богатые залежи, причем в россыпях.

Экспедиция вышла в море в последних числах мая — как ни торопил Малыгин интендантов с доставкой припасов, лишь через неделю после прибытия группы ученых экипажи кораблей смогли завершить с загрузкой всего необходимого для дальнего похода, рассчитанного на три года. Надо было постараться пройти северную часть пути и добраться до Петропавловска-Камчатского до наступления льдов, иначе пришлось бы зимовать где-то на переходе. Хорошо, если в приспособленном порту, но существовала опасность остаться во льдах, как случилось с одним из судов Второй экспедиции Беринга. Все бывалые моряки, а Малыгин — не раз ходивший по этой трассе, — тем более, — знали, что времени на плавание слишком мало и нельзя терять даже день. Но как-бы там ни было, все хлопоты остались позади, корабли один за другим отошли от причала и отправились в дальнюю дорогу.

 Северный морской путь

Шли днем и ночью, правда, ночи сейчас стояли белые — солнце не заходило, ничто не мешало видеть впереди по курсу до самого горизонта. На следующий день минули горлышко моря — берега здесь сходились с двух сторон совсем близко, — и вышли в открытый океан. Качать на волнах стало больше, кто-то из пассажиров побледнел и слег от морской болезни, Лексея же минула эта участь. Не сидел в каюте день-деньской, как многие другие, часами стоял у борта и смотрел на волнующуюся стихию. Ему нравилось следить за набегающими волнами, следами бурунов, идущими позади кораблями, пролетающими в небе чайками. Моряки уже не обращали внимание на него, привыкли, а то вначале посматривали на одиноко стоящего пассажира, даже подходили и спрашивали — что с ним? Но, во всяком случае, не прогоняли, да и сам Лексей старался не стоять у них на пути. Как-то раз подошел капитан, постоял рядом молча, после легонько — по его представлению, — хлопнул лапищей по плечу и ушел.

Нравился Лексею и сам корабль — красивый, с изящными плавными обводами, а его белые паруса напоминали ему крылья гигантской птицы, стремительно несущейся над волнами. Даже в самом названии — бригантина, — чувствовалась романтика морских странствий, как сбывшаяся мечта о бескрайнем голубом просторе, чистом небе над ним и собственной свободе в этой вечной стихии. Иной раз приходила мысль — может быть, именно здесь его призвание, а не в суете земных забот, интриг и обмана. Но сейчас же одергивал себя — он взрослый мужчина, а не ребенок с голубой мечтой, есть у него долг перед собой и теми, кто ему дорог. А мечтать — почему бы и нет, если не помешает делу, вот как сейчас — смотри и любуйся этим великолепным кораблем, расстилающимся вокруг океаном!

Бригантина

Через две недели плавания, когда обходили Новую Землю, выпало серьезное испытание — угодили в шторм. В тот день после почти полного затишья с северо-востока задул ветер, с каждым часом он становился все сильней. Небо потемнело от закрывших его грозовых туч, резко похолодало и редкие пассажиры, стоявшие на палубе, заторопились в свои каюты. Лексей задержался — становившееся грозным море по своему манило его. Брызги от бьющихся в борт волн обжигали лицо, встречный ветер пронизывал стужей насквозь, а он все стоял и смотрел, как зачарованный, на взбунтовавшуюся стихию. Команда судна заметалась вокруг, спешно опуская паруса, один из матросов, пробегавший мимо, крикнул ему: — Ваше благородие, идите вниз — шторм идет!

Лексей сидел в каюте с другими пассажирами, затаившимися в страхе от нарастающей опасности. Корабль уже не просто раскачивало, а бросало — то вниз, как в бездонную пропасть, то опять поднимало вверх. Кто-то шептал под нос — наверное, молился, — остальные молчали, казалось, ужас парализовал их, лишь надеялись на чудо. Юноша же не находил себе места — стены вокруг давили на него, хотелось выйти на простор. Что-то звало его наверх, хотя понимал — ничего от него не зависит, остается покорно ждать исхода. И все же не удержался, оделся плотнее, поднялся по крутым ступенькам на палубу и тут же попал под нахлынувшую волну. Она пронесла его на несколько шагов, пока он не уперся в какую-то перегородку.

Встал, схватившись за нее, увидел перед собой рулевую рубку — установленные на возвышении два связанных между собой штурвала. За одним из них стоял матрос — он изо всех сил удерживал колесо, — за вторым никого не было, наверное, смыло волной. Оставшийся рулевой крикнул, заметив Лексея: — Помоги, я один не удержу, — и, как в подтверждении, под новым ударом колесо стало поворачивать сильнее, заставляя матроса еще больше прогнуться. Лексей отпустил из рук попавшуюся опору и, рискуя попасть под следующую волну, бросился ко второму штурвалу, схватился за него и стал выворачивать обратно. Так вдвоем они боролись за жизнь корабля, не давая ему уйти в сторону и опрокинуться в бездну. Прошла целая вечность, когда стихия стала потихоньку сдавать, волны уже не переваливались за борт, лишь тогда юноша оставил принятый пост, не чувствуя рук и едва стоя на ногах от усталости.

Сдвоенный штурвал на паруснике

В каюте хватило сил лишь снять верхнюю одежду и башмаки, упал на свою койку и почти мгновенно уснул, без всяких сновидений и кошмаров, не замечая продолжающуюся качку. Проснулся на следующий день, солнечный свет проникал через открытый проем, а чистое небо выглядело мирным и добрым. Да и все вокруг не напоминало недавнее светопреставление, те же соседи занимались своими делами как ни в чем ни бывало. Первым заметил пробуждение юноши штабс-капитан, сказал с улыбкой:

— Ну и сильны вы спать, Лексей — скоро уже вечер, а вас не добудишься! Вставайте, поешьте — я вам оставил обед. И еще, от капитана приходил вестовой, просил передать, что приглашает к себе.

Капитана на мостике не оказалось — вместо него стоял помощник. Застал в каюте — сидел за столом с перевязанной головой и что-то писал на листе. Увидев входящего Лексея, оставил в сторону перо и пригласил жестом к столу. Дождавшись, когда тот усядется, проговорил не спешно:

— Выношу свою признательность, Лексей, за ваше участие в спасении корабля. Ценю ту храбрость, что вы проявили с риском для себя. Шторм был на редкость сильным, не каждый год такой случается. Благо еще, что длился не долго — бывает и не одни сутки. Но все равно натворил немало бед — трое матросов пропали, еще пятеро в лазарете. Мне тоже отчасти досталось, но хуже, что впал на время в беспамятство. Потому не мог отправить помощь рулевому, пока вы не подоспели.

Помолчал немного, не отрывая глаз от лица юного офицера, после задал вопрос:

— Почему вы решились выйти на палубу, Лексей, ведь должны были знать о той опасности, которой подвергались?

Юноша сам задумался — как объяснить тот зов, что заставил пойти на безрассудный поступок, — потом дал ответ с крупицей правды:

— Я услышал крик о помощи, Федор Степанович, потому и поднялся.

Тот покачал головой, как бы показывая свое сомнение сказанному, но не стал настаивать, продолжил с ноткой огорчения:

— Должен предупредить, Лексей, наш план пройти маршрут до наступления льдов под угрозой срыва. Требуется ремонт фок-мачты, да и потом на нее нельзя давать серьезную нагрузку. Будем идти столько, сколько сможем, а там встанем на зимовку — наверное, на Таймыре или, может быть, дальше. Продовольствия и всего необходимого для возведения лагеря у нас достаточно, так что переживем.

Больше недели ушло на ремонт корабля, для того пришлось искать тихую гавань у побережья Новой Земли, снимать паруса и весь такелаж с поврежденной мачты, ее саму разобрать. Все это время пассажиры сидели в каютах, кто-то сходил на берег и прогуливался неподалеку. Собственно, ничего примечательного на этой земле не было — скудная растительность, унылый пейзаж на ровной поверхности. Лексей же засучил рукава и трудился с матросами — его уже приняли как своего, доверяли выполнять несложные работы, вместе ели и вели разговоры. Да и сам он чувствовал с ними свободнее, чем со своими попутчиками, слушал интересные для себя рассказы о всяких приключениях на море или в портах. Моряки же, видя внимание юного офицера, наперебой старались удивить чем-то необычным, пускались сочинять всякую небывальщину — о морских чудищах, таинственных островах и неведомых явлениях.

После ремонта вышли в море, отправились в тот район, где застал шторм, несколько дней ходили по все увеличивающемуся кругу — искали другие корабли экспедиции. К общей радости нашлись оба — они дрейфовали вместе десятком миль севернее, поджидая флагмана, да и не было у них смысла идти самим куда-то, разве что возвращаться в порт отбытия. После обмена сигналами отправились прежним строем дальше по маршруту, только скорость заметно упала — на бригантине убрали часть парусов с пострадавшей мачты. В один из обычных дней к юному прапорщику, стоявшему, как прежде, у борта, подошел капитан и сделал предложение, от которого тот не смог отказаться:

— Лексей, я вижу, вам нравится на море, да и без дела скучаете. Да и когда оно будет — аж в следующем году! Не хотите ли заняться морским ремеслом? Можем начать, к примеру, с науки рулевого — отчасти вам уже довелось испробовать, да еще при непогоде. А дальше видно будет — чем еще, возможно, навигацией и штурманским делом. Надеюсь, у вас с исчислением нет трудностей?

Лексей, по правде, не ожидал, что суровый капитан снизойдёт до его увлечения, как бы прочел тайное желание, которое сам отметал, как несерьезное. А тут такая возможность — учиться тому, что нравится, да еще у настоящего морского волка! После секундной растерянности ответил с мальчишеской радостью:

— Согласен, Федор Степанович! А с исчислением трудностей нет, по математике в корпусе мне выставили изрядно!

Глава 5

Как и предполагал старый моряк, плавание в этом сезоне завершили на Таймыре. Можно было идти еще дальше, но Малагин решил, а остальные согласились зимовать именно здесь. Место известное, русские мореходы не раз останавливались здесь. Удобное для стоянки судов, есть все нужное для выживания в суровом климате — лес на жилье и отопление в холодную зиму, всякая живность на пропитания. Да и населен людьми — здесь издавна живут племена нганасанов, а также с недавних пор долганов, кормящихся охотой, разведением оленей. Между собой не всегда ладят, селятся порознь, но к русским морякам, время от времени пристающим к их берегу, относятся с почтением и миром — приносят шкуры оленей и диких зверей, мясо и рыбу в обмен на нужные им вещи и продукты — ножи, топоры, посуду, овощи и хлеб. Доходит до того, что приводят к гостям своих жен и дочерей на соитие — мол, дети от них крепкие, меньше болеют и умирают.

Встали в заливе на восточной стороне, разбили на берегу лагерь. Поставили утепленные палатки, для обогрева в них установили жаровни и печи. Нарубили кустарников и сухостоя на дрова, стали валить лес на будущее жилье. Работали все — от матроса до капитана и пассажиров, — не требовалось кого-то просить или принуждать, понимали — в холодную зиму иначе не выжить. Пришла помощь от местного народа — капитан договорился с вождями соседних племен о снабжении мясом, а также их чумами в обмен на товары и некоторые услуги, уж если прямо признаться — интимного характера. До наступления морозов весь немалый состав экспедиции — около трехсот душ, — устроился на полном довольствии в теплых избах и чумах, а в телесных утехах не было нехватки — крепкие мужики шли нарасхват среди местных дам.

Лексей трудился наравне со всеми, если не больше — силушкой и смекалкой бог не обидел, а когда освободилось время — продолжил обучение морскому делу. За время похода многому научился и не только тому, что показывал капитан, но и другие моряки по его просьбе. Уже стоял самостоятельно вахты рулевым, помогал штурману с навигацией и прокладкой курса, с матросами перекладывал паруса и вязал узлы. Теперь, когда корабли стояли на берегу на подпорках, изучал наставления и прочую имевшуюся документацию по судовождению. Если что-то оставалось непонятным, то без стеснения обращался к сведущим морякам, те же не отказывали любознательному юноше — рассказывали, показывали, приводили примеры. Капитан даже как-то пообещал помочь в присвоении морского чина и специальности штурмана, конечно, после возвращения в столицу.

В сентябре, через месяц после прибытия экспедиции на Таймыр, наступила настоящая зима — со снегопадами и морозами. Задули бураны, люди лишний раз не выходили из жилища — можно было заплутать и не вернуться. А когда стихло, то вокруг стало не узнать — все замело снегом, вместо домов сугробы, даже корабли завалило, торчали лишь мачты. Пришлось всем дружно освобождаться из снежного плена, прочищать дорожки, устраивать вал вокруг лагеря, чтобы как-то меньше продувало. Немногим позже объявились местные на санях-нартах с оленьей упряжкой, привезли мясо и шкуры, а также теплую меховую одежду и обувь. С ними вступил в переговоры матрос, худо-бедно знавший якутский, пошел торг и обмен товарами. Лингвист также практиковался, хотя прежде не знал этот язык. Приезжали из ближних и дальних стойбищ почти каждый день, даже с другого края этой земли.

Однажды Лексей проходил мимо склада-пакгауза, где хранились товары для обмена, натолкнулся на группу туземцев, только что прибывших на нескольких санях. Проходил уже стороной и вдруг встретился взглядом с юной девицей, стоявшей рядом с мужчиной в возрасте — по-видимому, отцом. Тот держал в руках отрез льняной ткани и увлеченно переговаривался с матросом-толмачом, а девушка с любопытством оглядывалась вокруг. Лексей остановился — внутри что-то торкнуло, не дало пройти мимо, — и не мог оторвать взор от зачаровавших его глаз. С виду ничем особо не примечательная, разве что лицом светлее и скулы не так сильно выступают, как у тех местных особ, с кем здесь встречался. Ему уже приходилось пару раз иметь близость с ними — мужское естество требовало свое, коль имелась такая возможность! Но эта девушка неведомо чем зацепила его душу, так и стоял и смотрел на нее. Та засмущалась, повернулась и встала рядом с отцом, а потом вновь оглянулась на юношу.

Девушка-долганка

Видимо, отец заметил переглядывание девушки, повернулся и посмотрел внимательно на молодца, все глядевшего на его дочь, потом что-то сказал толмачу. Тот перевел своими словами:

— Лексей, это вождь из племени долганов. Он спрашивает — что ты хочешь от его дочери?

— Скажи ему, Тихон, что я возьму эту девушку себе. Какую плату ему нужно? — прямо высказался юноша.

Толмач перевел, долган стал ему выговаривать громко, показал на другую девушку в этой группе и замер, дожидаясь ответа переводчика:

— Дочь он не отдает, ей еще рано с мужчиной. Если хочешь девушку, бери вот ту, за нее много не просит — вот этот отрез льна.

— Нет, мне нужна эта, другую не надо. Дам за нее много — предложи мою саблю, я ее сейчас принесу.

После оживленных переговоров с долганом толмач высказал: — Принеси, вождь хочет посмотреть.

Цену по местным меркам Лексей назвал царскую — за саблю, даже плохонькую, можно было взять целое стадо оленей. Но он уже завелся — ему обязательно нужна эта девушка, какую бы цену за нее не пришлось бы отдать. В конце всех переговоров пришли к согласию — девушку ему отдают, но не насовсем, а на время — до следующего лета. Еще отец передаст приданное на этот же срок — чум со всем нужным имуществом, нарты с ездовыми оленями и еще десяток для пропитания любимой дочери. В торге помог матрос-толмач, Лексей же готов был взять зазнобу без ничего. Вот так молодой человек обзавелся женой и хозяйством, можно сказать — напрокат.

Все то время, пока шли переговоры и торг, Томпуол — так вождь называл свою дочь, — стояла молча, опустив голову, только щеки покраснели, выдавая ее чувства. Как повелось у большинства северных народов, девушку не спрашивали — хочет ли она выйти замуж и за кого, — за нее решали родители. Разве что в ее возрасте — лишь недавно исполнилось шестнадцать, — обычно не отдавали в чужую семью, считалось, что слишком юная жена не может родить крепкого ребенка, способного выжить в суровую зиму. Так и не подняла голову, пока отец не велел сесть в нарты и не отправился в стойбище за приданным.

Не прошло и недели с того дня, как вождь долганов вернулся со всем оговоренным добром — по-видимому, очень торопился, коль за столь малый срок успел обернуться через полземли. Быстро, за пару часов, его люди поставили чум, внесли туда всякий скарб — шкуры, циновки, меховую одежду, посуду, светильники, — затем подвесили под сводом котел и разожгли очаг. В завершении состоялся обмен — Лексей передал вождю саблю в ножнах, тот — свою дочь, все это время неотлучно стоявшую рядом с отцом. А после вся кавалькада умчалась, оставив у чума одни сани и оленей на привязи — Томпуол же смотрела вслед до последнего, пока не скрылись из виду последние нарты, лишь потом обернулась к мужу и робко посмотрела на него.

Лексей понимал и отчасти сочувствовал юной жене — она боялась его, лишь послушание отцу, а теперь мужу удерживало ее от слез. Стояла, замерев, пока он не повел за руку в чум, сам снял с нее дорожную шубу-сокуй с капюшоном, кухлянку, после, усадив на постеленные шкуры, — обувь-торбасу. Говорил при том ласковые слова — пусть она не понимала, но должна была почувствовать по тону желание добра. И, как ему показалось, немного оттаяла — несмело улыбнулась, когда он протянул кусок хлеба и копченного мяса, принялась есть. Потом, наверное, вспомнила о своих обязанностях хозяйки — сказало что-то, соскочила и принялась хлопотать. Разобрала сложенные в тюки вещи, достала из кожаных мешочков припасы и стала варить в котле. По-видимому, за привычным делом уже не думала о страхе — на лице не осталось и тени той боязни, что видел вначале.

Прошел не один день, пока Томпуол привыкала к мужу, его заботе и доброте. Помогал ей в чуме, топил печь, носил воду из проруби, даже научился ухаживать за оленями. Выстроил для них загон, кормил зерном и ветками кустарников, иногда, когда спадал мороз, выезжал на упряжке из лагеря вместе с женой — она помогала запрячь в нарты и сама управляла ими. Не скрывала радости от быстрой езды, громко кричала, подгоняя животных, так могли ездить часами, останавливаясь временами для отдыха — своего и оленей. Постепенно раскрывалась перед мужем, уже не стеснялась при нем своих еще детских забав — игралась в снежки, строила снежные фигуры, бегала шаловливо между деревьями и ловко забиралась на них, а потом прыгала ему в руки, а он ловил и оба смеялись.

 Нарты с оленьей упряжкой

Так между ними складывалось нечто подобное дружбе, о большем Лексей пока не помышлял — главным для него было доверие той, кого полюбил. Даже спали вместе без намека на близость — она прижималась к нему и засыпала, а он терпел муки вожделения, но не покушался на ее невинность. Лишь когда посчитал, что не напугает Тому — так он называл жену, а она отзывалась, — понемногу перешел к ласкам. То легонько приобнимет и погладит, то поцелует в ушки или глазки, а она принимала как игру и отвечала. Долго ли, коротко, но однажды между ними случилась близость — жена отозвалась на его поцелуи в самых сокровенных местах и потянулась к нему. Брал ее осторожно, стараясь не причинять лишнюю боль, а потом утешал, когда она все же расплакалась. А на следующее утро сама пожелала — по-видимому, в ней пробудилась женская природа, — и еще несколько раз на дню. Вот так, без насилия и обиды, у них сложилось найти единение душ и тел.

В самой середине зимы едва не попали в беду — в тундре их застала пурга, когда они отъехали от лагеря на десяток верст. Не сразу заметили надвигающееся ненастье, только когда стало быстро темнеть, а ветер задул с большой силой. Повернули упряжку обратно, но вскоре потеряли свой след и ехали практически наугад, доверившись чутью животных. Только много не проехали — олени встали, как будто не знали, куда бежать. Шли минуты, они уже стали беспокоиться, а седоки боялись вмешаться, сделать только хуже. Томпуол вслух молилась своим богам о спасении, Лексей же мог надеяться только на удачу и в то, что она не покинет его. В какой-то момент олень в центре упряжки что-то почуял, повернул голову влево, после потянул в ту сторону всю упряжку. Прошел час, второй в снежной мгле, уже должны дойти до лагеря, но никого впереди не было, так и двигались неизвестно куда.

Олени оправдали надежду седоков — вывели к какому-то стойбищу. Пурга не унималась, виделось лишь на несколько шагов и неожиданно прямо перед ними из темноты возникло спасительное жилище. Уже замершие после многих часов на морозе, Лексей с женой сошли с саней и направились к чуму — позаботиться об оленях уже не было сил. Обошли вокруг, с подветренной стороны увидели вход, закрытый оленьей шкурой. Постучал ладонью по ней, стряхивая снег и давая хозяевам знать о себе, после отодвинул с краю, пропустил Томпуол и протиснулся следом за ней. В чуме перед очагом стояла женщина средних лет и что-то варила, а в глубине сидели на шкурах мужчина и пятеро детей — от малыша лет трех до подростка.

Похоже, что семья готовилась к ужину, от запаха бульона у Лексея свело в животе — не только замерз, но и проголодался! Хозяева от мала до велика с любопытством уставились на вошедших, по-видимому, ожидая объяснений. Слово у гостей, как повелось, взял мужчина, Томпуол же отодвинулась в сторонку, скромно склонив голову:

— Дорообо, дьиэни бас билээччилэр (здоровья хозяевам дома)!

Лексей за минувшие два месяца немного научился от жены местному языку — понимал хоть через слово, но общий смысл улавливал, говорил же хуже, лишь простые предложения и то коверкая. Поэтому, высказав приветствие, кивнул жене, поручив ей самой изъясняться с хозяевами. Долго они вопросами не мучили, муж предложил гостям снять верхнюю одежду и присаживаться, сам же вышел распрягать оленей и ставить их в загон.

Как позже выяснилось, стойбище нганасанов, в котором оказалась юная пара, располагалось в двух десятках верст от того места, где застала пурга. Можно считать чудом, что на таком расстоянии олени смогли учуять его, единственное объяснение — ветер дул именно с той стороны. Но все равно, боги или удача не отвернулись от молодых, спасли почти от верной гибели в сильный мороз. Правда, совсем без обморожения не обошлось, причем у казалось бы более крепкого Лексея — кожа на лице пошла белыми пятнами, потеряла чувствительность, а после, когда немножко отогрелся, стало жечь идущим изнутри жаром. Хозяева заметили неладное с гостем и, пока глава занимался с оленями, его жена предприняла нужные меры — смазала пострадавшее место жиром, напоила горячим бульоном и уложила спать, накрыв тремя шкурами.

Одним обморожением не обошлось, Лексей заболел — жар не спал, а перешел на все тело, к утру впал в беспамятство. В бреду видел чудищ, терзавших его, а отбиться не мог, даже пошевелиться. Уже не было сил терпеть страшные муки и боль, когда услышал чей-то голос, после кошмары отступили, растаяли, как дым. Приходил в себя долго — пробивался сквозь серую мглу, стремившуюся удержать, оставить в вечном покое, но продолжал упорно идти вперед. А потом неожиданно увидел яркий свет и услышал тот же голос — он звал к себе. Потянулся к нему и очнулся — почувствовал запахи, тепло, чье-то прикосновение. Открыл глаза и первое, что увидел над собой, прямо перед ним — чудище с самыми настоящими оленьими рогами! От невольного страха зажмурился — почудилось, что кошмары вернулись, — но тут же подавил его, заставил себя смотреть в представшую перед ним реальность, какой бы страшной она не оказалась.

Рога никуда не исчезли — они продолжали нависать над ним, — а потом под ними увидел обычное лицо местного жителя, разве что смотрел на Лексея казавшимися бездонными черными глазами, а на его голову был надет кожаный венец с этими рогами. Одежда тоже казалась необычной — какой-то балахон с пришитыми полосками, косточками и перьями, а в руках держал разукрашенный бубен и колотушку. Сразу стало ясно — перед ним шаман, о таких колдунах в северных племенах слышал многое, но никогда прежде не видел. Им приписывали всякие чудеса — поднимали на ноги смертельно больных, изгоняли злые духи, отводили беду, — но Лексей (вернее, Роман в их общем сознании) считал их домыслом простодушных туземцев, а самих шаманов — если не обманщиками, то, во всяком случае, ловкими манипуляторами людских эмоций. Взять те же камлания — они просто гипнотизируют окружающих сводящими со здравого ума плясками и пением, да еще под ритм своего бубна!

 Шаман вызывает духов

Но то, что происходило с ним самим в бредовом состоянии, отчасти внесло сомнения в прежнее убеждение. Если принять тех чудищ за злобных духов, то именно вмешательство шамана помогло с ними справиться. Может быть, есть и другое объяснение, но пока его не находил. Потому не стал скептически следить за местным служителем культа, завершающим обряд. Тот благодарил каждого духа-помощника, после преподнес им символический дар — сердце оленя, принесенного в жертву хозяином чума. А потом вместе с другими жителями стойбища, пришедшими на камлание, отведал приготовленное хозяйкой мясо и распрощался со всеми, пожелав больному здоровья, а добрым хозяевам много тучных оленей. Лексея тоже покормили, но больше бульоном — был еще слаб для плотной пищи, да и почти сразу уснул, без кошмаров и прошлых страхов — по-видимому, добрые духи охраняли его.

На удивление скоро — уже через два дня, — чувствовал себя полностью здоровым, к тому времени пурга также стихла. Не стал больше задерживаться у гостеприимных хозяев, засобирался домой. От души поблагодарил тех, кто оказал в беде неоценимую помощь, пригласил погостить в лагерь и вместе с женой, все эти дни неотлучно находившейся рядом, отправились в обратный путь. Ехали по свежему снегу почти полдня, но Лексей усталости не испытывал. Даже показалось, что в нем поселилась неведомая сущность, она наполнила какой-то особой жизненной энергией, давшей не только силы, но и бодрости духа. Этой мысли невольно усмехнулся — если шаман и вправду вселил в него духа-защитника, то их компании прибыло — к двум человеческим душам добавилось существо из колдовского мира!

В лагере все переполошись, когда после пурги не обнаружили молодых в чуме, как и их оленьей упряжки. Малагин снарядил на поиски несколько групп, но они вернулись ни с чем, да и вряд ли нашли после трех дней снежной бури, заметавшей все следы. Осталось лишь надеяться, что какое-то чудо спасло пропавших от беды и они вернутся — а иначе смысла продолжать экспедицию не оставалось. Хотя капитан и представлял по рассказу молодого офицера примерный район поиска, но все равно слишком неопределенным он был. К великому облегчению всех, знавших о роли молодого человека, он вернулся живой и невредимый со своей юной женой, рассказал о случившемся с ними и местном племени, приютившим их. О шамане не стал упоминать, как и о таинстве, проведенном с ним — сам еще не определился до конца, слишком невероятным, мистическим для здравого разума оно представлялось.

Больше подобных происшествий не происходило, так незаметно пришла весна с северным сиянием, всполохами окрашивавшим темное небо полярной ночи в цвета радуги. Оно менялось оттенками от изумрудно-зеленого до темно-фиолетового и двигалось — то вверх, то вниз почти до самой земли. Все в лагере выходили из своих жилищ полюбоваться на северную красоту, стояли, задрав голову, пока эта феерия не заканчивалась. И так длилось несколько дней, потом внезапно прекратилось, как будто-то кто-то в небесах наигрался с гигантским калейдоскопом и убрал его до следующей поры. Постепенно небо светлело, появился краешек солнца и с каждым днем он становился все больше. Снег размяк, хотя еще не таял, ездить на нартах стало труднее и все реже Лексей с Томпуол выезжали в тундру, день и ночь напролет не выходили из чума. Их любовь становилась все жарче, почти не размыкали объятий и тем горче воспринималось скорое расставание.

 Северное сияние в Заполярье

Всему приходит конец, счастью молодых тоже — по последнему снегу приехал отец Томпуол и увез ее. Она, прощаясь, обнимала мужа и плакала навзрыд, а он с повлажневшими глазами целовал ее, обещал приехать и забрать с собой — пусть только ждет его. С вождем же уговорился, что тот никому не отдаст дочь, через два года вернется за ней. В залог отдал подзорную трубу — подарок от капитана, — пообещал еще ружье в выкуп своей жены. Тесть же довольно улыбался — дочь принесла ему немалую выгоду, — за те вещи, что он получил, мог бы в придачу отдать и двух младших, погодков за старшей, коль зятю нравятся молоденькие девушки. Вслух о том не говорил, но Лексей читал его мысли, притом без какого-либо напряжения, хотя при первой встрече вождь был закрыт. Подумал и тут же забыл — плачущая жена ждала от него утешения.

В начале июня лед в море начал с шумом разламываться и сдвигаться, образуя торосы и свободное пространство между ними. Полоса чистой воды у берега с каждым днем расширялась, льдины таяли или их уносило ветром и течением. Но даже когда вода ушла за горизонт, капитан не торопился отправиться в плавание — можно в море столкнуться с дрейфующими льдами. Лишь в конце месяца дал команду спускать корабли на воду, еще пару дней разбирали лагерь, почти все — включая бревна и доски, те же чумы, — загрузили на борт и отправились дальше по маршруту. Шли вдоль материкового берега, но на подходе к группе островов на границе Восточно-Сибирского моря, стали уходить от него — здесь у побережья часто дуют сильные ветры, вызывающие шторм. Все же без этой напасти не обошлось, дважды попадали, но справились без серьезных потерь и через два месяца небыстрого плавания прошли Берингов пролив, оставив самую трудную часть маршрута позади.

Еще через неделю заходили в Авачинскую бухту, завершая растянувшийся на два года путь к Петропавловску-Камчатскому. Правда, пришлось ждать несколько дней у входа в губу, пока стихнет сильный встречный ветер, но то не умаляло общую радость от скорого окончания этой части похода — торопиться теперь некуда, все равно здесь зимовать. Да и место достаточно обжитое — прошло почти полвека, как поставили порт в незамерзающей круглый год бухте и построили поселение, довольно крупное на восточной окраине страны. Впрочем, с жильем придется справляться самим — нет в Петропавловске свободных помещений для расквартирования немалого отряда экспедиции. Не зря капитан велел забрать с прежней зимовки все до последнего гвоздя — на новом месте недолго поставить собственный лагерь, да и люди под приглядом, когда все рядом.

Для Лексея закончившийся поход стал очень важным — он научился в какой-то мере чувствовать окружающий мир. Сначала неосознанно, на уровне инстинктов, как чутьем у животных — чьи-то мысли и эмоции, надвигающийся ветер, приближение опасности. Шло через подсознание, откуда-то изнутри появлялось ощущение чего-то нового, необычного, а потом, когда происходило то самое, что вызвало предчувствие, применил свою логику, нашел какие-то закономерности между ними. Уже заранее знал, откуда подует ветер или можно ожидать дрейфующую льдину, что ожидать от окружающих людей, именно с его подсказки удалось заранее подготовиться к шторму. Малагин сразу поверил нежданному провидцу, да и его опыт говорил о справедливости высказанных опасений или советов. Во многом благодаря их общим усилиям и принятым мерам смогли довести корабли к порту назначения почти без потерь.

По прибытию в гавань корабли остались на рейде, а Малагин с капитанами дубель-шлюпов Никитиным и Фроловым отправились на ялике к руководству порта решать с зимовкой экспедиции и необходимым ремонтом бригантины в небольшом доке — для серьезных работ следовало идти дальше, в Охотск, где имелась своя верфь. Вернулись с лоцманом, он проводил суда к местам парковки и ремонта в стороне от основного причала, почти сплошь занятого другими судами, а после указал участок сразу за территорией порта для разбивки лагеря. Вся команда экспедиции принялась за работу — сняли груз с кораблей и перенесли к назначенному месту, поставили временные палатки, а уже потом взялись за постройку теплого жилья. У Лексея с этим встала своя забота — ставить чум, который расщедрившийся тесть оставил своему зятю. С помощью матроса, предоставленного капитаном, с грехом пополам собрал жилище и перенес туда свое добро. После помогал воздвигать жилые и хозяйственные строения, через неделю общими силами привели лагерь во вполне жилой вид.

К Лексею подселили четверых матросов — капитан решил, что целый чум для одного него слишком много, когда в других разместились чуть ли не по десятку человек. Впрочем, сам хозяин был не против, посчитал — в теплой компании будет веселее в долгие зимние ночи. Сразу после окончания работ в лагере начальство дало всей команде увольнительную на два дня, а матросам еще по рублю на увеселение. Многие, с ними и Лексей со своими компаньонами по чуму, отправились в Петропавловскую гавань, как тогда называли город. Располагался он вдоль берега у подножья сопок на северной стороне бухты и растянулся на добрую версту по обе стороны от порта. Домов насчитал где-то с сотню, почти все деревянные в один, реже два этажа, только здания местной управы и администрации порта выложены из камня. Чуть поодаль от города южнее виднелись яранги стойбища, по-видимому, ительменов, составлявшими вместе с камчадалами коренное население этого края.

Петропавловская гавань

Конец сентября выпал теплый, так что шли налегке в матросской робе — камзоле и штанах из парусины, — оставив теплые парки в чуме. Лексей был в той же одежде — на время плавания его зачислили в рулевые, — только вместо башмаков носил мягкие сапожки из оленьей шкуры, в них чувствовал себя удобней. И в немалой мере из-за своей обуви попал под горячую руку флотского офицера, когда подошел с попутчиками ко входу портового кабака. Тот вышел навстречу еще с одним чином, оба уже навеселе, и надо же такому случиться, что им на глаза попался Лексей, а не кто-то другой из матросов. Наверное, те успели скорее сориентироваться и быстро расступились, а он оказался прямо перед подвыпившим начальством. Не подумал о том, что надо вытянуться во фрунт и есть глазами старшего — на своем корабле и в лагере ничего подобного с него никто не требовал, — поплатился за то разносом:

— Матрос, тебя не учили почитанию чина или тебе, сиволапому, наука не впрок? Как стоишь перед офицером, дубина стоеросовая, хуже коровы на палубе! Почему обувь не по форме, что за шкуру прицепил — у туземцев украл? С какого корабля, сучий выродок, скажешь своему капитану, что мичман Одоевский со «Святого Гергия” назначил тебе сто плетей!

Насколько судил Лексей по рассказам матросов, офицеры на кораблях нередко относились к нижним чинам безжалостно и порка, о которой упомянул этот мичман, была еще не самым страшным наказанием. Протягивание под килем, купание с реи, подвешивание на мачте и еще многое другое, опасное для жизни, могло прийти в больную голову такому начальству. Встречались и нормальные командиры, как на кораблях экспедиции, но они считались редкостью, потому матросы ценили их и радовались, что им повезло. Та ситуация, что складывалась сейчас именно с ним, представлялась неоднозначной. Одетый в форму матроса, он не имел права на оправдание, не говоря уже об обжаловании — любой старший чин мог наложить взыскание, даже без всякого основания. Но как офицер, причем в присутствии знавших о нем матросов, не мог оставить без ответа прозвучавшее оскорбление:

— Господин мичман, позволю себе представиться: — прапорщик Ее Императорского Величества кавалергардского полка Бобринский, честь имею! Нахожусь на корабле капитан-командора Малагина Федора Степановича 'Архангел Михаил' — можете осведомиться у него обо мне. Не требую от вас извинений — форма матроса могла ввести в заблуждение. В дальнейшем настаиваю на соблюдении офицерской чести!

Мичман явно принял лишнего — не вник в сказанное Лексеем и продолжил в том же тоне: — Какой еще прапорщик, сучий потрох…, — и тут же замолк, получив чувствительный удар локтем от второго офицера, стоявшего рядом и все это время хранившим молчание. Тот, по-видимому, сохранил здравый ум и сообразил — к чему может привести афронт собутыльника, — произнес примирительно:

— Прошу не держать зла на Одоевского — перебрал анисовой. Я мичман Корневой, также с корвета «Святой Георгий”. Если будет у вас время, то приглашаю завтра на офицерское собрание — мы собираемся дважды в неделю в гостевых апартаментах портовой администрации. Посидим за столом, замнем это недоразумение. Нам еще долго быть здесь и лучше, полагаю, в мире, чем в ссоре. Как вы, согласны?

Вот так, можно сказать, с курьеза, состоялось знакомство с рассудительным и толковым офицером, перешедшее в долгую дружбу. Иногда, когда судьба и служба сводили их вместе, вспоминали этот эпизод. Василий Корневой со смехом рассказывал слушателям: — Представляете, выходим мы с Семеном из кабака, немного навеселе, а перед нами стоит матрос в форме, глаза на нас пялит, а на ногах — туземная обувь! Семен стал его отчитывать едва ли не матом, а он оказался вовсе не матрос, а офицер гвардии! Должны понять наше состояние, уж думал — без дуэли не обойтись, но, — слава богу! — Лексей сохранил благоразумие, а Семену я помог заткнуться…

Глава 6

В Петропавловске Лексей нашел себе занятие — уходил в сопки и слушал природу. Иногда пропадал на несколько дней, ночевал в попадавшихся на пути стойбищах, а потом шел еще куда-то. То чувство окружающего мира, проявившееся в море, теперь звало познать все многообразие живой и неживой среды. Некое ощущение каких-то явлений, которое было вначале, переросло в зрительное представление в его сознании. Закрывал глаза и все равно видел облака на небе, снег вокруг, очертания пока неведомых существ. Не раз встречал животных обитателей этого края — оленей, медведей, волков, рысь, — чувствовал их заранее, на большом расстоянии. Старался избегать, но если не удавалось, то не боялся идти им навстречу, а они его не трогали, сами уходили в сторону.

Запомнился первый опыт, когда Лексей не обратил внимание на подобное чувство и неожиданно, почти в упор, столкнулся с медведем в распадке между сопками. Перепугался сильно, встал и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, не говоря уже о том, чтобы воспользоваться ружьем. Так и стоял, не дыша, зверь же смотрел на него с минуту, помотал головой и повернул обратно. В следующий раз попалась пара волков, он тогда уже был готов к их нападению, те же обошли его стороной. Не понимал, чем отпугивает хищников, но в том убеждался многократно и принял на счет происшедших с ним перемен. Люди, что встречались с Лексеем, тоже чувствовали в нем что-то необычное, а в стойбищах, где не раз он бывал, назвали его белым шаманом.

