Диктаторы в зеркале медицины [Антон Ноймайр] (fb2) читать онлайн

- Диктаторы в зеркале медицины (и.с. След в истории) 3.88 Мб, 494с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Антон Ноймайр

Настройки текста:



Антон Ноймайр
ДИКТАТОРЫ В ЗЕРКАЛЕ МЕДИЦИНЫ
НАПОЛЕОН ГИТЛЕР СТАЛИН

*
Серия «СЛЕД В ИСТОРИИ»


© Оформление, изд-во «Феникс», 1997

© Художник С Царёв, 1997


© Picbler Verlag Gmbh, Vienna

© Anion Neumayr.

Diktatoren im Spiegel der Medizrn

Об авторе

Надворный советник, университетский профессор медицины Антон Ноймайр известен во всем мире как врач-терапевт Будучи также выпускником «Моцартеума» (Зальцбургской консерватории), он приобрел известность как пианист, чему способствуют его регулярные концертные выступления в Венском филармоническом обществе. Профессор Ноймайр — неутомимый лектор, докладчик и популяризатор, постоянно выступающий с докладами на собраниях различных научно медицинских обществ и с лекциями об интерпретации историй болезни выдающихся исторических личностей.

Профессор Ноймайр известен широкой публике как автор трехтомного труда «Музыка и медицина», вышедшего в 1987–1991 гг в издательстве Jugend & Volk и уже переизданного на английском и японском языках, а также как ведущий телепередачи «Диагноз».

Предисловие

Данная книга представляет собой попытку проанализировать с медицинской точки зрения блестящий взлет и жалкий закат трех политических деятелей, оказавших поистине невероятное влияние на ход европейской истории двух прошедших столетий. Следы, оставленные ими в истории, видны и по сей день.

Всемирная история знает немало личностей, подобно кометам появившихся на ее небосклоне, энергия которых была подобна стихийному бедствию, а сила убеждения позволяла поставить огромные массы людей на службу собственным эгоистическим интересам. Однако именно с личностью Наполеона в историю вошел тип одержимости властью, который не имел себе равных в прошлом по степени презрения к людям в действиях и их мотивациях. Выбранные мною исторические личности были готовы без малейших колебаний принести гекатомбы человеческих жизней на алтарь своего властолюбия, жажды славы, садистской жажды мести и бредовых идей, бесстыдно прикрываясь при этом высокими национальными и идеологическими мотивами.

Страшные события, потрясавшие Европу на полях сражений на рубеже XVIII–XIX веков, в советском ГУЛАГе и в немецких концлагерях, немыслимые нарушения прав человека вплоть до геноцида включительно более или менее подробно описаны в многочисленных и широко доступных биографических изданиях и исторических трудах, где они прокомментированы с позиций, представляемых авторами этих произведений. Однако лишь немногие авторы до настоящего времени задавались вопросом о том, какие факторы способствовали развитию столь кошмарных исторических личностей, какие психологические признаки должны были превалировать, для того чтобы личность оказалась вообще способной к столь брутальному и беспощадному поведению и к тому же оказалась способной захватить власть над миллионами людей. Сегодня совершенно невозможно понять, особенно молодым людям, каким образом можно настолько попасть под власть нереальных и просто бредовых идей какого-либо индивидуума, причем настолько, чтобы, поддавшись массовой истерии, стать готовым с радостью отдать собственную жизнь за осуществление идей своего идола.

Предлагаемый вниманию читателя медицинский анализ должен поэтому содержать не только и не столько распознавание соматических заболеваний, ставшее с большой определенностью возможным на основе биографического анамнеза с учетом современных медицинских знаний, хотя в случае Наполеона такой анализ уже сделал необходимым исправление ряда медицинских ошибок. Куда более интересным представляется построение психограмм и психиатрические, историко-психиатрические и, что важнее всего, судебно-психиатрические исследования, позволяющие прежде всего в случае Гитлера и Сталина сделать их поступки и преступления доступнее для нашего понимания. Любое медицинское исследование требует беспощадной правдивости и объективности, и не исключено, что какой-нибудь шовинистически настроенный или излишне заидеологизированный читатель лишится части своих иллюзий. С другой стороны, будет совсем не плохо, если знание истинного характера идола, возведенного путем целенаправленной пропаганды на героический пьедестал, будет способствовать тому, что хотя бы некоторые навязанные и бездумно принятые представления будут добровольно выброшены за борт. И, наконец, но не в последнюю очередь, хотя бы некоторым станет ясно, сколь безответственно мы поступаем, давая опутать себя искусству демагогического убалтывания, поставленному на службу бредовым идеям народных трибунов, одержимых манией власти. Для того, чтобы эта опасность наконец-таки была осознана, необходимо окончательно и бесповоротно похоронить многие существующие легенды и позволить наконец проявиться истинной реалистической картине трех героев новой и новейшей истории Европы. И здесь помощь медицины трудно переоценить.

Вот почему эта книга рассчитана не только на тех читателей, которые интересуются медициной и историей, но и на любого человека, не разучившегося мыслить политически и не растерявшего гражданскую совесть.

Вена, январь 1995 г.
Антон Ноймайр

НАПОЛЕОН БОНАПАРТ

Наполеон сделал в действительности только то, и время сохранит только то, что он сделал, не погрешив против справедливости, и это подтвердит природа своими законами.

Сохранится то и только то, что было в нем от действительности.

Все прочее есть дым и прах.

Томас Карлейль. О героях, почитании героев и героическом в истории, 1841 г.

Легенду о том что целью Наполеона была свобода народов и лишь враги — во главе с Великобританией — помешали ему осуществить эту цель, создал он сам уже в годы ссылки на острове Св. Елены. Позднее эту легенду подхватил, развил и окрасил в романтические тона Наполеон III. Поэтому она жива и по сей день в определенных кругах и литературных произведениях. Лишь в последние десятилетия в основном во Франции начал создаваться более реалистичный и дифференцированный образ Наполеона, в котором находит свое отражение и разрушительное, и созидательное начало в его деятельности, а его роль как соавтора современной европейской истории начинает проявляться в истинном свете. Гениальным образом объединив в себе как идеи Просвещения и Великой французской революции, так и волю к абсолютной власти, он во многом предопределил дух и ход XIX столетия. Безграничная жажда власти Наполеона разрушила «старый режим» далеко за пределами королевства Людовика XIV и привела в движение могучие политические и экономические силы. И по сей день во французском праве и во многих областях французской системы управления чувствуется организующая сила его прогрессивного духа. В Италии и Германии благодаря ему возродилась национальная идея и начался прорыв от феодальной раздробленности и привилегий знати к национальным правовым государствам.

Поэтому не удивительно, что в девятнадцатом и отчасти даже в двадцатом веке поэтический образ Наполеона имеет как бы два лица в зависимости от того, кто является создателем образа. Одно лицо — это лицо грубого тирана, властолюбца и шарлатана, пораженного манией величия. Второе лицо принадлежит славному продолжателю дела Революции, покорителю народов и сверхчеловеку. Его искусством великого полководца восхищались все: солдаты его обожествляли, а враги пытались ему подражать. Достойное легенды восхождение от корсиканского мятежника до императора французов и покорителя европейского континента сделало его в глазах мира уникальной всемирно-исторической личностью, которая в принципе исключает саму возможность рационального познания и которой вне всяких сомнений подходит определение «Великий». Как точно подметил однажды Якоб Буркхардт, «история любит в определенные моменты как бы концентрироваться в одном человеке, и этому человеку покоряется мир. Великие индивидуумы представляют собой совпадение всеобщего и особенного, неподвижности и движения в единой личности. Они обобщают в себе государства, религии, культуры и кризисы».

Наполеону не было дано увлекать за собой массы политической риторикой или мощью своего голоса завоевывать сторонников для себя или, что то же самое, для своих умопомрачительных идей. Тем не менее он в полной мере отдавал себе отчет в том, какое значение имеет целенаправленное влияние на массы, и инстинктивно чувствовал, как завоевать их поддержку и воодушевление для своих невиданных планов. Обращаясь ретроспективно к другим историческим личностям, он пришел к такому выводу:

«Люди, которым удалось изменить мир, никогда не могли бы сделать это, убеждая вождей, но всегда лишь возбуждая массы. Первое средство принадлежит миру интриги и способно принести лишь второразрядные результаты. Второе средство — путь гения, и оно меняет лицо мира».

Характер Наполеона, в котором демонические страсти выступали в паре с холодным, расчетливым и острым умом, его жгучее честолюбие, его безграничная вера в себя, его фантастически верный инстинкт, его несгибаемая воля и практически не знавшая границ работоспособность настолько же наглядно выведены в его наиболее фундаментальных биографиях, как и тот исторический фон, на котором разыгрывались события его восхождения, подобного полету кометы, и его низвержения. До сегодняшнего дня едва ли не все историки, предпринимавшие попытки описать характер Наполеона, сходясь во мнении о ярко выраженной поляризации проявлений его характера, тем не менее практически не пытались серьезно осмыслить причины этого явления. Поэтому для лучшего понимания характера Наполеона следовало бы подвергнуть объективному медицинскому исследованию его юношеский анамнез. Подробный биографический анамнез также позволит нам, используя детали и факты медицинского характера, которые до настоящего времени либо вообще не удостаивались внимания, либо это внимание было недостаточным, объяснить различные кризисы его военной карьеры и личной жизни, перед которыми у историков опускаются руки. Ибо: «При Ватерлоо Наполеона победил не Веллингтон!»

Медицинская биография Наполеона — полководца, государственного деятеля и императора французов — способна удивить исследователя некоторыми весьма неожиданными деталями, не говоря уже о трагической картине на острове Св. Елены, где он, будучи узником, был обречен на медленную мучительную агонию. Унижения, перенесенные им на этом уединенном скалистом островке, вероятно, в немалое степени способствовали развитию болезни, которая в конечном итоге привела его к мучительной смерти. Однако даже в новейших медицинских публикациях это заболевание интерпретируется неверно. Обобщенное описание жизни и смерти Наполеона с точки зрения врача должно довершить портрет этой исторически столь значительной личности и сделать его по-человечески более понятным.

Биографический анамнез Детские и юношеские годы

Наполеон появился на свет на острове Корсика, и поэтому общепринято называть его корсиканцем. Несмотря на то, что его предки жили на острове не одно столетие и все это время ощущали себя истинными корсиканскими патриотами, генеалогические исследования совершенно неопровержимо доказывают, что основоположники семьи Бонапарт (первоначально Буонапарте) имели германское происхождение. Не вполне ясно, к какому германскому племени они принадлежали — франков или лангобардов, но тот факт, что предки Бонапарта носили германские имена, доказан документально. Первый из них, принявший фамилию Буонапарте, граф Вильгельм, принадлежал к роду Кадолингов, расселившихся от Ломбардии до Тосканы, участвовавших в нескольких крестовых походах и в ХIII веке ставших гибеллинами и принявших сторону германского императора. До 1529 года они обитали в области Генуя и лишь затем переселились на Корсику, где в самом скором времени стали одной из самых уважаемых и зажиточных семей города Аяччо.

27 марта 1746 года здесь родился Карло Мария Буонапарте, который на тридцать восьмом году жизни обессмертил себя, став отцом Наполеона, и навсегда возложил на себя ответственность за то, что его семейство ворвалось во всемирную историю подобно стихийному бедствию. Он был всесторонне одаренным, темпераментным и прекраснодушным человеком, но в то же время страдал от неумеренного честолюбия. Постоянная жажда богатства, почестей и славы не давала ему покоя в течение всей его жизни. Тысячи смелых и фантастических планов и идей проносились через мозг этого «графа Буонапарте» — так охотно называл он себя, гордясь древностью своего рода.

Мария Летиция Рамолино, мать Наполеона, родилась 4 августа 1750 года в семье итальянского происхождения, которая по положению и древности рода вполне могла потягаться с Буонапарте. Жизнь молодых супругов с первого дня проходила под знаком борьбы за освобождение Корсики от почти двухвекового генуэзского владычества, которую возглавлял Паскуале Паоли. Уже к 1764 году корсиканцам удалось очистить почти всю территорию острова от генуэзцев. Генуэзской республике наконец надоело сражаться с упрямыми горцами и она за соответствующее денежное вознаграждение отдала остров французам.

Настала очередь Людовика XV попробовать сделать из корсиканцев покорных подданных. Паоли, однако, не смирился с поражением и начал партизанскую войну против вторгшихся на остров французов Эта борьба не оставила в стороне и Карло. Но ни отчаянное сопротивление Паоли, ни энтузиазм Буонапарте уже не могли спасти независимость корсиканцев, ибо малочисленная корсиканская милиция не могла долго противостоять численно превосходящим ее французам. После разгромного поражения Паоли вынужден был покинуть остров.

Во время партизанской войны Летиция повсюду сопровождала Карло, ухаживала за ранеными и подносила боеприпасы бойцам на передовую. В это самое время она носила под сердцем своего уже второго ребенка. Этот ребенок был зачат под грохот пушек в самом прямом смысле слова и появился на свет после поражения героического сопротивления корсиканцев 15 августа 1769 года в Аяччо. При крещении он получил имя Наполеоне Буонапарте. Колокол, известивший о его рождении, дрожал от раздававшихся поблизости боевых сигналов, а сам новорожденный вдыхал тяжелый воздух взаимной ненависти между корсиканцами и французами. Сам Наполеон позднее описывал обстоятельства своего рождения так:

«Вокруг моей колыбели раздавались крики умирающих, сгон угнетенных, слезы отчаяния. Мое рождение было совершенно неожиданным и внезапным… Моей матери, находившейся на сносях, довелось разделить все тяготы и лишения войны за свободу. Это произошло как раз в праздник Вознесения Богородицы. Матушка чувствовала себя еще достаточно хорошо и отправилась к мессе, однако переоценила свои сипы. Не успела она дойти до церкви, как начались схватки. Она быстро повернула назад и едва успела добежать до гостиной, где и родила меня на диване, на старом одеяле. Я получил имя Наполеон, которое в нашей семье было принято давать второму сыну».

В биографиях, в том числе и в самых современных, живописуется рождение Наполеона в передней дома на ковре с орнаментом, изображающим подвиги героев «Илиады». Однако, согласно заявлению Наполеона, сделанному им на острове Св. Елены, это не более чем красивая легенда. Юность его также окружена целым роем подобных легенд, согласно которым он уже мальчишкой отличался необычным нравом. Однако из собственных признаний Наполеона и из воспоминаний друга семьи Буонапарте, герцогини Абрантес, мы узнаем, что в характере маленького Наполеона присутствовали лишь слабые намеки на те качества, по которым можно было бы предположить, что станет он человеком выдающимся. Тем не менее в его мемуарах мы находим некоторые замечания, позволяющие сделать определенные выводы:

«Я был своенравным ребенком. Ничто не приводило меня в восторг, ничто не выводило из себя. Я был забиякой и драчуном, не боялся никого. Одного я ударил, другого исцарапал, и меня все боялись… Но хотя я рос диким и необузданным, авторитет матери я все же признавал. Всем своим счастьем и всем тем хорошим, что я совершил, я обязан матери и ее безупречным принципам. Да, у меня нет никаких сомнений в том, что будущее ребенка зависит от матери… С малолетства я любил военные игры, и когда я видел солдат, марширующих по улице, бежал следом. Склонность к точным наукам проявилась у меня очень рано, и матушка часто рассказывала мне, как я рисовал на стене математические фигуры, в то время как меж братья и сестры предавались детским играм».

От няни Наполеона Саверии герцогиня Абрантес узнала о многих событиях из детских и юношеских лет будущего императора. Так, она рассказывала, что «Наполеон почти никогда не плакал, когда его наказывали. Если ему приходилось сносить удары, то от боли у него порой выступали слезы, но ненадолго, и если он не был виноват, никакими силами нельзя было заставить его просить прощения». Воспитателем был не столько отец, который так гордился сыном, что готов был все ему спустить с рук, сколько мать, умевшая держать в узде своего неистового и упрямого отпрыска, по мере необходимости прибегая к тумакам. Чувство уважения к ней, к той, которую позднее называли «императрицей матерью», он сохранил в течение всей своей жизни. По его мнению, она носила голову мужа на теле слабой женщины, которая позднее смогла вынести все потери и лишения с достойным восхищения величием.

Няня Саверия так рассказывала о внешности Наполеона:

«Наполеон не был таким красивым ребенком, как, скажем, его брат Жозеф; голова его была слишком велика по сравнению с телом — этот недостаток внешности вообще был нередок в семье Буонапарте. Что было приятно в юном Наполеоне — выражение глаз и мягкость, проявлявшаяся в минуты доброжелательного настроения… Из всех детей мадам Летиции (в живых осталось еще четыре брата и три сестры. — Прим. автора) именно у будущего императора менее всего можно было заподозрить черты, указывающие на грядущее величие».

И гем не менее, уже в этом непоседливом мальчишке проявлялась своеобразная и самостоятельная натура, несомненно выделявшая его из среды товарищей по детским играм. Наряду с воспоминаниями матери об этом свидетельствуют менее известные записки его дяди Микеле Дураццо, который, в частности, писал:

«У нас не было детей, и я принимал близко к сердцу детей родственников. В особенности это относилось к маленькому Набулио. В нем всегда была какая-то таинственность и, в то же время, могла проявиться жажда приключений, порывистость и крайняя вспыльчивость. Порой он становился ужасно агрессивным, грубым и жестоким. Несмотря на всю строгость отца ему всегда удавалось добиваться своего, из-за чего он прослыл невоспитанным мальчиком и неисправимым хулиганом… Маленький Набулио был необычайно гордым человеком и никогда этого не скрывал, гордость выражала сущность его личности… Его первый учитель, достойный аббат, немало натерпелся от его необузданного нрава. Во время занятий его мысли то и дело куда-то уходили, он становился то невнимательным, то восторженным, то страстным, то равнодушным. Он оскорблял религиозные чувства учителя, не обращая внимания на его упреки… Однажды, когда его решили выпороть, он оказал отчаянное сопротивление и укусил аббата за руку… В детстве с ним случались припадки гнева, иногда столь сильные, что он становился в буквальном смысле слова больным и орал вне себя от ярости. Из элементарного духа противоречия он отказывался спокойно стоять в углу, трясся как в лихорадке и отказывался принимать пищу… Однажды ночью меня разбудили крики — в предгорьях бушевал пожар, пылали заросли маки, а Набулио не было дома! Меня передернуло от мысли, что наш сорвиголова поджег заросли и теперь сам может погибнуть в пламени пожара. Но тут раздался крик пастуха: «Эй, там кто-то стоит на башне!». «Это наш мальчик», — сказал я, и это действительно оказался Набулио. Он просто хотел насладиться величественным зрелищем и для этого поджег пустошь, а сам взобрался на башню».

Уже в раннем возрасте проявилось пристрастие Наполеона ко всему военному. Поэтому отец определил для него карьеру офицера и в возрасте девяти лет отправил его вместе со старшим братом Жозефом в коллеж, находившийся в городе Отене на севере Франции. Мальчик должен был прежде всего как можно скорее овладеть французским языком — до сих пор он говорил только на диалекте своего родного острова.

Через несколько месяцев Карло Буонапарте смог добиться перевода сына в королевскую военную школу в Бриенне. Это учебное заведение предназначалось исключительно для детей дворянства и было призвано обучить их военному ремеслу. В списке воспитанников бриеннской школы мы находим следующую запись: «Сегодня, 23 апреля 1779 года, в Королевскую военную школу в Бриенн-ле-Шато вступил Наполеон Буонапарте девяти лет, восьми месяцев и пяти дней от роду».

Было ясно, что нищий сын корсиканца, принадлежавшего к сомнительному дворянству, в подобном учебном заведении обречен ощущать себя неполноценным, и высокомерие школьных товарищей оказалось весьма болезненным для его гордости. Он писал домой, что ему «надоело быть мишенью для аристократических ублюдков, гордых теми удовольствиями, которые они могут себе позволить, поносящих и осмеивающих меня за то, что я вынужден себе во многом отказывать». Но он не мог бросить военную школу и поэтому уже в юном возрасте попытался создать дистанцию и выстроить барьер между собой и своими товарищами. Этот барьер впоследствии так никогда и не исчез. Луи Бурьен, позднее секретарь и государственный советник Наполеона, в своих мемуарах так рассказывает о своем бывшем однокашнике: «Впечатления о несчастьях Корсики и собственной семьи с раннего детства так глубоко запечатлелись в его сознании, что одиночество стало его потребностью… В его словах всегда была какая-то горечь. В нем не было ничего нежного. Причинами этого, по всей видимости, были несчастные обстоятельства, постигшие семью ко времени его рождения, и, во многом, память о порабощении родины, которое ему довелось пережить в детстве». Действительно, ему, единственному корсиканцу в бриеннской военной школе, единственному побежденному среди победителей, ненавистна была сама мысль о покорении Корсики Францией. Чувство уязвленной национальной гордости завело его столь далеко, что он осмелился даже высказать недовольство собственным отцом за то, что он позволил себе якшаться с французами. Однажды во время совместного обеда с преподавателям и последние позволили себе не вполне почтительно отозваться о Паоли. В ответ Наполеон взорвался: «Паоли был великим человеком! Я никогда не прощу моему отцу, который был его адъютантом, того, что он помог присоединить Корсику к Франции. Он обязан был верить в счастливую звезду своего генерала и пасть вместе с ним».

Будучи вынужденным к сдержанности и замкнутости, он уходил в мир героев Плутарха. Часто можно было видеть, как он читает или задумался о чем-то в том уголке сада, который был предоставлен его попечению, чем он, кстати, занимался с большой охотой. Так прошли пять лет бриеннского кадетства. В эти годы он вынужден был безропотно принимать любые несправедливости и унижения, но с каждым перенесенным унижением в нем рос жаждущий мятежный дух, чувство презрения к людям и сознание собственной ценности. Чем больше отторгали его от себя школьные товарищи, тем сильнее было его желание отплатить им за это в будущем и отомстить Франции за все унижения. Но прежде всего его переполняло смутное желание освободить родной остров от французского ига.

От такой военной школы трудно было ожидать основательного общего образования. Из выпускного аттестата явствует, что он «отличался талантом и усердием в математике, успехи в изящных искусствах и латыни не вполне удовлетворительны… Достоин быть принятым в Парижское военное училище». В Париже, в октябре 1784 года, отчужденность и враждебность окружающего мира проявились еще более явственно. В этом училище он через год худо-бедно едал экзамен на офицерский чин и получил назначение на должность подпоручика артиллерийского полка «Ля Фер», расквартированного в Балансе. Из выпускной характеристики: «Выдержан и усерден. Учебные занятия любого рода предпочитает развлечениям, с удовольствием читает произведения хороших авторов… Молчалив, склонен к уединению, своенравен, высокомерен и эгоистичен. В ответах на вопросы немногословен и решителен, в споре находчив, хорошо аргументирует доводы. Самолюбив, честолюбив беспредельно».

В скучном гарнизонном городе Балансе он мог бы впасть в отчаяние, если бы не возможность погрузиться в мир литературы. Позднее он напишет: «Когда мне была оказана честь служить простым лейтенантом артиллерии, я провел три года в гарнизоне Баланса. Я не был склонен проводить время в обществе и жил крайне уединенно. Зато волею счастливого случая поселился неподалеку от образованного и весьма любезного книготорговца. В течение этих трех гарнизонных лет я читал и вновь перечитывал его библиотеку и не позабыл того, что не имело прямого отношения к моей службе. Кроме того, природа наградила меня хорошей памятью на цифры».

О том, насколько серьезно стремился он к совершенствованию своего общего образования, усердно используя путь самостоятельных занятий, свидетельствуют написанные неразборчивым почерком отрывки из множества тетрадей, которые в печатном виде занимают 400 страниц. В это же время Наполеон и сам взялся за перо. Он сделал наброски новелл и приступил к роману, действие которого разворачивается на Корсике — произведения, проникнутые ненавистью к Франции, но так и не завершенные.

В то время как безысходное положение Корсики все больше и больше занимало его мысли, он ясно ощущал противоречия в реальном мире, с которым ему приходилось сталкиваться. Это вылилось в комплекс таких проявлений, как усталость от жизни, мировая скорбь и симптомы депрессии. В 16 лет он написал: «Что я ищу в этом мире? Ведь если мне все равно суждено умереть, то почему бы не покончить с жизнью уже сейчас?» Если даже предположить, что у него не было серьезных суицидальных намерений, подобные настроения у совсем еще зеленого юнца не могут не настораживать.