Однажды применил новое свойство с риском для себя — встал на пути волчьей стаи, гнавшейся за оленьей упряжкой. Тогда Лексей шел к стойбищу ительменов в двух днях пешего пути от города, когда сзади услышал крик. Обернулся и увидел мчащихся оленей, погоняемых каюром, а в сотне шагов от них стаю примерно их двух десятков серых хищников. Понадобилось немного времени, чтобы понять — они нагоняют, еще минута— другая и спасения не будет. Как только сани минули его, вышел на наезженную дорожку и взял ружье наизготовку. Точным выстрелом остановил бегущего первым волка, остальные продолжили преследование. Напали на Лексея, он уже приготовился биться с ними ножом — перезарядить ружье не успевал, — как ближайший зверь, собравшийся прыгнуть, вдруг резко встал и застыл в двух шагах от жертвы, остальные за ним. Потом заскулили жалобно, как перед более опасным противником, и ушли.

Юноша не знал — что рассказал тот ительмен, которого спас, своим соплеменникам, — но встречали его всем стойбищем, от мала до велика. Чувствовал от собравшейся у крайней яранги толпы волну почтения и страха, к столь противоречивым эмоциям добавлялись менее отчетливо любопытство и интерес, как к неведомому явлению. Они стояли молча, даже дети не шумели, пока Лексей не приблизился вплотную. Ему навстречу вышли двое, судя по приметной одежде, — вождь и шаман, — первым из них начал говорить глава стойбища. Лексей понимал местных гораздо лучше, чем год назад, хотя языки долганов и ительменов немало отличались, да и с собственной речью обстояло терпимо, во всяком случае особых трудностей с общением не имел. Слова вождя слышал с отголоском испытываемых им эмоций, так что знал — насколько искренны они:

— Приветствую белого человека и приглашаю как дорогого гостя. Мы благодарим тебя за спасение Коско от страшной беды, он теперь твой должник — все, что есть у него, теперь твое. Живи у него сколько тебе понадобится, сам Коско и его жена будут прислуживать во всем. Если не захочешь у него, то можешь жить в любой яранге — каждый из нас будет рад принять такого большого человека!

Пока вождь истекал речью, шаман неотрывно вглядывался в глаза Лексею, как будто хотел проникнуть в самую их глубину, забраться в его душу. Самому юноше его взгляд не доставлял беспокойство, напротив, читал мысли местного колдуна в образном свете — как будто глазом орлана видел окружающую местность, людей, самого себя в серой пелене, окутавшей все его тело. Сам прежде не представлял о таком, можно сказать, облачении, подобной пресловутой ауре в рассказах всяких экстрасенсов. Теперь довелось чужими глазами посмотреть на себя со стороны, только не знал и не понимал — откуда оно и что с ним делать — лишь предполагал связь с внесенным в него или раскрывшимся собственным даром. По-видимому, шаман не смог увидеть в нем то, что хотел выяснить, недоуменно переглянулся с вождем и оставил свои попытки “расколоть” пришельца.

Прожил у злосчастного Коско три дня — тот старался угодить ему во всем, бросив свои дела, разве что на руках не носил. Своей назойливой помощью допек благодетеля, на второй день Лексей не выдержал и объявил — либо тот угомонится, либо он уходит. А когда собрался идти дальше, предложил нарты с упряжкой, да еще полстада, пусть и небольшого, впридачу. От всего этого добра отказался, объяснил обиженному хозяину, что ему действительно ничего не нужно, наоборот, лишь помешает оставаться наедине с собой. Уж с этим доводом Коско не стал спорить — за эти дни понял, что гость немного не от мира сего, с чудинкой. Как еще толковать то, что тот отказался взять на ночь его молодую жену, луноликую Чекаву! А когда она сама пришла, то уложил с собою рядом, что-то стал ей шептать и та вдруг заснула — и это его горячая женушка, которая не давала ему спать, пока не получит свое!

Лексей в этих вылазках на природу много общался с туземным людом — охотниками, оленеводами, рыбаками, — слушал рассказы и легенды, истории из их жизни. Постепенно стал ценить их природный ум и смекалку, доброту и открытость, проникся к ним уважением не меньше, чем другим из своего окружения. Что уж греха таить — прежде считал их отсталым и примитивным народом, не знающим даже о простых вещах. И таких, как он, было подавляющее большинство среди русских моряков и поселенцев, прибывших в эти края. Разве что кто-то относился со снисходительной терпимостью к коренному населению, другие же прямо называли местных дикарями, порою допускали прямое насилие над ними — могли походя ударить кнутом, отбирали оленей и другое добро, надругались над их женами и дочерьми. Причем такие встречались как среди нижних чинов — тех же матросов и унтеров, — так и высокого начальства, вплоть до наместников северных земель. Оттого туземцы нередко откочевывали подальше от русских поселений, иногда доходило до прямых столкновений и резни.

Молодой офицер осознавал сложившееся отношение большинства русских к аборигенам и не вмешивался в нередко случавшихся происшествиях между ними — понимал, что все равно своим заступничеством ситуацию не исправит. Но однажды вспылил и ударил дюжего мужика, средь бела дня на глазах у всех избивавшего ногами щуплого туземца. Тот лежал на снегу, съежившись, даже не пытаясь встать, тем более оказать сопротивление. Никто из проходивших мимо людей не предпринял ничего, чтобы остановить драчуна — или шли дальше как ни в чем не бывало или с любопытством наблюдали за бесплатным зрелищем.

Лексей только что вернулся в город из очередной вылазки, так и шел в походной одежде — меховой парке с шапкой-капором и торбасах, — направляясь в лагерь. Увидел происходящее избиение одного из тех, в чьем племени недавно гостил, в нем мгновенно вспыхнула ярость, метнулся ближе и, не сдерживая силу, смел одним ударом верзилу с ног. Тот отлетел как пушинка, несмотря на немалый вес, грохнулся о стылую землю и замер, не подавая признаков жизни. Все вокруг застыли в полной тишине, потом кто-то из круга зевак подбежал к лежавшему навзничь мужику и чуть погодя завопил: — Убили, Фадея убили! — и с криком: — Бей убивца, — набросился на юношу.

На клич из толпы отозвались еще трое доброхотов — уже вчетвером вступили в драку с Лексеем. Досталось всем — бой шел примерно равный, — пока не подоспел городской патруль и не разнял их, а затем повел в полицейский участок, находившийся в порту. У пристава выяснилось с участниками конфликта — убитый оказался купцом, промышлявшим пушниной, а подручные — его приказчиком и охраной. Обнаружилась проблема с разрешением дела — виновный в убийстве оказался чином, подпадавшим под двенадцатый класс табеля о рангах и приравнивался к дворянину. А тяжба с благородным по судебному указу решалась в земском суде, для того пришлось бы отправить зачинщиков в уездный город Охотск, что до наступления навигации было невозможным.

Помогло вмешательство капитан-командора — его по просьбе прапорщика вызвали в полицейский участок. Малагин предъявил предписание, подписанное самой императрицей, о нечинении препятствий экспедиции и всемерном содействии местных управ, заявил, что без сего офицера кампания невозможна. Взял на себя ручательство в том, что тот обязательно предстанет перед судом после ее окончания, пока же следует отпустить из-под стражи — надо готовиться к продолжению похода. Все эти обязательства оформили немедленно и выпустили Лексея, впрочем, как и его противников в драке — не стал обвинять их в нападении на офицера, решили между собой полюбовно, без всяких претензий друг к другу. Без штрафа не обошлось — каждый заплатил по пять рублей за нарушении порядка в общественном месте.

“Добрых” слов от Малагина юный офицер услышал много — о мальчишестве и безответственности, неумении сдерживать свои эмоции, да и о том, что драться надо с умом, а не так — насмерть! В конце монолога заявил:

— Все, хватит, Лексей — догулялся, с сегодняшнего дня считаешься на службе, без моего разрешения ни шагу из лагеря! А то неделями пропадаешь невесть где — а я думай, не случилась ли с тобой какая-нибудь беда. Ты же понимаешь, что эта экспедиция повязана на тебе — вдруг понадобишься, а тебя нет и как нам быть? Подумай на досуге, а я уж постараюсь, чтобы его было поменьше — все глупости от безделья!

С того дня Лексей находился в лагере почти безвылазно, исполнял службу матроса — стоял на часах, наводил порядок на территории, дежурил на кухне, драил полы в штабной избе. Не роптал — понимал, что так отрабатывает свою провинность, да и начальству спокойней, когда он на их глазах. А когда пришла весна и спустили корабли на воду, стали гонять его как последнего юнгу — летал по трапам и реям, ставил и снимал паруса, разбирался с такелажем и всем иным снаряжением. Даже с пушками возился — драил их до блеска, учился готовить заряды, выкатывать на боевую позицию и убирать в каземат. Конечно, до стрельбы не доходило, но весь процесс до и после нее отрабатывал с другими матросами чуть ли не каждый день, ворочая многопудовыми орудиями.

Лед в Бобровом море (так тогда называли Берингово море) сошел поздно, лишь в начале июля, да и то местами — чаще у восточного побережья, — встречались дрейфующие льды. Тогда и вышли корабли экспедиции из Авачинской бухты, направились на запад севернее Алеутских островов, вытянувшихся дугой почти на всю ширину до самой Америки. Двигались малым ходом, при сильном волнении, сохранявшемся на всем пути, скорее нельзя было — волны переваливали через борт. Обошлось без шторма, частых в начале лета, но в этот раз повезло или, вероятнее, бывалый капитан знал, когда надо идти, чтобы не попасть под буйство стихии. Нечасто, но все же встречали дрейфующие льдины, вовремя обходили их стороной, через месяц такого неспешного плавания подошли к берегам Америки. Повернули на север, к заливу Нортон, еще через неделю входили в устье реки Юкон.

 Бобровое (Берингово) море

После недолгой стоянки и отдыха пошли по извилистому руслу реки, глубина ее оказалась достаточной для прохода некрупных кораблей. Здесь настала работа Лексея по прямому его назначению — первооткрывателя ценных месторождений. Из прежней памяти Романа знал, что на Юконе в разные времена нашли несколько таких мест — кроме известного всем Клондайка, также на западном побережье и в центральной части Аляски. Точные координаты, конечно, ему не были известны, но для ориентирования приблизительного района поиска знаний должно было хватить. Так по пути и выбирал, где остановиться, высаживался со своей поисковой группой и отправлялся в окрестности. Прислушивался к своему чутью и когда ему казалось, что откуда-то шел отклик, даже чуть заметный, направлялся в ту сторону. Чаще ошибался — люди теряли дни и ни с чем возвращались, — но упорно продолжал искать и в конце концов находил золотой источник.

В течении двух месяцев прошли до конечной точки маршрута — места впадения Клондайка, здесь застолбили и отметили на карте самое крупное месторождение драгоценного металла, занявшее большую площадь на добрый десяток верст в каждую сторону. Нигде больше не задерживались, отправились обратно самым скорым ходом — наступил сентябрь и скоро река должна была схватиться льдом. Успели дойти до устья и здесь, на берегу залива, поставили лагерь зимовать до следующего лета. Но работы на том не прекратили — принялись возводить укрепления для будущего форта, запирающего проход в стратегически важный район. Благо, что леса в окрестностях хватало как на возводимые стены острога, так и постройку нужных помещений — от казармы до цейхгауза. Трудились всю зиму и к началу навигации в заливе стоял первый форпост Российской империи на американской земле.

Как только море очистилось от льда, продолжили поход на юг. Прошли по проливу между островами Алеутской гряды и дальше уже держались вдоль побережья. Настроение у всей команды сохранялось на высоте еще с прошлого удачного похода по Юкону. Ни для кого теперь не оставалась тайной цель их экспедиции и первый успех тешил будущими наградами — деньгами или чинами. Да и у каждого имелся свой сувенир — капитан разрешил взять из богатой добычи приглянувшийся самородок, правда, самые крупные припрятал у себя. Хотя специально не старались намыть побольше, но из поиска приносили достаточно для того, чтобы в конце набралось почти два пуда желтого металла, увесистый мешок с ним хранился в надежном месте — под замком в каюте капитана. А на зачинщика всей этой экспедиции смотрели с нескрываемым благоговением — почти как на Христа, явившему миру бесценные дары. И готовы были идти с ним дальше, не сомневаясь в удачном исходе.

На входе в залив Сан-Франциско встретились с испанской трехмачтовой шхуной. Она стояла на швартовах у своего форта на полуострове, отделявшем с юга залив от океана. По-видимому, появление неизвестных судов с севера встревожило тамошнее начальство, через недолгое время шхуна отошла от причала и скорым ходом пошла на перехват. Малагин не стал сдерживать свои корабли, но, на всякий случай, дал команду приготовиться к бою. Лишь когда испанец встал на его курсе и дал холостой выстрел, велел остановиться и ждать посланца от противника — таким посчитал за явно недружественный маневр. Вскоре на шхуне спустили в воду небольшую шлюпку с тремя матросами, те направились к ставшей впереди бригантине. На борт корабля по трапу поднялся старший из них, по-видимому, офицер, судя по украшенному галунами камзолу и роскошному плюмажу на головном уборе. Встав напротив капитана, он снял с небольшим поклоном треуголку и начал говорить на своем.

В заливе Сан-Франциско

Вызванный на палубу Лебедев, лингвист, переводил:

— Комендант форта дон Манрике де Лара поручил мне выяснить — кто вы и с какой целью прибыли во владения короля Испании Фердинанда VII?

Малагин не задержался с ответом, спокойно, давая время на перевод, высказал:

— Передайте испанцу, Герасим Степанович, что мы здесь по велению нашей государыни. Отныне земли от сего залива и на север становятся достоянием Российской империи. Мы уважаем права короля на южную часть этих земель и не посягаем на них. Хотим мира, но если будут чиниться препятствия в исполнении воли государыни, то предпримем силу, чем бы то ни грозило.

Дождавшись завершения перевода, добавил, развернув перед посланцем грамоту с печатью императрицы:

— Вот сей указ, я обязан его исполнить.

На этом дипломатическая часть закончилась, посланец отбыл на свой корабль. Предоставив испанцам достаточно времени на обдумывание новой информации, Малагин отдал приказ начать движение. Обошли все еще стоящую шхуну и направились в залив, ожидая в любую минуту открытия огня от противника на шхуне и в форте. Свои пушки также стояли наготове в открытых орудийных портах, расчеты ждали только команды с зажженными фитилями. Похоже, у испанцев не хватило духа начать маленькую войну — без единого выстрела пропустили русские корабли, а шхуна вернулась к форту. Капитан-камандор позже распорядился оставить здесь два корабля, включая флагман и строить свой форт напротив испанского, чтобы на обратном пути противник не запер их в заливе. А на поиски отправить только один дубель-шлюп — больше, собственно, не требуется. Так и поступили, вместе с Лексеем и его группой послали экипаж судна в самом минимальном составе, всех остальных направили на строительство укреплений.

Императрица, давая такой указ, ничем особым не рисковала — Испания давно потеряла былое могущество. Сейчас на море правила Англия, набирали силу другие государства — Франция, Пруссия, та же Россия. И пойти на прямое столкновение в далекой стороне с сильным противником Мадрид вряд ли решился бы. Но все же Малагин перестраховался, решил укрепить свои позиции против возможного неприятеля — недооценить его стало бы худшей ошибкой. Тем временем уменьшившаяся экспедиция шла по реке Сакраменто, после ее притоку Американ-Ривер к месту золотого месторождения в предгорьях Сьерра-Невады, западной части Скалистых гор — Кордильер. Здесь нашли еще серебряные руды, строительные минералы, а также нефтяные источники. Кроме того, сама Калифорнийская долина представляла ценность из-за плодородной земли — могла обеспечить хлебом и другими продуктами все западные территории, отпадала необходимость возить их через океан.

Калифорнийское месторождение

На обратном пути впервые произошло столкновение с индейцами, принесшее жертвы с обеих сторон. Прежде — и на Аляске и здесь, в Калифорнии, — обходились мирно, аборигены довольно спокойно отнеслись к появлению пришельцев на их землях. В самой же экспедиции действовал строгий наказ капитана — обращаться с местными мягко, не обижать и ни в коем случае первыми не открывать огонь. Так и действовали, встречи с туземцами не доставляли особых беспокойств. Но на этот раз почти в самом конце похода, когда уже осталось немного до устья реки Сакраменто, случилось нападение на их корабль. Из густых зарослей кустарника и ивняка на ближнем берегу неожиданно полетели стрелы, они поразили кого-то из матросов, находившихся на палубе.

Лексей, отдыхавший здесь же под тенью паруса, не сразу понял — что случилось, когда раздались крики и стоны раненых. Его разморило от жары, расслабился, к тому же никогда прежде на них не нападали. И лишь когда услышал свист пролетевшей стрелы, а потом и ее саму, вонзившуюся в борт неподалеку от него, вся дрема мигом пропала, схватил ружье и патронную сумку — в походе держал их всегда рядом с собой. В секунду оценил — откуда прилетела стрела, — присмотрелся своим внутренним взором и выстрелил. Одна смутная тень между веток ближнего дерева пропала, но их оставался еще с десяток. Выстрелил еще пару раз, пока корабль не удалился от места нападения, вроде попал в кого-то, но не был уверен. Кроме него, открыли огонь еще несколько матросов и, судя по ответным крикам на берегу, кто-то из них поразил напавших.

Для Лексея такая немотивированная агрессия от обычно мирных индейцев оставалась непонятной. Единственно, что мог предположить — это племя пришло с юга, с подвластных испанцам земель. Те проводили политику подавления местного населения, практически геноцид, католические миссионеры принудительно обращали в свою веру, а за любое неповиновение убивали или обращали в рабство. От отчаяния индейцы восставали или уходили из родных мест, отнюдь не питая добрые чувства к светлокожим захватчикам. Но как бы там ни было, с того дня все на корабле — Лексей тоже, — сохраняли осторожность, высматривали возможную опасность на берегу. Правда, подобных нападений больше не случилось, дошли без происшествий к основному лагерю.

За месяц с небольшим команды оставшихся в заливе кораблей поставили укрепления нового форта прямо напротив испанского, сейчас вели работы внутри воздвигнутых стен. С того берега лишь наблюдали, попыток помешать не предпринимали. Как-то раз их шхуна попыталась подойти ближе, но стоило русским судам, стоявшим на швартовах у пирса, пойти навстречу, как испанцы тут же развернулись и больше не приближались. После возвращения экспедиции провели совещании всех важных чинов и ученых специалистов, с общего согласия подвели итог — все поставленные задачи исполнены, перспективы исследованного края заслуживают превосходной оценки. Теперь следовало скорее доложить о том государыне и без лишнего промедления браться за освоение найденного богатства.

Решили немедленно отправиться в обратный путь на бригантине, оба же дубель-шлюпа с их экипажами оставить здесь для завершения строительства форта, заодно и несения службы. Единственно, что поменяли — идти не к Петропавловску, а в Охотск, — следовало провести полный ремонт корабля после трех лет плавания, условиться с отправкой гарнизонов в два новых форта, да и с делом прапорщика в суде тоже надо разобраться. С последним могла выйти сложность — за убийство мещанина предписывалось разжалование офицера в рядовые или заключение под стражу. Хорошо еще, что недавним указом государыни отменили телесные наказания для дворян — прежде, бывало, через строй проводили шпицрутенами. Капитан в какой-то мере” успокоил” молодого офицера — дело могли передать из земского суда в тот полк, к которому он причислен, а отсидит положенный срок у себя дома.

С окончанием экспедиции, вернее, ее изыскательской части, Лексей вновь попал в “ежовы рукавицы” отцов-командиров — от капитана до боцмана, — нес вахту рулевого, отрабатывал на учениях, дежурил в камбузе, даже чистил гальюны. По-видимому, с подачи Малагина как бы позабылись его недавние заслуги, пошла служба молодого матроса со всеми ее прелестями и трудностями. А Лексей терпел, подавляя иногда возникающее недовольство — все же он офицер, а его на гальюн! — смирял гордыню принятой для себя истиной — любая наука на пользу, коль взялся за морское дело. Прежнюю тягу и интерес сменило убеждение — его призвание море и службу хочет продолжить на корабле! Пусть вдали от столицы, светских развлечений и дамских утех, но зато жить полной грудью тем, что тебе дорого — морскими просторами, свежим ветром, летящим над волной чудом человеческой мысли.

Не стал скрывать свое намерение от Малагина, тот, не показывая явно своего довольства, сказал коротко: — Похвально, — а потом добавил: — Ну, что же, Лексей, будем из тебя готовить настоящего капитана.

С того дня началась новая наука — управления сложным организмом, называемым экипажем. Для того прежде всего следовало самому знать в совершенстве то, что будет требовать от каждого, начиная с матроса и канонира до шкипера и лейтенанта. Чему-то капитан сам учил, но чаще назначал помощником к судовым специалистам, а те уже посвящали в подробности своей службы. Так в трудах и науке прошли два месяца плавания через Тихий океан, в октябре бригантина пришла в Охотск — главный портовый город на восточном крае страны. Его основали больше века назад в одноименном заливе, с тех пор разросся, в нем сейчас насчитывалось двести с лишним жилых домов, еще десятки портовых, складских и других сооружений. Населения также было немало для здешних мест — около двух тысяч местных жителей, почти столько же моряков на находящихся в порту кораблях, а также заезжих гостей. Здесь базировалась Охотская флотилия, чьей задачей являлась охрана морских рубежей от Камчатки до Амура.

 Портовый город Охотск

В порту лоцман провел бригантину на стоянку у верфи — дожидаться своей очереди на ремонт, — после капитан отправился в администрацию порта, там же к командующему флотилией. Вернулся довольный — все важные вопросы решил с ними быстро, — дал указание своим помощникам об обустройстве лагеря, потом, прихватив с собой Лексея, отправился в земскую управу. Пришлось побегать по разным кабинетам, пока нашли дело офицера, обвиняемого в убийстве, с показаниями очевидцев, актами и справками участкового пристава. Еще полдня прождали важного судебного чина, после Малагин наедине с ним о чем-то перетер, вышел из кабинета с опечатанным пакетом и, бросив на ходу: — Следуй за мной, — направился к выходу, Лексей за ним.

С делом решилось, как предполагал капитан — передали на рассмотрение полкового суда, все материалы к нему в пакете, который Малагин обязался под роспись передать по назначению. Во что обошелся ему такой расклад — тот умолчал, — только Лексей понимал, что без мзды не обошлось — коррупция живет и здравствует во все времена! Знал еще, как многим обязан капитану, его доброму к нему отношению, потому старался все исполнить без укора и ропота. И когда Малагин предложил пройти курс в местной навигационной школе и сдать экзамены на штурмана-навигатора и парусного мастера, пока есть время до начала навигации, — лишь ответил покорно: — Слушаюсь, Федор Степанович..

Уже на следующий день Лексей сидел за партой, изучал корабельную науку с другими учениками, в большинстве из казаков, рыбаков и их детей, пожелавших служить на морских и ластовых (вспомогательных) судах. В возрасте их не ограничивали, главное, чтобы знали грамоту и счет, так что среди них были уже зрелые мужи, за тридцать, так и подростки. Их готовили на штурманов и шкиперов, а также парусного мастера, плотника, конопатчика и другие судовые специальности. Можно сказать, они составляли элиту среди нижних чинов — матросов, их должности относились к унтер-офицерскому чину. Для Лексея преподносимый на уроках материал во многом был знаком, по некоторым предметам знал даже лучше преподавателей, но не пренебрегал учебой, занимался со всем усердием.

Весной, когда сошел лед в заливе, началась практика на учебном корабле — двухмачтовом бриге. Сначала у берега, позже с выходом в открытое море, отрабатывали приемы и упражнения, изученные в классах. Понятно, что Лексей оказался среди лучших — большинство учеников впервые оказались на реальном судне. Помогал другим осваивать навыки судовождения и навигации, работы с парусами и такелажом. Капитан даже поручил ему обязанности боцмана, руководить другими учениками, с чем неплохо справлялся — после окончания практики получил отличную характеристику. Досрочно — уже наступала пора отправляться на бригантине в море, — сдал все экзамены и получил аттестат на освоенные специальности. Так что теперь состоял в экипаже на законном основании, Малагин официально назначил Лексея вторым штурманом , пусть и без присвоения морского чина — то выходило за его компетенцию.

Теперь сам рассчитывал маршрут движения, заранее замечал дрейфующие льды и находил обходный курс. Конечно, ставил в известность капитана и своего непосредственного начальника — первого штурмана Павловича, — но с ним у Лексея возникли недоразумения. Тот сменил прежнего штурмана, переведенного на корабль, следовавший в новый форт на Юконе. С первого дня общей службы отнесся к новоиспеченному штурману с пренебрежением — как же, я уже десяток лет вожу суда, а тут кто-то без году неделя и будет меня поучать! Лексей тогда предложил идти на румб правее, чтобы обойти плавающую льдину, Павлович же не согласился и не изменил курс. Чуть не врезались, едва избежали столкновения, первый штурман получил еще выговор от Малыгина.

По-видимому, затаил обиду, держался с подчиненным со шляхетским высокомерием, но все же открыто не выступал против. Только когда прошли Берингов пролив и вышли в Чукотское море, вновь проявил свой гонор и не пошел в обход — предложенный ему заранее, — обширного дрейфующего поля, встретившегося на их пути. Вероятно, посчитал полосу чистой воды между льдинами достаточной для прохода бригантины. И случилось это, когда капитана на мостике не было, его замещал лейтенант-старпом, а Лексей отсыпался после вахты. Прошли уже половину опасного участка, когда полоса стала сужаться — льды по какой-то причине начали сдвигаться, — еще через милю корабль встал, зажатый с бортов.

Глава 7

Лексея разбудило ощущение беспокойства, чего-то неладного. Полежал еще с минуту, прислушиваясь к своему наитию, но когда снаружи раздался характерный треск льда, то буквально слетел с нар и спешно стал одеваться. Никаких сомнений уже не оставалось — их корабль попал в беду. Выбежал из их общей с Павловичем каюты, в пару секунд поднялся по трапу и выскочил на палубу. Одного взгляда вокруг хватило понять — они в ледяном плену, кошмаре наяву для любого моряка в северных краях. Впереди, казалось бы, совсем рядом — всего в нескольких кабельтовых, — виднелась чистая вода, но к ней не пройти из-за сплошного ледяного поля. Корабль уже не двигался — у кого-то хватило ума остановиться, — а то протаранили бы сомкнувшийся лед и, скорее всего, очень быстро потеряли судно. Хотя такая опасность оставалась и с каждой минутой она росла, но можно было что-то спасти и найти выход из катастрофической ситуации.

На палубе поднялась суета, вся команда забегала, но без паники — сверху, с мостика, раздавались четкие распоряжения капитана. Кто-то снимал паруса, другие ставили сходни и по ним уже спешно стаскивали на лед груз из трюма. Лексей тоже спохватился и бросился в штурманскую рубку — надо было спасать все навигационное снаряжение и принадлежности. В ней застал стоящего в ступоре Павловича — его лицо побледнело, как снег на льду, а руки тряслись будто в лихорадке. Крикнул ему: — Выносите оборудование быстрее, не стойте! — сам же подскочил к штурманскому столу и стал сгребать в подходящие ящики карты, компасы, секстан, хронометры и другие приборы. Первый штурман сначала ошалело смотрел на младшего коллегу, потом как-то пришел в себя, тоже принялся снимать и складывать оборудование. После, когда закончили у себя в рубке, помогали переносить грузы, снимать парусное снаряжение, мачты, реи, пока борта корабля выдерживали напор смыкающегося льда.

У всех до последнего оставалась надежда, что лед просто выдавит корабль наверх, да и он сам после снятия груза заметно приподнялся. Но не повезло — борта лопнули, вода с шумом хлынула в пробоины. Правда, судно не затонуло, повисло на краях льдин, в таком положении и осталось, где-то на две третьи сохранившись в сравнительной целостности. Спасшиеся люди стояли на льду и с тоской смотрели на гибель бригантины, ставшей им родной за минувшие годы. Боялись думать, что будет теперь с ними, моряки же лучше представляли — их льдина дрейфует в зону вечной мерзлоты, где уже не останется шанса выжить. Невольно взгляды всех обратились на мудрого капитана с верой на чудо — он обязательно найдет верное решение, не даст им погибнуть! Тот же принялся принародно чехвостить виновников катастрофы — старпома и первого штурмана, — в гневе позабыв о служебной и дворянской этике, а они молчали, виновато потупив взгляды:

— Я вас отдам под суд, канальи! Разжалованием не обойдетесь, пойдете на каторгу — уж позабочусь о том!

Потом, чуть остыв, обратился уже ко всем:

— Боцман, бери десяток матросов и ставь палатки, а ты, Лексей, с остальными разбирай корабль, только аккуратнее — будем строить другой…

Понадобился месяц, пока из остатков прежней бригантины построили нечто подобное ей, только в полтора раза меньше. Изощрялись находить приемлемые решения в самых заковыристых проблемах. Вместо потерянного киля приспособили одну из двух мачт, только ее еще пришлось гнуть по нужному профилю, что тоже оказалось непростым делом. Заменили поврежденные шпангоуты и части борта палубными досками, их подгонка заняла немало времени. В качестве балласта уложили на днище пушки и самый тяжелый груз, отдельного трюма и кают не стало, объединили в одно подпалубное помещение из-за нехватки материала. В конце концов сладили какое-то кургузое суденышко, в котором никто бы не смог узнать прежнюю красавицу-бригантину. Главное же — оно держалось на воде и могло худо-бедно двигаться с парусами на одной мачте.

Дотащили волоком свою поделку до ближнего края ледяного поля, осторожно спустили на воду, после еще пришлось повторно шпаклевать и конопатить в нескольких местах, пока не устранили течь. Перенесли и погрузили на борт нужные вещи и груз, а затем, помолясь богу на удачу, отправились обратно. Идти дальше по маршруту не имело смысла — за оставшееся время навигации просто не успевали дойти хотя бы до Таймыра, да и вряд ли их утлое судно выдержало штормы в неспокойном Восточно-Сибирском море. Благо, что ушли недалеко от Петропавловска, за месяц можно добраться, пока Бобровое море не покрылось льдом. Двигались неспешно, загодя обходя любое препятствие, а как только миновали Берингов пролив, держались вблизи побережья Камчатки. Стоило Лексею почувствовать приближение сильного ветра, капитан тут же отдавал команду искать укрытие у берега от возможного шторма. Таким осторожным ходом дошли до Авачинской бухты и наконец-то закончили несчастное плавание в Петропавловской гавани.

Малагин вытребовал у начальника порта небольшой бот и отправил на нем шкипера с частью команды в Охотск заказать на верфи постройку нового судна. С ними под конвоем матросов выслал бывших старпома и штурмана с сопроводительным пакетом к командующему флотилией, в котором детально, не жалея матерных слов, изложил рапорт о преступной халатности, повлекшей гибель корабля и срыв важного государственного задания. Оставшаяся часть экспедиции и экипажа принялась обустраивать лагерь — что-то использовали из прежних запасов, заметно уменьшившихся после вынужденного пребывания на льдине, а больше пришлось заново готовить и строить. После всем дали увольнительные, Лексей же с не очень охотного разрешения капитана ушел в тундру.

За зиму исходил всю южную часть Камчатки — от мыса Лопатки до верховий реки Тигиль, на западе до Охотского побережья. Нередко приходилось ночевать прямо в снегу и это в пятидесяти градусный мороз! Ставил с наветренной стороны снежную стену, устраивался за ней в подобии спального мешка из оленьей шкуры. В особо сильную стужу разжигал под боком костер, так в полудреме проводил ночь, время от времени просыпался и подкидывал ветки в огонь. Усталости не чувствовал, также как и обморожения, напротив, казалось, силы только прибывали, они вливались от всей окружающей природы — темного неба, открытой тундры, сопок, а особенно от вулканов. Ему довелось увидеть и даже быть рядом при извержении лавы в Ключевской сопке. Зрелище огромной мощи, извергаемой из глубины недр, поразило Лексея — стоял, любуясь огненной стихией, а страха не испытывал, знал — опасности для него нет. Бывал еще на двух вулканах неподалеку от Петропавловска — Корякском и Авачинском, но они только “курились” — из кратера шел серый дым. И все же чувствовал идущую от них энергию, частичка которой вливалась в него, как будто в незримый аккумулятор.

Извержение Ключевского вулкана

В конце июня 1786 года, на четвертый со дня начала экспедиции, вышли в море на бриге “Императрица” — так назвали новый корабль. Дабы больше не было недоразумений, как в прошлый выход, капитан назначил Лексея первым штурманом, в подчинении у него оказался целый мичман! Недворянского происхождения, выслужившийся из простых матросов, Васильев не обиделся на понижение в должности — на прошлом судне был первым, — во всяком случае, виду не показывал. Возрастом оказался намного старше своего начальника — далеко за сорок, по выслуге лет мог уйти в отставку, но не хотел — прикипел к морю. Постепенно притерлись друг к другу, уважали мнение каждого, хотя, бывало, спорили, но до ссор и конфликтов не доводили. Правда, дружба между ними также не сложилась из-за разности не только в возрасте, но и склонностей, а также характера. Службе же то не мешало, так что обходились без недоразумений.

Плавание проходило без особых происшествий, если не считать штормы, заставшие их в Восточно-Сибирском море и Лаптевых. Обошлось без потерь и серьезных повреждений — заранее готовились к ним, ставили на встречный курс, убирали паруса, вводили резервы на постах и рубках. Немного отошли от маршрута у Таймыра, на три дня встали на место прежней стоянки — капитан дал Лексею время свидеться с женой. Только ее молодой штурман не нашел — племя ушло со старого стойбища, а искать времени не было. Корить вождя в нарушении слова не мог — уговаривались на два года, но из-за прошлогодней неудачи не успел. Да и у самого Лексея прежние чувства к Томпуол если не угасли, то стали более ровными, без умопомрачающей страсти. Погоревал недолго и оставил как есть — уж так сложилась их судьба! Дальнейший путь прошел с отклонением — Малагин решил на бриге идти до самого Санкт-Петербурга, а не до Архангельска, для того велел взять курс вокруг Скандинавии, а потом по Балтике.

Такой маршрут в какой-то мере имел оправдание — из Архангельска к Балтике бриг просто не прошел бы. Он гораздо тяжелее того бота, на котором когда-то Лексей с учеными мужами добирался водным путем к Беломорью . Но, с другой стороны, существовала реальная опасность столкнуться с военными кораблями шведов, а также их союзников — Англии и Голландии, отношения которых с Россией явно шли к войне. Хотя она открыто еще не объявлялась, но нападения на русские корабли уже случались, так что Малагин шел на риск. Имелся же у него свой козырь — его первый штурман, который мог почуять на их курсе льдину, — так почему бы также не избежать ненужной встречи с чужим кораблем! О том прямо высказался Лексею, тому, как всегда, пришлось согласиться с мудрым капитаном и не расслабляться до самого места назначения.

Шли осторожно, как только Лексей замечал неизвестный объект — то ли дрейфующую льдину или, возможно, корабль, — то вносил поправку в курс, так и обходили опасность стороной. Держались поодаль от зоны плавания других судов, пока не подступили к Датскому проливу. Рассчитывали пройти его ночью, но стихия помешала — штиль застал прямо перед ним, а когда рассвело, увидели в миле от себя стоявшие у входа два английских корабля — фрегат и корвет. Каждый из них превосходил русский бриг как мощью орудий, так и скоростью, так что вступать в бой стало бы самоубийством, а убегать проблематичным. Ближе к вечеру задул ветер и началась гонка — двое за одним, причем у преследователей шансы догнать росли с каждым часом. С фрегата уже открыли огонь из двадцатичетырех-фунтовых орудий, пристреливаясь, русские же лавировали, сбивали наводку. Корвет тем временем пошел стороной и постепенно стал нагонять бриг, идя на перехват.

Единственно, что могло спасти русских — надвигающаяся ночь, но она приближалась так медленно! Третий час продолжалась смертельная гонка, английские корабли уже сблизились на дистанцию уверенного огня — ядра падали в воду теперь не только сзади, но и спереди брига, разве что, к счастью его экипажа, на пока еще безопасном расстоянии. Сказывалась неточность гладкоствольных орудий — для того, чтобы попасть на ходу в небольшой корабль, требовалось чудо и, конечно, мастерство канониров. Относительно выучки английских моряков сомнений не было, они умело брали в клещи строптивого противника, использовали преимущество в скорости на галсах. Бриг со своими прямоугольными парусами мог еще соперничать при попутном ветре, но на боковом, а тем более встречном явно уступал кораблям с косыми парусами. Те и гнали беглеца в нужном им направлении, дело было лишь во времени — успеют ли остановить до наступления ночи или добыча ускользнет из-под носа.

Бог и удача все же встали на сторону русского корабля, да и слаженность его экипажа сыграла немалую роль — бриг продержался, скрылся в темноте, совершив крутой поворот. Правда, подставил при том свой левый борт корвету, пара ядер от него достали цель. Благо для русских, что калибр сравнительно небольшой — двенадцать фунтов, впрочем, такой же, как и у орудий брига, — обошлось не слишком разрушительными повреждениями фальшборта и палубных надстроек без жертв среди матросов. Капитан уже отдал команду уходить подальше от преследователей, но тут вмешался Лексей — предложил самим атаковать неприятеля, остановившегося после потери их из виду. Он точно знал, где стоят английские корабли, а искушение перебороло осторожность — не могло быть полной уверенности от случайного попадания крупного ядра с гораздо худшими последствиями. Как ни странно, Малагин принял близкий к авантюре план штурмана, так началась вторая часть морского боя — теперь уже под диктовку русских моряков.

Ночной бой

Почти в полной темноте — лунный свет едва пробивался сквозь пелену облаков, — бриг с потушенными огнями подобрался как призрак к стоящим на якоре английским кораблям. На их корме и носу горели сигнальные огни, в их свете видели вахтенных матросов, больше никого на палубе не было — по-видимому, экипажи легли спать. Расстояние между судами составляло чуть больше кабельтова — достаточно близкое, притом не мешая друг другу. И вот в этот небольшой промежуток вошел бриг и, дойдя до середины их корпуса, открыл огонь из своих двадцати пушек с обоих бортов, практически в упор. Били в уязвимые цели — в корвете борт чуть выше уровня воды, а во фрегате парусное снаряжение — пробить его трехслойный борт из орудий брига было просто невозможным. Прошли дальше, там развернулись, а потом повторили проход. На кораблях неприятеля уже поднялась паника — на палубе суматошно забегали с факелами, раздавались крики и ругательства. На бриге не упустили такую удачу — наряду с орудиями открыли огонь из ружей по заметным целям.

Идти снова между неприятельскими судами не стали — да и корвет подошел ближе к своему флагману, — принялись терзать наскоками с разных сторон. Сначала с меньшим кораблем, пока при очередной атаке в нем не раздался взрыв, следом внутри заполыхало огнем — по-видимому, ядро угодило в пороховой погреб. С фрегатом вышло сложнее — серьезно повредить его не смогли, да и не подходили к нему близко, чтобы не угодить под огонь многочисленных пушек. Поэтому, покрутившись немного вокруг опасной цели, оставили ее подобру-поздорову. Но все же еще в самом начале зацепили одну из трех мачт, изрешетили часть парусов, да и изрядно проредили экипаж корабля. Так что теперь ему явно будет не до погони, поэтому уже спокойно, без спешки, команда на бриге направилась в сторону пролива, довольная случившимся боем. Уничтожить корвет много стоит, причем у столь сильного противника — за такой подвиг должна быть достойная награда!

В Санкт-Петербург прибыли в начале декабря, успели как раз перед ледоставом в Финском заливе и устье Невы. Встали на пристани у Васильевского острова и, пока команда перетаскивала грузы из трюма в пакгаузы и готовила бриг перед сдачей в док на ремонт, начальство в лице капитана и первого штурмана, а также ученые мужи экспедиции отправились в Адмиралтейство. За ними два матроса несли увесистый сундук под замком с добытыми ценностями и образцами, в таком представительном составе объявились в Адмиралтейств-коллегии — руководстве российского флота. Принял их вице-президент граф Чернышев, по сути исполнявший функции главного распорядителя (официально первым лицом числился Великий князь, наследник престола Павел Петрович), он вызвал еще членов коллегии, под чье ведомство подпадала экспедиция.

Эти важные мужи выслушивали отчеты Малагина и Лексея, ученых, рассматривали добытые образцы, своими руками перебрали крупные самородки, но почему-то особой радости не высказывали — наверное, видели новую обузу в этой далекой Америке, не очень-то им нужной. На предложение капитана о скорейшем освоении богатого края, а для морского ведомства — создании новой флотилии на той стороне, — один из этих чинов высказался:

— Торопиться не следует. Надо хорошо обдумать, взвесить, а потом будем решать. Иначе можно дров наломать, вместо прибыли окажемся в убытке.

Вмешался Чернышев, поправил своего подчиненного:

— Николай Семенович, о том не нам судить. Если повелит государыня, значит, нам исполнять.

Затем обратился к Малагину: — Вы же, Федор Степанович, напишите доклад об экспедиции со всеми справками — передам Ее Величеству. И будьте готовы лично доложить, вам понятно?

— Понятно, Ваше Сиятельство, — подтвердил капитан, а потом продолжил: —

— Есть у меня еще одно дело, Ваше Сиятельство. Вот сей юноша желает служить во флоте. Окончил шляхетский корпус с отличием, сейчас он числится прапорщиком кавалергардского полка. В экспедиции проявил волю к морской науке, я его зачислил матросом. В Охотске экстерном прошел курс штурмана-навигатора, после исполнял у меня на корабле два года обязанности — сначала вторым штурманом, а в эту навигацию — уже первым. Весь путь от Петропавловска до сего места проложил он и в том, что дошли благополучно — немало его заслуги. Ходатайствую о зачислении его во флот в чине мичмана — считаю достойным того.

— Коль желает служить во флоте — пусть служит, — благодушно ответил глава морского ведомства и продолжил: — Пиши рапорт на его представление, отдам приказ. И в выслугу лет запишем эти два года, что он у тебя штурманом.

Пришлось Малагину добавить ложку дегтя: — Должен сообщить, Ваше Сиятельство, что сей Бобринский идет по суду и обвиняется в неумышленном убийстве купца. Тот избивал местного охотника, а мой человек заступился, ударил того.

— Видите, какой удалец — капитан показал пальцем на Лексея, — почти, как я, тому купцу хватило. Дело его передали в полк, но коль он будет служить у нас, нам и решать, как быть с ним. Я же прошу назначить ему арест на три месяца и выплату штрафа — считаю, провинность его не столь тяжка и такое наказание будет достаточным. Кстати, чуть не упустил, это ведь по задумке и прямом участии сего молодца мы побили английский корвет! Полагаю, подобная виктория заслуживает прощения героя или малого взыскания…

Через неделю после возвращения экспедиции ее главу с Лексеем и учеными вызвали в Зимний дворец. Все эти дни новоиспеченный мичман — его уже на следующий день после представления в Адмиралтействе ознакомили с приказом о зачислении во флот и присвоении морского чина, — отбывал вынесенное тогда же наказание в виде ареста, только не во флотской гауптвахте для офицеров, а дома, вернее, в снятом им номере казенной гостиницы (оплата шла из ведомственной казны, не из средств постояльца). Адмиралтейское начальство не стало уж совсем явно спускать с рук учиненное им преступление, вынесло сравнительно мягкий приговор — два месяца домашнего ареста и тысячу рублей штрафа. Так что сидел безвылазно, маясь от безделья, даже стал читать от скуки книгу Вольтера на французском языке, завалявшуюся в номере. Вызов во дворец воспринял как избавление от тоскливого пребывания в четырех стенах — они давили его морально, душа просилась на свободу хотя бы на час!

Предстал перед глазами императрицы с другими главными участниками экспедиции в только что сшитом морском мундире белоснежного цвета, явно отличавшимся от красного кавалергардского, в котором прежде являлся во дворец. Государыня лишь окинула оценивающим взором статную фигуру своего младшего сына — уж никакого сравнения со старшим наследником, довольно квелым и невзрачным, да и лицом некрасивым! После поздравления с завершением экспедиции велела Малагину рассказать о самом примечательном, что ему довелось увидеть на новой земле. Рассказ его затянулся на полчаса — отвечал подробно на все вопросы, возникшие у государыни. Иногда вступали со своими уточнениями ученые мужи, Лексей же практически в разговор не вмешивался, да и, собственно, к нему не обращались — и без того у них все ранее было оговорено и выводы сделаны. В завершении встречи императрица особо отметила вклад каждого, заверила в достойной награде и отпустила всех, кроме Лексея.

Мать начала разговор кратко:

— Я довольна тобой, Лексей. Чем собираешься дальше заняться?

Чуть помолчав, добавила: — Знаю, что ты пожелал перейти во флот. Где ты хочешь служить!

Ответил неспешно и твердо, как о давно продуманном:

— Да, во флоте, маменька (называл ее как когда-то в детстве, а не по-французски, как она обиняком называла себя). Хочу же служить на востоке — по-возможности, в Америке. Там много еще надо осваивать, да и укреплять наши владения, особенно на юге, против испанцев, да англичане туда наведываются — похоже, приглядываются. Земля здесь очень богатая и нельзя отдавать ее неприятелю. Нужно ставить форты, остроги, заселять нашими людьми, растить хлеб и, конечно, добывать то, из-за чего мы туда пошли. О том сегодня было сказано — в той стороне нужен свой флот, вот туда и хочу.

Государыня слушала сына внимательно, не перебивая. Когда же он закончил, еще минуту молчала, потом высказалась:

— Ты нужен мне здесь, Лексей. Там, на востоке, еще может подождать, да и пока без тебя обойдутся. А вот тут, рядом, дела складываются тревожные. На Балтике шведы бесчинствуют, англичане и голландцы на их стороне, в Пруссии тоже замышляют против нас. На юге османы зашевелились, хотят порушить мир — намереваются Крым подмять под себя, — о том не раз приходили донесения.

Лексей понимал беспокойство государыни, но все же не считал правильным откладывать освоение Америки на потом. О том постарался доходчиво объяснить:

— Хорошо, маменька, останусь здесь. Прошу только выслушать меня со всем вниманием — дело, о котором скажу, важное, думаю, не менее, чем будущие баталии. Нельзя оставлять на полпути с Америкой, пусть не сразу, но уже скоро она даст нам ту силу, что поможет против врагов. Если у государства нашего нет сейчас возможности вкладывать туда большие средства, то можно призвать народ, тех же купцов и старателей, которые на паях или трудом своим возьмутся за новое дело. Предлагаю открыть новую компанию — назовем ее, к примеру, Русско-Американской, — которая поведет все дела — от обороны наших земель до набора людей и добычи золота, — как с участием казны, так и вкладов желающих попытать удачу.

Собственно, идея с компанией была не новая, подобное давно существовало в Англии, Голландии, Дании и Франции, в которых торговые конгломераты становились государством в государстве, со своими порядками, армией и флотом. Отличие же в том, что главным пайщиком становилась империя, а частные предприятия и вкладчики имели лишь долю в будущей прибыли и напрямую не влияли на проводимые руководством компании проекты. Таким образом, больше внимания уделялось долговременным планам для государственных нужд без скорой отдачи, а также строительству жилья, дорог, школ и лечебниц — тому, что в будущем называли социальной инфраструктурой. У существовавших же прототипов главной целью являлась выгода, остальным же пренебрегали, особенно по отношению к туземцам — обращались с ними как с рабами, жизнь которых сама по себе не стоила и пенса.

Предложение и доводы сына, по-видимому, не очень впечатлили императрицу — отговорилась, что надо обдумать и обсудить со сведущими мужами. Но после подсластила приятной новостью — за ценный (в буквальном смысле!) вклад на пользу государства Лексею присваивался титул барона с пожалованием поместья в Тверской губернии. — Могла бы и графа дать за целую Америку, — усмехнулся про себя теперь уже титулованный дворянин, получая грамоту из рук матери, вслух же выразил радость и довольство за оказанную честь: — Премного благодарен, Ваше Величество! Не посрамлю Вашего доверия, ради славы Отчизны готов отдать свою жизнь!

Изменение сословного статуса не повлияло на режим заточения, так и продолжал отбывать наказание в номере гостиницы. Но однажды на втором месяце молодого мичмана вызвали в Адмиралтейство, где в кабинете Чернышева встретил капитана-командора, правда, теперь уже контр-адмирала. Малагин в какой-то мере расчувствовался, даже обнял Лексея, хотя прежде подобных нежностей не проявлял — наверное, соскучился по своему штурману. Он же объяснил причину вызова — направляется с важным чином из иностранной коллегии в секретную поездку в Датское королевство. Сначала в Ригу по санному тракту, там пересядут на небольшой двухмачтовый шлюп. Задача Лексея — провести корабль тайно до Копенгагена, избежать встречи с любым судном, военным или торговым — не имеет значения. Дело спешное, промедления не терпит — надо выезжать уже завтра. Глава ведомства от себя добавил: — О поездке никому не сообщать, и вообще — держите язык за зубами, даже после возвращения. Вам понятно, мичман?

Попутчик Лексею попался неразговорчивый, при первой встрече лишь назвал себя: — Коваль Михаил Иванович, — а после молчал — ни тебе здравствуй ни мне до свидания! Наверное, именно такие нужны для тайных миссий — слова из них не вытянешь, — так и ехали в зимней кибитке, забившись по углам. Мчались скорым ходом — кучер не жалел лошадей, постоянно подгонял их кнутом. На каждой ямской станции меняли тройку, после небольшого отдыха продолжали путь, не оставаясь на ночлег. Лексей, сам привычный к морозу, поражался стойкости чиновника — тот дремал как ни в чем ни бывало! Лишь раз пришлось пережидать буран на постоялом дворе, потом же наверстывали упущенное время, молодой моряк подменял кучера на передке, чтобы тот мог поспать. Меньше, чем через неделю, въезжали в Рижский порт, там у причала их уже ожидал корабль. Странно было видеть в зимнюю стужу парящую воду на море — она не замерзала! — в отличие от того же Финского залива, давно уже покрытого льдом.

Поездка зимой в кибитке

Как еще недавно с бригом, Лексей вел шлюп осторожно, несмотря на явное нетерпение важного пассажира — что за шлея попала под хвост этим тайным политиканам! Однажды поддался и едва не погорел — вовремя не заметил чей-то дозорный бот, — от начавшегося преследования помог уйти густой туман, частый на море в зимнее время. В этом сравнительно недолгом плавании — меньше месяца, — молодому мичману пришлось исполнять как свои прямые обязанности первого штурмана, так и старшего помощника капитана. Все из-за той же секретности экипаж взяли по самому минимуму, так что не только прокладывал курс, но и стоял на мостике, командуя матросами. В первый раз на такой вахте отчасти тушевался — прежде ведь не доводилось распоряжаться боевым кораблем, — но справился, да и капитан, находившийся рядом для подстраховки, не высказал недовольства. В конечный пункт маршрута подошли в позднюю ночь, таясь от всех, пробрались на задворки порта и причалили здесь.

Пробыли в датской столице неделю, почти никого с борта не отпускали, только иногда таинственный пассажир уходил куда-то под охраной матросов. Лексею, как и всему экипажу, наскучило сидеть безвылазно, да и мало что видел, кроме самого порта. Но однажды ему довелось сопровождать посланца, правда, в карете с зашторенными окнами, так что много по пути не разглядел. Привезли их к дворцу, нетрудно было догадаться по его размерам — королевскому, — там их встретили у входа, дипломата куда-то повели, а мичмана слуга отвел в какое-то помещение и попросил ждать здесь и никуда не отлучаться. Прошел не один час, уже приспичило по нужде, но офицер стойко терпел — сказано не уходить, хоть лопни, но исполняй! Правда, в конце концов все же пошел на небольшое нарушение — справил в стоящую в углу кадку с каким-то невиданным растением, видно, заморским, надеясь, что никто не заметит эту диверсию.

Уже настало время обеда, когда в комнату вошел долгожданный посланец, но не один, а с молодым, лет двадцати, мужчиной в необычном мундире — вместо привычного камзола некое подобие сюртука со стоячим воротником и какими-то регалиями на груди. Коваль представил ему мичмана, после с заметным беспокойством высказал: — Господин барон, Его высочество принц Фредерик желает побеседовать с русским моряком. Будьте, пожалуйста, обходительны и осмотрительны в разговоре — слишком много зависит от благоволия принца-регента, исполняющего обязанности монарха.

Глава 8

Датский язык молодой мичман не знал, разговаривал с принцем на немецком — уж с ним сложностей у него не было, когда-то, еще до корпуса, прожил в Лейпциге пять лет. В самой же Дании германский второй после родного, да и самих немцев тут предостаточно. Вел беседу фактический хозяин дворца и страны — отец принца, король Кристиан VII, прозванный Безумным, не мог править страной из-за душевной болезни, — Лексей же отвечал на вопросы кратко, только по существу:

— Барон, как долго вы плаваете и где вам довелось?

— Четвертый год, Ваше Высочество, в северных морях и на Тихом океане.

— Это вы, барон, провели ваш корабль сюда?

— Так точно, Ваше высочество.

— Как же удалось вам пройти скрытно, даже наши дозоры не заметили!

— Я издали чувствую преграды — льдины или корабли, — потому обхожу их стороной.

— Откуда же у вас такое свойство, барон?

— Наверняка не могу сказать, Ваше Высочество. Оно появилось само, когда мы шли по северному пути среди дрейфующих льдин.

Закончив с расспросами, Фредерик замолчал, на его бледном — нордическом! — лице были заметны отголоски непростых дум. После, придя к какому-то решению, высказал его:

— Барон, вы можете помочь нам. Новый король Пруссии Фридрих Вильгельм II замышляет отбить наши южные земли Шлезвиг-Гольштейн. Ему мало того, что отдали его отцу графства Ольденбург и Дельменхорст — кстати, по воле вашей Императрицы, — теперь сам захотел откусить еще кусок. Мы можем помешать ему, если устроим в названных графствах волнения — там есть преданные нам люди, готовые поднять мятеж за воссоединение с Данией. Но надо им доставить золото — с ним будет гораздо проще поднять народ на справедливое дело и избавить его от прусской тирании. Переправлять через кордоны слишком опасно — большой риск в том, что могут перехватить. По морю надежнее, только надо обойти дозоры у побережья. Вот с этим планом хочу обратиться к вам — согласны ли вы помочь? Разумеется, не бескорыстно, да и укрепит ваша помощь союз между нашими государствами.

 

Спорные земли датского королевства

По сути, принц втягивал Россию в разборки между Данией и Пруссией. Если вдруг обнаружится вмешательство русских (а такое возможно с большой вероятностью), то оно несомненно ухудшит и без того сложные отношения с Берлином. Но и отказываться тоже опасно — Дания может нарушить заключенный ранее с Россией союз и принять сторону Швеции, — не зря иностранная коллегия засуетилась, наверное, прознала о возможном сговоре правителей этих государств. Лексей понимал непростой расклад в ситуации, в которую невольно оказался втянут, а решать — как ему поступить, — надо было сейчас, да и не от кого ждать совета. Тот же Коваль будто отстранился, не пытался вмешаться или хоть как-то дать понять — стоял рядом, как истукан, даже глазами не повел и не моргнул. — Эх, где наша не пропадала — мысленно выдохнул молодой моряк, после, уже вслух, высказал: — Я согласен, Ваше Высочество.

Потом оговаривали предварительные условия для проработки подробного плана — примерные сроки, маршрут, привлекаемые средства, необходимые меры секретности. Принц не скрывал довольства состоявшимся разговором, даже пригласил посланца и мичмана на обед. Уже собрались выходить, как вдруг регент остановился, втянул воздух, как будто принюхивался и стал водить глазами по комнате. Увидел мокрое пятно в кадке, перевел взгляд на Лексея и усмехнулся, но что-нибудь высказывать не стал. Тот же принял невозмутимый вид, сделал — как говорят в русском народе, — морду кирпичом: — мол, я тут ни причем, ходят тут ваши и ссут где хотят! Сам же внутри чертыхался — попал в конфуз, как кур в ощип, да и не повезло с этим принцем — уж больно чувствительный у него нос!

В последующие несколько дней Лексея дважды вызывали в Амалиенборг — королевский дворец, — принц принимал в том же запомнившемся помещении, оказавшимся его личным кабинетом для приватных разговоров. Кроме него, там еще находились какие-то чины, с которыми обсуждали все детали будущей операции. Ради сохранения секретности решили использовать русский корабль — сам принц сомневался в благонадежности экипажей своих судов. С большой вероятностью в них мог оказаться кто-то, сочувствующий немцам — слишком много таких не только в гражданском обществе, но и среди военных. Отработали по карте весь маршрут до места передачи груза — через проливы в Северное море, после на юг к заливу у городка Бурхафе. Там и следовало ожидать эмиссаров от повстанцев, при неблагоприятном исходе — если их не будет в течении оговоренного срока, — возвращаться обратно, рисковать столь большой суммой нельзя. Для сопровождения груза и передачи нужным людям отправится доверенный человек и никто, кроме капитана судна и Лексея, не должен знать о его секретной миссии.

В конце февраля 1787 года шлюп тайно вышел из порта Копенгагена и отправился на север через незамерзающие даже в самую стужу проливы, впрочем как и Северное море у побережья Дании из-за теплого течения Гольфстрим. Крались как тати — или ночью или в густом тумане, — днем же скрывались в шхерах, нередко попадавшихся в скалистых берегах. Лишь через неделю выбрались в открытое море, там уже шли без остановки, обходя встречные, а иногда и попутные суда, чьи бы они ни были, да и держались поодаль берега. Зашли в нужный залив без особых проблем, хотя Лексея обеспокоило количество находившихся здесь судов — почти десяток на сравнительно небольшой акватории. Спрятались в небольшом гроте на пустынном островке, стали ждать условного знака с берега. На третью, крайнюю, ночь наконец-то увидели мигающий свет фонаря, капитан собрался дать команду идти к нему, но мичман остановил — в последний момент почувствовал идущую оттуда опасность.

Прошел час, эмиссар принца уже стал возмущаться — там люди ждут, а мы тут стоим! Еще дважды с берега повторяли условный знак, а Лексей продолжал сторожиться — тревога никуда не уходила. И вот сразу после третьего сигнала с той стороны раздались крики и выстрелы, хорошо слышные на воде. Всем стало понятно — посланец повстанцев попал в засаду, хорошо, что сами туда не угодили! Капитан не стал медлить — скоро, едва рассветет, сюда заявятся те, кто должен перехватить груз, — отдал команду уходить обратно. Пробирались, можно сказать, на цыпочках мимо стоявших поперек залива кораблей, шли на веслах, с опущенными парусами, лишь когда выбрались на открытое пространство, все — от капитана до матроса, — вздохнули свободно, пронесло!

Сомнений не оставалось — без предательства не обошлось, хотя готовили операцию в строжайшей тайне. Кто-то или в окружении принца или среди местных заговорщиков прознал о ней и сообщил врагу, а тот попытался захватить золото и едва не добился успеха. Кто в том виноват — пусть болит голова датских чинов, сам же Лексей отчасти был доволен — авантюра провалилась не по их вине, так что русские тут ни причем, свои обязательства выполнили в полной мере. Вернулись тем же порядком — секретность никто не отменял, — доставили в столицу датского эмиссара с его ценным грузом в целостности и сохранности, сопроводили в королевский дворец. Принц к тому времени уже знал о провале операции, только не ведал, что с грузом — спасли его или нет. Так что возвращение немалого состояния стало для него хоть каким-то утешением после краха давно лелеемого им плана с захватом прежних земель. От щедрот своих выдал русскому экипажу за труды и риск пятьсот ригсдалеров — в рублях примерно столько же, — на всех, а не каждому!

В Санкт-Петербург вернулись в начале мая, к этому времени Финский залив уже освободился ото льда, но по Неве еще встречались небольшие льдины из Ладоги. Судну они не представляли опасность, так что поднялись до самой пристани и поставили у причала, завершив почти четырехмесячный поход. Капитан со штурманом вскоре убыли в Адмиралтейство, отчитались самому Чернышеву о случившемся в несколько затянувшемся плавании. Тот по ходу доклада что-то уточнял, а когда пошла речь о незапланированном участии в чужом заговоре — выматерился или, как в недалеком будущем императрица скажет адмиралу Чичагову за подобное выражение, — заговорил “морским” языком:

— Этим еб… датчанам лишь бы на чужом горбу проехаться. Пид…сы, ишь что удумали — нас подставить! Хре.. им, пусть выкусят — вице-президент показал неприличную фигуру из трех пальцев, после продолжил: — но вы молодцы, поступили верно и осмотрительно. А этот муд..к, сколько золота вам дал — пятьсот гребаных далеров? Это на каждого выходит четвертак — да за такие деньги я посс… за него не стал бы!

На последние слова генерал-фельдмаршала Лексей усмехнулся про себя — как раз сие дело он сотворил, пусть и непреднамеренно. Главное же для него — все обошлось ладом, начальство не попеняло за вынужденное самоуправство, даже похвалило. О прерванном взыскании Чернышев не поминал, напротив, наградил двухмесячным отпуском и достаточным для разумного провождения денежным пособием. Впрочем, не только его, а всего экипажа шлюпа, к которому теперь мичман приписан постоянно — но не столько штурманом (как само собой разумеющимся — кто же еще будет вести корабль!), а помощником капитана. И еще добавил на прощание: — После отпуска вас ждет новое задание, так что гуляйте, но о деле знайте!

Где и как провести нежданный отпуск — Лексей голову не ломал. Оставаться в столице и пуститься в разгул желания не имел, решил проехаться по своим угодьям — в поместье, дарованное с титулом, а также в село Бобрики, откуда и повелась его фамилия. Долго сборы не затянулись, через неделю на нанятых дрожках отправился в путь. Покупать коня и ехать верхом, как обычно путешествовали молодые дворяне, не имело смысла — все равно скоро в море, зачем лишние траты — а так отдал пять рублей и никаких забот о коне и его пропитании! Дрожки были с рессорами, потому особо не трясло на ухабах недавно просохших дорог. Ехали неспешно, вместе с торговым обозом — так все же спокойнее, лихие люди на дороге не перевелись. Дней через десять добрались до Твери, а от города всего через десяток верст находилось его поместье Василево неподалеку от речки Тверца — левого притока матушки-Волги.

 Поездка на дрожках

В Тверь не въезжали, свернули с тракта налево и по проселочной дороге добрались до неширокого — чтобы только разъехаться встречным повозкам, — деревянного мостика через Тверцу и уже по той стороне реки вскоре подъезжали к усадьбе. Лексей с понятным любопытством разглядывал окрестности — он уже на своей земле, — густой лес вдоль берега и рощи поодаль, пустые, пока еще не распаханные поля, небольшая деревня вдоль дороги из двух десятков изб. Из поместной грамоты знал, что на его владениях две деревни и село при усадьбе, в которых проживают чуть больше трехсот душ, а общая площадь всех угодий составляет около пятисот десятин. По местным меркам поместье среднее, есть намного крупнее, как у князей Куракиных — более тысячи крепостных и две тысячи десятин, но много — где-то каждое пятое, — с одной деревенькой в двадцать — тридцать душ, часть дворян вообще без поместья.

Лексей прежде всерьез не задумывался о своем статусе владельца земель и крепостных крестьян — как-то проходило мимо сознания, да и заботы у него были совершенно иные. Теперь же, видя воочию, не знал, как же относиться к такому достоянию, особенно к людям, ставшим, по сути, его рабами. У них нет никаких прав, даже на жизнь — хозяин мог запороть до смерти и не нести никакую ответственность. Та же известная всем Салтычиха попала под гнет закона не из-за того, что погубила более сотни крепостных, а за покушение на жизнь дворянина. После каких-то сомнений и раздумий новоявленный помещик решил для себя — он будет добрым хозяином, но давать свободу и землю своим людям не станет, слишком неуместным и неразумным покажется всем такой поступок. Правда, вставал вопрос — как же он, находясь на службе, сможет хоть как-то повлиять на здешние дела. Так и не найдя ответа, махнул рукой — жизнь покажет, что сейчас ломать голову!

От дороги к усадьбе вела узкая дорожка, когда-то выложенная камнем. Сейчас же от него остались разрозненные куски — видно, давно не ремонтировали. Да и сами строения казались запущенными — дранка на стенах местами ободралась, черепица на крыше кое-где отлетела, окна не крашены, хорошо еще стекла на месте. Барский дом выглядел довольно заурядно — одноэтажный бревенчатый, над средней частью небольшой мезонин. Каких-либо украшений, обычных в других усадьбах — колонн на входе, барельефов, лепнины, уж не говоря о статуях или портиках, — не было и следа, похоже, прежний хозяин или не следовал общей моде или, что вероятнее, не мог позволить себе роскошества. Невольно возникал вопрос — не в убыток ли себе принял этот дар? Хотя, собственно, выбора ему не дали — вручили с баронским титулом, — но уж маменька могла порадеть за родного сына!

 Дворянская усадьба

На лужайке перед входом когда-то был цветник, осталась от него дикая поросль. Парк за домом также представлял запущенность — деревья переплелись ветками, кустарники давно не стрижены, разрослись неприглядно. Лексей невольно вздохнул — это же сколько трудов, а главное, денег надо вложить в усадьбу, чтобы привести ее в приличный вид! Когда дрожки уже подъехали к парадному крыльцу, из дверей появилась немолодая пара — мужчина в потертом кафтане, знавшем лучшие времена, и женщина ему под стать — в старом, но ухоженном платье. Они поспешили к сходящему с дрожек офицеру, низко склонили голову перед ним, потом мужчина представил себя и напарницу:

— Ваше благородие, я дворецкий, зовут Никифором. А это моя супруга Матрена, она ключница, так же кухарка. Из прислуги мы только двое, остальных продали, когда имение отписали у барина за долги. Стараемся по мере своих сил сохранить как прежде, но из казны дают слишком мало — сами видите, как вокруг все ветшает.

Мичман сказал о себе: — Я новый хозяин поместья, барон Бобринский. Можешь называть меня Лексеем Григорьевичем, — после задал беспокоящий его вопрос: — Скажи-ка, Никифор, прямо, без лукавства — откуда долги? Неужели нет дохода от сих владений?

Старый слуга замялся, не решаясь сразу ответить, но под строгим взглядом барона все же вымолвил:

— Не следует слуге говорить хулу о прежнем барине, но возьму грех на душу — мот он и картежник. За десять лет прокутил и проиграл все до последней рубахи, заложил имение под проценты и не смог вернуть долг. Казна выкупила, а самого отправили в Сибирь. Хозяйство запущено, в деревнях разруха, а ведь раньше, при отце молодого барина, жили припеваючи, возили хлеб и овощи на ярмарку.

— Понятно, Никифор, — задумался новый хозяин, после высказал: — Пусть жена твоя поможет моему кучеру оправиться, после покормит, а мы с тобой обойдем усадьбу — посмотрим, что надо с ним предпринять. А потом, после обеда, объездим деревни, поговорим с людьми.

Весь свой отпуск Лексей провел в поместье — не хватило времени хотя бы на день съездить в Бобрики. Вызванные мастера из Твери приводили в порядок усадьбу, перестроил с ними фасад по своему вкусу, нанял садовника восстанавливать цветник и ухаживать за парком, посадил плодовые саженцы в будущем саду. Со старостами деревень и села определил нужные средства и материалы для вспашки и сева — от плуга до семян, — а также племенных коров и бычков для восстановления стада и еще много другого, что потеряли из-за мотовства предыдущего хозяина. Все нужное закупали на ярмарках в Твери и Торжке — Лексей сам ездил туда, — истратил все имевшиеся у него деньги, взял еще ссуду в заемном банке. Всего ушло около десяти тысяч рублей, но посчитал нужным пойти на эти траты — они должны были окупиться за два-три года. Перед отъездом оставил необходимый запас на возможные расходы и обязал старост по осени подготовить отчет — зимой, после окончания навигации, обязательно наведается и проверит.

Иногда, в нечасто выпадающий досуг, Лексей поражался себе — вел как заправский помещик! Вникал в проблемы и заботы своих владений, заглядывал во все уголки не только усадьбы, но и дальних угодий, своими ногами исходил поля и леса. Причем исполнял хозяйственные нужды с охотой, даже почувствовал вкус. Возможно, в том проявилась забота о людях, зависимых от него, или сказалась увлекающаяся натура — примерно также он загорелся морем. Как бы ни было, бросать все начатое уже не мог, дал себе зарок проследить и, может быть, развить, если выдастся время, да и нужные средства. Уже продумывал планы землеустройства по-новому, с тем же многопольем, поливными каналами, внесением удобрений, высаживанием новых культур — картофеля, помидора, кукурузы. Только понимал — сейчас реально не до того, служба важнее подобных проектов, они оставались мечтами в неопределенном будущем.

Как ни был занят молодой человек делами поместья, но случился у него роман с юной девицей — дочерью директора народного училища Сумарокова. Сам он был из незнатных дворян, даже не имел поместья, лишь небольшой дом в тихом районе Твери. Так что никакой корысти в ухаживании молодого офицера за, по сути, бесприданницей не имелось, только сердечная склонность. Встреча произошла случайно — Лексей приехал в город по своим нуждам и на одной из улиц увидел девушку, идущую навстречу по деревянному тротуару. Особо к ней не приглядывался — мало ли кто гуляет по городу, — лишь скользнула мысль: — приятная на вид, с такой не зазорно на люди выйти. Неожиданно она отступилась, едва не упала, а потом потянулась к лодыжке — похоже, подвернула ногу. Конечно, офицер не мог оставить без помощи девицу, велел кучеру остановиться, соскочил с дрожек и подал руку стоявшей на одной ноге страдалице.

— Милая барышня, давайте я вам помогу. Разрешите представиться — мичман Бобринский, можно просто Лексей. Если не против, то отвезем вас домой — только скажите, куда, — галантно обратился молодой человек, после поправился: — Хотя нет, лучше к доктору, пока нога не распухла. Вы знаете кого-нибудь из них? Сам я недавно здесь, собственно, ни с кем не знаком.

Девушка засмущалась, даже потупила взгляд, потом все же ответила:

— Благодарю вас, Лексей. Меня зовут Машей, Сумарокова. А доктор рядом, на соседней улице, мы тоже там живем. Ехать вот туда, сразу за углом поворот.

Сделала шаг за поддерживающим ее офицером, после охнула от боли и встала, сказала, чуть не плача: — Лексей, я не могу идти.

Кавалер все понял, проговорив: — Разрешите, — поднял девушку на руки и понес к дрожкам. Та вся покраснела, но не стала вырываться, лишь оглянулась по сторонам — не видит ли кто ее нескромность. Лексей даже не чувствовал веса хрупкой барышни, понес легко как перышко, а та обхватила его шею, невольно прижимаясь к нему. Парня будто обожгло изнутри, нежное девичье тело пробудило мужское естество — минуло уж два года, как не имел женщину. С трудом подавил желание прижать Машу покрепче, бережно донес до повозки и усадил на сиденье, после сам уселся рядом. Через некоторое время опять же на руках внес девушку в дом доктора, дождался, пока ей обработали и перевязали пострадавшую ногу, отвез к ее дому. Надо было видеть лицо матери девицы, когда она открыла на стук дверь — ее родная дочь на руках какого-то офицера и обнимает его!

Конечно, все случившееся вскоре выяснилось, но Ирина Петровна никак не могла отойти от перенесенного потрясения — смотрела на дочь и гостя с изумлением, как будто они на ее глазах занимались любовью. Лексею ее мысли и эмоции были понятны — для провинциальной дамы в тихом городе, пусть и губернском, такое проявление физической близости стало шоком, а единственно возможным выходом для него — немедленно жениться на обесчещенной дочери! Тем более, что этот факт стал достоянием соседей, видевших процесс внесения ее Машеньки в дом каким-то мужчиной! Вслух, разумеется, не сказала, но в ее глазах читалось без труда, так же, как и вопрос — что он собирается предпринять? Лексей же вежливо попрощался, отказавшись попить с ними редкого чая — сослался на неотложные дела, — но пообещал навестить в ближайшие дни.

Лексей прекрасно понимал — чем для него обернется продолжение общения с этой семьей. Матримониальный интерес мадам Сумароковой не представлял никакого секрета, да и девушка явно имела виды на него — иначе вряд ли позволила взять ее на руки, да и сама обнимала. Ее происхождение нельзя было считаться завидным, могла в лучшем случае, выйти замуж за какого-нибудь чиновника или купца, то есть потерять дворянские привилегии, или остаться в старых девах, как старшая сестра Надежда — ее Лексей видел мельком, когда заносил в гостиную Машу. Сам молодой человек особой приязни, тем более любовного влечения к девушке не испытывал — лишь симпатию, — но все же призадумался. Ему уже двадцать пять, пора обзаводиться семьей, а с такой службой, как у него, не просто найти достойную жену, которая верно бы ждала его возвращения из моря. Тут уже не до пылких чувств, вариант со скромной девушкой выглядел далеко не худшим.

Приехал к Сумароковым через два дня, вся их семья была в сборе — глава Михаил Сергеевич с супругой, три дочери, младший сын лет двенадцати, еще один, постарше, учился в закрытом кадетском корпусе, как когда-то Лексей. Из дочерей Маша средняя, старшей уже двадцать три, самой младшей — Татьяне, — восемнадцать. Все они на выданье, но, видимо, женское счастье из-за известных обстоятельств обходило их стороной. Понятно было общее внимание к желанному гостю — может быть, хоть одной дочери повезет. Лексей явился не с пустыми руками — взял каждому подарок, даже младшему сыну. Маше же еще принес легкую трость из орешника, чем доставил не меньшую радость, как от подаренной книги. Она уже могла ходить, но нога продолжала беспокоить, так что нужная вещь растрогала девушку — улыбнулась счастливо, потянулась к нему, наверное, если бы родители не находились рядом, то обняла его.

Еще в первый визит молодой человек заметил довольно скромную обстановку — не бедную, но без роскошества, — от мебели до занавесок из недорогого материала. Стол же приготовили богатый — с деликатесами, редкими даже в более зажиточных семьях. Гость постарался уважить старание хозяев, нахваливал приготовленные блюда. Как-то признался, что из-за ремонта в усадьбе не может позволить себе такие вкусности, на что немедленно получил приглашение хозяйки приходить на обед без стеснения. Принял с благодарностью, но с условием, что продукты для него будет завозить сам или отправлять с кучером. Так что все остались довольны поводом видеться чаще, притом не оставаясь внакладе. С того вечера Лексей при каждой оказии заезжал к Сумароковым, стал своим, а с Машей сблизился настолько, что у них случилось все.

Как-то после совместного обеда предложил девушке прогуляться с ним по городу, она согласилась. Заехали в городской сад, прошлись по аллеям, посидели на лавочке, стали целоваться, у обоих закружило голову. Лексей уговорил подружку поехать с ним в усадьбу — там закончили внутреннюю отделку, вот и оценит женским взглядом, может быть, что-то нужно переделать. Маша долго не решалась — как же можно скромной девушке ехать в дом мужчины! — но все же нашел ключик к девичьему сердцу и она поддалась. А когда приехали и дошли до спальни, тут уж молодой человек применил все познания и умения в сладострастном обольщении. Вскоре лишенная воли жертва лежала раздетая в постели, лишь шептала как заклинание: — Лексей, пожалуйста, не надо, грешно до свадьбы...

По-видимому, девушка созналась матери о произошедшей близости с возлюбленным, та встретила на следующий вечер суровым взглядом, сухо ответила на приветствие. А муж ее, смущаясь, пригласил молодого офицера в свой кабинет для приватного разговора. Немного помявшись, все же высказался: — Лексей, что у вас Машей случилось, она вся не своя!

Молодой человек не стал скрывать, ответил прямо: — Михаил Сергеевич, мы с Машей любили друг друга, как мужчина женщину.