С подобными настроениями в 1786 году он прибывает на родину в свой первый отпуск и сразу оказывается втянутым в борьбу на два фронта. Для друзей-французов он был слишком корсиканцем, а патриотически настроенные корсиканцы видели в нем прислужника французского короля во вражеском мундире. Из дневника Наполеона: «Всегда одинокий, даже когда окружен людьми, возвращаюсь домой, чтобы предаться своим одиноким мечтам и волнам отчаяния. Куда оно ведет меня сейчас? Навстречу смерти. Но все же я стою на пороге жизни и смею надеяться, что мне еще будет дано долго дышать… Мне все время не везет и ничто не приносит радости, зачем же дольше терпеть жизнь, в которой ничего не удается!.. Какой спектакль дома!.. Что происходит с моей родиной, а я совершенно бессилен что-либо изменить. Вполне достаточно причин бежать в тот мир, где придется славить тех, кого ненавижу… Жизнь стала мне в тягость, ничто меня радует, все доставляет боль».

После тяжелого года, в течение которого он должен был разрываться, пытаясь разрешить денежные и семейные заботы, Наполеон, по-прежнему в состоянии безнадежности и депрессии возвращается во Францию, в свой гарнизон, который теперь, весной 1788 года находился в Озонне. Здесь, однако, растущая благосклонность генерала сумела быстро изменить его настроение к лучшему. Он пишет дяде о том, что высший начальник поручил ему «построить на стрельбище различные сооружения, требующие сложных расчетов» и о том, что он получил для досконального изучения труды о ведении современной войны и тактических операций, которые послужили основой для развития впоследствии его общепризнанного стратегического таланта. В это же время он проходит начальный курс политических знаний. Особое впечатление произвели на него Вольтер и Руссо. Весьма характерно присутствие в его дневнике «Меморандума о королевской власти», в котором он попытался изобразить узурпацию королевской власти в двенадцати монархиях тогдашней Европы и пришел к заключению о том, что «лишь немногие из них заслуживают того, чтобы не быть свергнутыми». Из во «Писем о Корсике» можно заключить, что Людовик XVI дважды достоин лишиться своего трона: во-первых, как абсолютный монарх Франции и, во-вторых, как узурпатор и колониальный властитель Корсики.

Корсиканская авантюра

Мать Наполеона, посетившая его, по ее же собственным словам, в 1782 году в бриеннской военной школе, вспоминала, что вид сына привел ее в отчаяние — он выглядел настолько плохо, что порой его трудно было узнать. В Озонне его общефизическое состояние еще более ухудшилось. Нищенское жалование молодого артиллерийского поручика вынуждало вести крайне скромный образ жизни, ограничивая свои потребности «по принципу травоядности» (выражение Наполеона), сводившемуся к хлебно-молочной диете, в которую изредка вводилась кукуруза. Он с гордостью сообщал матери о том, что научился ограничивать себя одним-единственным приемом пищи в течение дня. Если учесть то обстоятельство, что он весьма ревностно относился к своим служебным обязанностям, то едва ли кого-либо удивит, что в результате такого образа жизни он чрезвычайно исхудал.

В довершение всех бед летом 1788 года он заболел лихорадкой, жертвой которой стали также многие его товарищи по гарнизону. По всей видимости, болезнь долго не отпускала. Из письма дяде, кардиналу Жозефу Фешу: «Мне немного нездоровится. Причиной этому скорее всего являются трудные обязанности, которые мне пришлось выполнять в последнее время… Больше всего меня беспокоит здоровье. Мне кажется, что оно как-то пошатнулось». Характерно для его безмерного честолюбия: несмотря на слабую конституцию, истощение и ухудшающееся общефизическое состояние, он и не думает как-то уклониться от невзгод суровой гарнизонной службы.

Вскоре отзвук революционных событий в Париже, прежде всего взятия Бастилии, считавшейся бастионом абсолютизма (14 июля 1789 года), докатился и до Озонна. После провозглашения Декларации прав человека и гражданина 27 августа 1789 года и лозунгов «Свобода, равенство и братство» молодой подпоручик с воодушевлением ожидал провозглашения независимости Корсики и надеялся, что это произойдет в самое ближайшее время. В сентябре того же года он спешно испросил отпуск, надеясь воспользоваться благоприятным моментом в интересах Корсики. В это же самое время созванное в Аяччо собрание корсиканских представителей избрало его старшего брата Жозефа председателем Совета области. И Паскуале Паоли также вернулся на родину из своей английской ссылки. Наполеон надеялся, что независимость Корсики будет достигнута силами Национальной гвардии под руководством Паоли. Отсутствие единства и постоянные распри между общественно-политическими группами не позволили, однако, достичь этой цели. Разочарованный Наполеон вынужден в феврале 1791 года вернуться в свою часть, где он, правда, весьма скоро был произведен в поручики.

Существует документ того времени, дающий представление о тогдашнем образе мыслей Наполеона и о его последующих делах, а именно сочинение, поданное на конкурс Лионской академии, победителя которого ждала крупная награда. Вопрос конкурса был сформулирован так: «Какие истины и какие чувства необходимо внушить людям для их счастья?» В этом сочинении в первый раз явно проявились обе души, сосуществовавшие в нем: холодный, расчетливый разум с одной стороны и необузданные, страстные эмоции с другой. Это потом не раз проявилось в его подвигах и злодеяниях. Отдавая дань идеям, господствовавшим в го время, он ратовал в своем сочинении за взвешенное сочетание чувства и разума и предостерегал от соединения «чувства с безудержным воображением», ибо иное неизбежно повлечет за собой беду. Поэтому люди с неудержимой фантазией «не должны быть допущены к деятельности, направленной на сохранение существующего порядка, так как они нарушают его высшие законы» Правильность подобного требования он доказывает на исторических примерах: «Честолюбие — это неотступное желание удовлетворить высокомерие или неумеренность. Страсть, которая вообще не может быть удовлетворена, привела Александра от Фив в Персию, от Гранина через Иссы в Арбеллу и далее в Индию. Честолюбие заставило его покорить и опустошить мир, но так и не принесло ему удовлетворения».

Что ни говори, мысль действительно благоразумная, которая весьма бы ему пригодилась в более поздние моменты жизни, но именно благоразумия не хватало ему уже в то время, когда писались эти строки. Он снова испросил отпуск, снова явился на Корсику и попытался взять свою судьбу в собственные руки. Движимый неудержимым честолюбием и снедаемый жаждой чести и славы, он начал делать именно то, от чего сам столь страстно предостерегал других в своем сочинении. Используя маккиавелиевские методы, прибегнув к подтасовкам результатов выборов, взяткам, клевете и даже угрозе насилия против избирательного комиссара, он попытался добиться должности командира корсиканской милиции и выборной должности. Действуя стань порочным образом, 1 апреля 1792 года он был избран заместителем командира одного из добровольческих батальонов, а затем, не гнушаясь ничем, попытался с помощью радикалов захватить военную и политическую власть в Аяччо. При этом он не остановился даже перед тем, чтобы оклеветать своего недавнего идола, главнокомандующего корсиканской Национальной гвардией Паскуале Паоли, в результате чего настроил против себя почти всех корсиканцев и вскоре вынужден был спешно бежать с Корсики. В конце мая 1792 года он вновь в Париже с прошением о восстановлении в армии. Теперь во Франции он бывший поручик и почти дезертир, на Корсике — бывший подполковник, преследуемый законом, без средств и обреченный на голодное существование. У Наполеона оставалась последняя надежда — радикалы. Он присоединяется к Робеспьеру, поскольку связывает свой успех только с падением династии.

8 июля 1792 года он вновь зачислен в армию, еще через два дня произведен в капитаны. Но не вызывающая симпатии практика революционных масс и якобинцев, которые «ведут себя как помешанные, без тени присутствия здравого человеческого рассудка», как он писал брату Жозефу, мало способствовала тому, чтобы у него могло возникнуть внутреннее желание пойти на войну, объявленную Францией своему заклятому врагу — Австрийской империи — в апреле 1792 года. Куда заманчивее показалось ему снова встать на борьбу за корсиканское дело. Поэтому в сентябрю он покинул Париж, где вскоре Комитет общественного спасения полностью взял на себя заботу об «общественном благе», а Революционный трибунал стал отправлять всех осужденных в качестве классовых врагов граждан, включая самого короля, на гильотину. Наполеон надеялся, что на Корсике военный успех, наконец, приведет его к личной славе и политической власти. Однако не вполне честное поведение по отношению к начальнику, которому он непосредственно подчинялся как командир батальона, вскоре привело к тому, что Наполеон утратил благосклонность Паоли, а когда его брат и соратник Люсьен донес на народного героя и патриота Паоли как на сепаратиста и контрреволюционера, все было кончено — дан сигнал к началу охоты на всю семью Буонапарте. Их дом разрушили, и мать вместе с детьми вынуждена была бежать. 11 июня 1793 года Наполеон покинул остров вместе с семьей.

Трижды он пытался завоевать его как освободитель. И вот он изгнан с родины как француз. Теперь только сотрудничество с якобинцами еще оставляет ему шанс утолить жажду власти. За время, проведенное на Корсике, он успел многократно нарушить и предать те принципы, которые он изложил в сочинении для Лионской академии. И никакие моральные барьеры не препятствовали ему теперь публично назвать себя в политическом сочинении якобинцем. В этой агитке он не только продемонстрировал незаурядное умение мгновенно приспосабливаться к реальности, если это сулило выгоду, но также впервые явил миру свои способности в области пропаганды и управления массами. Вскоре после обращения в якобинскую веру он приобрел репутацию «Робеспьера в седле». Свое равнодушие к принципам он, естественно, не афишировал, но в действительности якобинцы интересовали его только как ступенька на пути к богатству, власти и славе.

От бригадного генерала до первого консула

Вскоре после поступления на службу Конвенту Наполеону представилась возможность доказать верность якобинскому делу, используя свои военные знания. Это случилось во время восстания граждан Тулона. Когда командующий артиллерией выбыл из строя по ранению, осада города была поручена молодому капитану. Предложенный им план операции был одобрен командующим генералом Дюгомье, и 17 декабря 1793 более чем через три месяца беспощадного обстрела «созревший» город был взят штурмом. «Революционный» пыл и военные заслуги Наполеона были по достоинству оценены комиссарами Конвента и вознаграждены производством в бригадные генералы. В Париже больше всех хлопотал о нем Огюстен Робеспьер, младший брат вождя якобинского террора. Это обстоятельство могло обойтись Наполеону очень дорого после того, как Робеспьер-старший сам завершил свой земной путь на эшафоте 28 июля 1794 года. Как «человек брата Робеспьера» Наполеон был заключен в крепость, но через короткое время благополучно вышел на свободу.

Наполеон писал, что он протестовал против расстрела 100 человек после взятия Тулона и личным заступничеством смог спасти нескольких из этих несчастных. Сам он в это время страдал от кожного заболевания, по всей видимости чесотки, которую подцепил во время осады. Что же касается штыкового ранения в бедро, то оно его, судя по всему, не очень беспокоило.

Сначала он безуспешно пытался найти себе применение в качестве бригадного генерала и в мае 1795 года всерьез обдумывал перспективу службы в Турции в качестве военного советника. С приходом к власти Директории открылись новые возможности для его военной карьеры — он получил доступ в комиссию по управлению армией и составлению оперативных планов на случай войны. Тем более удивительным стало для него известие о том, что по ряду причин политического и личного характера он исключен из списка французских генералов. Это случилось 15 сентября 1795 года. Продолжением своей военной карьеры Наполеон обязан тому, что в это время в Париже сформировалось оппозиционное движение монархистов и либералов, которые с помощью буржуазной Национальной гвардии предприняли попытку свергнуть новую власть. Поль Баррас, не слишком компетентный в военных делах командующий Внутренней армией, оказавшись перед лицом действительной опасности, был вынужден призвать на помощь свежеуволенного бригадного генерала Наполеона Бонапарта, который сразу же предложил весьма эффективное стратегическое решение для подавления восстания.

Когда 5 октября 1795 года роялистские повстанцы атаковали Дворец правительства в Тюильри, он нанес им сокрушительное поражение, самым жестоким образом расстреляв повстанцев картечью из оптимально расставленных пушек. Это принесло ему кличку «Картечник». Позже он явно стыдился этого преступления против соотечественников, почему и клялся в том, что это «преступление против французского народа» лежит на совести противников, а не его собственной. На самом же деле Бонапарт первым отдал приказ стрелять, потому что незадолго до этой бойни он заявил Баррасу, самому могущественному из пяти директоров: «Назначьте меня, тогда я буду отвечать за все, но мои руки должны быть развязаны. Или вы ожидаете, что народ даст нам разрешение стрелять в народ?» Уже в ночь после блестящей победы на парижском поле брани он напишет брату: «Наконец все позади… Мы выстроили наши войска, враг атаковал нас у Тюильри, мы убивали их толпами, наши потери — 30 убитых и 60 раненых… Все спокойно. У меня, как всегда, ни царапины… Счастье сопутствует мне».

В награду молодой бригадный генерал был произведен в дивизионные, а после отставки Барраса даже был назначен главнокомандующим Внутренней армией. Конвент встретил его бурной овацией, но народ Парижа, напротив, должен был его возненавидеть, ибо сотни безоружных граждан, зевак и женщин были убиты в тот вечер. Но он и не стремился быть любимым. Как и положено революционному авантюристу, волею мгновения выброшенному на самый верх, он предался радостям и удовольствиям своего нового класса. А так как у него вдруг откуда ни возьмись появились деньги, он, подобно многим прожженным политиканам до и после, начал проталкивать своих родственников и ближайших друзей на влиятельные посты. Парижанам он казался дремучим провинциалом: с грубыми манерами, неопрятной внешностью, темными жирными волосами, спадающими на плечи, он безусловно не производил впечатления одухотворенной личности, но, тем не менее, многие, в том числе и дамы, единодушно считали, что в лице генерала Бонапарта они имеют дело с выдающимся человеком. И это несмотря на то, что рост его был мал, голова слишком велика, руки и ноги слишком коротки для его туловища, несмотря на общую болезненную худобу и желтоватый цвет лица; добавим еще, что это лицо нередко подергивалось от нервного тика.

Подобно всем мужчинам, принадлежащим к новому правящему классу, Наполеон вскоре был принят в салонах тех прекрасных дам, которых в народе в шутку прозвали «достоянием государства». К этому кругу принадлежала и Жозефина, вдова маркиза Богарне. Она была одной из любимых метресс всесильного Барраса, которую он теперь предназначил для своего нового фаворита Бонапарта. Под влиянием слишком долго сдерживаемого необузданного корсиканского темперамента Наполеон тут же вспыхнул ярким пламенем и настолько безнадежно оказался во власти кокетливой креолки с Антильского острова Мартиника, которая к тому же была старше его на шесть лет, что 9 марта 1796 года, уже через пару месяцев после первого знакомства, состоялось гражданское бракосочетание. Чтобы в какой-то степени скрыть разницу в возрасте, аристократка и корсиканский выскочка договорились представить фальшивые свидетельства о крещении, датированные четырьмя годами позже и соответственно полутора годами раньше. Спустя два дня после свадьбы Наполеон покинул Париж — тем временем его назначили главнокомандующим Итальянской армией — с тем, чтобы спешно присоединиться к своим войскам. В то время как любовь и влечение к ней росли в нем день ото дня, образ его уже в день отъезда поблек в ее сердце.

Для французских революционеров Италия была желанной целью, поскольку там они рассчитывали поразить самое сердце консервативной реакции — габсбургскую монархию, и тем самым надеялись прийти на помощь прогрессивно мыслящей части населения Италии в деле экспроприации духовенства и правящей знати. Вначале на Бонапарта смотрели искоса как на назначенного по протекции, но он быстро сумел внушить уважение к себе и офицерскому, и рядовому составу. Пропагандистские листовки, распространенные по его приказу среди солдат» создали образ гениального полководца, и вскоре все они были готовы пойти за него в огонь, подхлестываемые лозунгами типа «Он летает, как молния и бьет, как гром. Он везде и все видит!»

Успех должен был списать все. Применив новую тактику и более совершенную стратегию, он в стиле современного блицкрига разбил устаревшие австрийские армии. Как он позже сам признавался, после победы при Лоди 10 мая 1796 года он пришел к убеждению, что избран судьбой для небывалых свершений. Осознавая безграничность своих возможностей и сил, он впервые открылся своему другу Мармону: «У меня такое чувство, что меня ожидают свершения, о которых человечество не имеет понятия». А когда он написал в Париж: «Я оставил в силе ваш мирный договор с Сардинией. Армия его одобряет», то тут уже и директорам стало не до шуток от страха. Когда и где какой-то генерал отваживался разговаривать со своим правительством в подобном тоне!

Однако устрашающее впечатление он произвел не только в Париже на директоров, но и на граждан города Милана, в который он вошел на манер римского триумфатора. Он никого не привел в восторг, скорее вызвал всеобщее удивление — в этом победителе не было высокомерия, зато был избыток решимости и железной несгибаемой воли, которой можно было безоговорочно подчисться. Полководец расположился для отдыха во дворце архиепископа и принял ванну — единственный отдых для нервов и единственная роскошь, от которой он не мог отказаться никогда. Чем дальше, тем продолжительнее и горячее становились его ванны.

С падением крепости Мантуя Австрия утратила господство в Италии. Образовав «Цизальпинскую республику» со столицей в Милане и «Лигурийскую республику» со столицей в Генуе, отныне два вассальных государства Франции, Бонапарт совершил акт творения, который он будет повторять во все больших масштабах, приближаясь к своей цели — объединенной Европе. Он, естественно, провозгласил дотоле «угнетенным» прогрессивные достижения французской революции, направленные единственно на благо народа, но это не помешало ему снабжать страдающую от небывалого безденежья Францию деньгами и продовольствием, а Лувр таким количеством произведений искусства, которое не снилось ни одному королю в период наивысшего блеска. Его двор в замке Монтебелло близ Милана ни в чем не уступал двору любого монарха старого режима.

При этом он лично заботился о тем, чтобы все его если и не уважали, то хотя бы боялись. Поведение выскочки и все более высокомерные манеры явно свидетельствовали о скрытой неуверенности. Современник, живший в Риме, писал: «Вы не можете представить, с какой спесью и высокомерием он меня принимал. Он поклялся жизнью и смертью, что взойдет на Капитолий. При этом он в гневе зубами разорвал документ, который держал в руке». Было это действительным проявлением буйного темперамента, или он специально решил произвести впечатление на собеседника и нагнать на него страху, остается неясным. Столь же высокомерную и бурную манеру вести себя он проявил и по отношению к французским дипломатам, когда воскликнул примерно следующее: «То, что я сделал до сих пор, ничего не значит. Моя карьера только начинается».

И действительно, он на собственный страх и риск двинулся на Вену, дошел до Земмеринга, после чего 18 апреля 1797 года заключил Леобенское перемирие, а затем 17 октября 1797 года заключил мирный договор в Кампоформио — опять же самоуправно и вопреки намерениям Директории. Этим он дал понять «адвокатам, сидящим в Директории», что не намерен далее следовать их указаниям: «Я почувствовал вкус к власти и уже не могу от нее отказаться». Жажда славы и власти — одна из главных сил, двигавших Бонапартом в его грядущих свершениях, раз и навсегда пробудилась к жизни. Пусть даже достигнутое еще далеко его не удовлетворяло, но, покидая Италию, он в разговоре с Бурьеном все же высказал определенную удовлетворенность: «Еще пара таких походов, и скромное местечко в памяти потомков нам обеспечено».

Известная и довольно умная мадам де Сталь оказалась дальновиднее многих мужчин в современной ей Франции и лучше других разглядела сущность Бонапарта, с триумфом встреченного Парижем. Вот что она написала после личной встречи с ним: «Я видела многих незаурядных людей, в том числе и необузданные натуры, но тот ужас, который исходит на меня от этого человека, есть нечто особенное. Он не красив и не уродлив, не мягок и не жесток… Он и больше, и в то же время меньше, чем человек… Его существо, дух, язык отмечены печатью чего-то чужеродного, и если речь идет о том, чтобы завоевать симпатии французов, то это скорее преимущество… Он ненавидит не более, чем любит, для него существует только он сам, все прочие — не более чем номера. Великий шахматист, для которого человечество — противник, которому нужно объявить шах и маг… Он презирает ту нацию, восхищения которой добивается. В его потребности ввергнуть человечество в изумление отсутствует искра воодушевления… В его присутствии я ни разу не смогла свободно вздохнуть».

Многие современники считали, что узкогрудый, с впалыми щеками и совершенно истощенного вида человек обязан заболеть чахоткой, и во время итальянской кампании не один французский эмигрант поднимал тост за вероятный и скорый конец Наполеона, что, однако, более соответствовало благим пожеланиям, нежели действительности. И впрямь во время всей итальянской кампании он страдал от неутихающего кашля и периодически повторяющихся лихорадочных состояний, о чем свидетельствуют его письма К жене. Более того, в 1797 году он даже обратился к парижской Директории с прошением об увольнении с военной службы по этой причине: «Я почти не в состоянии ездить верхом, я нуждаюсь в двух годах покоя». Так откровенно писал он Талейрану, хотя эти строки скорее можно отнести на счет геморроя, которым он страдал уже тогда, чем на счет общего ухудшения состояния здоровья.

В Париже он вел себя довольно скромно. Спустя несколько дней после возвращения из Италии бросилось в глаза го, что на торжественном приеме в Люксембургском дворце он появился в полевой форме — можно ли быть скромнее? и с серьезным, сдержанным выражением лица твердыми шагами подошел к эстраде, откуда и произнес свою речь. Тонкий расчет подсказал ему образ скорее гражданина, чем генерала, но вскоре ему стало ясно, что так его слава скоро поблекнет: «Париж ничего нс держит в памяти. Если я не буду действовать, я конченый человек». И вновь жгучее честолюбие требовало все новой и новой славы для знамен и влекло вперед. Победа над Англией, ибо кто победит Англию, станет неограниченным властелином Европы — эта идея лежит на поверхности и имеет все шансы найти благодатную почву и в Директории. Попытка вторжения на остров была бы безнадежной авантюрой, в подобное дело он себя втянуть не даст. В данный момент наиболее разумной представляется военная экспедиция в Египет, поскольку таким образом блокируется сухопутная коммуникация, связывающая Англию с ее богатейшей колонией — Индией. В то же время такая экспедиция позволит реализовать его юношескую мечту — подобно Александру Великому совершить поход в Индию. Директория согласилась с предложением Наполеона почти с облегчением, так как оно позволяло отправить эту небезопасную личность куда подальше и скорее всего на долгий срок, а в случае провала экспедиции — возможно и насовсем.

21 июня 1798 года французская армия одержала легкую победу в битве у пирамид над численно уступавшими ей мамелюками, хотя после трудного похода моральный дух войск снизился до крайнего предела. Тут же не замедлила явиться трагическая весть о том, что 1 августа 1798 года английская эскадра под командой Нельсона уничтожила французский флот в морском сражении при Абукире. Этим не только был прерван путь снабжения экспедиционной армии из Франции, но и отрезан путь к отступлению. Начиналось восстание населения Египта, которое получило действенную поддержку со стороны турецкой армии. В этой ситуации, обманутый в своих надеждах на триумфальное возвращение в Париж, Наполеон предпринял все возможное для того, чтобы завоевать дружбу местного населения. Тем не менее восстание началось, но Наполеон подавил его в зародыше, казнив зачинщиков. В феврале 1799 г. во время похода французской армии в Сирию в Газе произошло событие, очень живо напоминающее военные преступления XX века. Французы устроили настоящую бойню на берету моря. Несколько тысяч пленных турок были согнаны на песчаный пляж и убиты на месте или утоплены в море. Позднее Наполеон пытался оправдать это злодеяние тем, что не имел возможности ни охранять, ни прокормить этих людей. Такое оправдание звучит почти цинично, свидетельствует о хладнокровной неразборчивости в средствах, полном презрении к людям и заставляет снова вспомнить мадам де Сталь, писавшую, что для этого человека реально существует только он сам, все же остальные не более, чем номера, не имеющие никакой ценности. За несколько дней до судьбоносного дня Абукира он писал Жозефине: «Меня тошнит от человечества… Мои чувства разорваны в клочья… Мне остается только стать полным эгоистом».

Его видения еще живы и зовут вперед. Теперь вместо Индии он идет из Дамаск и Алеппо, его конечная цель — Константинополь: «Я сокрушу Турцию и создам новую великую империю. Это сохранит мое имя для потомков». Его мысли постоянно вертятся вокруг грядущей славы, за которую его солдатам приходится платить муками, страданием и смертью и, более того, от солдат требуют, чтобы они испытывали от этого радость. Только после безуспешной осады Сен-Жан-д'Акра (Акко) наступило всеобщее отрезвление. Началось отступление на Каир — без дорог, без воды и с чумой в обозе. Больных и раненых бросали без долгих колебаний.