Отец девушки, наверное, растерялся от такого откровенного ответа, даже покраснел, как будто от стыда, через минуту выговорил: — И что ты, Лексей, хочешь, как поступишь с Машей?

— Я готов жениться, Михаил Сергеевич, но не сейчас, а зимой, когда дадут мне отпуск. Пока же можно провести помолвку, чтобы Маше было спокойней, да и вам, думаю.

От этих слов будущего зятя глава дома как-то размяк, уже подобревшим, без прошлого напряжения, тоном произнес:

— Это хорошо, Лексей, по-людски. Переговорю с женой, решим с помолвкой, после расскажу тебе, а Маше Ирина скажет.

С помолвкой не тянули — уже в ближайшее воскресенье созвали немногочисленную родню невесты, а также соседей — пусть знают, что Маша помолвлена с завидным женихом, теперь почти что мужняя жена. Накрыли столы во дворе — заходи любой, пей за здоровье молодых! И люди приходили — не только приглашенные, но и те, кого привело любопытство — кто же берет в жены барышню-бесприданницу? А родители невесты пыжились от тщеславия — их будущий зять настоящий морской офицер, да еще барон с большим поместьем! Сверстницы же невесты чуть не лопались от зависти — как же эта замухрышка окрутила богатого жениха, да еще такого видного, кровь с молоком! Каждая из них хотела оказаться на ее месте, а кто-то даже пыталась прижаться бочком к молодцу. Но бдительная девушка и ее сестрицы давали отпор бесстыдницам, в открытую оттирали их от своего любимца, чуть было не дошло до скандала среди благородных девиц.

После помолвки Лексей увез свою невесту в усадьбу, хотя ее мать попыталась возразить — мол, до свадьбы неприлично. Вступился отец — скоро жениху уезжать, пусть молодые побудут вместе. Так что жили в усадьбе открыто как муж и жена, ночами предаваясь любовным утехам. Молодая почувствовала вкус к подобным занятиям, не отставала от жениха, пока не выбивалась из сил. Днем же порхала по дому и двору, помогала с какими-то работами, не боясь испачкать руки, а Лексей все больше влюблялся в свою будущую жену и уже не мыслил кого-либо другую. Если приходилось уезжать куда-нибудь по делам, то рвался домой, считал каждый день до встречи со своей любимой, страстно жаждал ее жарких объятий. А когда пришло время возвращаться на службу, все чаще думал о том, чтобы забрать ее с собой. Останавливала мысль — его отправят на задание, а Маша будет одна, в чужом городе, — пусть лучше еще побудет здесь. Да и нет у него своего жилья в столице, не мыкаться же им в гостинице!

Перед отъездом предложил невесте остаться в усадьбе — пусть будет за хозяйку, приглядит за их добром. А чтобы не было тоскливо, может позвать своих сестер — вместе все же веселей. Так и решили, сказали родителям и сестрам, те не стали отказывать, только переехать согласилась старшая, Надежда — у младшей вроде появился воздыхатель-вдовец из малоземельных дворян, правда, постарше ее на пару десятков лет с тремя детьми в придачу, зато всегда рядом. Тогда же заверил бумаги в банке, чтобы могла получать деньги за него. В последние дни не расставались — Маша ходила за Лексеем как привязанная, ни на минуту не оставляла его. Ночи же напролет проводили в страстной усладе, не выпускали друг друга из объятий. Когда же выезжал на дрожках из усадьбы — долго стояла у ворот, пока он не скрылся за поворотом. Хорошо еще, что при нем не заплакала — понимала, как ему трудно оставлять ее. Только не сказала, что в ней растет плод их любви — сама почувствовала недавно. После долгих раздумий посчитала — так будет лучше, не стоит еще беспокоить любимого человека за их дитя.

Глава 9

В августе 1787 года Османская империя объявила войну России за отказ передать ей Крым. В это же время на Балтике экипаж шлюпа “Надежда” под командованием капитан-лейтенанта Сазонова проводил тайную операцию в негласном противостоянии со Швецией, второй, если не первой, соперницей Российской империи. Ему ставилась задача разведать планы противника напасть на русский флот, примерные силы и сроки, если все же нападение состоится. Как пожелание в морском ведомстве еще высказали — было бы неплохо захватить и доставить им какого-нибудь важного чина неприятеля, но без огласки — ведь пока между двумя странами вроде мир, хотя всем понятно, что на пороге война. С таким заданием экипаж месяц назад покинул родной берег, сейчас курсировал в поисках нужной добычи у шведских портов.

Уже дважды пытались перехватить курьерские корабли — в первый раз сорвалось, не успели догнать клипер, второй же оказался почтовым, к военному флоту не относящимся. Пришлось судно пустить на дно, а экипаж его оставить на одном из пустынных островов — выживут там или нет, то воля провидения, но нет на совести душегубства. Сегодня же им выпал третий шанс — со стороны морской базы неприятеля вышло какое-то судно. Лексей еще не научился распознавать за пределами прямой видимости тип корабля, но определить — большой или малый, — уже мог, посчитал возможную добычу посильной, о чем сообщил капитану. Шли поодаль от противника, не отставая от него, пока не стало темнеть. Хотя в это время ночи светлые, но все же не так, как днем, так что смогли приблизиться довольно близко. Вся надежда была на неожиданность атаки, чтобы застать неприятеля врасплох, потому ждали самую глухую пору в предрассветный час. И когда он наступил, стремительно пошли к цели на всех парусах с наветренной стороны.

На вражеском судне обнаружили атаку поздно, даже не успели поднять якорь. В первом же проходе пробили в нескольких местах борт, огонь по парусам тоже выдался удачным, даже удалось повредить одну из двух мачт. Еще полчаса добивали неприятеля с неудобных для него позиций, пока тот не поднял флаг о переговорах. Передали требование сдачи корабля с обязательством сохранения жизни экипажа, с чем противник вынужденно согласился и дал знак о том — приспустил все паруса и закрыл орудийные порты. На этот раз с трофеем повезло — среди захваченных моряков оказался посланец самого короля Густава III, — хотя самые важные документы он успел сжечь, но оставшиеся тоже имели цену, впрочем, как и сам курьер. Бумаги изъяли, а его самого посадили под замок в каюту шлюпа, экипаж же поместили в трюм, после затопили трофейное судно и отправились в родную сторону.

Посланец оказался знатным — одним из самых доверенных лиц при шведском короле бароном Густавом Армфельтом, направлявшимся с тайной дипломатической миссией в Пруссию. То выяснили на первом же допросе дознаватели Адмиралтейства, после с важным пленником занималась Тайная экспедиция при сенате, преемница известной Тайной канцелярии. Всех офицеров шлюпа указом императрицы наградили орденом Святого Георгия четвертой степени, капитан и старпом получили еще повышение в чинах — Сазонов стал капитаном (чин и должность теперь у него сравнялись), а Лексей лейтенантом. Адмиралтейство расщедрилось на денежное вознаграждение экипажу — бывшему мичману перепала сумма в тысячу рублей, которую он немедленно внес в банк на погашение долга по займу. Дало еще отпуск всему экипажу в две недели перед новым заданием — также тайным.

До окончания навигации дважды выходили в море. Из первого похода привезли также пленника, только чином пониже — подполковника, командовавшего шведской флотилией на одной из островных баз в Ботническом заливе. Буквально выкрали его среди ночи, совершив вылазку к штабу — Лексей сам пошел туда с двумя матросами покрепче, не избежав искушения от беспечности шведов, не выставивших никакой охраны на острове. Во второй раз ходили в Данию, доставили какой-то секретный груз в опечатанном ларце, о содержимом которого даже капитан не знал — мол, передайте тому, кому следует, а остальное не ваша забота. В конце декабря, когда лед закрыл выход в море, Лексею дали отпуск на целых три месяца — по семейным обстоятельствам. Не скрывал от начальства намерения жениться — подал рапорт о том, как требовалось офицеру по уложению, — а оно пошло ему навстречу, дало разрешение и время подольше потешиться с юной женой.

Накануне отъезда напросился на прием к матери — посчитал нужным известить ее о предстоящей женитьбе. Их отношения так и не переросли в близкие — государыня сохраняла дистанцию между ними, да и сам Лексей без особой нужды, как сейчас, к ней не обращался. Приняла его в тот же день, когда он объяснил причину визита — отнеслась благосклонно:

— Верю, Лексей, что в жены ты выбрал девицу достойную, да и пора тебе, надо уже о детях позаботиться. Благословляю на сие доброе дело, а в дар от себя передаю особняк на Мойке — будет где жить с молодой женой.

Мать не поскупилась — каменный дом в два этажа, немалый двор с хозяйственными строениями и садом заслуживали самых добрых слов. Хотя и скудна на материнские чувства, но дарами в обиде не оставляет — с такими мыслями обходил особняк в сопровождении привратника, приглядывающим за хозяйством. В доме никто не жил, прислуги также не имелось, впрочем, и какой-либо обстановки — лишь пустые стены. Кое-где уже стали отваливаться отделочные плиты, лепнина, пошли трещины на стенах, так что и здесь следовало вложиться в ремонт, правда, не столь значительный, как в усадьбе. Заниматься сейчас с ним времени не было — скоро выезжать с санным обозом, — но по возвращении следовало обязательно, жить в казенном заведении Лексею уже давно приелось. Да и везти сюда жену надо, пусть будет рядом, чем за пять сотен верст. А чтобы не скучала одна, без родных — заведут ребеночка, ему уже самому хотелось прижать к груди малыша.

Выехал из города с обозом за неделю до Рождества, так что встречал его с попутчиками в постоялом дворе. Почему-то пришла мысль — вот уже шестой год — с тех пор, как закончил корпус, — ни разу не удавалось встретить этот праздник дома. Он как вечный странник — все время в пути, но не жаловаться же на самого себя, по своей воле выбрал такую судьбу! Только скоро многое может измениться — у него будет семья, дом, — разве что служба остается беспокойной. Прошел праздник, приближался другой — Новый год, а дорога все не кончалась. Время шло также неспешно, как и санный обоз, но стоило приблизиться к дорогим ему местам, то как будто оно замерло, а потом побежало стремглав, сердце же забилось часто от охватившего волнения — пройдет час-другой и он обнимет любимую! Готов был соскочить с саней и побежать скорей, как ребенок, увидевший впереди манящую цель. Усмехался над собой, сдерживая нетерпение, но тем радостней казалась скорая встреча.

 Зимой на побывку

Возчик, с которым ехал Лексей, согласился за два гривенника сделать крюк и довести до усадьбы. После проезда межы внимательным взглядом окидывал свои угодья, ища перемены, но не находил — казалось, все осталось таким же, как и в первый приезд. Лишь в деревне, через которую проезжали, заметил отличие — слышал мычание коров, ржание лошадей, да и дома выглядели веселей — со свежей побелкой, дранкой на крыше, занавески на окнах. Видел крестьян, работающих у себя во дворе, кто-то вез дрова из лесу — Лексей еще в прошлый раз разрешил через старосту рубить сухостой и старые деревья, взамен садить саженцы. Мирная картина деревенской жизни как-то успокаивала хозяйскую натуру молодого помещика — значит, как-то наладилось, люди не бедствуют. Конечно, реальную картину выяснит со старостой, да и во встрече с местным народом, но первое впечатление создалось благоприятное. Когда же въезжал в ворота усадьбы, все мысли земные унеслись прочь — увидел родную душу, она шла ему навстречу, а потом побежала с возгласом: — Лексей, я знала, что ты сейчас приедешь!

Нес ее на руках, как когда-то в первую встречу, так и зашел в дом, только вместо будущей тещи их встретила Надежда — подбежала и обняла его. Стояли вместе в передней, а Маша твердила: — Я говорила тебе, Надя, что Лексей приедет, а ты не верила!

Уже позже, когда Маша сняла просторную шубу, в которой выходила во двор, молодой человек заметил странное в ее фигуре, в первые секунды не понял, а потом догадался — подруга беременна! Спросил, хотя и так было ясно: — Маша, у нас будет ребенок? — на что получил такой же ответ: — Да, Лексей, я ношу твое дитя!

Конечно, о страстных объятиях теперь стоило забыть — обнимал любимую бережно, как хрупкую вазу, ласкал и целовал, а она таяла в сильных руках своего мужчины. Тем временем будущая свояченица позаботилась об ужине — незнакомая Лексею кухарка что-то спешно готовила на печи. Еще заметил по отношению прислуги — кроме старого дворецкого и его жены, а также нанятого им самим садовника, добавились еще конюх и две служанки, — к сестрам, что роль старшей этом доме исполняла Надежда, отличавшаяся более твердым характером. Даже Маша зачастую обращалась к ней, если что-то было нужно, а уже та отдавала распоряжения — наверное, так повелось между ними еще с детства. Не стал менять сложившийся порядок, оставил как есть, коль так удобнее всем.

После ужина — довольно вкусного, почти как у тещи, — Маша с Лексеем удалились в свою спальню, где также бережно и осторожно исполнили, можно сказать, супружеские обязанности — насколько позволял седьмой месяц беременности. Судя по сроку, зачали дитя в первой их близости — тогда Лексей в порыве безрассудной страсти даже не подумал предохраняться, — хотя потом принимал подобные меры. Оказывается напрасно — попал снайперски, с первого раза! Что уж жалеть, в какой-то мере Лексей даже радовался скорому появлению ребенка, только как быть с мужскими гормонами — ему было мало тех утех, что получил от беременной подруги, да и без какой-либо страсти — можно навредить ребенку! Наверное, Маша почувствовала неудовлетворенность своего жениха, хотя он старался не показывать ее — был ласков и нежен пуще прежнего, — призадумалась, затаилась как мышка в его объятиях.

То, что надумала, сказала на следующее утро после завтрака, обескуражив любимого мужчину — не ожидал подобного от скромницы-невесты!

— Лексей, пожалуйста, не сердись на меня, но я хочу только лучшего для тебя. Прошу за сестру, позволь ей прийти ночью к нам. Она согласна — ты ей нравишься, да и не было у нее никогда мужчины. А тебе нужна женщина — я же понимаю, что не могу дать того, что ты хочешь.

Лексей даже воскликнул от абсурдности такого предложения: — Маша, что ты говоришь! Я же люблю тебя и никакая другая женщина мне не нужна. А то, что с тобой нельзя — ничего страшного, потерплю.

Подруга же продолжала свое: — Лексей, мы будем вместе, никуда от тебя я не уйду. Только прошу — пожалей Надю, она ведь влюблена в тебя еще с первого дня, когда ты пришел в наш дом. Никогда раньше мне не говорила, пока я сама сегодня не сказала ей о нас. Позволь ей прийти, пожалуйста!

Молодому человеку стало понятно — откуда, вернее, от кого у любимой девушки появилась эта сумасбродная идея. Прежде не проявлял особый интерес к ее старшей сестре, принимал как будущую родственницу, не более. Тихая и молчаливая, она вела себя неприметно, стараясь не замечать сочувствующие взгляды родных. Казалось, уже свыклась с мыслью, что женское счастье обошло ее стороной — природной красотой не обладала, легкостью общения также, а о приданном, которым могла бы привлечь хоть кого-то из приличных кавалеров, в ее семье не помышляли. Единственно, что как-то отличало Надежду из сестер — рассудительность, говорила взвешенно и разумно, не совершала опрометчивых поступков. Тем более казалась невообразимой такая глупость — предложить себя в любовницы, причем будущему мужу своей сестры! Да и не замечал прежде от Надежды каких-либо романтических чувств — держалась с ним ровно, а доброе к нему отношение считал обычной приязнью к избраннику младшей сестренки.

Постарался как-то объяснить невесте, что не нужна ему Надя, а жалость к ее женской доле за счет них ни к чему хорошему не приведет:

— Маша, я знаю — ты хочешь помочь своей сестре, заодно и мне угодить. Но пойми — так нельзя поступать, ты рушишь наше будущее счастье и любовь между нами. Как же можно быть с другой, а потом прийти к тебе и ласкать как ни в чем ни бывало!

Услышал ответ: — Лексей, я готова пойти на то — пусть Наде достанется хоть чуточку бабьей радости и ради того поделюсь тобой.

А на его слова; — Даже отдать меня? — сказала убежденно: — Я знаю — Надя хорошая, никогда не предаст!

Ночью, когда Лексей уже лег в постель, вместо жены, вышедшей из спальни по какой-то нужде, к нему пришла ее сестра. Перешагнула через порог и затворила за собой дверь, после, чуть постояв у входа, подошла ближе. Смотрела на него неотрывно , в свете горящей свечи глаза ее казались бездонными, как в темном омуте. Видно было, как ее била дрожь, а на груди ночная рубашка трепетала волнами, как морская вода перед штормом. Тихо промолвила: — Лексей, прошу — возьми меня, никто мне не нужен, только ты, — затем, не дожидаясь ответа, с какой-то отчаянной решимостью сняла через голову сорочку и прижалась к его груди, обхватив крепко-крепко.

У Лексея не хватило духа прогнать, стоило же ей приступить к неумелым ласкам, как не выдержал и набросился, нисколько не жалея девственницу, а она терпела, только слезы лились по щекам. После, когда отпустил девушку из объятий и лег рядом в приятной неге, услышал тихое: — Я благодарю тебя, Лексей, — встала и ушла. Вскоре вернулась Маша, примостилась под бочком и сказала тоже: — Спасибо, Лексей, за Надю — она счастлива.

С той ночи две сестры менялись — сегодня одна, завтра — другая, — а Лексей принимал их уже без ропота или недовольства, даже почувствовал вкус к происшедшему разнообразию. Постепенно привык не видеть в их связи особо неприличного — в светском обществе столицы, где ему когда-то довелось обращаться, — подобное считалось милой шалостью, сходились даже с близкой родственницей, как его кровный отец со своей кузиной. Привели эти отношения к тому, что и должны были — Надя забеременела, причем даже обрадовалась случившемуся, не побоялась пересудов кумушек, да и родной матери. Никому не признавалась — от кого ее будущий ребенок, — на вопрос матери, догадывающейся об их близости: — Отец твоего дитя — Лексей? — лишь ответила: — Мама, извини, но я не хочу говорить на эту тему!

На третий после приезда день велел дворецкому закладывать сани и, пока сестры наряжались к выезду в город, бегло просмотрел отчеты старост, переданные ему Никифором. По ним выходило неплохо — прибыли, конечно, ждать было рано, но большая часть затрат уже окупилась. Урожай выдался неплохим, хватило на собственные нужды, часть пустили на продажу. Купленные коровы и свиньи дали первый приплод, в птичьем дворе развели кур и гусей, так что мяса и молока уже не пришлось покупать, как еще год назад. В крестьянских хозяйствах появился небольшой достаток, по крайней мере, никто не помер от холода и голода. Правда, не все смогли обзавестись живностью, надеются на следующий год приобрести буренку или тягловую савраску, если хозяин поможет — список охочих к тому крестьян старосты приложили.

Выехали ближе к обеду — как раз успеть к тещиному столу! Разместились в санях втроем на заднем сиденье — Лексей посередине, а барышни с обеих сторон. Надя вела себя чинно и скромно — не пыталась лишний раз прикоснуться и вообще как-то показать о происшедшей в прошлую ночь близости. Маша же веселилась как ребенок — шалила с Лексеем, смеялась по любому поводу и даже без него, иной раз бросала лукавые взгляды на сестру и жениха. Казалось, ей доставило удовольствие то, что случилось между ними, радовалась больше, чем виновники происшествия. Должно быть, Надя говорила ей держать в тайне их отношения, но все равно не сдерживала своих чувств. Правда, когда подъехали к родительскому дому, присмирела, вела себя также, как и старшая сестра.

Застали дома только мать, остальные разошлись по своим заботам. Та, конечно, обрадовалась приезду будущего зятя, но не преминула указать тому укоризненным взглядом на выступающий живот младшей дочери — мол, как ее людям на свадьбе показывать! Вслух же о том не высказалась, после первых объятий, вручения ей гостиниц пригласила в столовую и выставила на стол еще горячие блюда. Обед, можно сказать, прошел в теплой атмосфере — Лексей не забывал нахваливать тещину стряпню, а та, довольная, накладывала ему от души. Позже перешли в гостиную, тут и завели разговор о предстоящем венчании в городском храме и свадьбе. Конечно, хотели скорее, но все же следовало достойно подготовиться, заранее пригласить гостей, причем не только родственников, но и ближайших соседей из дворянских усадеб. Прежде с ними Лексей не общался из-за хозяйственных забот, теперь же следовало познакомиться и как-то наладить отношения — иначе обиды от них не оберешься.

К вечеру вся семья Сумароковых собралась, ужин к приходу главы уже приготовили — хозяйка и дочери расстарались, пригодились привезенные из усадьбы мясо и овощи, — так что сразу сели за стол. Разговаривали мало — так принято было в этом доме за трапезой, — лишь отдавали должное трудам стряпух. А потом дали волю словам и эмоциям — дочь выходит замуж, как же тут сдержаться! Общим решением постановили — венчание и свадьбу проводить через две недели, сначала в городе, с проводами невесты, а потом в усадьбе. Как-то получилось, что бразды в этом важном деле взяли родители, точнее, мать, а молодые лишь соглашались с мудрыми указаниями старших. Даже в том, что им надеть, конечно, не Лексею — у него мундир, — а Маше. Какое именно платье, цвет или материал — обязательно голубое из атласа, никак иначе! Получив все предписания и наставления, молодые, а с ними и Надежда, отправились в свой дом, не остались на ночь у родителей — сестры уже привыкли жить отдельно, без надоедливой опеки.

Эти дни до свадьбы стали хлопотными для жениха и невесты, каждый день приходилось куда-то выезжать — заказывать и примерять платье, туфельки и диадему, наносить визиты соседям и приглашать на свой праздник, в храме исполнять какие-то обряды перед венчанием, позаботиться об украшении дома, закупками вин и деликатесов к столу. Практически все приготовления легли на их плечи и Нади, родители ограничились наказами, иной раз укорами — надо так, а вы все перепутали, — с трудом соглашались с доводами молодых. Дважды приезжали в усадьбу с проверкой, заодно изъявили желание пройтись не только по дому, но и всем хозяйственным строениям — пришлось старшей дочери сопровождать по всем закоулкам двора и отправить с ними понравившуюся живность. У Лексея даже стало складываться впечатление, что они почувствовали себя хозяевами, а его с Машей считают в какой-то мере несмышлёными детьми, за которыми нужен родительский глаз.

В день венчания приехали в родительский дом караваном из пяти саней, украшенных разноцветными лентами и подзорами, с колокольчиками и бубенцами, своим звоном извещавшим о приближении свадебного поезда. В доме у входа уже ждали родственники невесты, пришлось дружке жениха одарить их гостинцами, чтобы позволили войти. В гостиной расселись за накрытые столы, но прежде, чем приступить к застолью, угостились из рук родителей сыром и хлебом, запили их слабым вином. После недолгой трапезы, когда уже собрались выходить из дома, молодых обсыпали хмелем и зерном, а дружка — один из соседей жениха, — попросил родителей невесты благословить детей своих идти к венчанью, в чем, конечно, отказа не последовало. Ехали Лексей и Маша к храму в разных санях — уж такой обычай! — соединились только у ворот и больше не расставались. Невеста от охватившего ее волнения даже схватилась за его руку, позабыв о запрете — до объявления их мужем и женой нельзя касаться друг друга.

 Свадебный выезд

На венчание приехали в главный храм (собор) города, выстроенный из белого камня, семь глав, возвышавшиеся над зданием, также были белого цвета — потому прозвали храм Белой Троицы. Только что закончилась обедня, пришлось подождать во дворе, пока прихожане не освободили святилище. Вскоре венчающихся и гостей пригласили на таинство, в притворе сняли шубы и салопы и прошли в неф — основное помещение для отправления службы. На Маше было надето платье с пышным — колоколом, — низом и ее выступающий живот не очень бросался в глаза. Что уж говорить — некоторые невесты специально подкладывали подушки под платье, чтобы казаться дороднее, — так что далеко не все заметили непраздность виновницы торжества. Едва званые люди вошли, батюшка приступил к церемонии венчания — наверное, торопился, не дал времени гостям осмотреться, — позвал жениха и невесту к аналою — столику с церковной книгой.

Дружка подсуетился — бросил под ноги у аналоя рушник, — на нее встали молодые. На вопрос батюшки: — По доброй ли воле венчаешься, раб божий Лексей (раба божья Мария), — оба ответили: — По доброй воле, отче, — дали обет верности друг другу. После батюшка передал каждому зажженную свечу и стал читать венчальную молитву, свидетели при том держали венцы над их головой:

— … во имя Господа нашего Иисуса Христа, повинуясь друг другу в страхе Божием. Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу… Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил.. Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа.

 Венчание в храме

Молодые слушали слова молитвы со всем вниманием — то ведь обращение именно к ним от имени бога, дарующего благодать и мир их семье. У Маши от переполнившихся чувств глаза повлажнели, а лицо побледнело, как снег — Лексей, искоса приглядывающий за невестой, побоялся, что ей стало плохо, придвинулся ближе, чтобы вовремя ее поддержать. Но она выдержала до конца — стояла, не дрогнув, когда батюшка надел на ее голову венец, вслед за мужем отпила глоток кагора из чаши. Вместе обошли кругом аналой и на этом венчание закончилось — родным разрешили приблизиться к молодоженам и поздравить с совершением брака. В самый последний момент юная жена допустила оплошность — перед выходом их храма сняла венец сама, когда то должен был сделать муж, — а так получилось, что она ему ровня и не намерена быть под ним. Когда поняла о том — покраснела от стыда, Лексей же обнял ее и шепнул: — Не переживай, все у нас будет хорошо!

На свадебный пир в усадьбе набралось гостей больше, чем рассчитывали молодожены — тесть постарался, позвал всех важных людей города, от губернатора до чиновников управы, да не одних, а с их немалыми семействами. Пришлось рассаживать их в двух залах, ставить дополнительные столы, а для танцев освобождать гостиную. Хорошо еще, что припасов наготовили с запасом, так что никто из гостей голодным не ушел, да и трезвым тоже. Местное дворянство оказалось еще теми любителями разгуляться — никого не пришлось уговаривать откушать или поплясать, иной раз впору их было унимать от буянства, чем предлагать вести без стеснения. До откровенных драк и разборок с ущемлением чести не доходило — присутствие губернатора и полицейских чинов как-то остужало горячие головы, — но без скандалов не обошлось, в одном из них невольно пришлось участвовать Лексею благодаря тестю, крепко уже подвыпившему.

Тому втемяшилось в голову затеять ссору с одним из соседей из-за какой-то старой обиды — зачем, спрашивается, пригласил его? Слово за словом, дошло до взаимных оскорблений, пришлось молодому хозяину встать между ними в буквальном смысле и получить удар клюкой на свою голову. С трудом угомонил двух разошедшихся мужей, отправил с оказией одного домой, а тестя уговорил пойти отдохнуть. До этого случая не предполагал в обычно спокойном, даже покладистом — особенно при жене, — немолодом человеке такого кипения страстей и буйства. Позже Надежда объяснила — рассказала о неких романтических отношениях Ирины Петровны с тем соседом в далекой юности, отец же до сих пор ревнует жену, предполагает, что их связь продолжается, хотя оснований тому нет. Обычно вслух не высказывает свои подозрения и обиду, но порой срывается, как в этот раз, когда крепко подопьет и теряет контроль над собой.

Конечно, большую часть времени и внимания Лексей уделял в этот вечер молодой жене, но свел также знакомства с кем-то из гостей — с тем же губернатором, генерал-майором Осиповым, его женой и дочерьми — Натальей и Катей. Младшая еще совсем ребенок — ей едва минуло двенадцать, — старшей же исполнилось восемнадцать. Довольно красивая и обходительная, она вызывала интерес многих мужчин — как совсем юных, так и давно уже зрелых. Наверное, Наталье внимание уделялось не меньше, чем виновнице торжества — вокруг нее вились поклонники, ни на минуту не оставалась одна, а она мило с ними общалась, вела легкую беседу и улыбалась. Лексей обменялся с ней парой фраз, когда тесть представил его губернатору, а тот в свою очередь свое семейство, а потом уже прощаясь. Но почему-то осталось какое-то чувство, что между ними возникло непонятное притяжение. Вроде бы девушка не подавала каких-то признаков увлечения им, но наитие подсказывало — с ней будут сложности, — и это отнюдь его не радовало.

Не минуло и трех дней после свадьбы, как чете Бобринских прислали приглашение от губернатора и его жены на бал, устраиваемый через неделю. Лексей в этот день объезжал деревни, вернулся к закату дня, довольный увиденным в крестьянских хозяйствах. Не успел войти в дом, как к нему поспешила жена и с заметной в голосе радостью объявила: — Лексей, нас с тобой приглашает на бал сам губернатор! Еще утром прислали нам листок — вот смотри, даже с печатью! Я не утерпела — вскрыла и прочла, — ты не будешь ругать меня?

От листочка шел тонкий запах духов, завезенных из Франции — своих в стране еще не имелось, — ясно подсказавших молодому человеку, кто же писал на нем. Не каждая дворянка могла позволить себе столь дорогую парфюмерию, так что спутать тут было сложно — именно такими духами пахло от Натальи, губернаторской дочери, а приглашение — дело ее рук. Не стал объяснять жене эту подоплеку, только сказал: — Маша, нам не следует ехать на бал — тебе надо беречься, какие тут танцы!

Жена попыталась высказать, что ей еще можно, а дома сидеть скучно, но Лексей, обычно потакавший ей во всем, на этот раз отказал твердо. В утешение предложил завтра покататься на санях, заодно и проехаться в город на торг — может купить себе что-нибудь нужное. Такая альтернатива соблазнила Машу, не стала больше настаивать с балом. Сам же следующим утром отправил с конюхом — он же кучер, — ответное письмо в губернаторский дом с отказом и объяснением причины. Еще через день пришел вызов в резиденцию губернатора по срочной надобности, который Лексей, разумеется, не мог не исполнить.

В кабинете главы губернии кроме него самого застал Наталью — она стояла в углу у окна и смотрела на молодого офицера каким-то странным взглядом — то ли с надеждой, то ли тревогой. На его поклон ответила глубоким реверансом, а не книксеном — все же он барон, по сословному рангу выше ее, обычной дворянки, даже и генеральской дочери.

Осипов не стал тянуть, сразу объяснил причину вызова:

— Лексей Григорьевич, есть у меня просьба к вам. Она не по службе, но для меня важна безмерно. Может быть, покажется странной и все же выслушайте со всей серьезностью. Моя Наталья больна каким-то неизвестным недугом — вот уже год не может спать спокойно, ее мучают кошмары, каждую ночь приходят к ней чудища и рвут ее душу. Она девушка сильная, никому не показывает слабости, но мы с женой видим, как чахнет на глазах. Показывали лекарям, но никто не мог помочь Наташе, лишь разводят руками. Потеряли уже надежду, но после того, как побывали на вашей свадьбе, ей вдруг стало легче, кошмары отпустили. Вчера же снова начались мучения и дочь сказала, что помочь ей можете только вы. Как и почему — не объяснила, — но надежда на вас, помогите! Прошу Христа ради и своей дочери, готов отдать все, что есть у меня!

Глава 10

Лексей стоял перед генералом-губернатором, не зная, что ответить тому. То, о чем говорил несчастный отец, напомнило о случившемся с ним самим пять лет назад помрачнении разума. До сих пор не мог точно понять — действительно ли в него вселились злые духи или они стали наваждением больного сознания. Но чтобы то ни было, он выжил — с помощью шамана или без него, — стал сильнее и выносливее, в нем пробудились какие-то способности, которыми пользуется до нынешних пор. Как же помочь бедной девушке — не представлял, коль даже в самом себе не разобрался. Не предлагать же везти ее к шаману, да и поможет ли тот — неизвестно, вполне вероятно, что их камлание — сплошное шарлатанство. Единственно, что хоть немного подсказывало — после прошлой встречи с ним Наталье стало легче. Наверное, в нем есть нечто такое, которое повлияло на душу страдалицы, надо попробовать как-то с ним выяснить, но осторожно — душа слишком тонкая субстанция, грубым вмешательством можно только навредить.

Примерно так высказал смотревшим на него с надеждой отцу и дочери:

— Не знаю, смогу ли помочь, но постараюсь. Только есть опасение — ведь мне неведомо происходящее с Натальей, — что ей на пользу или нет. Потому если готовы рискнуть, то я займусь ею. Конечно, со всеми предосторожностями, а уж как там выйдет — одному богу известно.

Генерал посмотрел на свою дочь — та кивнула головой, — после с некоторым сомнением дал ответ: — На все воля божья, уповаю на его милость и защиту. Приступай, Лексей Григорьевич — терять нам нечего, хуже уже не будет, а при удаче Наташа сможет жить на радость, а не мучиться. Езжайте к нам дом, чтобы никто вам не помешал. А ты, дочь, скажи матери, что я дозволил вам уединиться — а то будет стоять рядом и блюсти твою честь!

По пути выяснил у Натальи — при каких обстоятельствах у нее появились бредовые видения, — оказалось примерно также, как у самого Лексея — сильно простыла, а потом у нее началась горячка. Хотя ее и излечили, но кошмары продолжались, просыпалась в холодном поту и так не раз за ночь. Как-то перебивалась дневным сном, но недолгим, как будто в дреме, не дававшим полного отдыха. А в тот вечер, на его свадьбе, с первого их взгляда ее как будто отпустило, почувствовала себя легко и могла веселиться, не боясь ночных страхов — откуда-то у нее возникла такая уверенность. Причем точно знала, от кого ей идет покой, старалась быть ближе к нему, хотя он не обращал на нее внимания — так ей казалось. Даже пришла мысль — почему она не его жена, была бы всегда рядом, наслаждалась с ним миром и блаженством, вот как сейчас!

Лексей от последних слов девушки, сказанных откровенно, как на исповеди, даже оторопел — никак не ожидал от юной девицы подобных признаний! После как-то объяснил для себя — больная немного не в себе, столь продолжительные мучения сказались на ее душевном здоровье. Ради спасения от кошмаров готова на многое, даже на все, но ведь ему-то от нее ничего не надо! Или будет так и преследовать его, идти за ним по пятам — от такой перспективы молодого человека бросило в дрожь, мысленно воскликнул — чур меня, больной на голову мне только не хватало! Нет, уж, надо скорей с ней разобраться, привести в более-менее разумное состояние, если, конечно, получится, а там пусть родители с ней нянчатся. С таким настроем приехал к губернаторскому подворью, прошел за Натальей в дом и ждал, пока она объяснится со своей матерью относительно него.

Не стал проходить за Натальей в ее спальню, остался в гостиной, пока она переодевалась в домашнее платье. Заняться ею также решил здесь, пусть на глазах матери, но зато спокойнее — невесть что ей в голову взбредет наедине! Уселись за столом напротив друг друга и уставились в глаза — Лексей попытался через них проникнуть в сознании девушки как когда-то случилось у него с шаманом племени ительменов. На этот раз не вышло — видел только серую тьму, никакие образы в ней не всплывали. Повторил еще раз с тем же результатом — пришло беспокойство, что какие-то способности у него утеряны, как сейчас, внутреннее зрение, да и чтение мыслей или эмоций — просто не чувствовал девушку. Лишь когда взял ее за руки, что-то стало получаться и то не сразу. Постепенно до него стали доноситься слабые отголоски ее переживаний — доверия, любопытства, потом нетерпения, желания ощутить его ближе. А когда она подалась вперед и схватила его за плечи, то как будто прорвало, поток ее мыслей хлынул в сознание.

В них перемешалось многое — воспоминания из детства, радость от подаренной куклы, огорчение из-за испачканного “взрослого” платья с кружевным лифом, волнение перед первым балом, восторг от внимания поклонников и их комплиментов, а потом страдание и страх. Девушка только вступала во взрослую жизнь, ждала от нее самого лучшего и прекрасного, но внезапная болезнь перечеркнула все надежды, оставляя лишь горечь и боль. И как-то невольно Лексей проникся эмоциями и помыслами девушки, он как будто сам их пережил — это ему было больно и страшно, терял надежду жить, — и именно тогда перед ним открылась страдающая душа, увидел те фантомы или призраки, ставшие кошмаром во снах. Они полетели к нему самому, будто почуяли новую жертву, а затем повторилось то, что было с ним пять лет назад — эти чудища терзали его, он же лишь страдал, не мог сопротивляться и некому было прийти на помощь.

Видение казалось настолько реальным, что у Лексея не возникло сомнения — происходит не где-то в чужом сознании, а в нем самом. Различал каждый сгусток тьмы, тянущийся к нему щупальцами, они высасывали из него силы, лишали воли противиться им. И тогда дал себе команду: — Держись, майор (почему майор, он же лейтенант — краешком пролетела мысль)! — подавил охвативший его страх и вступил в бой. Невидимыми руками рвал от себя присосавшиеся чудища, огненным мечом развеивал их плоть, но к ним добавлялись новые и новые, а силы его убывали. Бился насмерть, до последнего вздоха, перебарывая отчаяние и ужас перед множившейся нечистью. Прошла целая вечность, а битва продолжалась и вот в какое-то мгновение возникло чувство — он выдержал, самое трудное позади! Пусть еще долго враг сопротивлялся, накатывался темными волнами, но уже без прежней силы и напора, а потом внезапно иссяк, будто растаял, как снег под жарким солнцем.

Сознание выплывало как из темного омута, сначала неясно, как в мареве, а потом уже отчетливо увидел сидящую напротив девушку, ее серые глаза, смотрящие на него с заметным беспокойством. Наверное, заметила в нем происшедшую перемену, спросила с ноткой волнения:

— Лексей, что с тобой? Ты напугал меня, застыл и даже не дышишь!

Молодой человек оторвался от ее глаз, осмотрелся вокруг, как бы приходя в себя, после ответил успокаивающим тоном:

— Со мной все в порядке, Наталья. Просто я заглянул в твою душу и там задержался. Теперь у тебя все должно быть хорошо, надеюсь, кошмары больше не будут мучить. Сама скоро убедишься, но если что-то еще побеспокоит, то пошли за мной.

После встал и попрощался, не остался на обед, который приготовила хозяйка дома — сослался на небольшое недомогание, ему надо отдохнуть. Не лукавил, действительно чувствовал в себе слабость, на обратном пути даже задремал в санях. Дома сразу лег в постель и отключился, спал до следующего утром мертвым сном, без всяких видений и кошмаров. В тот же день из губернаторского дома передали письмо, на этот раз написанное самим хозяином, в нем он выразил благодарность за дочь и пригласил Лексея на ужин вместе с женой. Отказать генералу, конечно, не мог, к указанному часу отправился с Машей, согласившейся поехать в гости к самому губернатору без каких-либо сомнений — лишь немного помучилась с выбором платья из своего гардероба, благо, что их там было достаточно. Гостей, кроме них, не оказалось, так что ужин прошел без особых церемоний — по-простому, как выразился Осипов. Еще раз поблагодарил молодого офицера за помощь дочери, предложил обращаться по любому поводу — предпримет все от него зависящее ради спасителя.

История с губернаторской дочерью на этом не закончилась — по возвращению домой жена призналась, что пригласила Наталью в гости.

— Знаешь, Лексей, она такая милая, нисколько не заносится своим папой. А еще ей стало интересно, как я сшила платок из кисея — прежде ей не доводилось, — вот и позвала, покажу что есть у меня. Ты не будешь меня ругать, родной?

Конечно, у молодого мужа не хватило духа попрекнуть простодушную женушку, ответил лишь: — Маша, ты вправе звать кого хочешь — здесь твой дом и ты в нем хозяйка. Да и разве я могу отказать в такой малости, все, что тебе в радость, приму без укоризны!

А у самого кошки заскребли в душе — эта девица не отстает от него, нашла лазейку видеться с ним, войти в его дом, а жена рада вниманию столь видной подружки. Из того, что увидел в душе Натальи, понял — она потянулась к нему не только из-за своей болезни, вообразила еще, что влюблена в него. Теперь, когда недуг позади, открылась для вспыхнувшей страсти, а то, что избранник его сердца женат — не остановило жаждущую любви красавицу. На том званном ужине не раз замечал ее томный взгляд, краснела, когда встречалась с ним глазами. Потому не стал долго задерживаться в гостях, при первой удобной возможности простился с хозяевами. И вот как-то ведь умудрилась навязаться жене и не объяснишь своей половинке о подоплеке интереса к ней дочери генерала. Махнул рукой — пусть будет, как есть, — только самому надо быть осторожней с влюбленной интриганкой и не оставаться с ней наедине.

Заявилась в усадьбу уже на следующий день со своей сестренкой. Время было послеобеденное, жена что-то вязала будущему малышу, Надя ушла во двор — ее позвали посмотреть только что родившегося теленка. Сам Лексей выпиливал из дерева зверюшку — приохотился с недавних пор пилить и строгать всякие поделки для дома, в одной из комнат устроил небольшую мастерскую. За ним пришла сама Маша, позвала в гостиную — приехали важные гостьи. Пришлось оставить в сторону игрушку и идти переодеваться, а потом развлекать юных дам светскими разговорами. После пили чай, пахнущий дымом от еловых шишек, из настоящего тульского самовара с медно-красным сверкающим боком. Этот новомодный прибор Лексей купил еще в прошлом году на ярмарке, стоил он дорого — отдал купцу пять рублей, как за добрую корову, — теперь проводил с родными ему людьми каждый вечер за ним, наслаждаясь идущим от него теплом и уютом.

Чаепитие за самоваром

После чаепития гостьи уехали, поблагодарив за теплый прием, в свою очередь пригласили вместе праздновать масленицу, наступающую через неделю. Конечно, Маша, а за нею и Лексей с Надеждой согласились приехать — уж как пропустить гуляние, да с такими милыми барышнями! К удивлению молодого хозяина, старшая гостья не предпринимала попыток сблизиться с ним, вела себя ровно, чисто по-дружески. А с Машей ворковала как с лучшей подругой, делилась с ней какими-то девичьими тайнами, а та поведала свои — о муже, будущем дитя, своих женских делах. Казалось, им обоим доставляет удовольствие такое общение, во всяком случае, после отъезда девиц Осиповых жена не могла нахвалиться ею — уж такая разумница и ласковая, каких еще поискать! Сам Лексей не знал что и думать — может быть, действительно Наталья подружилась с его супругой, а к нему поостыла, уняла неразумное чувство — ей ведь надо заводить семью, устраивать свое счастье, а не ломать чужое.

Через два дня к Лексею в усадьбу заехал сосед Романов Степан, пригласил поохотиться на волков. Молодой дворянин — ему еще не исполнилось тридцать, — именно он был дружкой на венчании, помогал также с устройством свадьбы. С первой встречи почувствовали приязнь друг к другу, во многом тому способствовало схожее прошлое — Степан тоже учился в кадетском корпусе, только не в Сухопутном, как Лексей, а Артиллерийском. После его окончания отслужил пять лет, затем женился и вышел в отставку в чине поручика. Сейчас хозяйствует в имении отца — тот по старости лет передал правление старшему сыну. Обзавелся уже двумя детьми, жена на сносях с третьим — родит примерно в то же время, что и Маша. Посидел с хозяевами недолго, даже на обед не остался, уехал дальше по своим делам. Пришлось молодому офицеру доставать ружье из шкафа и снаряжать к завтрашней охоте. Сам не испытывал особого желания стрелять в зверя, согласился только из-за того, чтобы не обидеть соседа. Да и не приходилось ему прежде — если не считать убитого волка на Камчатке, но тогда он спасал свою жизнь от нападения стаи.

Выехал из усадьбы спозаранку — солнце еще не показалось из-за горизонта. Имение соседа находилось в верстах пяти, через полчаса неспешной езды въезжал к нему во двор. Здесь уже собрались около десятка людей, но еще не все — как сказали Лексею, — так что ждали запаздывающих. Бывалые охотники тем временем рассказывали всякие истории об охоте на волков, особенно слушателей поразил недавний случай с князем Репниным и двумя его сотоварищами. Для приманки взяли в сани поросенка, связали ему ноги и, конечно, тот завизжал на всю округу. На этот визг прибежала стая из двух десятков волков и тогда пошла потеха — тройка коней помчалась прочь от хищников, а те бросились вдогонку. Били с трех ружей, а серых становилось все больше, наверное, перевалило за сотню — к первой стае присоединились другие. Их не успевали отстреливать, они уже охватили дугой сани, вот-вот могли настигнуть коней и остановить. Спасло горе-охотников лишь то, что успели домчаться до усадьбы князя — волки остановились, не решились приблизиться к жилью человека.

 Охота на волков с поросенком

Речь пошла о том, что в эту зиму серых зверей расплодилось немерено, кто-то высказал примету — наверняка к войне, правда, тут же поправил себя — она и так идет, с османами. Нашлась новая тема для разговора, принялись обсуждать военную компанию прошлого года. Общий настрой был очевиден — да мы их шапками закидаем, били не раз и сейчас побьем! Славили Суворова, разгромившего неприятеля под крепостью Кинбурн, предрекали полную победу над Портой уже в следующем году. Лексей не разделял подобные суждения, но и не вступал в дебаты с расхрабрившимися мужами, большинство которых не служили в армии. Когда же его прямо спросили о той войне, ответил уклончиво: — Поживем — увидим, — но после добавил: — Нельзя недооценивать противника, даже самого слабого — о том говорит воинская наука с самых древних времен.

Ждали недолго — как только набралось два десятка мужчин, от безусых юнцов до седобородых старцев, еще способных удержать ружье, — отправились караваном саней в поле. Отъехали недалеко — пару верст, — до невысокого холма на ровной окрестности. Здесь высадились, после один из охотников постарше стал распоряжаться — кому где стать и куда стрелять. Двоих оставил стеречь коней — одного младшего, другого уже в зрелом возрасте. Тот заартачился, возразил старшему: — Петрович, что же ты меня обижаешь, уж не хуже других — не оробею, да стреляю получше многих!

На увещевание распорядителя: — Потому и ставлю здесь, что нельзя допустить серых к коням, — строптивый муж стоял на своем: — Ничего с ними не будет, через вас зверь же не пройдет, а отсюда даже стрельнуть не получится!

Неизвестно, сколько бы еще длился их спор, но вмешался Лексей, сказал старшему: — Если позволите мне остаться, то я согласен, — на что тот утвердительно кивнул головой и отправился разводить остальных охотников.

После того, как каждый занял свое место на полудуге вокруг холма с наветренной стороны, двое потащили наверх мешок с чем-то барахтающимся внутри. На самой макушке один из них вбил кол в промерзшую землю, второй же освободил из мешка поросенка, связал одним концом веревки ему ноги, другим за кол. Тот завизжал оглушающе, пытаясь вырваться из пут, невольно призывая голодных хищников. Люди же залегли в складках или за снежным валом, стараясь не встревожить прежде времени осторожных зверей. Долго не пришлось ждать, через четверть часа появились первые волки, с каждой минутой их становилось больше. Никто не стрелял, ждали сигнала старшего, а он все продолжал высматривать — по-видимому, выбирал нужный момент. Уже первый из серых взобрался на верх холма, поросенок заверещал громче прежнего, когда раздался условленный выстрел, за ним другие.

Как только открыли огонь на флангах, охотники, залегшие по краю дуги, соскочили и бросились замыкать круг, перекрывая волкам путь назад. У них получилось быстро и четко — вероятно, выбрали из самых опытных, — через минуту встретили выстрелами в упор развернувшихся зверей. Кто-то сумел прорваться, большая же часть из попавших в кольцо полегла у подножья холма. Но так случилось, что самый матерый хищник и его стая пошли не обратным путем, а метнулись на другую сторону холма, после перемахнули через редкую цепь новичков. Те не смогли удержать рвущуюся вперед за своим вожаком оставшуюся стаю и она вырвалась из круга прямо напротив стоянки саней с впряженными в них лошадьми. Лексей и его юный напарник лишь успели сделать выстрел практически наугад, как волки налетели на них. Только в нескольких шагах от них вожак вдруг притормозил, а потом ушел в сторону, за ним остальные.

Тем временем к месту отстрела стали подходить другие хищники — волки, лисицы, даже медведь-шатун, — наверное, почуяли запах крови. Постепенно, шаг за шагом, преодолевая страх перед людьми, приблизились почти вплотную, втягивая запах от лежащие на земле убитых зверей. Старший не стал рисковать, подал команду подняться наверх и там отбиваться, если звери надумают преследовать их. Как только люди отошли, вся собравшаяся свора набросилась на туши, рыча друг на друга и отгоняя более слабых. Минут через десять от тел павших волков остались только кости, самые голодные потянулись наверх, за двуногой пищей, после же выстрелов сверху сами стали ею. За ними следовали следующие и так повторялось раз за разом, пока у охотников не закончился запас патронов. Хищников осталось меньше — кого-то съели свои после ранения или поражения огнем, а кто-то сам ушел, насытившись. Но даже полсотня серых представляла серьезную опасность практически безоружным людям — могли отбиваться своими ружьями лишь как дубинкой, что без нужной сноровки мало помогло бы против быстрого и сильного зверя.

Спасение пришло с другой стороны холма — Лексей, услышав затихающие выстрелы сверху, почуял неладное и поспешил на помощь, оставив напарника сторожить коней от случайного зверя. Подоспел вовремя — люди стояли на самой вершине плечом к плечу, взяв ружья наперевес или за ствол. А в шагах десяти к ним крались серые хищники, готовые в любой момент ринуться на жертву. Сходу выстрелил в ближайшего волка, быстро — меньше, чем за двадцать секунд, — перезарядил ружье и поразил следующего. А звери стояли на месте, как будто застыли, лишь когда Лексей выбил пятого из них, развернулись и со всех ног помчались вниз. А еще через минуту пришли в себя сотоварищи по охоте, уже было попрощавшиеся с жизнью. Кто-то из них бросился к спасителю, хлопнул по плечу благодарно, а затем обнял, Степан же выразился с восхищением: — Вот не знал, что ты такой мастак стрелять — строчишь, как заводной, и все точно в цель!

Охота удалась на славу, перебили больше сотни волков, — примерно столько насчитали по останкам. Правда, с добычи мало что досталось — съели другие звери почти подчистую. Разве что Лексею в сани загрузили побитых им хищников — будет жене, да и самому шуба либо душегрейка, можно на обувь пустить, теплее волчьего меха вряд ли что найдешь. Остальные охотники, может быть, позавидовали ему, но виду не показывали, успокаивали себя тем, что серой напасти стало много меньше — допекла уже многих. У кого-то в хлеву задрали корову, нападали на собак, люди даже днем опасались выезжать из села или усадьбы из-за лесных разбойников. Лексея такая участь пока миновала, но встречал на обходе волчьи следы. Сам их не боялся, был уверен, что они не тронут его — что лишний раз случилось на этой охоте. Беспокоился за родных — скоро ему уезжать, останутся без мужской защиты. О том, чтобы забрать с собой жену, как намеревался прежде, не могло идти речи — в ее состоянии нужен покой, — оставаться не позволял служебный долг. Отчасти надеялся на Надежду — вот точно назвали, как оно есть, — но и она ведь слабая женщина, пусть с сильным характером, так что сердце не находило покоя, щемило от какого-то тревожного предчувствия.

В конце февраля, сразу после Масленой недели, выехал с последним санным обозом в обратный путь. Можно было задержаться на неделю-другую, но тогда бы завяз на раскисшей дороге и наверняка не успел прибыть на службу в установленный срок. И без того из-за раннего тепла снег стал подтаивать, лошадям приходилось нелегко тащить сани по снежной каше, на трудных участках возницы и пассажиры ссаживались и помогали им. Иной раз, когда выбивались из сил, останавливались в селениях на день или два, давая роздых людям и животным. Добрались в столицу лишь в середине марта, все в обозе намучались, Лексей тоже, несмотря на свою выносливость — нередко, особенно в конце пути, впрягался и тянул воз наравне с конем.

В оставшуюся до срока неделю занимался подаренным особняком — нанял мастеровых для ремонта и закупил нужные материалы. Сам продолжал жить в гостинице, но, по сути, лишь ночевал здесь, дни же проводил со строителями — планировал с ними переделку фасада и интерьера, по ходу работ вносил поправки, ездил на торг и купеческие склады за тем, что могло понадобиться. Затем, когда уже вышел на службу, также не оставлял без своего надзора — находил время заехать и проверить, вмешаться, если что-то ему не нравилось. Через месяц закончили ремонт в особняке, завезли заказанную мебель и всю необходимую для проживания утварь, лишь тогда Лексей переселился в свой новый дом. Представлял, как будет жить здесь с женой и их малышом, но весть из Твери перечеркнула его намерения.

Навигация на Неве и в Финском заливе еще не началась, но экипаж шлюпа уже принялся готовить свое судно к выходу в море. Чистили борта от наростов, проконопатили щели и засмолили, приводили в порядок паруса и такелаж. Лексей каждый день с утра до позднего вечера трудился с матросами, не чурался своими руками проверить до последнего шва. Работы подходили к концу, назавтра планировали спустить корабль со стапеля в воду и устранять выявленные огрехи. Вернулся домой поздно, задержался в порту дольше обычного. Открыл ему дверь дворецкий Пахом, купленный две недели назад, накануне переселения, с семьей — женой, дочерью, ее мужем и двумя малыми детьми. Тогда Лексей искал прислугу в особняк, нашел по объявлению в газете — прежний хозяин продавал их всех вместе по небольшой цене. Торговля людьми не вызывала в обществе осуждения, крепостные считались таким же товаром, как скот или недвижимость. Продавали их на торгах и ярмарках, распродажах долгового имущества или через газету. По цене шли в среднем сто рублей за душу — примерно столько, как за коня, — Лексей же отдал за четверых взрослых и двоих детей в придачу триста рублей.

 Крепостные на распродаже

Дворецкий передал запечатанное сургучом письмо хозяину, едва тот вошел в дом, пояснил: — Лексей Григорьевич, сию бумагу принес утром почтальон из почтамта, я ему еще гривенник отдал за доставку.

Лексей ждал письма от Маши с вестью о рождении сына или дочери — в конце марта она должна была родить, — поэтому не мешкая ни минуты, сломал печать, развернул сложенный вдвое лист и принялся читать. Первые же строки ошеломили его, сознание отказывалось принимать смысл слов:

— … Маша померла, ее тело нашли утром за воротами обглоданным — видимо, волком, Никифор еще сказал по следу лап, что то была волчица. Почему она ночью вышла со двора — не могу сказать, с вечера легла спать как обычно, ни о чем не жаловалась. Правда, я сама сквозь сон слышала вой, тоскливый и протяжный, но он вскоре перестал и я снова заснула. Отпевали Машу в здешней церкви, похоронили на погосте при нем — все же дом ее тут. Приезжали мама и папа, все плакали и молили за упокой ее души…

А потом вдруг пришло понимание — это он виноват в смерти жены! Та волчица неспроста пришла к усадьбе, она искала именно его. Возможно, он убил ее самца или запомнила идущий от него чуждый дух, но как бы то ни было, нашла дом — наверное, по запаху шкур, которые после выделки оставил сушиться в теплой кладовке. Только почему Маше вдруг вздумалось в глухую ночь выходить из дома и идти за ворота — не понимал, лишь предполагал, что вой волчицы заколдовал ее, повел к ней как сомнамбулу. Иного объяснения не находил, еще с первых дней заметил в жене какую-то мистическую чувствительность — могла неожиданно замереть, как будто прислушиваясь, а потом сказать удивительное, о чем никто другой не мог даже подумать. Как тогда, с его приездом — она точно знала, что он подъезжает и вышла ему навстречу.

Горе переносил молча, не жалуясь никому, хотя иной раз хотелось завыть от злости на себя и судьбу за гибель невинной души и неродившегося ребенка. В какой-то мере спасала служба, отвлекала от тягостных дум — пришло время выходить в море и идти в поход. Отправились к берегам шведов на разведку — все ожидали нападения их флота, надо было уточнить — где и какими силами. Недавно произошло событие, явно свидетельствовавшее о подобном намерении короля Густава III — выслал из страны русского посла графа Разумовского, якобы оскорбившего его честь подозрениями. К тому же шведы распространяли беспочвенные слухи о намерении России напасть на их морскую базу Карлскрону, склоняя Европу против вероломных русских. Сами тем временем вели тайные переговоры со своими союзниками — Англией, Голландией и Пруссией, — о совместных боевых действиях в грядущей войне.

Об этих планах стало известно руководству страны усилиями Тайной экспедицией, подкупивших доносчиков во дворах и коллегиях недружественных государств. Готовили ответные меры на суше и особенно на море — спешно приводили в порядок обветшавшие корабли, заменяли устаревшие орудия, учили экипажи морскому бою. Сложность представило то, что большую и лучшую часть северного флота уже отправили в Средиземное море против османов, а оставшиеся суда находились, если можно так сказать, не в лучшем виде. Императрица всеми силами старалась не допустить войны одновременно на юге и севере, зачастую не отвечала на провокации и бесчинства шведов, но теперь и ей и другим важным чинам страны стала понятна неизбежность боевых действий на Балтике и старались хоть как-то наверстать упущенное время.

В июне 1788 года шведы совершили провокацию — переодевшись в русскую форму, напали на приграничный финский город Пуума. Густав III воспользовался ею — предъявил России ультиматум, потребовал вернуть занятые прежде финские земли и Карелию, а также пойти на мир с Османской империей, отдав ей Крым. Разумеется, императрица ответила отказом, тогда шведский король объявил войну. Начались открытые боевые действия, войска короля, имевшие перевес как в численности, так и в выучке бойцов и экипажей, стали теснить русских. Правда, на суше далеко не прошли, застряли у крепости Нейшлот близ Выборга. На море же обстояло сложнее, шведский флот практически запер русские корабли в Финском заливе. И вот в такой обстановке экипаж шлюпа “Надежда” получил от адмиралтейского начальства своеобразный карт-бланш на вольную охоту — мог ходить где ему угодно и выбирать себе любую цель, — лишь бы была польза от того, а врагу потеря.

Глава 11

Казалось бы, какой может быть прок от небольшого корабля, когда в море скопились огромные силы с обеих враждующих сторон — десятки огромных линейных кораблей, сотни фрегатов, а уж такой мелочи, как их судно, не счесть! Самое большее — перехватят на морских просторах и потопят два, в лучшем случае три вражеских борта из тех, что им по силам. Примерно так и намеревался поступить капитан, когда планировали первое свободное плавание. Лексея то никак не устраивало — считал слишком малым из возможного им, — уже ранее искал и продумывал самые разные варианты, даже, на первый взгляд, нереальные. Еще в первом в этом году походе, когда обнаружили в морских базах противника готовые к выходу многочисленные корабли, задумался о том, что они могут предпринять. После долгих и непростых размышлений выбрал лучший по его мнению план, о нем и высказал Сазонову:

— Корней Яковлевич, думаю, нам надо не уходить в открытое море, а идти навстречу шведскому флоту и охотиться на его большие корабли — предпочтительно линейные, можно фрегаты.

Прервался ненадолго, давая возможность обескураженному капитану хоть как-то понять сказанное, после продолжил:

— Для их поражения предлагаю применить плавучие пороховые бомбы с ударным механизмом — такие еще десять лет назад использовали Штаты против кораблей англичан. Правда, тогда им сопутствовал успех только раз и то, можно сказать, случайно — слишком уж малая вероятность того, что судно наткнется на бомбу. Мы же можем ставить ее точно по курсу цели и не одну, а связку. Схему снаряда я нарисовал, вот посмотрите, и смастерить его недолго — уж с бочками и порохом не должно быть сложностей, а механизм можно взять от кремневых ружей.

Лексей разложил на столе перед ошеломленным капитаном чертеж своей бомбы, тот все еще не понимающими глазами смотрел на него, потом, через долгую минуту, спросил недоверчиво: — А она сработает, ты точно знаешь?

Ответил без доли сомнения; — Сработает, а проверить не долго. Я уже приготовил для пробы небольшую бочку и кремневый замок. Осталось снарядить порохом и собрать, но это уж лучше на месте испытания — а то может случайно, от той же качки, рвануть!

Проверили макет бомбы в тот же день — капитан все же заинтересовался необычным снарядом и сам стал торопить. Отплыли подальше от города и встали в небольшой бухте, Лексей на глазах всего экипажа заложил пороховой заряд в просмоленную бочку, закрепил над ней механизм и закрыл плотной крышкой. С помощью матросов осторожно спустил ее в воду с борта, после, от греха подальше, отплыли на полста метров — насколько хватило длины каната, привязанной к бочке. По команде Лексея трое помощников резко рванули на себя канат — через секунду раздался взрыв, а на месте бомбы поднялся ввысь фонтан. Часть щепок долетела до судна, застучала по борту, а кому-то из любопытных попало в лоб, но обошлось без серьезной травмы. Конечно, зрелище впечатлило всех — никто не сомневался, что стал свидетелем рождения нового оружия!

На удивление быстро — меньше, чем через неделю, — Адмиралтейская коллегия дала добро на снаряжение шлюпа двумя сотнями бомб, а потом проследила за скорейшим их изготовлением и поставкой на борт. По-видимому, морских чинов впечатлило натурное испытание — на настоящем судне, пусть и списанном, — нового снаряда, да и рады были любой возможности противостоять вражескому флоту. В начале июля шлюп вышел на первое боевое применение могучего оружия, отправился искать подходящую цель. Долго ее не пришлось искать — уже через день наткнулись на группу кораблей с двумя линкорами впереди. Повернули на ее курс и на безопасном удалении перед ней выложили связку из пяти бомб. Лексей сам руководил снаряжением снарядов, рассчитал место их установки — не столько исчислением, а по своему наитию, — чувствовал, что именно здесь пройдет караван.

Ушли вперед от места закладки за пределы видимости, здесь встали, ожидая исхода первого опыта. Где-то через час, который тянулся для экипажа бесконечно долго, наконец-то услышали череду взрывов. Хотя и не знали, насколько поврежден от их бомб вражеский корабль — все таки пробить борт того же линкора очень трудно, — но приняли успех как победу дружным “Ура”! Операцию на этом не закончили, как только шведский караван продолжил движение после двухчасовой остановки — уточнили его курс и заложили новую партию снарядов. Также, как и в прошлый раз, ушли вперед, дождались следующей удачи. Правда, продолжения не последовало — к огорчению экипажа, увлекшегося такой охотой на большого зверя, — караван повернул обратно. По-видимому, шведы после повреждения своих лидеров — тем более, по непонятной для них причине, — не решились идти дальше к русским берегам.

 Корабль после подрыва миной

Капитан решил воочию убедиться в результатах операции и отдал приказ догонять врага, что не представляло особой сложности — двигался тот намного медленнее, чем прежде. Вот тут Сазонов допустил оплошность — слишком близко приблизился и русский шлюп заметили. Шедшие позади пострадавших линкоров суда развернулись и пошли на перехват. Хотя капитан скоро спохватился и отдал команду уходить в подветренную сторону, но уже через час преследователи — два корвета, — нагнали и открыли огонь. Дважды их ядра накрыли русское судно, появились первые жертвы, казалось, спасения нет, а экипаж не сдается лишь из упорства и отчаяния. И вот в такую минуту Лексей, подменивший раненого капитана на мостике, дал команду рулевому повернуть к ближнему корвету, сам буквально слетел вниз в крюйт-камеру, схватил снаряженный порохом бочонок, вставил замок и выскочил обратно на палубу. Вражеский борт был почти рядом — в двух десятках метров, — могучим усилием перебросил в ту сторону пудовую бомбу.

Корвет буквально разорвало — от него во все стороны полетели обломки. Один из кусков ударил Лексея в плечо, но он в охватившем его кураже не чувствовал боли, крикнул рулевому: — Давай ко второму, — сам вновь помчался за новым снарядом. Когда же через минуту вернулся, увидел лишь корму удаляющегося противника — тот, по-видимому, после взрыва корвета и поворота к нему сумасшедших русских решил не искушать судьбу.

Последний бой доставил самые большие потери за два года службы Лексея на этом судне — погибло трое и пятеро ранено, среди них капитан. Из-за них пришлось возвращаться на базу прежде времени, да и шлюп требовал серьезного ремонта после попадания ядер. До самого вечера устраняли те повреждения, что смогли сами, на следующее утро взяли курс домой. Шли малым ходом, насколько позволяло состояние корабля, лишь через два дня добрались к своему причалу. Передали портовой службе раненых и тела погибших — их не стали хоронить в море, как повелось у европейских моряков, да и других при долгом плавании вдали от берегов, а решили предать земле по православным обычаям. У самого Лексея рана оказалась небольшой — судовой врач очистил ее от щепки, смазал и перевязал, этим и ограничился.

Отчет о первом походе с новым оружием в Адмиралтействе приняли если не с восхищением, то, по крайней мере, удивлением — меньше, чем за неделю, вывели из строя два линейных корабля и потопили корвет! Лексею, как исполняющему обязанности капитана, велели написать подробный рапорт для доклада императрице — пока еще никому не удавалось достичь такого успеха, даже флотским соединениям. Через два дня стоял перед родной матерью вместе с вице-президентом, слушал его дифирамбы в адрес экипажа и себя тоже. В заключении Чернышев высказал:

— Подвиги храбрых моряков достойны высших почестей. Своим приказом присвоил офицерам следующие по выслуге чины, лейтенанту Бобринскому досрочно присвоен чин капитана второго ранга, а также он утвержден капитаном шлюпа “Надежда”. Ходатайствую перед Вашим Величеством о награждении офицеров экипажа орденом Святого Владимира четвертой степени, а капитана Бобринского — орденом Святого Георгия третьей степени за личное уничтожение корвета.

Несколькими днями позже, когда Лексей принимал из ремонта свой корабль, узнал от руководства верфи весть о только что состоявшемся сражении в Финском заливе у острова Гогланд между шведской и российской эскадрами. Оно продолжалось едва ли не сутки, не прерываясь даже ночью — впрочем, в эту пору представлявшей лишь сумерки, — почти сразу после начала боя ряды перемешались, пошла настоящая свалка. Шведы имели полуторное превосходство в кораблях и орудиях, но русские моряки под командованием адмирала Грейга не отступили, бились на равных, даже в какой-то мере превзошли, захватив в плен флагманский линкор неприятеля. Правда, и тому в свою очередь удалось пленить корабль, так что в конечном итоге счет в битве оказался ничейным, но главное — шведы ушли из Финского залива, их план разгрома русского флота и захвата столицы провалился.

 Гогландское сражение

Лексея от этой новости охватили противоречивые чувства — радость за стойкость русского духа и сожаление, что не принял участие в значимом для России сражении. Хотя и осознавал — вряд ли его корабль мог повлиять на битву титанов, превосходство лишь в скрытых атаках на коммуникациях неприятеля. Так что нет повода расстраиваться, на его долю хватит с избытком достойных охоты вражеских объектов — ведь в той баталии участвовала лишь малая часть шведского флота, — да и нужно еще учиться многому, чтобы бить их наилучшим образом. Первый опыт выдался удачным, но все же некоторое недовольство осталось, как в тактике ведения таких операций — от поиска целей до контроля их поражения, — так и выучке экипажа в боевой обстановке, особенно с новым оружием. С такими мыслями готовился к новому походу — занимался снаряжением судна, набором матросов и офицеров вместо выбывших, учениями в тренировочных выходах.

В конце июля вышли в море перехватывать все крупные и средние суда противника — от линкоров до корветов. Одиночный корабль или в составе группы — не имело значения, главное, что могли встать на его курс и поставить минную закладку. Экипаж научился действовать четко и быстро, ставили ловушки даже на ходу перед самым носом противника, а потом бегством заманивали его на нужное место. Вели охоту на “зверя” нередко на грани разумного риска, но при том эффективность выросла кратно. Потопили почти два десятка кораблей, среди них даже три фрегата, повредили вдвое больше, навели ужас на морских коммуникациях вблизи шведского побережья. Несколько раз на русское судно устраивали облавы, но оно уходило как юркая рыба из сети, оставляя за собой лишь ловушки, на которых подрывались загонщики. Наверное, в том, что флот противника не отправился снова к российским берегам в этом году, сказался в какой-то мере промысел шлюпа на чужой стороне.

Закончили охоту в октябре перед сезоном зимних штормов — добыча ушла на свои базы, так что не было смысла оставаться здесь дальше. Прошлись еще вдоль южного побережья, но шведских судов здесь не нашли, впрочем, как и других — все попрятались по гаваням от грядущего буйства стихии. Не стали искушать больше судьбу и поторопились идти в родную сторону. Правда, краешком их зацепило — помотало пару дней вблизи Рижского залива, — но обошлось небольшим повреждением парусного вооружения, вернулись в родной порт благополучно. Пришло время подводить итоги за этот год и не менее важным, чем счет вражеских потерь, Лексей принимал то, что за все плавание судна под его командованием не погиб ни один матрос. Да и раненых почти нет, раз-два и обчелся, причем произошло с ними в самом начале, от случайного взрыва бомбы неподалеку от них. С тех пор вели себя с опасными снарядами аккуратнее, не теряя при том времени — ведь враг уже близко, — так и проходила наука экипажа боевому делу, давшая столь редкий результат с чужими и своими потерями.

За выдающиеся заслуги перед отечеством капитану шлюпа “Надежда” был присвоен указом императрицы потомственный титул графа с поместьем в Ревельской губернии и подворьем в губернском городе. Всех офицеров вместе с капитаном наградили Владимиром третьей степени, а экипаж получил солидную денежную премию. На приеме в честь награждения героев орденами государыня заявила со смехом о переданном ей английским послом требовании шведского короля унять бесчинствующее у берегов его государства судно, нарушающее все цивилизованные нормы и правила. А после добавила: — Бейте шведов крепче, господа офицеры, и не стесняйтесь обидеть Густава. На войне правило одно — кто сильнее, тот и прав.

Адмиралтейство еще пожаловало отпусками, Лексею дали почти полгода на решение хозяйственных дел в новом и прежнем имениях. Сдав дела по службе своему старпому, в начале декабря по первозимку выехал в Тверь. Вначале были сомнения — боль от утраты любимой жены все еще бередила душу, но долг перед памятью к ней перевесил — посчитал нужным навестить ее могилу, — да и следовало решить на месте, кого оставить приглядывать за поместьем. Об оставшейся там Надежде подумал лишь вскользь — что ей там делать без Маши, наверняка уже вернулась в родительский дом. Переписку с ней не вел, после того письма о смерти жены лишь перевел деньги на нужды усадебного хозяйства и то только до осени.

Нетрудно представить то удивление, которое испытал Лексей две недели спустя, войдя в свой усадебный дом — увидел здесь Надежду, да не одну, а с дитем на руках, кормящую грудью.

Лишь воскликнул озадаченно: — Надя, ты здесь! — тут же спросил: — Откуда у тебя дитя?

Сказал и самому стала понятна невразумительность заданного вопроса, секунду спустя выговорил очевидную догадку: — Погоди, это мой ребенок, Надя?

Та молча кивнула, улыбаясь ему, а из глаз потекли по щекам слезы. Лексей подошел ближе к ним, вглядывался в младенца, как будто пытался найти в нем родное, после обнял молодую мать и проговорил: — Спасибо тебе, Надя, за дитя — есть теперь здесь моя отрада!

На следующее утро приехал на погост, церковный служка провел его к могиле жены. Стоял над ней и мысленно говорил Маше, как будто она могла услышать:

— Прости, родная, что не сберег тебя и наше дитя. В том моя вина — это я навлек беду!

Отчетливо, будто совсем рядом, услышал голос любимой:

— Не вини себя, Лексей, то судьба и не нам ее судить. Живи дальше и не горюй — твое семя проросло на этой земле, в нем частица моя. Береги его и радуйся, благословляю добром и нашей любовью. По мне не тоскуй — я с тобой и останусь навечно, когда придет час нам соединиться.

Прозвучавшие пусть и в мыслях слова как-то сняли тот невидимый груз, что давил на него все это время, оставив лишь светлую печаль и благодарность, ответил идущим из сердца откликом:

— Спасибо, любимая, я исполню твой завет, пусть душа твоя покоится с миром.

В тот день чтобы ни делал, перед глазами вставал образ жены — она улыбалась, когда он брал на руки малыша, смотрела на него неотрывно своими голубыми как небо глазами, будто ожидая что-то от него. Когда же приобнял прильнувшую к нему Надежду, вставшую рядом с ним у колыбельки ребенка, почувствовал идущее изнутри тепло и радость родной души. Маша и после смерти продолжала сводить его со своей сестрой, просила частичку их любви для нее. Сам Лексей не испытывал к свояченице каких-либо трепетных чувств, лишь признательность за помощь жене, еще жалость к ее женской доле. Теперь же терялся — ради покоя души любимой и своего ребенка следовало отнестись к Наде с большей лаской, но своя душа молчала, не отзывалась на призыв. Впрочем, как и физиология — прямо говоря, его мужской орган не реагировал на обнаженную грудь кормящей женщины, касание ее тела, хотя прежде, еще при Маше, справлялся с обеими сестрами вполне достойно.

Неделю после приезда провел дома, разве что на второй день съездил с Надей в церковь, в которой месяц назад крестили Мишу — так назвали малыша, — записал его своим сыном. Конечно, как рожденный вне брака, он не мог наследовать титул, поместье, даже не причислялся к дворянству, но отец имел право стать его опекуном и заботиться о нем, да и статус, отношение в обществе было выше, чем у непризнанного бастарда. Почти все время проводил с малышом и его матерью — помогал в уходе, нянчился, выносил во двор. Надежда не привлекла никого из слуг смотреть за сыном, да и не взяла кормилицу, справлялась сама — наверное, не хотела отрывать его от себя. Теперь же, когда родной отец занимался их ребенком, находилась неотлучно рядом, не могла надышаться на них обоих. Ее лицо буквально светилось от счастья, даже стало красивее, по-видимому, блеск ее глаз как-то делал незаметным природные дефекты — крупный нос, выступающие скулы, не совсем ровные зубы.

Настало время, как посчитал Лексей, проведать соседей и тех, к кому испытывал приязнь. Начал объезд с родителей Маши — в тот день они оба находились дома. Выпил поминальную чарку с бывшим тестем, посидел за столом, рассказал коротко о Наде, ее жизни в усадьбе, упомянул еще, что ребенок от него и он признал его сыном. Те переглянулись между собой, но продолжать тему не стали, хотя и без слов было понятно — подумали, что он возьмет ее в жены. Следующим, к кому направился, стал губернатор, он принял без промедления. Выразил Лексею соболезнование с кончиной жены, после принялся расспрашивать о службе, сказав при том:

— Слухи о твоем геройстве дошли до нас, Лексей Григорьевич. Я, конечно, не моряк, но мне кажется невообразимым, что вы на своем шлюпе напали на линейные корабли и притом одержали викторию! Нет-нет, нисколько не сомневаюсь в вашей доблести, просто трудно понять такой casus.

После расспросов Осипов пригласил дорогого гостя в свой особняк:

— Жена и дочери будут рады тебя видеть. А Наташа грезит твоими подвигами, ты для нее Самсон, смело ниспровергающий филистимлян! Если у тебя есть время, едем прямо сейчас, как раз уже обед.

Наташа действительно была рада видеть, даже слишком. Лексей видел в ее глазах некую одержимость — дай ей волю, вцепилась бы зубами и никуда больше не отпустила! Сдерживалась при родителях, не вступала в общий разговор, но как только гость стал прощаться, быстро встала и, бросив: — Я провожу, — поторопилась за ним.

Вышли во двор вместе, на вопросительный взгляд спутника — что, мол, дальше? — девушка быстро проговорила: — Лексей, прогуляемся по городу, если не очень торопишься.

Не стал отказывать, ответил: — Нет, не тороплюсь. И куда же поедем?

После недолгого раздумья сказала: — Можно в городской сад — там сейчас тихо, спокойно.