В Яффе Наполеон посетил чумной барак. Он намеревался выдать примерно тридцати больным чумой дозу опиума, для того чтобы облегчить их предсмертные страдания. Главный врач санитарного корпуса Никола Деженет отказался сделать это, сославшись на клятву Гиппократа. Позднее, оправдывая свой поступок, Наполеон написал: «В подобной ситуации я бы отравил собственного сына». Далее он пишет, что заболев чумой, сам бы потребовал оказать себе подобную предсмертную услугу. Спор с врачами продолжался и, в конце концов, стороны сошлись на лаудануме — болеутоляющем средстве, которое якобы даже спасло некоторых заболевших солдат от смерти. Позднее Гро, придворный живописец Наполеона, по его заказу создал идеализированную картину посещения им чумного барака в Яффе. Это творение вполне соответствует рассказам самого Наполеона, который, возвратившись в Каир с пятью тысячами оставшихся в живых солдат, повествовал о пережитых событиях «подобно арабскому сказочнику».

Он вполне отдавал себе отчет в том, что реализовать задуманный план — победоносной операцией на Востоке создать базу для дальнейшего возвышения в Париже — уже не удастся. По его ошвам, «карьера французской Восточной армии была закончена», начинать с этой армией осуществление его далеко идущих планов было бессмысленно, он не располагал даже достаточным количеством кораблей, для того чтобы увести жалкие остатки этой армии домой. Он быстро и без колебаний передоверил решение этих неблагодарных задач генералу Клеберу, сам же сел на корабль и отправился во Францию. К этому моменту Директория с трудом выбралась из очередного внутриполитического кризиса и вела войну против Второй коалиции, в которую входили Англия, Австрия и Россия. Эти события вынудили директоров изменить мнение о Бонапарте, и они уже с нетерпением ожидали его возвращения. Даже враждебная пресса высказывалась так: «Его египетский поход не удался, ну и что же? Тем не менее, его смелые начинания, кажется, способны вернуть нам мужество».

Возвращаясь домой, Наполеон не особенно задумывался о судьбе Франции, которую вражеская коалиция поставила в весьма затруднительное положение. Ибо именно в этом состоял его шанс вернуться не в образе битого генерала, а вестника надежды отечества. Еще только отправляясь в египетскую экспедицию, он лелеял надежду на крупный конфликт между Францией и европейскими державами — если этот конфликт разгорится во время его отсутствия, то он сможет вернуться как спаситель Республики и тем самым занять то положение, к которому считал себя предназначенным. Эта мысль четко просматривается в письме брату, написанном перед отплытием в Египет: «Если разразится война и ход ее будет неудачным, то здесь снова появлюсь я, и общественное мнение будет ко мне более благосклонным». Солдаты же, которых их обожаемый генерал бросил на произвол судьбы, выйдя 23 августа 1799 года в море аки тать в нощи, придерживались скорее всего иной точки зрения, но это записано совсем в другой графе бухгалтерской книги его честолюбивых планов. Свои планы он претворял в жизнь весьма умно и осмотрительно. Он принимал у себя и якобинских вождей, и агентов Бурбонов, каждый получал от него те советы, которые должен был получить, лишь о своих истинных замыслах он не рассказывал никому. В целом он вел себя как благородный господин, возвратившийся из дальних странствий и с наигранной отстраненностью внимающий рассказам собеседников о местных распрях и склоках. «Никогда в своей жизни, — вспоминал он, — я не действовал столь ловко. Я посетил аббата Сийеса (нового и очень влиятельного члена Директории. — Прим. автора) и пообещал провести принятие замечательного проекта его конституции; я принимал вождей якобинцев и агентов Бурбонов, я никому не отказывал в совете, но эти советы должны были служить исполнению моих собственных планов. И все они оказались в моей сети».

Заговор Наполеона и аббата Сийеса вылился в переворот 18 брюмера (9 ноября) 1799 года, в результате которого пять правивших до этого директоров были заменены двумя или тремя консулами, которые должны были занимать свои должности в течение 10 лет. При этом в Совете пятисот Наполеон потерпел весьма ощутимую неудачу — там его не только обругали, но и в прямом смысле слова вытолкали за дверь. Генерал, непривычный к такого рода парламентским манерам, даже упал в обморок. Он был унижен и поклялся «прикрыть эту парламентскую говорильню». Только вмешательство гренадеров, вступивших в зал заседаний, заставило Совет старейшин утвердить временное правительство в составе трех консулов. Наполеон снова воспользовался тем действием, которое оказывает на народные массы целенаправленная управляемая пропаганда: «Сотня убийц готова наброситься на меня и целится в мое сердце… Защитника закона встречают криками «Вне закона!»… Французы, я не сомневаюсь, что в том, что я делаю, вы не усмотрите ничего, кроме рвения верного солдата свободы и гражданина, преданного делу Республики». Тем не менее, уже в это время он обдумывал мысль о захвате власти во Франции с помощью армии.

Однако сейчас первоочередной задачей он считал разработку конституции, причем именно такой, которая бы способствовала осуществлению его честолюбивых планов. Ловко и терпеливо ведя переговоры, он добивался создания документа, который был бы «формально демократической конституционной бумагой для нужд цезаристской конституционной реальности». Уже 24 декабря 1799 года консульская конституция стала законом. В ней он сам возложил на себя титул Первого консула. По рецепту, хорошо зарекомендовавшему себя в новейшей истории, он прикрыл свое провозглашение фактически самодержавным властителем демократической видимостью, раз и навсегда закрепив возвышение своей власти над парламентом введением института референдума. Из-за неправильного подсчета голосов, а также из-за большого количества воздержавшихся лишь менее трети имеющих право голоса проголосовали «за». Но первому консулу хватило этого для того, чтобы ввести Конституцию в действие.

Одна из важнейших задач новоизбранного Первого консула состояла в том, чтобы закончить войну со Второй коалицией. Сначала он попытался решить эту задачу дипломатическим путем — не столько из личных убеждений, сколько отдавая себе отчет в том, насколько его народ истосковался по миру. Но случилось то, чего следовало ожидать: и Англия, и Австрия отвергли его мирные предложения. Теперь он мог предстать перед французами в образе сторонника мира, оскорбленного в лучших чувствах, обратиться к солдатам с призывом выступить против враждебных государств и при поддержке общественного мнения силой оружия вынудить врага заключить мир.

Итак, весной 1800 года армия преодолела перевал Большой Сен-Бернар для того, чтобы разгромить в Северной Италии захваченных врасплох австрийцев в стиле Ганнибала, который подобным же образом перешел через Альпы в 218 году до из. Победа Наполеона при Маренго 14 июня 1800 года была, однако, вовсе не сталь блестящей и безупречной, как он в дальнейшем пытался ее представить. Не прийди ему вовремя на помощь генерал Луи Шарль Дезэ, Наполеон вне всякого сомнения проиграл бы это сражение. Однако признать этот факт было для самонадеянного и постоянно жаждущего славы полководца делом немыслимым. И здесь сама судьба помогла ему представить ату явно сомнительную победу в выгодном для него свете. Случилось так, что во время этой спасательной операции сам генерал Дезэ был смертельно ранен. Наполеон смог присвоить всю славу и целиком и полностью использовать ее в своих целях. После подписания мирных договоров в Люневиле (1801/02 год) и позднее в Амьене он мог предстать перед своим народом во вполне реалистичном образе миротворца, и даже в Европе поверили, что со столь миролюбивым Наполеоном можно попытаться жить дружно. Одна из его прокламаций того времени приводит на память слова, которые вполне могли бы прозвучать уже в XX веке в Третьем Рейхе: «Французы! Вот он, наконец, полный и окончательный мир. Вы заслужили этот мир долгой и героической борьбой. Верное вашим пожеланиям и своим обещаниям, правительство не позволило увлечь себя смелыми планами и предприятиями. Оно видит свой долг в том, чтобы вернуть человечеству покой и прочными узами связать между собой народы великой европейской семьи, определяющей судьбы мира».

Такими или подобными словами Наполеону удалось произвести впечатление и на европейских партнерш, в частности, на нового британского премьер-министра Фокса, который после посещения Парижа в самых восторженных выражениях восхвалял некогда неисправимого англофоба.

После успешного заключения мирных договоров Наполеону пришлось вплотную заняться внутриполитическими проблемами. Прежде всего, после десятилетнего периода иконоборчества, он поспешил примирить свое государство с церковью. Не потому, конечно, что он сам был верующим человеком, а лишь исходя из соображения о том, что строить отношения со старейшей из всех существующих властей следует на разумной основе и по мере возможности использовать эти отношения в собственных целях «Католицизм сохранил для меня папу, и мое влияние и сила в Италии позволяют мне надеяться, что рано или поздно он станет послушным моей воле. Вот это будет влияние, вот это будет настоящий козырь против Европы»! Однако он также ввел новый школьный закон, единый для всей страны, и увеличил численность служб безопасности, чем усилил внутреннюю безопасность. От попыток сближения со стороны Бурбонов он уходил с придворной увертливостью, что же касается роялистов Вандеи, то он относился к ним скорее благожелательно. Но основные надежды он возлагал на союз с широким демократическим центром, поскольку эти слои при его правлении чувствовали себя более уверенно, а он, как истинный отец нации, делал со своей стороны все для смягчения социальных тягот. Заговоры против Первого консула Бонапарта исходили от якобинцев, которые 10 октября 1800 года предприняли попытку заколоть его кинжалом в ложе Парижской Оперы. Но и роялисты не оставляли мысли о тираноубийстве, каковое они и попытались осуществить при помощи адской машины, брошенной в его карету, направлявшуюся в оперу, 24 декабря того же года. Жизнь Наполеона спасло рвение кучера, который гнал лошадей, боясь опоздать, в то время как девять случайных прохожих погибли. К началу представления Наполеон с выражением олимпийского спокойствия появился в своей ложе — в Париже шла премьера «Сотворения мира» Гайдна. Однако на следующий день он приказал без суда и следствия депортировать 130 якобинцев на Сейшельские острова и не отменил своего решения даже тогда, когда выяснилось, что истинными исполнителями этого террористического акта были роялисты. Двух схваченных террористов он отправил на гильотину в красных рубахах отцеубийц, ибо, как он сказал, они пытались убить «отца нации». В отношении литераторов, казавшихся ему опасными, он также не останавливался перед резкими мерами. Так, в 1802 году он выслал из Парижа мадам де Сталь за острые слова, направленные против его просвещенного абсолютизма. Позднее, находясь за рубежом, она много сделала для организации сопротивления его режиму.

Подобно многим диктаторам после него, он считал себя представителем народа и, при необходимости, исполнителем воли народа, наделенным правом совершать насилие. Применявшиеся для этого методы во многом были подобны тем, что применялись диктаторскими режимами XX столетия. Эти методы, наряду с ловким манипулированием общественным мнением посредством пропаганды предполагали создание государственной полиции, которая должна была держать граждан государства под возможно более плотным наблюдением. Наиболее подходящим кандидатом на пост министра полиции ему показался бывший якобинец, позднее ренегат Жозеф Футе, который вошел в историю революции как организатор террора в Лионе. Сеть его агентуры была настолько плотной, что с ее помощью он мог держать под колпаком даже самого Первого консула. Что же касается пропаганды, столь важной для его державных планов, то здесь роль режиссера Наполеон принял на себя, ибо пропаганда должна была постоянно вбивать в сознание французов мысль об уникальности и величии его славных свершений и со страстным, окрашенным в национальные цвета пафосом убеждать граждан в том, что только он, Наполеон, обладает способностями, волей и острым, как бритва, разумом, делающими его личность способной успешно вершить судьбы Франции.

Он уже был убежден в том, что сможет построить «новую Францию, которая послужит моделью французской Европы». Для того, чтобы достичь этой цели, требовалось, по его мнению, не только превосходство разума и воли, но и, прежде всего, неустанная и неиссякающая работоспособность. Действительно, он работал непрерывно, дома, в пути, на поле битвы, днем и ночью. Его сотрудники с трудом выдерживали такой режим труда без сна и отдыха. Подобный режим работы для него был возможен, поскольку он очень мало нуждался в сне и отходил ко сну, когда и где хотел.

Такой адский режим работы имел, однако, и отрицательные последствия, выразившиеся вначале в психосоматических недомоганиях. При этом наиболее уязвивым оказался его желудок. Уже во время учебы в бриеннской школе физические перегрузки или возбуждение неоднократно вызывали боли в желудке неопределенной природы. Но тогда они быстро проходили. Теперь же этот орган давал о себе знать приступами почти невыносимой боли. Его секретарь Бурьен сообщает, что в 1802 году в период интенсивной работы Наполеон вдруг простонал: «Сотте je souffre!» («Как я страдаю!»). Прервав работу, он с силой облокотился на край письменного стола, рванул на себе жилет и прижал обе ладони к надчревной области.

Стабилизация национальной валюты, сбалансированный бюджет, успехи в экономической и социальной сфере повысили его престиж и доверие к нему народа. Он же прекрасно умел использовать человеческое тщеславие, умело подогревая его орденами и отличиями, для привлечения надежных работников в самых разнообразных областях: «Взрослые мужчины падки на детские игрушки». Особое значение имело для него введение гражданско-правового равенства, произошедшее 21 марта 1804 года с вступлением в силу Французского гражданского кодекса (Code civil Francais, позднее более известен под названием Code Napoleon). Теперь он получил более надежную опору в лице буржуазии. Этот кодекс впоследствии оказал значительное влияние на гражданское законодательство многих стран.

Все дети получили право на наследство, всем родителям было вменено в обязанность заботиться о детях, евреи были уравнены в правах с прочими гражданами, для всех был введен гражданский брак с возможностью развода.

После таких благодеяний в народе самым естественным образом начали раздаваться голоса о том, что правление благодетеля следует сделать пожизненным.

Наполеон I, император французов

Обуреваемый величайшим нетерпением, Наполеон организовал очередной плебисцит. Вопрос, вынесенный на рассмотрение народа, звучал так: «Должен ли Наполеон Бонапарт стать пожизненным консулом?». 3600000 граждан, имевших право голоса, ответили «да» против всего лишь 8370 «нет». Теперь он, гордо выпятив грудь, мог наконец сказать: «С сегодняшнего дня я стал равным другим самодержцам». Но тут же последовала мысль сделать эту власть наследственной и тем самым закрепить ее на будущее за своими потомками или за своей семьей. Незаметными, на быстрыми шагами двигался он к трону, ибо, как заявил он в узком кругу, с помощью близких и преданных ему людей он мог получить все, что пожелает. Его плану благоприятствовала волна неомонархиэма, все выше поднимающаяся во Франции. Это не могло пройти мимо Сената и даже Трибуната, в котором еще оставалась горстка якобинцев. Восстановление правления Бурбонов было для этого учреждения совершенно немыслимым, в связи с чем оно сочло лучшим выдвинуть идею монархии во главе с Бонапартом, в результате чего родилась следующая законодательная инициатива: «Провозгласить Первого консула Наполеона Бонапарта императором французов и закрепить право наследования императорского титула за его семьей».

Уже 18 мая 1804 года Сенат утвердил новую конституцию, в которой наряду с прочим было сказано следующее: «Управление Республикой возлагается на императора, который носит титул Императора французов». Вынесенная на третий плебисцит, она 6 ноября 1806 года получила более трех с половиной миллионов голосов «за» и прошла, будучи поддержанной подавляющим большинством французских граждан. Это позволило Наполеону с нескрываемой гордостью сказать: «Ни один монарх не был посажен на трон более легитимным путем, чем Наполеон. Гуго Капет получил трон из рук нескольких епископов и кучки влиятельных людей страны. Наполеону императорский трон был вручен волей всех граждан».

Но в мыслях Наполеон пошел еще дальше. Ему хотелось предстать перед европейскими самодержцами и своими верующими гражданами монархом старого стиля, и он считал, что для этого его императорский титул должен быть утвержден папским помазанием. При этом он настоял на том, чтобы папа для этой цели прибыл к нему в Париж. Местом для проведения церемонии коронации был избран старинный собор Парижской Богоматери. Папа Пий VII был вынужден согласиться, выставив при этом условие, чтобы чисто гражданский брак между Бонапартом и Жозефиной был освящен церковным венчанием, и лишь получив известие о том, что этот ритуал свершился, святой отец удовлетворенно сказал: «Отныне мы не будем более противиться коронации благородного императора».

2 декабря 1804 года состоялся грандиозный спектакль. Примерно через час после прибытия папы в собор там появились император с императрицей, сопровождаемые громом орудийного салюта. Император не позволил папе прикоснуться к короне и сам водрузил ее себе на голову. Затем император взял корону, предназначенную для императрицы, она преклонила колена, и он надел на нее корону. После этого он позволил Пию VII совершить помазание. Даже в этот торжественный час он сохранял спокойствие. По пути к праздничному столу он сказал Жозефине: «Слава богу, все это уже позади. По мне лучше провести день на поле битвы».

Несмотря на весь триумф этого дня, лицо Наполеона омрачала тень. Причина крылась опять же в ненасытной жажде славы и власти, о чем свидетельствует отчасти скептическое, отчасти патетическое замечание, адресованное близкому другу Декре: «Я слишком поздно пришел в этот мир, в нем больше нет места для великих дел… Согласен, я сделал прекрасную карьеру, но если сравнить с античностью! Возьмем хотя бы Александра! Завоевав Азию, он объявил себя сыном Юпитера, и весь Восток ему поверил — кроме его собственной матери, Аристотеля и пары афинских педантов. Ну а если я сегодня попробую объявить себя сыном вечного отца, стоит мне пойти в собор Парижской Богоматери, чтобы его поблагодарить за это, то любая рыбная торговка посмеется надо мной. Нынче народы стали хитрыми, и ничего великого совершить невозможно».

Эти слова, сказанные через несколько часов после коронации, еще раз свидетельствовали о том, что его безудержное стремление иметь больше, чем есть сейчас, никогда и ничем не сможет насытиться. С тех пор как он понял, что, совершая неординарные поступки и владея искусством повелевать, не так уж сложно внушить людям повиновение и преданность, он понял, что для сильного, а значит и для него самого, принципы Просвещения необязательны. О, как радовался бы он народовластию — все слабости демократических инстинктов были ему точно известны! Выбиться вперед, повсюду прославить свое имя, вписать золотом страницы в книгу истории — вот единственная жизненная цель и награда, достойная его. В эти дни ему представили на утверждение эскиз императорской печати, на котором был изображен покоящийся лев. Наполеон тут же перечеркнул рисунок и собственноручно написал на нем: «Летящий орел».

Час коронации императора стал часом окончательного и бесповоротного конца республики, и борцы за свободу идей один за другим начали открещиваться от своего идола. Не стал исключением и Людвиг ван Бетховен, который не замедлил отозвать посвящение «Героической симфонии» Бонапарту.

Но этой короны ему уже было мало. 17 марта 1805 года от Цизальпинской республики полупило предложение о присоединении Итальянского королевства к Французской империи. 26 мая в Миланском соборе, первый камень в фундамент которого заложил Галеас Висконти, он принял железную корону древних ломбардских королей, ту самую корону, которую некогда носил Карл Великий. Возложив на себя эту корону, он воскликнул: «Бог дал мне ее, и горе тому, кто к ней притронется!».

Император французов желал превратить Париж в центр Европы, следовательно, он должен сам перестроиться на монархический лад и соответствующим образом поставить свой двор. Как во времена Бурбонов, появилась масса придворных должностей, на обладателей которых были возложены самые разнообразные обязанности. В отношении государственных должностей также наметился переход к старорежимным обычаям. Старого поместного дворянства не стало, и он создает новое служилое народное дворянство, для чего в качестве первого шага был основан Почетный легион. Назначение семнадцати маршалов призвано было отметить тех генералов, чьи заслуги перед ним в предыдущих походах оказались наиболее весомыми. Вскоре он начал наделять членов своей семьи княжескими титулами и доходными должностями. Через пару лет вернутся и старые дворянские титулы вместе с их носителями. Эти люди понадобились при дворе для надзора и привития хороших манер, поскольку новое придворное общество состояло преимущественно из выскочек. Возврат титулов, однако, не сопровождался возвратом имений, налоговых привилегий и наследственных прав. Императрица Жозефина тратила на туалеты и украшения столько, сколько не снилось ее предшественницам-королевам, император же довольствовался скромным военным мундиром и лишь по самым торжественным поводам облачался в голубой фрак гвардейского гренадера. Однако он уделял большое внимание организации еженедельных воскресных церемоний, рассчитанных на то, чтобы поражать воображение собственных подданных и иностранных дипломатов. Воспоминания одного из маршалов дают основания утверждать, что эта цель была успешно достигнута: «Воскресенье, в Большой галерее все ожидают Его. Стоит раздаться возгласу «Император!» и мы бледнеем. Я знаю крепких парней, которые в эти моменты тряслись всем телом». Особенно поучительными «и для друзей, и для врагов» были Большие парады. Император принимал такой парад, сидя в седле. Войска проходили под грохот барабанов и звук фанфар, с развернутыми знаменами и штандартами, сверкая золотыми орлами и вызывая бурю воодушевления. Многие диктаторы уже нашего столетия хорошо понимали, как действуют такие шоу на массовое сознание, и прочно включали их в свой репертуар.

Подобно многим тиранам и диктаторам Наполеон любил порассуждать о своей персоне. Для него были характерны резкие переходы от ничем не омраченного веселья к грозному озлоблению. Он был просто не в состоянии скрывать свои мысли и настроения. Уже в юности его почерк нелегко было читать, прогрессирующая с годами близорукость делала его все более неразборчивым. Подобно Гитлеру, он обладал способностью мгновенно ухватывать суть проблемы и, к тому же, феноменальной памятью, которая никогда его не подводила. Распорядок его дня был всецело подчинен неустанной работе, которая порой оставляла ему лишь пару часов для сна. Обычно он вставал в 7 утра, быстро пробегал самые важные документы и отчеты, просматривал газеты, чтобы узнать, не позволил ли кто-нибудь себе отклониться от «линии», затем принимал ванну. Его камердинер Констан Верн вспоминал, что вода всегда казалась императору недостаточно горячей. Считалось, что Наполеон очень чувствителен к холоду. Мысль принять ванну могла посетить его в любой час дня и ночи, поэтому горячая вода день и ночь должна была быть наготове.

Во время купаний ему читали депеши и рассказывали различные истории и сплетни. Порой купания продолжались час и дольше, и все эго время слуга подливал в ванну горячую воду. Ванная комната всегда, даже летом, должна была быть жарко натоплена, атмосфера в ней скорее напоминала парилку, и для того, чтобы ее проветрить, слуге приходилось настежь открывать все окна и двери. Известно также, что его голова особенно не переносила холода, и Констану приходилось набивать его шляпы ватой. После ванны он надевал утренний халат из белой фланели, снова надевал на голову ночной колпак и приступал к бритью и, наконец, выпивал одну-две чашки чая. После бритья он мыл руки миндальной пастой и мылом, ароматизированным розовой эссенцией, умывал лицо мягкой мочалкой, чистил зубы щеткой, посыпав ее мельчайшим коралловым порошком, и, наконец, полоскал рот разведенным коньяком. После этого Констан растирал его тело одеколоном. Ритуал утреннего туалета завершался табаком. Сразу же после этого он одевался и направлялся в рабочий кабинет, где его уже с пером в руке ожидал секретарь.

Завтрак ему подавали около 10 утра. Обедал он очень быстро — в редких случаях обед продолжался дольше 12 минут. Подобная торопливость в еде нередко плохо сказывалась на самочувствии императора. Констан вспоминает такой случай: «Однажды меня вызвали к императору — ему стало плохо сразу же после обеда. Он лежал на ковре, над ним склонилась императрица, голова его лежала у нее на коленях. Император стонал и ругался. Этот недуг, спасение от которого он мог найти, только улегшись на землю, он переносил тяжелее невзгод и опасностей любого похода… Выпив три чашки чая, Наполеон почувствовал облегчение. Императрица гладила его лоб и массировала в области желудка… Мне неоднократно пришлось быть свидетелем столь трогательных сцен».