Парковая зона располагалась вдоль набережной Волги, легко можно было представить, как в летний зной здесь отдыхали горожане в тени высаженных деревьев, прогуливались по аккуратным, выложенных камнем, дорожкам. Сейчас сад пустовал, но за ним следили — аллеи, беседки, лавочки очистили от снега — чувствовалось здесь действительно уютно и уединенно, ничто не нарушало тишину. Шли неспешно по дорожке и молчали — Лексей не торопился начать разговор, давая возможность девушке собраться с мыслями. Та наконец решилась и произнесла потаенные, никогда прежде вслух не высказанные слова:

— Лексей, я люблю тебя. Как ни стыдно о том говорить девице первой, но уже не могу молчать. Хотела побороть себя, избавиться от ненужного чувства, но оно оказалось сильнее моей воли. Ты вправе меня прогнать, считать недостойной, бесстыдной, приму как должное, но как жить без тебя — не знаю, да и зачем, коль нет радости видеться с тобой.

Молодой мужчина понимал, что пришлось пережить благородной девице и решиться самой признаться в любви. Оттолкнуть сейчас означало бросить в пучину страданий, из которой может не выйти и погибнуть. Но и давать напрасную надежду тоже не стоило — не видел в Наталье ту, с которой бы навечно связал свою жизнь. С Машей у него обстояло иначе, чувствовал спокойно и уверенно — она будет верно ждать, чтобы с ним ни случилось. В этом плане предпочтительней была та же Надежда, но вот незадача — не питал к той особой привязанности. По сути, из двух барышень, воспылавших к нему страстью, он не хотел никакую, но судьба связала по рукам и ногам, заставляя сделать совершенно ненужный ему выбор и именно сейчас, в данную минуту!

Предпринял попытку хоть как-то отвадить влюбленную девицу:

— Наташа, извини, но я не свободен. У меня родился сын и к матери его у меня есть обязательства.

Девушка недоуменно взглянула и переспросила:

— Как сын, ведь Маша умерла и дитя у нее не народился!

Тут же поспешила исправить бестактность:

— Извини, пожалуйста, я не хотела сделать тебе больно.

Объяснил как есть:

— То не Маша, а ее сестра, Надежда. Она родила от меня младенца и я не могу оставить их без своей помощи.

Наталья вроде призадумалась, но после продолжила:

— Ты же не любишь ее, Лексей, коль считаешь обязательством. Не знаю и не хочу знать — как между вами случилось, но ведь можно помогать и не связывать себя с нелюбимой женщиной! Не хочу принуждать нисколько и навязываться самой, но прошу — не отказывай сразу моей любви, может быть, со временем ты поймешь, что я нужна тебе. Буду ждать сколько угодно, только прошу — приходи ко мне, — не видеть тебя мука, если есть в тебе капля жалости, то не бросай одну!

Вот так получил передышку в отношениях с одной девицей, а Надежда ни о чем не просила, лишь старалась своей заботой привлечь к себе любимого человека. К тому же общие заботы о малыше как-то сближали их друг к другу и однажды между ними случилось то, что должно было между здоровым мужчиной и желавшей его женщиной. С того вечера зажили одной семьей, делили одну постель — Надежда с ребенком перешла в его спальню, — и Лексей сделал наконец свой выбор. Только прежде, чем предлагать выйти замуж избраннице, встретился с другой — объяснить и расстаться не столь болезненно для той.

На удивление внешне спокойно Наталья приняла его слова:… мы с Надей уже живем вместе, я хочу жениться на ней …, — лишь высказалась: — Поступай, как считаешь нужным, в том воля твоя. А я найду, что мне делать.

В тоне ответа девушки Лексей почувствовал нечто твердое, будто она предвидела принятое им решение и уже заранее продумала свои действия. Только что она предпримет и смирилась ли с его выбором — не мог понять, ее эмоции и мысли оказались для него закрыты. Не особо беспокоился подобным раскладом, для него более важным стало сравнительно благополучное разрешение проблемы с двумя женщинами. В тот же день сделал предложение Надежде, которое она, конечно, приняла с понятной реакцией. А потом начались хлопоты с предстоящим венчанием и свадьбой — сразу оговорились, что они будут скромными в силу известных обстоятельств как жениха, так и невесты.

Не откладывали надолго, в храме им назначили ближайший срок меньше через две недели, сразу после Крещенья. В самый канун того дня во сне Лексею явилась Маша, смотрела на него с тревогой, пыталась что-то сказать, а потом вдруг исчезла. От того видения проснулся, прислушался — в доме царила тишина, рядом, тихо посапывая, спала Надя с ребенком под боком. Казалось, все вокруг мирно, но почему-то на душе стало неспокойно. Его покойная жена вроде хотела предупредить о какой-то беде, к тому отнесся серьезно, не отмахивался — мол, причудилось. Правда, что-то предпринимать не имело смысла — ведь неизвестно, от чего, — но уже настроился быть готовым к любой опасности, как бывало на боевой операции.

С утра собрали санный поезд и отправились в Тверь, к родителям невесты. Как заведено — выкупали невесту, хотя она приехала с женихом, получили родительское благословение и отправились к храму. У храмовых ворот навстречу молодым вдруг вышла Наталья — будто поджидала здесь, — выхватила из-под полы мешочек и размашистым движением осыпала их каким-то порошком. Крикнула еще: — Не бывать вашему счастью, — и бросилась прочь.

Лексей среагировал почти мгновенно — отшвырнул в сторону невесту, сам закрыл глаза и затаил дыхание. Он уже понял, что обезумевшая от ревности девушка применила яд, судя по серовато-белому цвету порошка — мышьяк, — так с закрытыми глазами скинул форменный камзол и треуголку, принялся вытирать лицо и руки снегом. Кожу жгло, но других признаков отравления не чувствовал — можно сказать, легко отделался. Крикнул вставшим в недоумении гостям отойти назад, поднял Надю и отвел подальше. Не стал трогать лежавшую в стороне одежду, лишь присыпал снегом — чистить ее от ядовитого порошка не было ни времени, ни желания. Попросил еще листок бумаги и карандаш — свои остались в камзоле, — написал записку и велел кучеру немедленно доставить ее губернатору. Заявлять в полицию не хотел — считал себя отчасти виновным в происшедшем нападении, — вот пусть теперь с девицей разбирается родной отец.

Церемония венчания из-за случившегося происшествия немного задержалась, а в остальном прошла без каких-либо сложностей. Только длилась больше, чем при венчании с Машей — сначала батюшка обручил молодых с обменом колец, лишь потом перешел к основному таинству. Уже законными мужем и женой вышли из храма, во дворе их поджидал секретарь губернатора, передал ответное письмо. Оно было кратким — Осипов извинялся за содеянное дочерью и просил по возможности скорее встретиться с ним. Конечно, бросать молодую жену с гостями и мчаться на встречу Лексей не стал бы, да и генерал не требовал того, потому и сказал, что приедет завтра утром. Свадьбу провели без былого размаха, на ней были лишь самые близкие, да и не очень долго — виновнице торжества приходилось уделять время младенцу, — к ночи гости разошлись. Но оттого радость молодой жены не уменьшилась, счастье переполняло ее — ведь она теперь законная супруга любимого мужчины!

На следующее утро встретился в губернской управе с Осиповым. В первый момент даже не признал его — вместо бодрого и крепкого мужа увидел согбенного старика, на измученном лице не осталось и тени прежней жизнерадостности. Встретил неласково, лишь хмуро кивнул на кресло напротив — мол, присаживайся. Подождал, пока Лексей уселся, спросил каким-то невыразительным голосом: — Рассказывай, что у тебя с Натальей случилось и почему она пошла на такое… — замялся, потом закончил — … злодеяние?

По-видимому, не услышал внятного ответа от дочери, теперь решил разобраться с молодым человеком. Пришлось Лексею рассказать как есть:

— Григорий Михайлович, Наталья влюбилась в меня и пожелала, чтобы я был с ней. Но пойти ей навстречу не мог — у меня были обязательства перед нынешней женой. О том объяснил Наталье, вроде приняла отказ спокойно — а вчера решила отравить меня с невестой прямо перед храмом. Сам не ожидал от нее такого поступка, но, слава богу, все обошлось, никто не пострадал.

— Нет, не обошлось, Лексей Григорьевич, — тоска звучала в голосе генерала: — мне сообщили, что слухи о случившемся идут по городу. Вынужден принять меры — то ведь покушение на дворянина, боевого офицера в военное время. Самое меньшее, что грозит Наталье — поселение в Сибирь, — более же вероятно заключение в тюрьму на долгий срок. Я говорил с митрополитом — может принять в монастырь в покаяние за содеянное без пострига.

Возможно, последний вариант выглядел самым мягким — ведь если монастырское начальство посчитает, что преступник покаялся и встал на путь исправления, то могли смягчить наказание или даже выпустить. Хотя нередко заточали отъявленных лиходеев либо власти неугодных в монастырь пожизненно и содержали там хуже, чем в тюрьмах, как ту же Салтычиху или княжну Юсупову.

 Заточение княжны Юсуповой в монастырь

Глава 12

Губернский земской суд внял прошению Тверской епархии о принятии (не заточении!) девицы Осиповой Натальи послушницей в N-ский женский монастырь. В немалой мере тому способствовало заявление потерпевшего офицера о признании своей вины в случившемся недоразумении и прощении проступка влюбленной особы. Сама виновница стояла перед судом, потупив взор, в данном ей слове высказала раскаяние. Сидевшие в зале дамы прослезились от умиления романтичной историей с безответной девичьей страстью, судебные мужи, по-видимому, тоже расчувствовались и вынесли столь мягкий приговор. Конечно, ни для кого не составляло тайну, чьей дочерью являлась подсудимая, но о том не упоминалось, слушатели дела держали при себе какие-либо сомнения в принятом решении.

Со временем в городе улеглись страсти по столь презанятному происшествию, лишь интерес к герою-офицеру не спадал, тот невольно стал объектом пристального внимания светским дам, да и отчасти барышень. В каждый приезд на улицах или у кого-то на приеме ловил на себе женские взгляды, зачастую далеко не платонические, буквально ощупывающие его статную фигуру. Старался их не замечать, когда же доходило до прямого общения с представительницами прекрасного пола, то не велся на их ухищрения и намеки, а самым настойчивым ясно давал понять — никакими интрижками заниматься не намерен. Иной раз по такому поводу вспоминалась юность — тогда он не был столь щепетилен, не отказывал во внимании любвеобильным дамам. Как-то незаметно в нем многое поменялось, те же увлечения и интересы, ушла легкость юношеских отношений, настала пора зрелости.

Провел в Твери всю зиму и начало весны, передумал ехать в Ревель в новое поместье — как планировал вначале. Решил забрать семью в столицу, ждал, пока малыш окрепнет. Не хотел оставлять здесь родных — прошлого раза хватило, в нем пробудилось какое-то суеверие, что без него с ними произойдет что-то недоброе. Даже отказал соседу Степану, снова пригласившему на охоту — уволь, обойдетесь без меня! А когда тот стал настаивать — как же без него, такого ловкого стрелка, — сказал прямо: — Не хочу накликать беду, но чую неладное! От греха подальше, ты тоже не ходи и других отсоветуй.

И действительно то, неладное, случилось — трое с охоты не вернулись, а Степан спасся чудом. Как потом рассказывал — в той стае, которую загоняли, вожаком оказался помесь волка с собакой, он повел на прорыв в том месте, где никто не ожидал, а после сам напал на растерявшихся охотников. Степан сказал тогда с не пережитым еще ужасом: — Знаешь, Лексей, в том звере было что-то страшное — кидался на людей как бешеный, а пули его не брали, едва отбились от него! Следовало тебя послушаться, а я не поверил, пошел с Петровичем — царство ему небесное!

Перед отъездом назначил управляющего из бывших чиновников — его порекомендовал Осипов как честного — во всяком случае, не был замечен в воровстве, — и грамотного служащего, недавно вышедшего в отставку. Хотя Василию Степановичу Мозговому исполнилось шестьдесят, но держался еще бодро и не собирался идти на покой, так что принял предложение молодого владельца поместья с почтительной признательностью. Вместе обошли поселения и угодья, разбирались в хозяйственных вопросах, документах, нашли общий язык в дальнейшем ведении дел, распределении доходов и, конечно, размере жалования самого Мозгового. Условились о сроках передачи отчетов, проживании управляющего с семьей в усадьбе — в его пользование передавался флигель, — кроме того, договорились, что тот возьмет младшего сына, заканчивающего в этом году гимназию, своим помощником — приказчиком. Впечатление от общения с довольно рассудительным и сведущим поверенным сложилось благоприятное, так что Лексей оставлял имение со спокойной душой.

Для обратного пути молодой глава семьи заранее заказал в колымажной мастерской большую карету-дормез с раскладывающимся сиденьем, на котором можно было прилечь. На лошадей тоже не поскупился, взял трех крупных английских рысаков, способных выдержать без отдыха дневные перегоны. Все вместе обошлось почти вдвое дороже обычных экипажей, но пошел на такие расходы ради удобства своих родных в долгой дороге. Да и потом карета могла пригодиться для дальних поездок — в тот же Ревель или Бобринск, до которого все никак не получалось доехать.

Путешествие в карете-дормезе

В дорогу выехали с военным обозом — с ним выходило пройти путь быстрее, за неделю, останавливаясь по тракту Санкт-Петербург — Москва лишь на крупных почтовых станциях-ямах через шестьдесят верст, а не как обычно — через тридцать. Поездка выдалась сравнительно нетрудной — грунт уже просох, но еще не превратился в пыль, погода выпала теплая, без дождей, да и в подрессоренной карете не трясло так сильно. Малыш переносил дорогу спокойно — или спал в колыбельке или сидел на руках родителей, разглядывая своими круглыми глазенками окружающую местность. Иногда Надя укладывалась с ним на лежак, накрытый мягким одеялом, и засыпала под укачивание экипажа. Лексей сидел напротив и с умилением смотрел на спящих близких ему людей, нежность и умиротворение царили в его душе. Он испытывал настоящее счастье — тихое, спокойное, — ради него готов был идти на все и защищать даже ценой своей жизни.

Почтовый тракт из Санкт-Петербурга в Москву

Приехали в столицу в середине апреля, в особняке поднялся переполох, когда Лексей вошел с ребенком на руках и женой. Прислуга заметалась — кто-то спешно готовил комнату для матери с младенцем, другие принялись разжигать очаг и стряпать ужин, дворецкий сам занялся баней, а внуки его носили воду. Через пару часов распаренные после бани хозяева сидели за столом и пили из самовара чай с баранками. Блаженствовали, что закончился их путь, теперь они дома и можно расслабиться в такой неге. После отправились в опочивальню, где проверили на прочность спальную мебель, а затем в полном довольстве уснули. В последующие дни Лексей вывозил жену с сыном в город, прогуливался по улицам и паркам, отдал им все внимание и заботу перед скорым выходом в море.

Объявился на службе раньше срока, в начале мая, проведал в порту свой корабль — он все еще стоял на стапелях, но уже готовый к плаванию, судя по свежепросмоленным бортам и сверкающим от блеска мачтам и палубным надстройкам. Во флотской казарме застал дежурного офицера, тот отрапортовал о полном порядке в вверенном подразделении, а после передал:

— Господин капитан, вам велено явиться в Адмиралтейств-коллегию к вице-президенту. Сообщили, что дело к вам неотложное и важное — вот предписание.

Чернышев встретил Лексея чуть ли не объятиями, даже вышел из-за стола и пожал ему руку. Усадил его в кресло, после сам уселся и начал разговор не о службе, а личном:

— Мне передали твой рапорт о намерении жениться. Рассказывай, кто твоя жена и как ты планируешь строить семью.

Молодой офицер ответил кратко, не примешивая эмоций и лишних подробностей о своих семейных отношениях:

— Моя нынешняя жена сестра прежней — Маши. У нее от меня родился сын — я не знал о том, пока не приехал в поместье. Посчитал нужным сочетаться браком с Надеждой и признать сына. Сейчас они здесь, привез их с собой.

Иван Григорьевич не стал высказывать свое мнение по поводу связей молодого человека с двумя сестрами и рождении внебрачного ребенка, лишь промолвил:

— Семья это святое, ради нее мы живем. Ну, что же, совет да любовь, мира вашему дому.

Немного помолчал, как бы подводя черту под личной темой, после продолжил:

— Теперь о нашем деле. Мы в коллегии надумали поручить тебе важное предприятие, усилить успех твоего экипажа в прошлой кампании. Создадим оперативную группу из трех кораблей, командовать ее будешь ты. Думаем, что с таким составом сможешь достичь гораздо большего в поражении врага, а для нас то очень важно — силы наши не столь велики, чтобы долго вести войну здесь и на юге.

В новую группу, кроме шлюпа “Надежда”, вводились еще один шлюп “Северный” и корвет “Святой Николай”, последний становился флагманским судном. Для соответствия статусу командующего Лексею присваивался чин капитана первого ранга, его прежний старпом назначался командиром шлюпа с чином капитан-лейтенанта. От всего услышанного в первые секунды растерялся — прежде даже не задумывался о привлечении к своим операциям еще кого-либо. После недолгого раздумья счел возможным и разумным решение командования, а повышение чина лишь больше подстегнуло желание освоить открывающуюся перспективу, да и немало потешило самолюбие — меньше за три года совершил стремительную карьеру от мичмана до капитана первого ранга!

Весь май и начало июня экипажи новых судов осваивали небезопасную науку, в том им помогали офицеры и матросы первого шлюпа. Выходили в залив, здесь отрабатывали в реальных условиях тактику и практику минных постановок, маневрирования перед кораблями противника, а также слаживание и взаимодействие судов группы. В середине июня отправились к берегам Швеции на промысел в самом гнезде вражеских сил — у морских баз. И надо было тому случиться — у острова Эланд встретили не одиночную цель или группу кораблей, а целую эскадру, вышедшую по направлению к российским берегам. В ней насчитывалось более двадцати линейных кораблей (!) — никогда прежде Лексей не сталкивался с таким количеством морских гигантов. Ни он, ни другие моряки — даже новички, — не спасовали перед грозной силой, приступили к тому, чему учились недавно. Задача в какой-то мере упрощалась — трудно промахнуться с подобной армадой, — но все же Лексей со всей тщательностью выбирал и указывал экипажам каждого судна поле для минных закладок.

Дважды вражеская эскадра останавливалась после подрыва своих кораблей, высылала вперед по курсу дозорные корветы и бриги. Русский же отряд бил и их, заманивая в минные ловушки, а потом вновь подбирался к основной цели. Весь день продолжалась такая заваруха и командующий эскадры сдался, потеряв безвозвратно два десятка легких кораблей и треть поврежденных линкоров. Флагманский лидер пошел на разворот, а за ним остальная свора, оставив в арьергарде охранное заграждение. Из-за судов-недобитков они двигались медленно, так что Лексей со своими охотниками легко обошел неприятельский караван и повторил ту же засаду, не давая возможность ему спокойно вернуться на свою базу.

Когда же враг в наступивших сумерках встал на месте, ощетинившись орудиями во все стороны, применил новую диверсию — выпустил с наветренной стороны самоходные мины. Они представляла собой маленькую лодку с парусом, начиненную боевым зарядом и чувствительным ударным механизмом, срабатывающим даже от несильного касания о борт. О таком боеприпасе Лексей задумался еще в прошлом году, когда ему пришла идея атаковать не только движущуюся цель, но и стоящую на месте. Проработал детальные чертежи разных вариантов, а уже в этом году изготовил и испытал их с толковыми помощниками из офицеров и матросов. С благословения и содействия Адмиралтейства смастерили опытную партию из десятка образцов, поставили на флагман под личный контроль изобретателя. Именно в этой баталии впервые пустил их в ход, самолично участвовал в запуске каждого устройства, рискуя подорваться еще не опробованным в бою снарядом.

Результат оказался в буквальном смысле оглушающим — ведь заряда в новой мине заложили столько же, как во всей связке обычных бомб. Один из линкоров, в который угодил снаряд, на глазах стал заваливаться на бок, через пару минут скрылся в морской пучине. А от подвернувшего на пути брига не осталось и следа — его размело на мельчайшие щепки. Когда же минут через десять запустили оставшиеся взрывные устройства и они забрали свою долю жертв, в стане шведов поднялась паника — хваленая скандинавская выдержка и дисциплинированность руотси (так их называли соседние народы) не выдержали удара по психике, сменились ужасом от идущей на них смерти. Одни за другим неприятельские корабли стали расходиться во все стороны, оставив в центре прежнего строя флагманский линкор с горсткой судов подле него. Практически эскадра распалась, разбившись на разрозненные группы, так что о никаком ее наступлении, по крайней мере, в ближайшие месяцы, на Россию речь уже не могла идти.

Довершила успех сдача флагмана — на центральной мачте вывесили сигнальный флаг о переговорах. Вскоре от него отошла шлюпка и направилась к стоящему поодаль корвету русских, еще через полчаса на борт корабля поднялся шведский офицер. Наверное, стыд жег его душу — как же так, могучая эскадра не могла справиться с тремя малыми судами, теперь именно ему приходится просить врага о снисхождении! Лицо его покраснело от бессильной злобы и ненависти, но вынужден был вести себя подобающе сложившейся ситуации. Снял шляпу с поклоном, а потом почти на чисто русском передал заявление своего командующего:

— Его Высочество герцог Седерманландский предлагает русскому командующему принять условия мирного разрешения сей баталии. Готов заплатить выкуп в сто тысяч риксдалеров, до его внесения согласен сдаться в плен на милость русской государыни. Взамен же просит прекратить преследование своих кораблей и дать им возможность вернуться на базу.

Лексей не мог поверить своим ушам — ему сдается в плен брат короля Густава III! О такой удаче не помышлял, впрочем, как и возможной победе над целой эскадрой! Быстро взял себя в руки, твердым и холодным голосом ответил посланцу:

— Я, командующий особой группой капитан первого ранга Бобринский, готов принять указанные условия. Как только Его высочество перейдет на мой борт, ваши корабли могут отправляться куда угодно.

В августе 1789 года указом императрицы Лексей был удостоен высшей награды — ордена Андрея Первозванного, — и пожалован соответствующим его статусу чином вице-адмирала. И дело тут обстояло не в какой-то материнской протекции, а по сути совершенных им деяний. Еще год назад этим орденом наградили адмирала Грейга за Гогландскую битву, которую, он, собственно, свел вничью — захватил одно вражеское судно, потеряв также свое, нанес повреждения, но не потопил ни одно. Группа же Лексея практически разгромила неприятельскую эскадру и захватила в плен командующего, наследного принца шведской короны. Так что дать меньшую награду было бы совершенно неуместно и о том писал в своем представлении вице-президент Адмиралтейств-коллегии. К тому же весть об одержанной победе разошлась по столице, народ гордился героями-моряками и обходить их в почестях стало бы в обиду для всех.

В том же августе произошла битва российской эскадры под командованием вице-адмирала Нассау-Зигена против шведской на Роченсальмском рейде, в составе которых с обеих сторон насчитывалось около двухсот судов. В этой баталии почти двукратное преимущество имели уже русские и они не упустили победу — прорвали вражеские заграды в проливе и захватили рейд. В отчаянной схватке преодолели сопротивление неприятеля и нанесли ему существенный урон, потопив большую часть его судов и захватив в плен флагманский.

Роченсальмское сражение

Группа Лексея в этой схватке не участвовала, действовала на другой стороне возле границы с Финляндией. Заблокировала базу Свеаборг, не дав возможности находящимся там судам выйти в море — после нескольких подрывов на минных полях, среди них и линкора, те боялись высунуться из бухты. По сути, шведы кампанию этого года проиграли начисто, потеряв две эскадры и почти половину кораблей. Реальное преимущество в силах перешло к Российской империи, дальше уже можно было предположить с полным основанием разгром шведского флота и общее поражение в затеянной ими войне. В сентябре 1789 года король Густав III запросил мир и в том же месяце он был заключен — императрица торопилась покончить с войной на севере и направить все силы против осман. Не стала требовать каких-то контрибуций, территориальных уступок, довольствовалась лишь передачей части флота со всеми орудиями и припасами.

Сразу после завершения последнего похода в октябре состоялась встреча Лексея с матерью по ее вызову. Задала пару вопросов о его семье — правда, не изъявив желания видеться с невесткой и незаконнорождённым внуком, — после спросила о главном: — Чем намерен заняться дальше, Лексей, какие у тебя планы?

О том сам он думал, узнав о заключении мира, вполне естественным казалось участие в войне против османской империи, но и не забыл о прежних планах, что высказал матери-государыне:

— Если вы, маменька, посчитаете нужным идти мне со своим отрядом воевать с османами, то готов исполнить немедленно. Сам же считаю предпочтительным заняться освоением Америки — от того, полагаю, будет больше пользы для отечества. О выгодах говорил вам в прошлый раз, повторять не стану, мнения же своего не поменял — надо брать Америку в свои руки, пока другие не заняли. Особо то касается Калифорнии — хотя там и стоит наш форт, но испанцы могут обойти и занять земли на северной стороне залива, тем самым отрезать от золотого месторождения. А лишняя война нам, наверное, некстати.

Последние слова в какой-то мере проняли императрицу, слушавшую до того с долей скепсиса — призадумалась, не стала отвечать сразу. После отпустила сына со словами: — Я вызову тебя, когда решу с нужными людьми. Пока время терпит — на месяц-другой съезди куда-нибудь, отдохни от трудов ратных, ты славно сражался!

Оформил в Адмиралтействе себе отпуск на два месяца и с ближайшим обозом отправился в Ревель проведать свои новые владения. Семью не стал брать — в наступавшем ноябрьском ненастье тяжелый дормез мог завязнуть в дороге, а так ехал в легкой двухместной карете-купе, нанятой им в каретном дворе на срок отпуска. В попутчики взял молодого флотского офицера, также едущего на побывку — с ним встретился в Адмиралтействе, когда оба оформляли отпуск и разговорились. Правда, увидев на камзоле орденскую звезду, стушевался, как будто потерял дар речи, единственно, что мог вымолвить — слова по уставу: Ваше Превосходительство, так точно, никак нет! — пока Лексей не велел отставить чины и величать по имени-отчеству.

За ту неделю, что находились в пути, Петр Макеев — так звали лейтенанта, — наговорил многого о портовом городе, тамошнем народе, принятых здесь порядках. Хотя еще со времен Петра I этот город, как и вся Эстляндия, вошли в Российскую империю, но дух остзейского чванства в отношениях с новыми хозяевами никуда не делся, особенно среди немецкого дворянства и бюргерства, до сих пор пользующихся Привилегиями. Что уж говорить, здесь считалось неприличным обращаться на русском, даже делопроизводство велось на немецком языке. И не дай боже задеть кого-то из местных — затаскают по судам и канцеляриям, где правят те же немцы. Сам наместник барон Врангель, как и все остальное начальство, также из остзейских.

Ревель, не так давно бывший губернским городом, после Санкт-Петербурга с его просторными улицами и площадями выглядел тесным и неухоженным, грязи хватало везде, даже в центре. Высадив по пути Макеева у родительского особняка, Лексей велел кучеру ехать в резиденцию наместника. Хотя он с Врангелем, генерал-поручиком, состоял в равном чине, но посчитал нужным представиться ему — на землях наместничества тот главный. Долго в приемной не задержали — уважение к Андреевскому ордену питали даже чопорные остзейцы, — вскоре сидел за столом напротив барона. Тот принял приветливо, не показывал и тени какого-либо пренебрежения. Разговорились о прежней службе — оказалось, что Врангель тоже выпускался из Сухопутного корпуса, только на двадцать с лишним лет раньше, — обсудили минувшую войну со Швецией. Она в какой-то мере коснулась и Ревеля — в начале лета на рейде порта курсировали неприятельские корабли, после ушли, так и не решившись атаковать береговые укрепления.

В Ревеле Лексей надолго не задержался — осмотрел свой особняк со двором в Вышеграде, находившийся в запущенном состоянии, нанял людей, которые привели бы его в порядок, — после отправился в поместье, расположившееся в двух десятках верст на восток от города почти на самом побережье Финского залива. Представший по пути сельский пейзаж оставлял удручающее впечатление — уж как в той же Тверской губернии крепостным жилось не сладко, то крестьяне-эстонцы находились на грани вымирания. Жалкие жилища в виде полуземлянок, ветхие строения, готовые вот-вот развалиться. Нет живности в крестьянских дворах, той же домашней птицы, а о коровах или лошадях, по-видимому, не могли здесь мечтать. Сами люди выглядели отнюдь не счастливыми — истощенные, в рваной домотканой одежде, а на лицах редких встречных видел только беспросветную тоску.

И тем ужаснее представляли контраст роскошные усадьбы немецких феодалов, красивые парки и пруды за оградой. Насколько стало известно Лексею, остзейские дворяне выжимали из своих рабов последнюю кроху жизни непомерным оброком и барщиной, пренебрегали указом императрицы, установившей в том какие-то пределы. И никто из власть имевших не пресек беспредел местной знати, пока не вспыхнул пожар бунта доведенного до отчаяния эстонского народа. Пять лет назад по краю прокатился вал крестьянских выступлений, жгли усадьбы, убивали ненавистных угнетателей. На подавление бунта бросили регулярные войска, пролилась кровь, после же разгона мятежников многих из них наказали шпицрутенами сквозь строй. С тех пор открытого сопротивления не происходило, но угроза сохранялась, немецкая знать жила в страхе перед народным гневом.

 Восстание крестьян

Наглядная картина отношения остзейского дворянина к крепостным эстонцам предстала перед Лексеем через пять верст после выезда из города. По проселочной дороге двигалась телега, груженная мешками, а вместо коня в нее были впряжены четверо истощенных доходяг. Они еле брели, тянули из последних сил вязнущую в грязи повозку, а их погоняли кнутом два верховых гайдука. Такого издевательства над людьми молодой адмирал не выдержал, как только поравнялся с ними, бросил командным голосом: — Прекратить, — после добавил на немецком: — Еinstellen!

Увидев важного барина в карете, гайдуки прервали избиение, один из них подъехал ближе и спросил вроде как с почтительной, и в то же время требовательной ноткой: — Что угодно господину от людей барона Унгерна?

По всем писанным и неписанным правилам Лексей не имел права вмешиваться в чужие дела, но не мог проехать мимо и задал вопрос тем же приказным тоном:

— Доложить кратко — что здесь происходит и за что эти люди наказаны?

Гайдук какое-то время молча всматривался в лицо незнакомого барина, как бы раздумывая — стоит ли отвечать? После все же нехотя выговорил:

— Эти смерды не заплатили подушную подать, потому барон велел забрать у них весь хлеб и им самим везти на мызу (усадьбу). Коня же нет, пусть тянут заместо него!

Один из крестьян осмелился вступить в разговор проезжего дворянина, выкрикнул: — Господин, то не правда, мы заплатили уже подать — как написано в вакенбухе. А сейчас хотят взять еще столько же, но денег у нас больше нет, хлеб же последний, пропадем без него зимой!

Второй гайдук уже было взмахнул кнутом, чтобы стегнуть смутьяна, но после окрика: — Отставить, — не решился нарушить приказ неведомого барина.

Лексей долго не раздумывал, нашел соломоново, как ему казалось, решение. Спросил у старшего гайдука: — Сколько должны эти крестьяне? — и отдал тому запрошенные два рубля, а затем велел своему кучеру перепрячь коня в крестьянскую повозку и отвезти обратно в деревню. Гайдуку же передал: — Скажешь барону, что я, граф Бобринский, обращусь к наместнику с рапортом — пусть его люди проверят законность обложения податью.

Этот благородный — по совести молодого дворянина, — поступок привел к конфликту с кланом Унгернов, имевшим свои связи в магистратуре города и округа, даже в канцелярии наместника. Посыпались кляузы и доносы на титулованного чужака, уже было местные власти намеревались призвать его к суду за ложное обвинение законопослушного барона. Но преградой им стало звание кавалера Андреевского ордена — его судить мог только Сенат за тяжкие государственные преступления, как было когда-то с Мазепой. Хотя то не остановило недоброжелателей, они перетянули на свою сторону многие остзейские семьи — Лексей, по сути, стал изгоем в Ревельском дворянском обществе, за исключением разве что немногочисленной русской диаспоры, составлявшей едва ли четверть. Масла в огонь добавили принятые им меры в собственном поместье — оказал каждой крестьянской семье помощь с хлебом, теплой одеждой, выдал ссуду на приобретении инвентаря и живности.

Прознав о том, к нему потянулись как немногие свободные арендаторы, так и беглые крепостные с других поместий. Лексей не стал возвращать их прежним хозяевам, его доверенные люди повели переговоры о выплате выкупа. Иногда доходило до судебных тяжб, но все же с помощью самого наместника, да и немалой мзды постепенно его хозяйство приросло крестьянами вдвое — их уже стало почти три тысячи душ, — встав в ряд самых крупных в Ревельской округе. Конечно, соседи не воспылали добрыми чувствами к чужаку, вольно-невольно переманившим немало их крепостных, пусть и за хорошие откупные. Козни, сплетни, иной раз прямое вредительство — не гнушались ничем, фактически Лексей оказался во вражеском окружении. Но разве то могло смутить бывалого бойца — повел, как на войне, контрнаступление, в чем-то не совсем дозволенными способами.

Использовал на выкуп долговых обязательств недругов почти все свободные средства в Дворянском банке — свыше ста тысяч рублей, полученных как наградные за потопленные корабли, да и немалая часть откупного за плененного шведского принца перепала ему. После через суды довел до разорения должников, стал обладателем еще трех поместий и почти десятка особняков в дворянской части Ревеля — Вышеграде. Не побрезговал сбором компромата на самых видных чинов, вставших против него — создал для того вроде тайной службы, чьи люди собирали слухи, подкупали прислугу и недовольных конкурентов. Находили неопровержимые факты мздоимства, распутства и растления малолетних, государственной измены и преступных сношений с враждебными государствами — Пруссией, Англией, Голландией. Их хватило, чтобы подвести под суровую казнь почти два десятка дворян из самых известных остзейских семейств.

Многим пострадавшим не составляло тайны то, кому они обязаны своими бедами, так что в какой-то мере закономерным стало намерение местной знати расправиться с зловредным чужаком. Притом выбора — каким образом, — у них не оставалось, по закону тот был недосягаем. Потому и созрел заговор лишить его жизни, устроив покушение в нужном месте и время. Осложняло планы заговорщиков то, что русский граф почти всегда был окружен охраной из трех крепких и хорошо вооруженных гайдуков, да и обходил стороной места, удобные для нападения. Проникнуть в особняк или поместье не стоило даже пробовать — кроме людей, тут сторожили еще злобные собаки. Лишь после нескольких дней слежки нашли что-то худо-бедно подходящее — объект, если находился в городе, то чаще всего обедал в небольшом трактире за городской стеной с видом на море, — тут и решили устроить засаду.

Глава 13

Шел третий месяц пребывания Лексея в Ревеле. Взятый отпуск закончился, но надо было завершить начатые дела, потому заранее — еще месяц назад, — передал в Адмиралтейство прошение о его продлении. Кроме того, дал объяснение о сложившейся ситуации и вскрывшихся преступных фактах. Попросил еще разрешения на привлечение по необходимости подразделений полка береговой охраны и флотских экипажей для исполнения своих планов, о которых вкратце упомянул. Практически разворачивал здесь локальную боевую операцию против беспредела местных чинов и дворянства, для скрытных же акций воспользовался силами эстляндского отделения Тайной экспедиции — в этом ведомстве пошли ему навстречу после команды от самой императрицы. Лексей ей также написал подробную записку с изложением планируемых действий, на что получил согласие, но с оговоркой — не допускать обиды непричастных к злодейству, тем самым не настраивать остзейскую знать против центральной власти.

Правда, государыня сама осознавала нереальность своего пожелания — слишком уж пропиталась эта знать духом вседозволенности и безнаказанности, так что невиновных в ней, по сути, не могло быть. Больше призывала к осторожности и не рубить всех с плеча — вроде как малую вину можно и простить. Именно так можно было понять ее слова в ответном письме: — … то написано Петром Великим в Ништадском договоре и нарушать данные им Привилегии немецкому рыцарству мы не вправе. Только и оно не должно чинить вред государству, в том принятая тобой забота имеет законную основу. Но не усердствуй напрасно, иное попустительство будет полезнее излишнего рвения, главное — соизмерить интересы государства и остзейского сословия …

Теперь в распоряжении Лексея находилась казачья полусотня — она несла охрану на всех его объектах, а десяток был посменно при нем. Кроме того, несколько офицеров из флотского состава исполняли службу помощниками, вели текущие работы и проекты — от выкупа долговых обязательств и представления в судах до снабжения продовольствием и необходимыми материалами, правда, за счет самого распорядителя. Тайными агентами занимался прикрепленный к нему чин из экспедиции, назвавшийся поручиком Никоновым — принимал доносы, передавал деньги для подкупа, искал иные каналы для получения нужной информации. Каждый вечер отчитывался новому руководителю, получал для исполнения инструкции и задания, именно он сообщил о готовящемся заговоре. Тогда они вдвоем составили свой план против инсургентов, в котором роль наживки доставалась Лексею — на том сам настоял, несмотря на риск реального покушения.

После Крещения в ясный морозный день вошел с охраной в трактир на набережной окраине города. Специально выбрал его для будущей акции в виду сравнительной безлюдности и возможности скрытных путей отхода — подобные резоны могли привлечь заговорщиков, да и сами не желали лишних жертв. Были почти уверены, что именно здесь будет совершенно покушение, только не знали — в какой день и что именно предпримет противник. В этот же день сработало внутреннее чутье Лексея, предупредил Никонова и своих казаков быть наготове. За час до операции скрытно подтянули к месту засады весь казачий десяток, а также еще пятерых боевиков экспедиции в непосредственной близости от трактира. Зашли как обычно — сначала один из охраны проверил, нет ли прямой угрозы, а затем — по его сигналу рукой, — остальные. Сели за стол, заказали подоспевшей служанке обед и принялись ждать, внутренне готовые к внезапной опасности.

В обеденном зале сидели пятеро посетителей — неподалеку двое мужчин среднего возраста, судя по внешности, из купцов, в углу лютеранский пастор с приметной розой Лютера на груди, рядом с ним двое прихожан. Именно с того угла веяло угрозой, хотя трудно было представить, что священнослужитель осмелится пойти на смертоубийство. Движением глаз Лексей показал охране, откуда ждать нападения, сам незаметно под столом взвел курок пистолета. Когда же мнимый священник и оба его подручных соскочили и открыли огонь из своего оружия, левой рукой рывком поднял стол, прикрываясь им от пуль, пистолетом из другой тут же выстрелил в одного из прихожан. Казакам же, выхватившим ружья, крикнул: — Пастора брать живым!

Роза Лютера — знак лютеранской церкви

Пуля заговорщиков все же достала Лексея — почувствовал сильный удар в грудь, но почему-то острой боли, обычной при подобном ранении, не ощутил. Через пару минут — после того, как бойцы Никонова унесли раненого в ногу пастора и двух убитых подельников, а также забрали с собой купцов как свидетелей или возможных соучастников, — осмотрел себя. На левой стороне кафтана нашел пробитое пулей место, под ним же на камзоле вмятину на Андреевском ордене. Вот так случилось чудо — награда спасла своему владельцу жизнь, — возможно, что в том сказалось божье провидение и покровительство апостола, особо почитаемого моряками. Правда, без синяка на всю грудь не обошлось, да и боль все же беспокоила, так что пришлось заехать к флотскому лекарю и полежать в лазарете две недели, пока не зажили трещины в пострадавших ребрах.

Тем временем Тайная экспедиция развернула на весь город и округу расследование, от лжепастора ниточки потянулись ко многим остзейским семействам и замять дело, как обычно, им не удалось — ведь покушались на жизнь кавалера Андреевского ордена, что приравнивалось к государственной измене! Прибыли дознаватели из Санкт-Петербурга, а также посланцы из Сената и канцелярии Императрицы, дело приобрело особо важное значение, которое никакими Привилегиями нельзя было обойти. Полетели многие головы — у главных зачинщиков в буквальном смысле, — пострадал и наместник, Врангеля сняли с должности, хотя непосредственно к покушению он не был причастен. Но, по-видимому, в столице посчитали, что из-за его попустительства произошло преступление, едва не приведшее к гибели героя. История же о чудесном спасении стала легендой и примером божьей защиты достойного сына.

Теперь, когда главные недруги попали под каток имперского правосудия, отпала необходимость оставаться в Ревеле, так что Лексей после выхода из лазарета стал готовиться к отъезду. Назначил управляющим отставного офицера из числа беспоместных дворян в своем титульном поместье, остальные передал в казну, также как и особняки в городе. Искать самому покупателей не счел нужным — неизвестно, сколько для того понадобилось бы времени, да и связываться с остзейцами не хотел, а именно им по Привилегиям должен был предложить. А так пусть казна распорядится, хотя денег от нее придется долго ждать — пока не получит от найденного покупателя или не передаст в чью-то собственность, как ему самому, с выплатой прежнему хозяину компенсации. Возвращаться в эти края без крайней нужды не имел никакого желания, поэтому распоряжался в своем хозяйстве так, чтобы после отъезда не требовалось его прямое участие или вмешательство.

Выезжал в обратный путь на той же наемной карете, только чуть ее переделав — колеса поставили на полозья. Таким образом часто поступали владельцы подобных экипажей, пользуясь ими круглый год. Стояли сильные морозы, потому озаботился поставить печь-жаровню и набрать запас дров, еще утеплить салон изнутри выделанными шкурами. Да и надел сверх мундира просторную шубу-доху, меховую шапку и сапоги, так что в дороге не мерз, время от времени подбрасывал чурки в топку. Вместе с обозом останавливался на постой в деревнях по пути, не чураясь простых изб, нередко курных — без дымохода наружу, — ел то, что подадут. И вообще, по удобствам тракт из Ревеля уступал московскому, хотя здесь также имелись почтовые ямы, но с благоустройством и отдыхом путников особо не позаботились. Потому приходилось выбирать ночлег и пропитание из того скудного, что было, пусть даже и лучшего, как важному гостю.

Уже дома, с женой и малышом, отогревался душой — все то напряжение, которое не покидало в чуждом крае, наконец-то сменилось теплом уюта и заботой родных людей, да и просто соскучился по ним. Хотя писал письма Надежде и получал ответные с выражением любви и ожидания, но та атмосфера враждебного окружения не давала возможности расслабиться и открыться нежным чувствам к самым близким его сердцу особам. А теперь отдыхал душой, отдавался семейным радостям, оставил прошлые заботы за спиной. Игрался с подросшим сыном, шедшим к нему на еще слабеньких ножках, катал на спине и подбрасывал высоко, а тот заливисто смеялся на радость отцу и матери. С женой также складывалось прекрасно, уже настолько к ней привязался, что не мыслил жизни без нее. Пусть встречались дамы красивее и изящнее, со светским шармом и вычурными манерами, но для Лексея самой милой и желанной оставалась его Надя, не было помысла изменить ей.

Ни Лексей, ни Надежда не любили светские развлечения, особенно шумные балы. Хватило одного их выхода в свет еще накануне отъезда в Ревель, чтобы надолго отвратить от такого времяпровождения. Явное пренебрежение столичных дам к провинциалке, смешки за спиной составили лишь малую долю выпавших на молодую жену унижений. Хотя она не показывала виду, но Лексей чувствовал ее обиду и разочарование, от того тот вечер стал и для него тягостной обузой, зарекся без крайней нужды подвергать Надежду подобным испытаниям. Но сложилось так, что на встрече вскоре после возвращения из Ревеля просто вынужден был принять от матери-императрицы приглашение на бал со своей супругой, притом высказалась о том едва ли не как его обязанности:

— Сын мой, не следует чураться важных людей. Засел, понимаешь ли, в своих хоромах и носу не кажешь! А народ хочет видеть божьим чудом живого героя, да и на его жену им любопытно взглянуть — кстати, мне тоже. Посему будь на балу со своей ненаглядной через неделю, отговорок не приму!

Весь этот вечер не оставлял жену одну, вел ее на танцы, когда она того хотела, стоял рядом, если пропускали. В одном из перерывов между турами придворная фрейлина пригласила чету к восседавшей на малом троне императрице. Та обычно после открытия бала уходила с вельможами по державным делам, на этот раз задержалась. Лексей представил жену государыне, та довольно мило приняла смущавшуюся невестку, пару минут вела с ней непринужденный разговор, после отпустила обоих и сама удалилась. По-видимому, столь благосклонное внимание владычицы поднял и без того немалый интерес к невзрачной с виду графине, многие придворные и важные гости, а особенно их супруги и дочери без всякого вежества уставились на Надежду. А одна великосветская дама, находившаяся неподалеку в кругу галантных кавалеров, произнесла громко, так что слышали ее многие:

 Бал в Зимнем дворце

— Ни рожи, ни кожи — и что в ней нашел красавец-мужчина!

Откровенная грубость важной особы никого из окружавших не смутила, напротив, те принялись поддакивать, строить свои предположения, в немалой мере фривольные. Для Лексея стало очевидным, что оскорбляют не столько жену, а его самого, только не понимал — чем вызвал такую нелюбовь. Каким-то объяснением тому могли быть его противостояние с остзейской знатью и пресловутая шляхетская солидарность — ведь он попрал право благородных на произвол, — а то, что подневольный народ мог просто вымереть, нисколько их не трогало. К тому же во дворе немалое влияние имели выходцы из Эстляндии и Лифляндии, можно вспомнить того же Остермана, еще не так давно пользовавшимся огромной властью в державе. Получалось, что схватка с зарвавшимися остзейцами не закончилась в Ревеле, теперь она продолжается на родной земле. Пусть будет так — если хотят войны, то они ее получат!

Отчетливо, выделяя каждое слово, произнес достаточно громко, чтобы слышали те, кто поносил жену:

— Дорогая, нам надо идти. Благородной даме не следует находиться с теми, кто не ведает о благородстве.

Чуть повернул голову в сторону скандальной компании, передразнил недавно услышанные слова: — “Ни рожи, ни кожи” — без сомнения, такому выражению не учат в Смольном, да и в любом приличном заведении. Непонятно, как такую особу допустили в светское общество!

Провокация сработала, самый храбрый и, по-видимому, самый глупый из кавалеров того круга — офицер в гвардейском мундире, — произнес возмущенно: — Как вы смеете оскорблять графиню Ульрих! Сударь, вы не достойны ее мизинца, немедленно извинитесь!

Этот офицер явно шел на обострение — если даже не знал, кто Лексей по чину, то видел на нем морскую форму с орденской звездой и георгиевскими крестами, а обратился как к какому-нибудь штатскому служащему. Все же ответил защитнику чести обиженной дамы:

— Я готов принести извинения, но прежде должна извиниться сама особа перед моей женой, впрочем, как и вы, господа, допустившие бестактность.

На что оппонент тем же возмущенным тоном выкрикнул: — Сударь, вы хам! За оскорбление чести прекрасной дамы требую от вас сатисфакции, завтра же. Оружие за вами, я готов сразиться любым.

Лексею перестал ломать комедию, цели — как-то зацепить ту компанию, — он добился, приказным тоном потребовал:

— Офицер, представьтесь, когда обращаетесь к старшему по чину!

Гвардеец побагровел от злобы, но все же исполнил по уставу:

— Поручик лейб-гвардии Измайловского полка Макеев!

В застывшем вокруг безмолвии Лексей крикнул через зал: — Охрана, подойдите! — когда же дежурный наряд дворцовой охраны во главе с подпоручиком приблизился к ним, скомандовал:

— Поручика задержать и доложить командиру его полка о попытке покушения на жизнь кавалера Андреевского ордена. Я же представлю рапорт в Тайную экспедицию о государственной измене сего офицера. Уведите.

Когда же наряд увел побледневшего от страха поручика — наверное, понял, в какую переделку попал, — обратился к остальным мужчинам затихшей компании:

— Господа, я жду от вас извинения моей жене, графине Бобринской.

Никто из них, по-видимому, не хотел для себя участи арестованного подельника, один за другим произнесли: — Простите, графиня, — и тут же, едва ли не бегом, удалились.

Оставшаяся одна графиня Рихтер смотрела с ненавистью на виновника происшедшего позора, на его слова: — Графиня, повторюсь — я готов извиниться, но прежде вы должны взять свои слова обратно, — ответила вызывающе: — Никогда дворянка из славного рыцарского рода не унизится перед каким-то ландзассом!

Слова графини напомнили ревельское общество — в нем остзейцы делились между собой на истинно рыцарские, с давними корнями, и новообразованные дворянские роды — их называли ландзассами и считались как бы ниже по достоинству. Лексей не стал настаивать, произнес лишь: — Честь имею, — и покинул со все еще растерянной женой Зимний дворец.

Как позже стало известно, с поручиком обошлись на удивление мягко — его перевели в линейный полк с тем же чином, — хотя даже за сам вызов на дуэль по уложению следовало разжалование в рядовые. А уж за покушение на Андреевского кавалера должен быть, как минимум, отправлен на каторгу или подвергнут смертной казни — так поступили в том же Ревеле с зачинщиками и исполнителем нападения на Лексея. На его попытки разузнать причины подобного приговора глава экспедиции лишь сказал — то веление государыни. Впервые затаил обиду на родную мать — честь родного сына стоила для нее меньше чьей-то протекции. При следующей встрече не упоминал о случившейся несправедливости, но держался строго и холодно, обращался так, как требовалось к государыне, ни разу не назвал маменькой. Та, по-видимому, поняла состояние сына, но даже не пыталась хоть как-то объяснить свое решение. С того дня между родными по крови, но не привязанности, людьми образовалась пропасть полного отчуждения — Лексей уже задумался об отставке и отъезде в тверское поместье.

В конце февраля 1790 года императрица издала указ об учреждении Русско-Американского генерал-губернаторства в составе двух губерний — Калифорнийской и Северо-Американской. Генералом-губернатором назначила Лексея с правом полного распоряжения в той дальней земле, вплоть до утверждения губернаторов и других чинов, как штатских, так и военных. О создании смешанной компании — государства и частных предприятий, других акционеров, — в том указе не упоминалось, Лексей мог сам ее ввести, но своими силами и средствами. Тем самым лишался поддержки на общегосударственном уровне — с теми же акциями, которые он предлагал распространять желающим по всей стране, набором людей и организованным их переселением на новые земли. По сути, центральная власть снимала с себя заботы по освоению новых земель, переложив их на генерал-губернатора — пусть он сам голову ломает! Хорошо еще, что дали для начала два пехотных полка с приданной артиллерией, транспортные суда для их перевозки и флотилию из трех десятков малых кораблей для несения дозорной службы.

Получив столь масштабное задание, Лексей первым делом занялся формированием команды помощников — встречался с офицерами переданных ему судов, отбирал из них самых толковых и инициативных, нашел тех инженеров и строителей, с которыми учился в корпусе, правдами и неправдами добился их перевода в свой штат. А уже потом вместе с ними готовил все нужное для основание промысла и возведения поселений. Его интенданты скупали продовольствие, строительные материалы, даже живность для разведения на новом месте — деньги на то приходилось выбивать из казны с большими тяжбами. Проверили и довели до ума предоставленные суда — часть из них требовала серьезного ремонта после минувших боев прошлого года. Своим флагманским кораблем оставил прежний корвет, впрочем, два шлюпа из его группы со всем экипажем также передали ему. Провел смотр полков, проверил их снаряжение и припасы, пришлось дать разгон командирам за выявившуюся нерадивость и заставить довести до полной комплектности по нормам боевого похода с двойным запасом.

В конце мая, когда настало время отправиться в дальний путь, основные работы подходили к концу, то, что не успели, пришлось оставить — время торопило, надо было до ледостава успеть дойти до Таймыра, а идти приходилось вокруг Скандинавии, теряя лишний месяц. Всему приходит конец, с естественной сутолокой и нервотрепкой суда отошли от причалов и направились в море. Двигались в боевом порядке — с дозором впереди, боковым охранением и арьергардом, транспортники же держались посередине. Караван из почти сотни судов растянулся на добрую милю, в первые сутки не выдерживали дистанцию и строй, иногда мешали друг другу, чуть не сталкиваясь между собой, со временем привыкли и приспособились. Встречные суда разбегались в сторону, едва завидев столь внушительную армаду, но на подходе к проливам у датских берегов на их пути встала английская группа из десятка боевых кораблей, среди них два фрегата. Возможно, хотели напугать, но двигались боевым курсом, как при атаке, навстречу же им вышли подрывные корабли Лексея, демонстративно поставили минную закладку и легли в дрейф. По-видимому, англичане знали от шведов, чем грозит им подобный подвох — повернули в сторону и ушли.

Лексей не вмешивался в действия капитанов судов — с ними заранее оговорили маршрут и порядок движения. Лишь иногда выполнял роль навигатора, когда по курсу замечал объекты, представлявшие возможную угрозу — как ту группу английских кораблей. Больше времени уделял семье — жена и сын были с ним в капитанской каюте, сам же капитан — бывший старпом, — остался в своей прежней. Нередко выходил с малышом на палубу, тот с любопытством озирался вокруг, что-то говорил, показывая пальчиком. Как ни странно, переносил плавание хорошо, его не укачивало даже при сильном волнении моря, чем не могла похвалиться Надя — не избежала морской болезни, когда волны становились круче, да и новая беременность сказалась. Днем почти не выходила из каюты, в ночных полусумраках, когда сын засыпал, прогуливалась по палубе под руку с мужем. Экипаж относился к жене бывшего командира с сочувствием, матросы старались ей хоть в чем-то угодить, как бы позабыв морское суеверие о бабе на корабле.

В Северном море попали под шторм, хотя и обошлось без потерь судов, но их разнесло на десяток миль, так что из запаса времени выпали три дня, пока всех собрали. Позже наверстали отставание, самые тихоходные транспортники добавили ходу, да и ветер, дувший почти навстречу, стал попутным после того, как обогнули Скандинавию. Спокойно, без происшествий, прошли Норвежское и Баренцево моря, в Карском же все чаще стали встречаться дрейфующие льдины, так что Лексею досталось немало работы, прокладывал с флагманским штурманом безопасный путь. Наступил сентябрь, когда миновали Северную землю и достигли конечного пункта маршрута этого года — восточного побережья Таймыра. Встали чуть южнее прежнего места, в Хатангском заливе — здесь могли свободно разместиться все суда каравана, да и с зимовкой обстояло легче — леса побольше, живности для охоты также. Пока еще стояли теплые дни всем отрядом из почти восьми тысяч человек принялись рубить лес и строить временные избы, обустраивать лагерь, ставить суда на зимнюю стоянку.

 Зимовка на берегу залива

Когда выпадало свободное время, Лексей прогуливался с сыном по окрестностям, вспоминал свой первый поход и зимовку на этой земле. Прошло уже восемь лет, он далеко не тот юнец, но все еще в нем жило чувство нового открытия и ожидание чего-то неизведанного. Наверное, в том сказалась его непоседливая натура, долгая жизнь на одном месте наводила скуку и тоску, потому выбрал судьбу морского путешественника. Пусть нет каких-то удобств, домашнего комфорта, но душа радовалась простору и свежему воздуху, свободе от столичной суеты и интриг. К ним иногда присоединялась Надежда, с детским любопытством разглядывала дикую природу, неизвестные деревья и кустарники, пробовала налившиеся спелым соком таежные ягоды, следила за пушистыми зверьками. Ей, городской жительнице, многое казалось интересным, а Лексей рассказывал и показывал любознательной слушательнице, да и сыну, уже немало понимавшему в свои два года.

В построенный лагерь, когда снег накрыл землю толстым покровом, стали наведываться местные жители из племени долган — сначала поодиночке, вскоре семьями и всем родом со своей добычей в обмен на товары. Конечно, за минувшие годы выросли новые люди, а старые ушли в небесные чертоги — век у долган, как и других северных туземцев, недолгий, в тридцать уже считаются стариками, до сорока мало кто доживает. Но все же кого-то Лексей узнал, среди них — свою первую любовь, Томпуол. Правильнее сказать, это она признала его, вскрикнула: — Лексей, — а когда он обернулся на зов, подбежала и обняла, приговаривая на своем: — Ты вернулся, я так долго тебя ждала!

Молодой мужчина в первые секунды растерялся — конечно, он не забыл ту девушку, с которой прожил всю полярную зиму, но уже давно свыкся с мыслью, что она осталась в прошлом. Потом все же приобнял одной рукой прижавшуюся к его груди Тому — так он прежде называл ее, — в другой удерживал за ладошку сына, тот практически все время находился при отце, ходил за ним по пятам. Прошла не одна минута, пока всхлипывающая девушка не оторвалась от Лексея, заметила малыша, стоявшего рядом с ним и любопытными глазенками смотревшего на нее. Перевела взгляд на своего бывшего возлюбленного и спросила: — Это твой сын? — после его утвердительного кивка проговорила: — У нас с тобой тоже есть сын, сейчас приведу.

В мальчике лет семи, которого через пару минут привела Томпуол, нельзя было не признать родную кровь. Лицом почти один в один походил на отца — те же карие глаза без какой-либо раскосины, аккуратный носик, пухлые губы, даже волосы те же — вьющиеся, как у самого Лексея в детстве, только чуть потемнее. Даже не скажешь о нем, что туземец, пусть даже на четверть — Томпуол сама наполовину русская, — спроси того же туляка или москвича — не отличит от своих. Старший сын смотрел на родного отца с какой-то настороженностью — наверное, еще не осознал то, что сказала ему мать, — только после слов Лексея: — Подойди поближе, не бойся, я тебя не обижу, — робко подошел и позволил себя обнять.

После, когда сидел с сыновьями в походном чуме Томпуол, доставшимся ей от отца — тот уже никуда не выезжал, одряхлел, — слушал рассказ о случившемся с ней после его отъезда. Той зимой родила сына, сама выходила его, кормила грудью до двух лет, потому никакие болезни не брали малыша. Назвала Лексеем — старый вождь позволил дочери дать имя мужа. Два года ждали обещанного приезда русского гостя, на третий все стойбище снялось с места и перешло на новые угодья для своего стада. Позже узнали о приставшем русском корабле, но слишком поздно — тот уже отправился дальше. Отец девушки уже собрался отдать ее второй женой богатому оленеводу в соседнее стойбище, но она не согласилась, стояла на своем — будет ждать своего мужа, сколько бы времени ни прошло. Пригрозила еще, что все равно сбежит, даже если замерзнет в тундре. Отец не стал настаивать, зная упрямый нрав дочери, так она осталась жить в чуме родителей, отдавая всю нерастраченную любовь малышу. Когда же услышала о прибытии многих кораблей в залив на юге земли, после первого снега отправилась сюда с сыном — знала, что обязательно найдет здесь Лексея.

То, что чувствовал Лексей, выслушивая рассказ молодой женщины, трудно было назвать однозначно. Наверное, больше жалости к ней и отчасти признательности за хранимую долгие годы первую любовь. Не ожидал от нее такой самоотрешенности, полагал, что она давно устроила свою жизнь, завела семью, детей. О том, что Томпуол беременна от него, не знал, да и берег ее от зачатия — в суровых северных условия слишком ранние роды представляли опасность как для ребенка, так и не сформировавшегося организма совсем еще юной девушки. Прежней любви к ней не осталось, никакого влечения или привязанности не испытывал, но и прогнать ее, тем более с его сыном, не позволяла совесть. Думал над приемлемым выходом, разбирал возможные варианты, их и собрался обсудить с Томпуол.

Начал с вопроса, как только она закончила рассказ:

— Тома, что ты дальше намерена предпринять, наверное, здесь не останешься и сына не оставишь?

Без тени сомнения та воскликнула: — Поеду с тобой куда угодно, Лексей, и сына мы заберем с собой! — после высказала догадку с ноткой обиды: — Или ты не хочешь взять нас с собой?

Поспешил развеять сомнение бывшей возлюбленной:

— Вас не оставлю — и тебя и сына. Только пойми, женой взять не могу — она у меня есть и другой мне не надо.

— Кем же я буду и что со мной ты решил? — последовал законный вопрос женщины.

Пояснил: — Будешь жить рядом — поставлю тебе дом, помогу всем нужным, не оставлю без заботы сына.

По-видимому, Томпуол не устроила такая перспектива, с долей настойчивости высказала свое предложение:

— Ты ведь можешь взять меня второй женой и приходить ко мне когда захочешь! У нас часто так делают те, кто имеют два стада — при каждом свой чум и жена, которая присмотрит за оленями!

Попытался как-то объяснить женщине, уверенной в естественности подобного порядка:

— Там, где мы будем жить, не будет ни стада, ни чумов и нет нужды жить в двух местах. И у нас не принято иметь две жены, должна быть только одна. А она у меня есть — это мать моего сына.

— Но ведь я тоже мать твоего сына и столько лет ждала тебя! Неужели ты не можешь дать мне хоть немножко своей ласки? Посмотри на меня — я ведь красивая, многие молодые мужчины стойбища хотели взять меня в свой чум хозяйкой, но всем отказала, мне нужен только ты!

Лексею стало очевидно, что упрямую девушку не переубедить, сказал примиряющим тоном:

— Жизнь покажет, как у нас дальше сложится. Пока же другое с тобой обсудим — где тебе жить. Там, куда мы отправимся, можно на севере — примерно, как здесь, — или на юге, в теплом, даже жарком месте. Где бы ты хотела?

— Конечно, на севере! — без раздумий ответила Томпуол, но тут же переспросила: — А где ты будешь?

— Больше на юге — там мы построим большое поселение, которое называется город. Но иногда буду приезжать на север — здесь тоже надо мне присматривать.

— Вот и хорошо, — обрадовалась упрямая туземка, — на юге у тебя будет одна жена, а на севере — я, о том же тебе говорила!

Глава 14

В конце августа 1791 года караван прошел Берингов пролив и взял курс вдоль побережья Америки. У залива с устьем реки Юкон разделились — большая часть судов отправилась дальше на юг, оставшаяся последовала к форту Северный. В каждой из них на транспортных флейтах и галеонах размещался полк, обоим ставилась задача поставить укрепления вдоль границы подведомственных земель и не пускать чужих до особого распоряжения губернских властей. Кроме них перевозились промысловые и строительные бригады, которым в следующем году с наступлением тепла надлежало возводить селения в указанных на карте пунктах и начать добычу ценных руд и самородков из разведанных месторождений. Экипажи судов тоже не оставались без дела — до начала навигации будущего года их обязали построить портовые сооружения на побережье залива у мест зимовки и поселения при них. После же возвращаться в родные края, там в назначенных портах следовало принять на борт новых переселенцев со всем скарбом и везти сюда.

В южную группу набрали еще крестьян, большей частью казенных — Лексею все же удалось переломить нежелание коллегий, да и самой императрицы поделиться столь нужным имуществом, — да и его люди закупили крепостных на торгах, всего чуть более пятисот душ. Планировал в течении двух лет полностью обеспечить нужду в хлебе, мясе и других продуктах, для того следовало основать деревни и хутора вдоль рек Калифорнийской долины, распахать и засеять плодородные прибрежные земли с достаточной влагой, что имело немалое значение в жарком климате с нередкими засухами. Можно было взяться за степные просторы, но это потом, когда будет достаточно народу, сейчас же ставилась цель прокормить хотя бы себя, а не торговать излишками. Везли не только земледельцев, но и весь нужный инвентарь от лопат до плугов, семена, припасы до первого урожая, а также живность — домашних птиц, лошадей и коров.

Достигли залива Сан-Франциско уже в октябре, в Южном форте приветствовали входящие в пролив корабли пушечным салютом. На испанском берегу стояла тишина, только на крепостной стене столпился весь гарнизон — наверное, не знали, что ожидать от непредсказуемых русских, вдруг вздумают штурмовать! Почти не задержавшись, оставив у форта тройку дозорных судов и один транспортник с пехотным подразделением, направились к противоположному берегу залива, где, собственно, был переход к золотоносной реке. Именно здесь собирались основать город Екатеринбург — будущую столицу Русской Америки. Часть войсковых транспортников с кораблями сопровождения пошли южнее к самой границе с испанскими землями, готовые силой подвинуть оппонентов, если вдруг они тишком прошли на русскую сторону. Правда, обошлось без инцидента — бывшие здесь испанцы отступили, завидев десяток идущих к берегу судов под Андреевским флагом.

Город строили все, кто прибыл на эту сторону залива — от генерал-губернатора до крепостного крестьянина. До наступления сезона дождей расчистили от леса и кустарника строительную площадку, заровняли лощины и овраги, засыпали и замостили болота, построили бараки и казармы. С приходом здешней зимы с проливными дождями работы не остановились, рубили лес и возводили деревянные здания по проекту города, во многом подобному Санкт-Петербургу — с такими же просторными улицами и площадями, мощенными камнем или щебнем, обустроенной набережной, парками и садами. Со временем планировалось строить дома из камня и кирпича, когда будет их собственное производство, на первых порах использовали камень только на строительстве двух объектах — резиденции генерал-губернатора и соборе. Пока же люди обитали во временных избах и бараках, по мере готовности новых домов переселялись туда. Сам глава земель жил со своей семьей также как все, разве что после прибавления семейства — Надя родила дочь еще в прошлую зиму на Таймыре, — избу ему поставили просторнее, пятистенку.

Начались контакты с местными индейцами из племени, вернее, семейства племен пенути — винтунов, майду и мивоки. В основном они промышляли охотой, жили в небольших поселениях из 20 — 30 полуземлянок или шалашей. В долине реки Сакраменто выращивали кукурузу, свою главную кормовую культуру, но больше собирали плоды дикой природы — орехи, ягоды, съедобные корни и злаки, тот же дикий рис. В отличие от туземцев Крайнего Севера здешние племена не могли похвалиться коммуникабельностью, если так можно назвать их малообщительность, каждое племя держалось обособленно от других, относилось к чужакам без особой гостеприимности. Правда, и серьезных войн между ними также не было, придерживались своих земель и не притязали на чужие. Многое в укладе местного народа поменялось из-за испанского засилья в южных районах, оттуда бежали на север тамошние племена, так что здесь перемешались пенути и шошоны, возникли раздоры между ними и конфликты, отчасти сказавшиеся на переселенцах из России.

Индейское поселение в Калифорнии

Воинам сторожевого полка еще в самом начале похода предписали обращаться с туземцами мирно, без крайней нужды не применять оружие, лишь при нападении на них и угрозе жизни. До поры до времени подобные случаи не происходили, встречи воинских патрулей с индейцами обходились без стычек — те просто уходили в сторону и скрывались в лесу. Да и руководство переселенцев озаботилось переговорами с вождями племен, можно сказать, купили у них право занять часть их территории. Но однажды обстреляли патруль у границы с испанцами, из лесных зарослей внезапно полетели стрелы, поразив двоих из десятка. Воины залегли и открыли огонь практически вслепую, по догадке, даже толком не заметив, откуда на них напали. Когда же чуть сбоку между деревьев промелькнула чья-то тень, то все дружно выстрелили в ту сторону, причем не по разу. После, когда все стихло — по-видимому, напавшие убрались подальше, — взяли на руки раненных и понесли на заставу.

На следующий день из соседнего племени винтунов прибыл сам вождь и потребовал выкуп за убитого сородича. На объяснение командира, высказанное через приданного заставе переводчика, что тот сам виноват, солдаты лишь оборонялись, вождь заявил — напали не его люди, а шошоны, они лишь следили за пришлым племенем. Выкуп ради мира все же отдали — два топора и еще столько ножей, — но условились, что свои индейцы не станут без нужды приближаться и подставлять себя под огонь, при встрече будут как-то обозначать себя или жестом, или криком: — Свои, — на русском, конечно, чтобы каждому солдату было понятно. Впоследствии такие инциденты еще случались, иногда с жертвами, но до большой войны не доходило. С шошонами обстояло сложнее, стычки происходили не раз, пока их вожди не поняли — русские не такие, как коварные и злобные испанцы, с ними лучше ладить, чем воевать.

В апреле, как только закончился сезон дождей, по рекам потянулись караваны легких судов со строителями, золотодобытчиками, крестьянами и воинской охраной к заранее условленным местам. Город почти обезлюдел, в нем остались те, кто продолжил строительство городских объектов, а также экипажи транспортников и кораблей их сопровождения — они дожидались начала навигации в Беринговом море. Лексей также собрался идти с ними до Северного форта — это лето намеревался провести на Аляске, проверить строительство поселений, фортов и пограничных застав, золотых приисков на Юконе и Клондайке. Собственно, вся эта работала предстояла и здесь, в Калифорнии, но отложил ее на следующий год, сейчас же хотел убедиться, как без его непосредственного участия и надзора в минувшую зиму и эту весну люди справились с данными им заданиями. Не то, чтобы не доверял своим помощникам, но какие-то сомнения оставались, ведь дело для многих новое, впрочем, как и для него самого — это не корабль вести в море или дорогу построить, а гораздо более масштабное, поднимать огромный край!

Когда прощался с родными перед выходом в море, едва удержался, чуть не взял сына с собой — тот не мог принять своим маленьким сердечком, что отец уходит без него, поднял рев и вцепился как клещ, едва мать оторвала. Да и сам Лексей привык к тому, что сын всегда рядом, даже в поездки, правда, не столь долгие, брал его, так что ощущал в душе какую-то пустоту, оставляя за спиной их новый дом. Правда, недолго, отправка немалого флота из почти тридцати судов потребовала внимания и хлопот, каких-то распоряжений и последних инструкций — до северной земли остановок не планировалось. Лексею беспокойство доставило то, что суда пойдут в заполярные моря без него, потому не раз отрабатывал с командным составом и штурманами наиболее безопасные маршруты и правила обхода дрейфующих льдин, штормовых участков, карту ветров и течений на всем пути. Даже устроил им вроде экзамена и добился того, что они выучили все его предписания вплоть до каждого шага или действия в сложных ситуациях, а маршрут могли пройти буквально с завязанными глазами.

В Северный форт пришли в июне — море только недавно освободилось от ледяного покрова, местами еще встречались отдельные льдины и целые поля. Так что практики самостоятельного прохождения подобных участков у судоводителей хватило, Лексей не вмешивался в их команды. Лишь раз пришлось, когда на их пути оказалось гигантское поле с несколькими разломами, а флагман уже было намерился войти в один из них, подвергнув весь караван немалому риску попасть в ледяной плен. Устроил капитану и штурману разнос, в чем-то схожий с тем, что довелось слышать ему когда-то от своего первого капитана в подобной ситуации. Еще раз напомнил, что лучше потерять день или два на безопасный обход, чем идти вот так на рожон. Наука пошла им на пользу, может быть, чересчур — обходили опасность с запасом, по большой дуге, — но то даже лучше, времени дойти до Таймыра достаточно, зато риска будет меньше.

Ледяные поля в северных морях

В заливе у форта встретились с другими судами, готовыми идти в обратный путь, но прежде, чем выходить им вместе с прибывшими, Лексей собрал весь командный и штурманский состав. Дал важные по его мнению напутствия, самое же главное — провел перестановки в командах судов, тех же старпомов и часть штурманов из южной группы перевел на северные, велел несведущим учиться науке северной навигации без бахвальства прежним опытом и чинами. Особый разговор состоялся с будущими топ-менеджерами, если можно так назвать полномочных представителей, созданной распоряжением императрицы Русско-Американской промысловой компании — Лексею все же удалось незадолго до отъезда из Санкт-Петербурга добиться столь важного для его планов решения властей и самой государыни. Вручил им заверенные его печатью копии государственной грамоты, в которой было предписано всем местным чинам оказать всемерное содействие новой компании, поручил каждому из них создать в назначенной губернии свои представительства для набора нужных людей, привлечь средства купцов и заводчиков под акции и векселя, на них закупать оборудование, инвентарь и все прочее по прилагаемому списку.

Пробыл две недели в выстроенном за полярную зиму городке при форте с немудреным названием Северск, ставшим временным губернским центром. Несколько раз встречался с Андреевым, назначенным губернатором еще до отправления из столицы — его предложила императрица из круга своих приближенных, а Лексей после недолгого знакомства согласился, посчитал сведущим в управлении будущим краем чиновником. Только поставил к нему помощником своего человека — все же полного доверия не испытывал, лишь дело покажет, заслуживает ли того. Объехал с ним строящиеся в окрестности объекты — от порта и крепости до отдаленных застав и береговых укреплений. Собственно, этот городок планировался как транспортно-коммуникационный узел или перевалочный пункт, но от того его значимость не уменьшалась — ведь именно через него будут доставляться люди, все нужное снаряжение, товары и вывозиться продукция с центральных и восточный районов по реке Юкон — главной водной магистрали Аляски. Потому считал укрепление этого участка побережья и прилегающей земли первоочередной задачей, наряду с организацией добычи золота и строительством приисковых поселений.

Проживал в просторном, специально выстроенном для важных гостей бревенчатом доме, в одной из комнат обустроили спальню, в других кабинет и приемную для посетителей. Имелась даже своя прислуга — кухарка, горничная и истопник, он же разнорабочий для всяких домашних хлопот, требующих мужские руки. У Лексея иногда закрадывалась мысль — чем они заняты, когда нет постояльца, — приходило подозрение, что ими, особенно женской частью, довольно молодой и пригожей на лицо, да и другое тоже, пользуется сам губернатор, крепкий еще мужчина, оставивший семью в столице. И вообще, мало кто из переселенцев перевез сюда родных, несмотря на предупреждение, что, как минимум, пробудут здесь лет пять, а то и более, пока не наладят свое дело на новой земле. Так что с женским контингентом была явная недостача, потому Лексей особо указывал своим представителям об исправлении в ближайшем будущем такого перекоса.

В тот же день, как заселился в этот дом, ближе к вечеру сюда заявилась Томпуол с младшим Лексеем. Сам он только вернулся из резиденции губернатора, сел ужинать, когда в столовую комнату вошел истопник и доложил, что пришла какая-то туземка с мальчиком и желает встретиться с ним. Почему-то сразу возникла мысль о долганке и сыне, уж если где и должна поселиться, то именно здесь, в портовом городке, где он обязательно будет. Намеренно о ней никого не расспрашивал, того же губернатора, хотя тот знал об интересе Лексея к этой туземке — еще год назад, после зимовки на Таймыре, попросил оказать нужную помощь в обустройстве и пропитании на новой земле. Не успел выйти из дома, как молодая женщина бросилась к нему и обняла, за нею несмело подошел сын. За минувшее время после расставания почти не вспоминал о них, а сейчас, при встрече, что-то теплое пробудилось в душе — все же это его кровь и первая любовь, пусть и минувшая, — обнял их обоих.

Сидел на шкурах в чуме Томпуол — взяла его с собой, как и весь свой скарб, — ел вместе с сыном приготовленную зайчатину, добыла ее она же сама. Не захотела заходить в дом, куда он позвал, попросила пойти с ними. Позже, уже в своем жилище, объяснила — ей лучше здесь, чем в русской избе, да еще люди там чужие. Лексей не стал переубеждать, понимал — женщине надо место среди всего незнакомого, где она могла чувствовать себя спокойно, вот и взяла то родное, что напоминало о прежней жизни. Слушал и сам рассказывал о прошлой зиме, намерении объехать весь северный край. Едва услышав о том, заявила, что поедет с ним — ей, как и сыну, к кочевой жизни не привыкать, а расставаться с ним не хочет, терять и без того недолгое время. Еще сказала, не стесняясь сидевшего рядом мальчика: — Я столько ждала тебя, теперь ты мой мужчина — возьми меня прямо сейчас, — скинула кухлянку, меховое платье со штанами и, уже обнаженная, подступила к Лексею, потянула за собой на лежанку.

В путь по Юкону вышли на небольшом парусно-гребном боте, способном ходить по мелководным рекам. Соответственно даже капитанская каюта, куда вместились втроем, имела довольно скромные размеры. Неширокую лавку Лексей отдал Томпуол и сыну, сам расположился на полу. Правда, в первую же ночь мальчик перебрался к нему — не мог найти места на возвышении, а так пристроился под боком отца и сразу заснул, намаявшись после лазания по кораблю. Ему все было интересно — как ставили или убирали паруса на единственной мачте, управляли штурвалом, убирали якорь, вязали узлы. Он еще плохо говорил на русском, больше смотрел, даже пытался повторять за матросами. Те заметили интерес младшего Лексея, показывали и объясняли свои приемы, а он повторял за ними. Конечно, девятилетнему мальчишке многое было непонятно, да и силенок не хватало, но старался не только усвоить, но и помогать старшим. Отец же, видя подобную склонность сына, сам с ним занимался, давал азы морского ремесла, а тот внимательно слушал и довольно толково для своего возраста перенимал науку.