Описание этой сцены и другие подобные свидетельства Констана дали повод итальянскому психиатру Чезаре Ломброзо поставить Наполеону диагноз «эпилепсия». Для такого предположения, однако, нет никаких оснований. Легенда о том, что Наполеон страдал эпилепсией, ведет свое происхождение от Талейрана, который в своих мемуарах писал, что во время посещения Страсбурга в сентябре 1805 года в его присутствии у императора случился эпилептический припадок, во время которого он свалился на пол и целых 15 минут бился в судорогах. Поскольку, однако, отсутствуют какие-либо упоминания о прикусывании языка, появлении пены на губах и даже о потере сознания, то следует полагать, что в данном случае речь идет скорее всего не об эпилептическом припадке. Люди, принадлежавшие к непосредственному окружению императора, однозначно утверждали, что Наполеон никогда не страдал эпилепсией. По-видимому, Талейран стал свидетелем внезапного и очень сильного приступа желудочной колики, сопровождаемого судорожными явлениями и подобного описанному Констаном. В таких случаях Наполеон мог также прибегать к театральным эффектам, что вполне соответствовало чрезвычайно напряженному состоянию его нервной системы. Это состояние во многих случаях проявляло себя сопутствующими мышечными реакциями, что не укрылось от глаз близкого окружения императора. Бывало, что после многочасовой работы у него начинало подергиваться плечо — своего рода нервный тик, свидетельствующий о нервном перенапряжении. Точно также от глаз приближенных не ушло подрагивание икроножной мышцы под чулком — безошибочный предвестник близкого эмоционального взрыва.

Обед состоял из супа, трех мясных блюд (его любимым блюдом было куриное фрикасе — Poulet a la Marengo), двух видов овощей, кофе и вина Шамбертен. С течением лет это меню все более упрощалось и сокращалось. Наполеон считал еду не более, чем «заправкой рабочей машины топливом» и часто вообще не замечал, что ему подают. Мысли его были далеко, продолжалась непрерывная работа. Патологическая самоотдача в работе была причиной того, что часто он питался нерегулярно, пищу для него порой приходилось разогревать, хотя он не обращал внимания на подобные мелочи. Манеры поведения за столом волновали его столь же мало, сколь и меню. Он с удовольствием заменял вилку пальцами, и следы наскоро проглоченных блюд оставались не только на скатерти, но и на его одежде.

Также как к еде, относился он и к сексуальным потребностям. По мнению одного историка, «женщина была для него не более, чем средством для отдыха от работы». Ухаживание за женщиной он считал разбазариванием времени и сразу переходил прямо к делу. Саму идею общественного равноправия женщин он считал извращением: «Женщины — наша собственность… Мы владеем ими, подобно тому, как садовник владеет деревом, приносящим плод». Роль женщины он видел в том, чтобы быть высоконравственной верной супругой и многодетной матерью. Если учесть, что он к тому же считал, что со времен падения старого режима моральные устои французского народа укрепились, «французы стали строже смотреть на эти дела и не простят государю открытых интрижек и любовниц», то станет понятно, почему при его дворе действовал строгий официальный запрет на амурные дела с любовницами.

Но и в остальном придворная жизнь была суха, ее подавляли непредсказуемые вспышки гнева главы дома, Франц Херре вспоминает: «Франция не знала более неприветливого и скучного двора». Наиболее желанными его собеседниками были придворные живописцы вроде Жака Луи Давида и Франсуа Жерара. Он не жалел времени на беседы с ними и указания о том, как лучше изображать свою персону и свои подвиги. И от своих архитекторов он требовал построек в стиле классицизма, долженствующих придать его империи античное величие. И хотя он потихоньку полнел, вскоре его начали сравнивать с известными античными образами, несмотря на то, что его телосложение имело мало общего с античной статуей. Несмотря на то, что Наполеон и как военный, и как политик был неудержимым фантазером, все же он не решался, подобно римскому императору, сооружать монументальные строения. Этим он явно отличается от болезненной строительной мегаломании Гитлера Такого рода проекты он отвергал с резолюцией: «Избыточное честолюбие оставляет после себя недостроенные дворцы». Еще за год до его коронации возобновилась война с Англией, скорее военное положение, чем настоящая кампания, которая продолжалась вплоть до окончательного поражения Наполеона. Подобно тому, как это было перед египетской авантюрой, он перебирал в Булони все возможные способы высадки, но чуждая ему морская стихия рождала у него соображения, простительные скорее любителю, чем специалисту. Во время этих приготовлений случилось трагическое происшествие, весьма симптоматически пролившее трагический свет на его необузданную и тираническую сущность. Несмотря на надвигающийся шторм, он назначил парад флота, но адмирал отказался выполнить заданный маневр. Размахивая плетью, император прогнал адмирала с командного пункта и настоял на исполнении своего приказа. Двадцать кораблей перевернулись, двести матросов стали жертвой жестокой прихоти тирана, страдающего манией величия. На следующий день трупы прибило к берегам родины, как символ той цены, которую приходится платить за беспрекословное выполнение заносчивых и безответственных приказов.

В этой войне Англии нашла могучих союзников в лице Австрии и России и образовала с ними Третью коалицию. Казалось, что это — начало конца Наполеона. Однако одно завоевание следовало за другим. Новое военное искусство, которое, по словам маршала Фоша, определило направление развития на весь XIX и даже на XX век и «изменило суть и масштабы войны», позволило Наполеону гениально окружить всю австрийскую армию еще до того, как она вообще собралась вступить в бой. «Я достиг цели, австрийская армия уничтожена несколькими простыми маневрами. Теперь вперед на русских. Им конец!» Столь просто представлял он себе уничтожение русской военной мощи.

Но здесь, посреди стремительного наступления, его настигла достойная Иова весть о полном уничтожении его флота адмиралом Нельсоном при Трафальгаре: победа, которая стоила жизни победителю. Но он не дал сбить себя с пути, продиктованного честолюбием и верой в свою политическую миссию — создание европейской империи, а также стремлением Франции к расширению своего имперского влияния. Реализация оперативных планов требовала от него непрерывного, порою адского напряжения всех сил на пределе возможностей, о чем свидетельствует страсбургское происшествие, рассказанное Талейраном «Я сорвал с него галстук, так как боялся, что он задохнется. Его не вырвало, но он стонал, изо рта текла слюна». Наконец, 2 декабря 1805 года, в знаменитой битве, в которой участвовали сразу три императора, ему удается нанести поражение и австрийцам, и русским. Пустынные поля, на которых произошло это сражение, отныне навсегда войдут в историю как поля Аустерлица. В этот день он писал Жозефине «Я несколько утомлен, пришлось восемь суток провести под открытым небом, а ночами уже свежо. Сегодня я лежу на кровати в прекрасном замке князя Кауница и рассчитываю поспать два три часа». Эта победа положила конец существованию Священной римской империи германской нации, на развалинах которой Наполеон создал, выражаясь словами Франца Херре, «французскую крепость, фасад которой он выкрасил в германские цвета». Кодекс Наполеона создал в германских государственных образованиях основу для развития буржуазного общества, привилегии дворянства были упразднены, крестьяне освобождены от феодальных повинностей, евреи эмансипированы и обеспечена терпимость по отношению ко всем религиозным общинам. В духе просвещенного абсолютизма место Священной римской империи германской нации заняла Римская империя французской нации, в которой, естественно, был возможен только один монарх — Наполеон. Дабы загодя устранить все неясности, он в 1809 году мановением руки аннексировал папскую область, и папа Пий VII стал его пленником. «Теперь я — римский император», — заявил Наполеон после победы при Аустерлице и приступил к созданию современной империи по римскому образцу. Брата Жозефа он посадил на королевский престол в Неаполе. В это время он писал ему: «Неаполитанское королевство я хочу включить в мою семью, чтобы оно, подобно Италии, Швейцарии, Голландии и трем немецким королевствам — Баварии, Вюртембергу и Саксонии — вошло в число моих федеративных государств или, что ближе к истине, принадлежало к Французской империи». Эти мысли, которые он доверил брагу, идеально вписывались в твердо задуманный им план создания «Европейской империи» с императором французов во главе. Теперь его беспокоило то обстоятельство, что брак с Жозефиной не мог принести ему наследника. Поэтому ему пришлось заняться поиском другой жены, которую он нашел в Марии Луизе, дочери австрийского императора Франца I. Многим старым боевым товарищам не нравился брачный союз со старой «почтенной» династией, но сам он считал его «большим успехом, который можно сравнить с Аустерлицем». После того как Пруссия ультимативно потребовала от Франции вывести войска из южной Германии и предоставить там свободу действии прусскому королю Фридриху Вильгельму III, 14 октября 1806 года в битве при Иене и Ауэрштедте Наполеон нанес прусской армии столь сокрушительное поражение, что в его руки вместе с Южной Германией перешла Северная Германия и Силезия до самой Вислы. Теперь успех похоже, по настоящему ударил ему в голову. Опьяненный властью, он решил поставить на колени и Англию. В качестве инструмента он избрал так называемую континентальную блокаду (Берлинский декрет от 21 ноября 1806 года).

Единственным его противником оставалась Россия, у которой была большая армия, хорошо знакомая с местностью и климатическими условиями. Наполеон верил, что сможет быстро победить русских, но это оказалось ошибкой. Зима, мороз, снег, но прежде всего русская тактика выжженной земли привела к тому, что на сей раз наполеоновская стратегия грозила дать сбой, а решительное сражение при Эйлау 8 февраля 1807 года завершилось вничью, что нанесло в Париже существенный ущерб его репутации непобедимого полководца. Наполеон счел необходимым урегулировать свои отношения с Россией, что и было закреплено франко-русским договором от 9 июля 1807 года. По Тильзитскому мирному договору из отторгнутых прусских территорий было создано герцогство Варшавское и королевство Вестфалия, которое он отдал своему брату Жерому.

Прусская графиня фон Фосс так описывала Наполеона: «Полный, невысокого роста и совсем никакой фигуры… В выражении его черт присутствует твердость; он выглядит как воплощение успеха», но его тело было не всегда таким железным, как он пытался это демонстрировать во время своих величественных выходов. Во время кампании против России с ним неоднократно случались желудочные колики, и это окончательно начало его беспокоить. «Я ношу в себе зародыш ранней смерти. Я умру от того же недуга, что и мой отец». Вот как обстояло дело с этим «мужем благородного замысла и спокойного величия», которого Гете воспринимал как великого устроителя Европы.

Представление Гете о Наполеоне как о «полубоге», который действует «в конечном счете как физическая сила, подобная воде или огню» вне всякой морали, во многом подобна первоначальной оценке Гитлера Томасом Манном и Мартином Хайдеггером. И Наполеон, преисполненный «благородных замыслов и спокойного величия», своим скромным зеленым мундиром гвардейского егеря умело создавал вокруг себя требуемое впечатление, подчеркивая таким самоуничижением свою роль «укротителя масс и покорителя хаоса».

Наполеона все чаще мучают желудочные колики, усиливается нервная возбудимость, снять которую удается только многочасовыми горячими ваннами. Отношения с окружающими становятся все более холодными, он запрещает заговаривать с собой даже собственным братьям. Иногда он встает посреди ночи и диктует до утра. Разум его затуманивают приступы меланхолии, как это с ним случалось в юные годы. Теперь, когда его мечта стала близка к осуществлению, достигнутое казалось ему недостаточным. После подписания Тильзитского мирного договора, когда один из министров попытался его поздравить, он резко ответил: «Вы такой же, как толпа. Настоящим властелинам я стану только тогда, когда подпишу Константинопольский мир». Перед его внутренним взором по-прежнему стояла мечта о покорении Азии и мировом господстве.

Намечается перелом

С этого момента начали постепенно обозначаться перемены в судьбе Наполеона. Континентальная блокада не смогла подорвать могущества Англии. Австрия снова готовилась к войне. Талейран, предчувствуя грядущее, ушел с поста министра иностранных дел, но во время съезда монархов в Эрфурте в октябре 1808 года он тайными интригами сумел внушить царю мысль о слепой страсти к завоеваниям, владеющей императором, и Александр I начал отдаляться от Наполеона. К этому прибавилось восстание испанцев против французов, в результате которого посаженный там королем Жозеф Бонапарт вместе с французской армией в июле 1808 года вынужден был покинуть свою столицу Мадрид и отступить за Эбро. Угнетенные нации клеймили французов как душителей испанского народа, и сами французы начали постепенно осознавать, что Наполеон был не вполне откровенен, когда провозглашал благородный замысел принести народам свободу и отнятые у них права, и что движущей силой его имперских устремлений является скорее честолюбие и страсть к завоеваниям. Не имея ни малейшего представления о присущем испанцам страстном национализме, он попытался исправить положение с помощью отборных войск, командование которыми принял он сам. Испанцам нечего было противопоставить этой колоссальной мощи, и 4 декабря 1808 года они оставили свою столицу на милость императора. Но теперь разгорелась партизанская война, небывалая по своему ожесточению, которая привела наполеоновскую стратегию к провалу. «Война в Испании уничтожила мой престиж в Европе», — признался он позднее. Тот общеизвестный факт, что он затеял эту войну только для того, чтобы получить еще одну корону для своей династии и приумножить свою ставу, стоил ему немалой дали престижа и во Франции. Но самое страшное состояло в том, что успешное сопротивление испанцев захватчикам прозвучало сигналом для других угнетенных народов. Прежде всего барон Штейн поверил в то, что вместе с генералами Гнейзенау и Шарихорстом сможет по примеру испанцев избавить Германию от ига угнетателя. И Австрия готовилась к пятой войне, снова вступив в союз с Англией и на сей раз еще и с Турцией. Однако, взяв на себя неблагодарную роль агрессора, Австрия сделала большое одолжение Наполеону, позволив ему сыграть роль защитника Франции и тем самым восстановить свой подмоченный престиж на родине и боевой дух войск.