С Томпуол же обстояло не столь просто, выявились свои заморочки. Слишком отличалась от той скромной девочки-подростка, с которой когда-то прожил почти год. Такую, какой она стала, в русских деревнях называли бой-баба, ее напору и решительности хватило бы на двух молодух не робкого десятка. А если упрется в чем-то, то хоть кол на голове теши — все равно будет стоять на своем! Как с этой же поездкой — ведь не до нее, да и помешает всем, — но как-то сумела уломать Лексея. Или уже здесь, на корабле — велел сидеть в каюте и не появляться лишний раз на палубе, даже грозился высадить на берег, если не будет слушаться, а она твердила свое — ей нужен простор и свежий воздух, а здесь душно и тесно, — и все равно выходила. Но какой бы она ни была, все больше привязывался к ней, а ее строптивость в какой-то мере нравилась ему, если, конечно, совсем уж не допекала.

А в постели долганка не знала удержу, как будто хотела наверстать за все ушедшие годы. Никогда Лексей так не выматывался от любовных игр даже с самыми любвеобильными дамами, прежде не жаловался на мужскую силу, но уже готов был сдаться и просить пощады. Причем молодую женщину не смущало присутствие сына, да и тех же матросов, слышавших через тонкую перегородкую страстные стоны и крики. От того, наверное, украдкой пожирали глазами ее аппетитные формы, а та как будто дразнила изголодавшихся мужчин, разгуливая по палубе в меховой накидке на голое тело, иной раз распахивающейся порывом ветра. Тем самым доставляла немалое беспокойство начальству корабля в лице капитана, тот даже высказал Лексею свое беспокойство — может до греха дойти, у мужиков уже штаны рвутся от напряжения!

Тем временем прошли Юкон от одного разведанного месторождения к другому, Лексей сам обходил возводимые поселения, прииски и форты, где то уже начали добычу самородков, в большей же части только начали строительство строений. Не вмешивался в ход работ, да и не надо было торопить людей — они сами спешили как-то обустроиться. Так они миновали Клондайк, дошли до притока сравнительно крупной реки Теслин, крайнего пункта своего маршрута. Здесь расположилась на заставах одна из рот сторожевого полка, перекрывая возможный путь с Берегового Хребта. Ставилась впрок на случай будущего наплыва искателей удачи, как только слух о золотых месторождениях пройдет по миру. Охрану всей границы с юга и востока имеющимися силами не могли обеспечить, но водные пути с той стороны перекрывали. Конечно, кто-то мог просочиться лесами, но в здешних дебрях на то решился бы далеко не каждый. Да и в случае необходимости могли усилить резервом из форта на Клондайке.

Наступил уже август, стало заметно прохладнее и следовало скорее возвращаться в Северск до наступления морозов, так что без задержки повернули обратно и шли скорым ходом, останавливаясь только на ночлег. Именно тогда на берегу во время ночной стоянки на Томпуол напали два матроса и пытались изнасиловать. Наверное, похоть лишила их разума — ведь всей команде было известно, что эта туземка женщина генерал-губернатора, а связываться с ним себе дороже! В ту ночь она пошла из палатки по естественной надобности, а через несколько минут раздались ее вопли, которые и глухой бы услышал. Лексей подумал, что на нее напал медведь или еще какой-нибудь зверь, выскочил в чем был — в одних подштанниках, — но прихватив ружье, помчался на выручку подруге. Через полсотни метров в прибрежных зарослях увидел в сумрачном свете, как двое мужчин повалили ее на землю и стягивали с нее платье, а та продолжала кричать и сопротивляться, стараться вырваться из рук насильников. Лексей выстрелил в воздух и этого хватило — мужики бросили жертву и так быстро скрылись, не то, что остановить, даже разглядеть их лица не успел.

Наутро капитан выстроил на палубе весь экипаж, кратко сообщил о случившемся ночью, а после сказал:

— За попытку надругаться над свободной женщиной виновные будут подвергнуты порке. Сознавайтесь, канальи, кому из вас лишние яйца помешали, вздумали насильничать? Если добром не признаетесь, то накажем всех, по сто плетей каждому!

Молчали все, никто не признался — кто-то смотрел в глаза, другие отводили взгляд, — так прошла целая минута, после капитан приказал боцману начать экзекуцию всех матросов. Лексей вмешался, отдал свою команду: — Отставить, — затем прошелся вдоль строя, всматриваясь в каждого. Чувствовал отголоски эмоций — страх, надежду на то, что все обойдется, у кого-то облегчение — наверное, сам был готов на такое, но не дошел до того. У двоих же, кроме того, злобу и досаду — по-видимому, за то, что не удалось заполучить женской плоти, а теперь пропадут, не испытав желаемой услады. Сомнений об их причастности не оставалось, но и принятое капитаном наказание считал неприемлемым. Они только затаятся и при удобной оказии могут причинить худшее зло. Потому отдал приказ:

— Этих двоих посадить в трюм до прибытия в Северск, там будут отданы под трибунал. Остальные свободны. Отдайте команду, капитан.

Происшедшая попытка насилия послужила уроком Томпуол — она теперь лишний раз нос не высовывала из каюты, а в первые дни после той ночи шарахалась от каждого матроса, попадавшегося на пути, пока страх не отпустил ее. Да и стала гораздо послушней, намного реже перечила ему. Так что Лексей не раз вспоминал народную мудрость о худе, которое сотворило добро в отношении своенравной подруги. Правда, любовный пыл у нее от того не угас, только не кричала так громко, как прежде, когда же не могла сдержаться, то стискивала зубы и глухо стонала. В конце же пути заявила Лексею, что у нее будет дитя, так что ждет его непременно в следующем году, подколов при том: — … а не через восемь, как в прошлый раз!

В сентябре отбыл из Северска на юг на сторожевом бриге, завершив все намеченные дела в северной земле. Планировал вернуться сюда через два года, к этому времени здесь должны были подготовить для отправки в столицу продукцию из золотых приисков и рудников, а также пушнину и меха, которые привозили в торговые фактории охотники из эскимосских и индейских племен в обмен на нужные им товары. Эти фактории открыли в каждом из трех десятков поселений, построенных на промысловых предприятиях и пересечениях водных путей, а также вблизи фортов. Пока они представляли лишь наметки будущих городов и крупных поселков, но уже возводились с такой перспективой, лишь ждали новых переселенцев. В целом Лексей остался доволен поездкой — задел на ближайшее время есть, самая важная территория и главные месторождения уже осваиваются, пусть еще недостаточно быстро, но для начала допустимо — Москва ведь тоже не сразу строилась.

В Калифорнии попали под проливные дожди — в этом году наступили раньше обычного, уже в октябре. Так под почти тропическим ливнем с видимостью не далее кабельтова прошли в залив, встали у причала уже построенного порта. Весь промокший, почти бегом добрался до своего нового особняка — его возвели этим летом. Не успел в прихожей снять епанчу (плащ-накидку), как выбежал Миша и обнял его за ноги, за ним Надежда с Машей, младшей дочуркой, на руках. Слез и радости хватило с лихвой, особенно у сына, дочь же еще дичилась — ей только минуло полтора годика, так что отвыкла от отца. После ужина одарил жену мехом калана на шубу и шапку — хотя в местном жарком климате они вряд ли понадобились бы, но все равно обрадовалась подарку мужа, да и Маша увлеклась игрой с мягкими шкурками. Сына также не обделил — вручил детский лук с затупленными стрелами, отдал еще впридачу пару моржовых бивней метровой длины, один из них позже пустил на фигурки зверей.

 Сезон дождей в Калифорнии

В наступившую пору дождей жизнь в столичном городке почти замерла, работали лишь торговые лавки да пекарня с другими продовольственными производствами. Иногда проходили воинские патрули, возвращавшиеся с дозорного обхода вдоль побережья залива. Захаживали индейцы со своей добычей или уловом, меняли в фактории на соль, муку и прочую бакалею, а также нужные в хозяйстве принадлежности и инструменты — от иголки и нитки до топоров, лопат и осветительных ламп. Как-то сам собой решился женский вопрос — немало горожан обзавелись индейскими женами, просто купили девочек постарше у отцов семейств за тот же мешок муки или пару ножей. Индейцы довольно охотно шли на такой обмен — голод не тетка, когда в землянке или шалаше семеро ртов, а добытчик один. Вот так переселенцы в какой-то мере породнились с местными племенами, что вместе с обоюдной торговлей способствовало миру между ними.

В самый разгар дождливого сезона всему городскому населению вместе с солдатами и экипажами стоявших в порту кораблей пришлось спешно возводить дамбу вдоль протоки из залива в устье Сакраменто — вода в ней поднялась больше чем на метр от обычного уровня, залила улицы и подтопила дома. Несколько дней и ночей длился аврал — по колено в грязи носили мешки и корзины с грунтом, складывали у берега, забивали между ними камни и дерн. Люди уже падали от усталости, но нельзя было прекращать работы — иначе бурный поток просто разрушил бы возведенную преграду, а все их усилия пропали напрасно. Хорошо еще, что на подмогу пришли индейцы, принесли шкуры, которыми закрыли промоины, да и сами трудились наравне со всеми. Доброе дело не оставили без награды, оплатили местным их потери, в свою очередь подсобили с ремонтом жилищ или возведением новых — ненастье причинило урон и индейским поселениям.

 Наводнение в городе на берегу залива

Грядущую беду Лексей предчувствовал еще за несколько дней до ее прихода. Вначале ощутил тревогу, усиливавшуюся с каждым часом, и связывалась она с льющейся с неба хлябью. Вскоре стала более определенной и шла именно со стороны протоки, а не залива, хотя там также было неспокойно. Прошел по ее берегу, сам убедился в реальности угрозы — водный поток бурлил и несся с громадной скоростью в залив, но уже не вмещался в русле и стал подниматься, до верхнего края осталось не больше полуметра. Тут же направился в свою резиденцию и отправил посыльных к нужным чинам — губернатору, командиру гарнизона, начальнику порта. Когда же они прибыли, отдал им распоряжения срочно готовиться к паводку, после проследил за их исполнением. Всех вызванных с застав воинов, а также матросов и портовых рабочих направили на земляные работы поднимать и укреплять камнем берег, горожан же и их юных жен послали ломать ветки и вязать корзины. Взяли еще со складов холстину и парусину, принялись шить из них мешки, нарезать полотна для заделки возможных промоин.

Стихия же показала свой норов, поднявшаяся воды размывала валы, их укрепляли мешками и пластырями в одном месте, как в другом вновь прорывало и так раз за разом. Уже заканчивались заготовленные мешки и корзины, вместо них люди использовали срочно собранные ткани, даже рубашки и штаны, да и держались из последних сил. Наступил критический момент, Лексею стало понятно, что самим не обойтись, тогда отправил гонцов в индейские поселения звать на помощь соседей и еще — пусть они прихватят шкуры и любой материал. Откликнулись не все, но тех же туземцев с трех ближайших родов хватило, чтобы вместе справиться и перекрыть идущий на город поток. Еще дня три караулили у запруды, где-то иногда подправляя, после же опасность ушла — вода вернулась в свое русло, — хотя еще долго бурлила, как бы напоминая о своей грозной силе. По словам местных индейцев, подобные бедствия происходили нечасто, где-то раз в десять лет, иногда даже сильнее, чем сейчас, так что городским чинам добавилась забота на будущее — заранее, а не так, второпях, подготовиться к следующему наводнению.

Глава 15

Весной 1792 года, вскоре после исполнения своего тридцатилетия, Лексей отправился на малом шлюпе объезжать южные земли. На этот раз взял с собой сына — тому уже пошел пятый год, посчитал, что сможет выдержать путь, впрочем, не представлявший серьезных трудностей. После недавних дождей реки несли полные воды и практически отсутствовала угроза наткнуться на мель. Лишь в предгорных верховьях Радужной — так назвали золотоносную реку из-за меняющихся в течении дня оттенков воды, — могли встретиться пороги, но они уже издали давали о себе знать бурунами, так что неприятных неожиданностей от них не ожидалось. Туда, собственно, и направлялся Лексей, к довольной обширной зоне разведанных месторождений, за три недели после выхода из Екатеринбурга добрался на своем кораблике до нужного места. Здесь в большей части завершили строительство пяти приисков и поселков при них, центрального форта и застав по границам района, уже с прошлого года началась добыча ценного металла.

Объехал с сопровождающими чинами всю промысловую зону, видел работу старателей и золоторудных мастеров, добывающих из раздробленной породы крупицы желтого сырья — его отправляли в мастерскую, где отделяли от примесей и отливали в брикеты. На складах уже набралось больше трех пудов готовой продукции вместе с самородным песком, до конца сезона здешнее руководство пообещало добыть и отправить в столицу края еще столько же. Везде — и на приисках и на строительных объектах, — просили людей, хотя всем было известно — привезут не раньше, чем через пару лет. Лексей же посоветовал пока искать рабочую силу среди местных индейцев — вполне возможно, что кто-то из них польстится на продуктовый паек и нужные в хозяйстве вещи. Правда, это предложение не вызвало у того же приискового начальства особого воодушевления — в какой-то мере справедливо считало туземцев отсталым народом, которому можно доверить лишь лопату и то через раз проверять, что он там нарыл.

Еще два месяца занял объезд крестьянских угодий в долине Сакраменто — они уже заняли прибрежные районы от залива почти на сотню верст. Здесь за минувший год основали два с лишним десятка деревень, несколько сел с православными церквями. Каждый из крестьян получил свой надел, теперь отрабатывал стоимость переданного ему хозяйства. Еще с самого начала, когда устраивались на этих землях, им установили твердые нормы оброка и сумму податей, цену хлеба для продажи, а также право выкупа как самого себя, так и своей семьи по известным расценкам. Кроме привезенных с собой пшеницы и ржи, овощей переняли от индейцев здешние культуры — кукурузу, рис, бобовые. К осени сняли первый урожай, часть которого отдали в погашение долгов, другую оставили на собственные нужды и еще на продажу — сдали в заготовительные конторы, которые местная администрация открыла в крупных деревнях и селах именно для этой цели, а также торговые лавки при них с нужными для крестьянского хозяйства товарами.

Вернулись с сыном домой в сентябре — тот за четыре месяца поездки на глазах окреп и загорел, освоился на корабле, как у себя дома, излазил все его углы. Однажды залез по стропам на самую макушку мачты, а потом сам напугался — обхватил руками ствол и боялся шевельнуться, тем более смотреть вниз. Лексей тогда попортил себе немало нервов, пока матросы не сняли мальчишку, но не стал ругать — пережитый страх стал для того лучшим наказанием. Лишь взял с Миши слово, что без его разрешения больше никуда не полезет. Правда, уже через неделю бегал по кораблю как ни в чем ни бывало, только наверх не рвался — наверное, страх высоты никуда не ушел. Вместе с отцом ходил по предгорьям Сьерра-Невады, ездил на лошади в одном седле с ним, пару раз проехался сам, конечно, под родительским присмотром. Так что домой вернулся полным впечатлений, взахлеб рассказывал матери и малышке-сестренке о случившемся с ним или на его глазах.

Зима пришла как обычно — с ливнями, но без прошлого потопа, промозглой погодой, которую Лексей с удовольствием поменял бы на северную стужу со снегами и даже метелями. Вроде третий сезон уже здесь, но никак не мог привыкнуть к местному, почти тропическому, климату. Да и жена затосковала по настоящей зиме, однажды призналась: — Лексей, знаешь, я видела вчера сон, что иду по родному городу, вокруг белым-бело, а снег идет такой пушистый и мягкий. Проснулась, слышу, как за окном идет дождь и мне стало почему-то грустно.

Лексей понимал, что для рассудительной жены произнесенные ею слова не минутная слабость или каприз, а нечто более серьезное, тогда еще сказал: — Если тебе здесь плохо, то можем переселиться на север. Только боюсь, что там другая крайность, для тебя не очень подходящая — ты же провела зиму на Таймыре, знаешь, какая она долгая, да и с лютыми морозами, а лето короткое и прохладное.

На что услышал скромное, но практически нереальное пожелание Нади: — Может быть, найдется в этом крае какое-нибудь место, как у нас, мы бы туда переселились!

Хотел уже пояснить, что на всем Тихоокеанском побережье Америки до самой Аляски погода такая же — с дождями осенью и зимой, лишь лето не столь жаркое, как здесь. Но остановился, вспомнил такое место, чуть южнее полуострова в заливе с тем же названием Аляска. Там, на границе тихоокеанских муссонов и потоков холодного воздуха с севера в окруженной горами долине климат практически такой, как в средней полосе России, разве что дождливых дней все же больше и зима помягче. На этом участке еще раньше планировал ставить форт, но лишь для того, чтобы обозначить российскую территорию — а то сюда лет двадцать назад уже заявлялись англичане и объявили, что эта земля теперь за ними, но с тех пор пропали, занятые войной со своей бывшей колонией.

Долина в заливе Аляска

Ответил немножко неопределенно, стараясь не подавать прежде времени Надежде надежду (в который раз улыбнулся про себя такой тавтологии с именем жены):

— Возможно, есть такое место, но там надо сначала разведать, осмотреться и оценить — если ли смысл и выгода ставить здесь город, какие промыслы можно вести. На то понадобятся два или три года, так что потерпи, родная!

Летом следующего года, уже направляясь на северную землю, свернул в тот залив, своими ногами обошел окрестности на добрый десяток верст. Ничего ценного здесь Лексей не почувствовал, каких-либо месторождений или скрытых в глубине залежей, но само место понравилось — тихое, какое-то уютное, действительно напоминающее родные места, даже деревья те же — березы, сосны, ели. Пришла мысль, что здесь можно возвести свою верфь — о ней уже задумывался, надо самим строить корабли, а не ждать, когда им передадут готовые. И условия здесь подходящие — удобная незамерзающая бухта с достаточной глубиной даже для больших кораблей, есть нужный лес, а работы можно вести круглый год, зима не помеха. Так что решил не откладывать задуманное дело в долгий ящик, уже на следующий год отправить сюда людей — самому не терпелось перевезти семью, был уверен, что родным здесь понравится.

По прибытию в Северск занялся отправкой двух кораблей из своей миноносной группы с ценным грузом — больше десяти пудов чистого золота с южных и северных приисков, а также пушнины, собранной факториями за минувшие два года. Капитанам судов поставил задачу пройти весь путь до Санкт-Петербурга до конца этого года, без зимовки и стоянки на Таймыре. Торопил их из-за нужды в деньгах для своих представительств — вряд ли там скоро наберут требуемую сумму для снаряжения нового каравана, а время не терпит, каждый год на счету. Третья часть добытого золота передавалась в казну — так предписывалось в уложении, заключенным между Русско-американской компанией и Первым департаментом сената. Оставшаяся часть также сдавалась в казну, но уже с выплатой стоимости по установленной расценке, вот ее и планировал Лексей пустить на закупку товаров и материалов, наем нужных людей. Пушнину же можно было сбыть как на внутреннем рынке, так и через иноземных купцов, пользовалась большим спросом — так что с выручкой за нее солидной суммы сомнений не имелось.

Объезжал северные земли со своей второй семьей, как и два года назад, только поменялось то, что отдал младшего Лексея юнгой в экипаж — тот в свои неполные одиннадцать лет вымахал отцу по плечу, да и окреп не по возрасту, справлялся со многими работами на корабле. Конечно, матросы не очень его утруждали — все таки еще ребенок, — но тот сам напрашивался в чем-то помочь и учился старательно морской науке. Тому способствовало довольно сносное знание русского языка — освоил за два года после предыдущей поездки с отцом. Переселился в матросский кубрик, приняли мальчика ласково, как родного, и не потому, что он сын главы всей этой земли, а из-за доброго и отзывчивого нрава. Появился еще один сын, годовалый Максим, но то не помешало молодой женщине увязаться за своим мужчиной, несмотря на все его уговоры. Правда, сидела с дитем в каюте, выходила лишь на стоянках, да иногда поглядеть на старшего сына, как он справляется с матросскими обязанностями.

Сам Лексей записал себя в губернской канцелярии отцом обоих мальчиков, по сути же из всех его четырех детей законной значилась только дочь. Но, как говорится, своя рука владыка — на своих землях ввел указ о равных правах всех наследников, коль родители признали их такими. Это имело значение для детей, появившихся у переселенцев за минувшие годы как грибы после дождя от сожительства с туземными девушками, притом не освященного церковью. Конечно, то решение далось нелегко в споре с тем же архиереем Макарием, посланным Синодом вместе с двумя десятками священнослужителей нести православную веру на новые земли. Убедил сложившейся ситуацией, независящей от их воли — народ не удержать от связей с особами женского пола, представленных здесь лишь туземками, других ведь нет! Правда, служители церкви согласились лишь при одном условии — матери этих детей должны обязательно пройти крещение. Так в поселениях и городах родились младенцы с православными именами, а их мамаши стали Матренами или Варварами. Та же Томпуол после крещения называлась Тамарой — святой отец внял просьбе Лексея, да и по святцам подходило.

Местные племена постепенно врастали в новую жизнь переселенцев — кроме родственных связей своих дочерей сами эскимосы и индейцы занимались промыслом добычи для русских поселений, немало из них трудились подсобными рабочими на приисках и шахтах, валили лес и строили дома, мосты, дороги. Лексей нередко видел таких на здешних производствах, иногда на одного приезжего приходилось два, а то и три туземца, притом работа у них шла довольно споро. Поселки также разрастались ярангами и вигвамами, народ здесь перемешался без особого разделения — русский, эскимос или индеец, — главное, что они занимались общим делом на промысле, так вместе и жили, делясь хлебом и мясом.

Случались между ними конфликты и споры, но разрешались мирно — или местным начальством или поселковым судом, избранным общим сходом. А с воровством или обманом боролись всем миром, накладывали на виновного штраф или вычет из заработка, при повторном проступке изгоняли из поселения. Свою лепту в единение народа внесли священнослужители, обращали инородцев в православную веру, своими проповедями внушали новой пастве смирение и любовь к ближнему. Притом, в отличие от тех же католических миссионеров на испанской земле, никого не принуждали, не ломали прежние убеждения, даже шаманов не изгоняли. О том еще в самом начале переселения на новую землю Лексей вел долгие беседы с архиереем и другими священниками, пришли к общему мнению нести веру без насилия.

Прирост народа на промысле сказался на объеме добычи — руководство пообещало в этом году столько же, сколько за два предыдущих вместе. Особенно наросло производство в месторождениях на Клондайке — здесь к трем предыдущим приискам добавились еще пять. Хотя из-за недостачи драг работы велись здесь старателями вручную просеиванием песка лотками и выпариванием шлихов в чанах. Но даже таким путем добывали в день два фунта золотого песка и пуд шлиха, из которого можно было выплавить еще фунт, а то и более чистого золота. Со временем планировалось строительство шахт для глубинных залежей с перерабатывающим производством, пока же разрабатывали то, что лежало на поверхности, переходя от одного участка к другому.

Еще два года назад по указанию и подсказке Лексея в северных землях приступили к изысканиям месторождений других ископаемых — железа, цветных металлов, угля, нефти. К нынешнему времени геологи с рудознатцами нашли такие места в центральном и юго-западном районах Аляски, а их разработку оставили на ближайшее будущее — нужное производственное оборудование уже заказали в Англии и Франции, да и ждали сведущих мастеров. В своих планах Лексей видел создание собственной металлургии, особенно легированной стали, необходимые для того присадки — вольфрам, никель, молибден и прочие, — также нашли здесь, пусть не в очень большом, но все же достаточном количестве. А цветными металлами, особенно медью и цинком, могли полностью покрыть свои нужды и даже пустить на продажу другим.

Поездку по Аляске завершил позже прежнего из-за объезда новых месторождений, но все же успел до ледостава на Юконе вернуться в Северск. Чуть не поддался на уговоры Томы остаться здесь на зиму — она уже была беременна третьим ребенком и просила побыть с нею до его рождения. Осознавал, что ей трудно придется в таком состоянии с малым дитем на руках, к тому же самому не очень хотелось возвращаться в промозглую в эту пору Калифорнию. Но переборол свою слабость и жалость к одинокой женщине — у него есть долг перед всем краем, а дела требуют отправляться на юг. Небольшим караваном из трех кораблей с сотней набранных в Северске людей и нужными материалами направился в бухту залива с выбранной им долиной. Здесь им предстояло за зиму выстроить причальные сооружения будущего порта до прихода судов с основной сменой из южной земли, а уже та поведет строительство всего портового комплекса с верфью и поселения при нем.

 Портовый город с верфью

В Екатеринбург прибыл уже в разгар дождей, обрадовал жену новостью, что уже к следующему сезону переедут в благословенную для их души райскую долину — так и выразился, — так что осталось потерпеть немного. Та тоже не осталась в долгу, сказала с нескрываемым умилением — скоро у них будет еще дитя, — да и без этих слов заметил округлившийся животик Надежды. Усмехнулся про себя — его женщины устроили вроде соревнования, кто больше родит, — вслух же выразился: — Я рад за нас, Надя, дети у нас получаются на зависть всем — крепкие и здоровые, а умом пошли в разумницу-мать!

Разумеется, жена от такой лести расцвела маковым цветом, в свою очередь добавила: — А красотою в отца, особенно Маша — писанный ангелочек!

Лексей сам души не чаял в дочери, баловал ее, чем отчасти вызывал ревность старшего сына. Правда, разница между ними в три года все таки сказывалась, Миша относился к сестренке заботливо и внимательно, а та отвечала привязанностью, ходила за ним по пятам и старательно повторяла его слова и поступки. Так что если отец семейства отправлялся куда-то, то с ним увязывались оба малыша. А когда весной поехал в строящийся портовый город, то пришлось взять всю семью, никто — даже Надежда с народившейся младшей дочерью Олей, — не хотел оставаться в уютном их особняке, променяв на неустроенность в новом месте. Правда, здешняя красота покорила родных, никто не пожалел того, что на первых порах пришлось жить в избе-времянке. Когда же встретили в теплом доме настоящую зиму, все обрадовались первому снегу, а Надежда расплакалась, шепча на ухо мужу: — Спасибо, родной, за сбывшуюся мечту — я будто та девочка, что когда-то смотрела из окна родительского дома за снегопадом!

Осенью 1795 года вернулся первый караван из Санкт-Петербурга. Он привез более трех тысяч переселенцев с семьями, домашним скарбом и припасами на год. Большей частью приехали подневольные крестьяне — казенные и крепостные, выкупленные на торгах, — но также и те, кто рискнул попытать счастье на далекой чужбине. Исполняя заказ Лексея, его представители на местах постарались выкупить больше одиноких женщин детородного возраста, от юных девиц, почти подростков — мол, за два года пути войдут в самую пору, — до уже зрелых вдовиц и безмужних перестарок. Даже в какой-то мере переборщили, набрали больше тысячи — на каждого холостого мужика в этой партии приходились две бабы. Наверное, рассчитывали на мужчин из самого первого потока, но те за минувшие годы уже обзавелись местными девицами, кто-то даже двумя или тремя. Пока же в эту зиму их, как и других переселенцев, устроили в бараках Северска и Екатеринбурга, частью в Новороссийске — так назвали новый портовый город.

Следующий год выпал для Лексея хлопотным больше обычного — не раз мотался между северными и южными землями, стараясь поспеть везде, где считал нужным свое участие. Проследил за обустройством прибывших людей в промысловых и сельских поселках, портовых городах, открытием новых производств в разведанных месторождениях. Тем, кто знал нужное здесь ремесло, дали оборудование и помощников смышленее, а также местных для подсобных работ. Тех же женщин большей частью пристроили в крестьянских хозяйствах заниматься привычным им делом, других же оставили в городах и крупных селениях для работы в лавках, пекарнях и мастерских, где могли пригодиться женские руки. Около сотни подневольных девиц лицом и статью покраше отдали в портовые бордели для развлечения матросов, каким-то утешением им стало обязательство городских властей через пять лет дать волю и деньги на обзаведение своим домом и хозяйством.

В сентябре 1796 года прибыл новый караван, разросшийся до трехсот судов, выкупленных и зафрахтованных представителями компании в государственных верфях и у частных предпринимателей — купцов и судовладельцев. На такую меру им пришлось пойти из-за наплыва желающих найти легкое состояние в далекой стороне, где золото чуть ли не под ногами валяется. Слух о том пошел по стране после того, как оттуда привезли первую партию драгоценного металла, притом больше, чем добыли на Урале за полвека, когда там открыли первые и пока единственные в России месторождения. А когда еще через год привезли вдвое больше, то тут многие не выдержали искушения. Да и люди компании подогревали зарождающуюся золотую лихорадку, прельщали выгодными условиями акционеров и будущих старателей, обещали полное содействие на первых порах, пока не освоятся.

 Золотая лихорадка на Клондайке

В губернских представительствах каждый день заявлялись все новые люди из мещан и торгового сословия, кто-то вкладывал свои деньги, рассчитывая на солидные барыши, другие изъявили желание самим отправиться в те края. Предпочтение отдавали тем, кто имел ремесло, пригодное на новых землях, но даже таких набралось ко времени отправления больше двадцати тысяч человек. На столько не рассчитывали, просто не хватило судов и припасов для всех, потому взяли в этот караван меньше половины, в первую очередь тех, кто брал с собой семью, собираясь остаться надолго. И уже уполномоченные люди компании снаряжали следующий, вдвое больше нынешнего, так что передали быть готовым к приему новых десятков тысяч переселенцев.

Большая часть золотоискателей пожелала заняться промыслом на юге, в жаркой Калифорнии — зимовки на перевалочной базе в Таймыре хватило многим отказаться от сурового севера. Им выделили участки в предгорьях Сьеры-Невады по обе стороны Радужной, помогли со строительством хижин в новых поселениях, открыли здесь лавки с нужным товаром, а также приемные пункты добытого золота и шлиха. Как ни старалось местное руководство распределять участки справедливо, прибегая даже к жребию, но недовольства среди старателей не удалось избежать — у одного густо, а у другого пусто, хотя их наделы рядом и должны быть одинаковы! Тогда ввели арендную плату на кварталы побогаче, пустив ее на общие нужды — строительство дороги от пристани к поселкам, их благоустройство от уборки мусора и отхожих ям до высадки саженцев вдоль улицы, где-то даже озаботились доставкой горячей пищи к месту промысловых работ.

После споров и разборок, иногда доходивших до драк, люди все же как-то разобрались между собой и с начальством, угомонились здравым смыслом — хочешь место получше, плати за него! Казалось бы, все разрешилось, но вскоре возникли другие проблемы с новыми переселенцами, среди них хватило всяких отбросов. Все чаще происходили кражи и грабежи, а хуже всего — насилие над девушками и женщинами из соседних племен. Произошли стычки между пришлыми и индейцами, пролилась кровь с обеих сторон. Власти привлекли воинские патрули, но они лишь развели враждующие группы, скрытые нападения и схватки продолжались. Лишь после показательных судов над насильниками и грабителями, на которые пригласили пострадавших особ, выплаты выкупа каждой из них страсти понемногу улеглись, но еще долго между переселенцами и индейцами оставались неприязнь и недоверие.

Появились незваные гости со стороны Береговых хребтов и Сьеры-Невады — по-видимому, слух о несметных богатствах на севере и западе дошел до Соединенных Штатов и британской Канады, вот и потянулись самые отчаянные авантюристы через горы на вожделенную землю. Пока их было немного и с ними справлялись пограничные заставы, отправляли восвояси. Но уже следовало озаботиться будущим нашествием отморозков — а такие составляли большинство среди американских пришельцев, судя по первым столкновениям между ними и пограничниками, доходившим до настоящих боев. Перебросили почти все воинские подразделения из внутренних районов на границу, выстроили у перевалов укрепленные пункты, поставили здесь легкие орудия, практически подготовились к ведению серьезных боевых действий. Создали еще собственные отряды из числа тех, кто умел пользоваться стрелковым оружием, направили их патрулировать приграничную местность и ловить чужаков, как-то умудрявшихся пройти заслоны.

А однажды, в самый разгар лета 1797 года, к русскому форту у входа в залив Сан-Франциско подошла английская флотилия из двух десятков боевых кораблей. Посланец с флагмана передал коменданту форта ультиматум от имени адмирала сэра Джона Томаса, командующего тихоокеанским флотом Его Величества Георга III. Тот потребовал немедленного освобождения незаконно занятых земель, которые якобы уже двадцать с лишним лет, со времени их открытия Джеймсом Куком, принадлежат Британскому королевству. Комендант, старый майор, дал законный ответ: — … Кук мне не указ и вообще — такие дела может решать лишь генерал-губернатор. Сейчас он на севере, посему ждите его возвращения месяц, может два или приходите к тому сроку — милости просим…

На что посланец заявил: — Нам дано право силой вернуть свою землю. Если через час ваш гарнизон не сложит оружие и не сдаст нам форт, то мы атакуем…

В тот день разыгралось сражение на глазах испанских зрителей, высыпавших на стены своего форта — зрелище из ряда вон, два недруга сцепились между собой! Правда, шло оно недолго — получив несколько ядер в свои судна, англичане через пару часов ретировались. К тому же с дальней стороны залива подошли три русских сторожевых корабля и открыли огонь по неприятелю. Вражеские же снаряды не причинили значимых повреждений, лишь кое-где на крепостных стенах пробили наружный ряд бревен. Правда, противник не ушел обратно, направился вдоль берега на север. Иногда приближался вплотную, высматривая что-то, возможно, подыскивал место для будущего нападения и захвата плацдарма. Так дошел до Новороссийска, попытался с ходу пройти в бухту, но после предупредительного огня здешнего форта перед самым носом флагмана отвернул и убрался в свою сторону.

Этот рейд английских кораблей больше смахивал на разведку боем — выяснили расположение и оснащение русских укрепленных пунктов на побережье, возможные подступы к ним. Лексей и его помощники-губернаторы предполагали подобный интерес европейских держав к их земле после открытия несметных богатств, но рассчитывали, что у них есть еще достаточно времени укрепиться здесь и имели на то веские основания. Возможным врагам сейчас просто не до них — в Европе уже пятый год шла война двух коалиций с участием Франции и Испании с одной стороны, Британии, Австрии, Пруссии с другой. Российская империя также втянулась в их противоборство на стороне противников Французской республики, но не столь рьяно — императрица ограничилась денежной помощью на наемную армию, послала еще часть кораблей для морской блокады Франции в Северном море. Случившийся выпад английского флота показал истинные намерения колониальной империи — ради выгоды готова пойти на обострение отношений со своим союзником.

Принялись спешно укреплять береговую линию — в течении этого и следующего годов построили еще десяток фортов, поставили дальнобойные морские орудия, способные побороться с линейными кораблями. Их завезли в прошлые годы, но до времени не торопились ставить — хватало других забот, теперь установили на самых первых и новых фортах. На собственной верфи в Новороссийске спустили на воду первые корабли малого и среднего класса — от брига до легкого фрегата, — они уже вышли на патрулирование прибрежных вод. Озаботились производством противокорабельных мин большой мощности, представлявших опасность даже крупным дредноутам, не говоря о линкорах. Для установки минных полей переоборудовали часть старых судов со специальными устройствами для закладки зарядов и траления.

Так что приняли все возможные меры обороны, позволявшие отбить нападение любого противника, того же британского флота. Во всяком случае, не станут легкой добычей, враг не раз подумает — стоит ли цель немалых потерь. Но ни в тот, ни в последующий годы англичане не решились напасть на русские форты, хотя не раз видели на горизонте их корабли — одиночные или в составе небольших групп. По-видимому, следили за происходящим на берегу, иной раз пытались подойти ближе, чтобы рассмотреть получше, но их отгоняли сторожевые суда, правда, и не преследовали, если те уходили. Боевых столкновений между ними пока еще не произошло — экипажи получили команду быть готовым ко всему, но самим первыми не нападать. По всей видимости, английским морякам предписывалось то же, после того первого нападения вели себя намного осторожнее, избегали возможных инцидентов.

Тем же летом 1797 года, еще до нападения английской флотилии на русский форт, курьерским кораблем из Охотска доставили депешу о важных событиях в столице — в конце минувшей осени скончалась императрица, на трон взошел наследник, Великий князь Павел Петрович. Для Лексея эта новость стала значимой, хотя и не совсем неожиданной — что-то из прежней памяти сохранилось, правда, без точной даты. В какой-то мере испытал сожаление о кончине матери, но не скорбь или горе. Она всегда была ему чужой, никогда не чувствовал от нее материнского внимания и ласки, если не считать каких-то даров или некоторых привилегий, да и сам не питал сыновьей любви, только уважение к сильной женщине, иногда обиду или разочарование. Больше заботили будущие отношения с единоутробным братом, тот не скрывал неприязни к правящей матери, по сути узурпировавшей власть. Так что предполагал возможным любой исход от нового правителя — как к себе, так и своему делу, ставшим реальным благодаря покойной императрице.

Осенью того же года курьерским кораблем из столицы получил пакет с печатью самого императора. В ней имелись две грамоты — в одной ему жаловался чин адмирала за заслуги в освоении заморских территорий, в другой награждался орденом Святого Владимира второй степени. С ними еще лежало письмо, написанное неровным, но все же разборчивым почерком:

— Брат мой любезный, ты близок моему сердцу, хотя по воле нашей матери не свиделись прежде. Много недостойных мужей она привечала и лишь немногие честно заслужили преференции. Я следил за тобой долгие годы, насколько мне то было доступно. Знаю о подвигах на море и твоих достижениях в далекой Америке, считаю лучшим из тех, с кем мне довелось обходиться — хотя по известным тебе причинам таких было немного. Брат мой, ты нужен здесь — предстоит свершить многое, а способных к тому слишком мало. Передай свое дело кому посчитаешь возможным, сам же с семьей поскорей приезжай в столицу. Твой брат Павел.


КОНЕЦ КНИГИ



Оглавление

  • Сын императрицы. Книга 1. В начале славных дел
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  •   Глава 9
  •   Глава 10
  •   Глава 11
  •   Глава 12
  •   Глава 13
  •   Глава 14
  •   Глава 15