Уже 13 мая 1809 года французы во второй раз вступили в Вену, хотя австрийская армия еще не была разбита. И вот тут выяснилось, что стратегия избалованного победами Наполеона уже приблизилась к пределам своих возможностей, так как противники слишком многому научились у гениального полководца. Под Асперном Наполеон потерпел первое в своей жизни поражение. Одержав победу в битве под Ваграмом 6 июля 1809 года, а затем получив подкрепление из Италии, он сумел в какой-то степени смыть это пятно, но этим был обязан лишь тому обстоятельству, что эрцгерцог Карл не сумел воспользоваться плодами своей предыдущей победы.

После битвы под Асперном, когда возникла самая опасная и удручающая ситуация в жизни Наполеона, вновь проявилось его кожное заболевание. Врачи были настолько обеспокоены, что пригласили на консилиум доктора Иоганна Петера Франка, лейб-медика австрийского императорского дома и первого директора недавно открывшейся Венской общедоступной больницы. Консилиум пришел к выводу, что потертость кожи шеи воротом шинели привела к образованию фурункула и поскольку в настоящий момент существует опасность «заражения мозга», пациент нуждается в длительном лечении. Наполеон категорически отказался от предложенного лечения и вызвал из Парижа своего лейб-медика профессора Жан-Никола Корвизара, которому действительно удалось быстро вылечить фурункул при помощи нарывного пластыря.

14 октября 1809 года во время парада победы по случаю подписания Шенбруннского мирного договора, навязанного Австрии Наполеоном, произошел досадный инцидент: Фридрих Штапс, сын протестантского пастора, попытался заколоть императора Наполеона кинжалом. После ареста Штапс заявил, что раньше был искренним почитателем императора, но захватническая политика, опирающаяся только на силу, открыла ему глаза на истинный характер Наполеона. Изменение взглядов этого юноши, крикнувшего перед казнью «Да здравствует свобода! Смерть тиранам!», должна была заставить Наполеона серьезно задуматься. Уже повсеместно появляются ростки духовного сопротивления, иногда эти всходы принимали форму листовок достаточно угрожающего характера. Когда издатель одного из таких антинаполеоновских памфлетов, Иоганн Филипп Пальм из немецкого города Браунау-на-Инне, попал в руки французских оккупационных властей, Наполеон решил устроить наглядный пример и для острастки других Пальм был казнен в Браунау-на-Инне 26 августа 1809 года.

Внутренним врагом совсем другого рода был для Наполеона барон Штейн, который в отчаянной борьбе пытался вынудить прусского короля Фридриха Вильгельма III провести реформы и наряду с этим надеялся поднять в Северной Германии народное восстание по примеру испанцев. Французы перехватили и переправили в Париж его письмо, в котором говорилось: «Пример Испании показывает, куда может завести хитрость и жажда власти, но, в то же самое время, этот пример показывает, на что способен народ, не утративший силы и мужества. Ожесточение в Германии растет с каждым днем, нам следует приближать «го и распространять его в народе». Император напал охоту на Штейна, тому пришлось бежать сначала в Австрию, потом в Россию. Штейн приобрел ореол мученика, страдающего за народ, и в таком качестве он вместе с мадам де Сталь стал одним из виднейших организаторов народного и международного сопротивления против все более явно проявляющего себя империализма Наполеона.

И на родине росло недовольство наполеоновским режимом, который все более явно превращался в неприкрытую диктатуру. Постоянно росло количество ежегодных рекрутских наборов, не прекращалась война, которая велась не для защиты Франции, а единственно для укрепления власти и расширения сферы господства Наполеона, правившего на манер римских императоров. Потери убитыми, понесенные в этих войнах, давно уже перешагнули миллионный рубеж. Для взглядов Наполеона на роль молодежи в реализации его честолюбивых планов характерно сравнение Франции с «любовницей», которая «расплачивается удовольствием за счастье принадлежать мне». Ибо, как дословно он выразился, «если мне понадобится 500000 солдат, она мне их даст». Фуше, нелюбимый, но незаменимый министр полиции, цитирует в своих мемуарах такие слова Наполеона: «Мне нужны 800000 солдат и они у меня есть. С ними я поволоку Европу за собой. Европа — просто старая баба, с моими 800000 солдат я буду делать с ней все, что захочу. Вы же сами говорили, что признаете гения гением только потому, что для него не существует невозможного… Я еще не выполнил своего предназначения, мне предстоит завершить то, что я начал… Из всех народов я сделаю один народ». Итак, вновь видение Соединенных Штатов Европы.

Чем больше новых рекрутов требовали имперские планы Наполеона, тем больших усилий требовало поддержание внутреннего спокойствия, что неизбежно влекло за собой ужесточение диктатуры и озлобление граждан. Тысячи молодых людей пытались уклониться от рекрутских наборов и уходили в бега, их ловили специально созданные для этого «летучие колонны», угрозами расправы с семьями и общинами насильно заставляли идти на службу в армию. Сеть тайных агентов проникла в самые дальние уголки страны, любой намек на критику безжалостно преследовался. Более трех тысяч «государственных преступников» были без суда «превентивно арестованы» (аналогичным образом поступали диктаторы и в нашем столетии) «за ненависть к императору» или «за враждебные правительству высказывания в частной переписке». Когда в одной из голландских газет было высказано мнение, что папа может отлучить короля от церкви, газету не только закрыли, но и арестовали автора. Если раньше Наполеон чутко прислушивался к общественному мнению, то теперь, обретя полную силу, он совершенно игнорировал тот моральный отклик, который вызывали его действия у французов: «Какое мне дело до того, что думают салонные сплетники!»

Вне границ Франции недовольство политикой Наполеона постоянно росло. Если французским военным удавалось перехватить контрабандные товары, прошедшие через дырявый забор континентальной блокады, то они подлежали конфискации и сожжению. Это зрелище действовало на народы покоренных стран, как красная тряпка на быка, но всякая попытка сопротивления или бунта безжалостно подавлялась в зародыше.

Когда в 1812 году в Нормандии произошел голодный бунт, Наполеон направил туда войска, восемь человек были казнены, чтобы впредь было неповадно. С железной последовательностью французский народ был подчинен воле одного диктатора, «самодержца, апеллирующего к воле народа, но правящего по произволу, неведомому ни одному монарху божьей милостью. Вор, укравший для себя трон, основал династию и коллекционирует короны». Уже давно свобода и равенство втоптаны в грязь. Все его решения и указания служили исключительно его собственным интересам и приумножению его славы, такова была сила опьянения властью. Чем более усиливалось недовольство народа, тем более жестоким становились репрессии: все печатные произведения, которые могли бы умалить престиж императора, конфисковывались или правились цензорами, книги, написанные мадам де Сталь или, скажем, Шатобрианом, автоматически попадали в список запрещенных. Как позднее Гитлер, Наполеон считал интеллектуалов идеологами, которые только путаются под ногами, мешая проводить нужную ему политику. Ему же лично они были глубоко противны. Уже в 1807 году он распустил Трибунат, последний орган в стране, напоминающий парламент, который он считал «говорильней и тусовкой оппозиционеров», одновременно низведя Государственный совет до органа, формально утверждающего его единоличные решения. «Я римский император. Я принадлежу к наилучшим из цезарей», — славил он себя самого. Теперь законы издавались только лично Наполеоном, который также принял на себя заботу об их неукоснительном исполнении. Он ввел испытательный срок для судей и тем самым создал идеальный инструмент для вмешательства в дела судебной власти и, естественно, сам стал высшей судебной инстанцией. Как и в Третьем рейхе, среди представителей французского духовенства нашлись такие, которые, несмотря на ликвидацию и аннексию папской области в 1809 году, считали, что по отношению к своему императору им надлежит проявлять «любовь, почтение, повиновение и верность», поскольку, по их мнению, Бог сделал его «государем, орудием своей власти, своим подобием на земле». Эту формулировку Наполеон сопроводил скромным самодовольным комментарием: «Примирить меня с Богом — это ваше дело».

Характерно, что в это же время, издав чрезвычайный закон от 1808 года, он попытался ущемить евреев, которые еще революцией были уравнены в правах, очевидно, надеясь этим завоевать народные симпатии и повысить свой упавший престиж. Напрасно, народные массы симпатизировали ему все меньше, а чванное высокомерие делало его почти смешным даже в тех кругах, которые были традиционно настроены в его пользу. Эгоизм и страсть к самовосхвалению лишили его всякой самокритичности, поскольку только этим можно объяснить высказывания типа: «В моем мизинце больше знаний, чем в головах всех моих подданных».

Когда Мария-Луиза, восемнадцатилетняя дочь австрийского императора Франца I, после венчания в церкви 2 апреля 1810 года вступила на порог дворца Тюильри, Наполеон, конечно, не мог ожидать изъявления особой симпатии со стороны французов, у которых Габсбурги в лице Марии-Антуанетты оставили о себе худшую память, чем даже Бурбоны. Было очевидно, что причиной этого брака были не политические соображения, а исключительно желание дать династии наследника мужского пола, поскольку его незаконный сын Александр, рожденный польской графиней Марией Валевской, не мог удовлетворять подобным требованиям. Уже 20 марта 1811 года, после тяжелых родов с применением типцов на свет появился наследник престола, получивший титул «Римского короля».

Тем временем противоречия между интересами России и Франции обострились угрожающим образом. И хотя Наполеон еще 16 июня 1811 года в «Обращении к нации» давал успокоительные заверения в том, что мир на континенте не будет поставлен на карту, уже полным ходом шли приготовления к войне с Россией, в которую он вступил 24 июня 1812 года, через год после этого лживого заявления. Имея под ружьем 600000 солдат — самую большую армию в истории, будучи уверенный в верности и действенной поддержке государств-сателлитов, он рассчитывал, проведя победоносный блицкриг, за пару месяцев покончить с Россией и, завоевав Азию, стать властелином мира. Вопреки всем предостережениям о том, что французы обречены стать жертвами голода и холода на необозримых пространствах России, 24 июня 1812 года Наполеон отдал приказ перейти пограничную реку Неман. Он был уверен в победе и в воззвании к Великой армии было сказано: «Россия идет навстречу своей гибели. Да свершится ее судьба!».

Император искал сражения, царские полководцы от сражения уклонялись. Грандиозное наступление французской армии шло в пустоту в прямом смысле этого слова. Объявив французскому узурпатору «священную войну», царь разжег в своих войсках пламя патриотизма, выразившееся в тактике выжженной земли. Лошади вынуждены были есть солому с крыш и массами гибли, так что даже сам Наполеон был вынужден некоторые переходы совершать пешим порядком. Впереди он видел только дым сожженных деревень, позади его был смрад разлагающихся трупов. По пятам за армией шла дизентерия, только за первые четыре недели похода, ни разу не войдя в боевой контакт с врагом, он потерял более ста тысяч человек. Только 7 сентября 1812 года русская армия впервые приняла бой у селения Бородино. Французам хотя и удалось отбросить русские войска, но уничтожены они не были. Впервые за всю свою военную карьеру Наполеон не смог ни на мгновение покинуть поле сражения. Простуженный, с высокой температурой, затрудненным дыханием, кашлем и отекшими ногами он весь день просидел в седле и не решился дать своим войскам команду на преследование отступающего противника.

Все же Бородинское сражение открыло французам путь в Москву и 14 сентября они вступили в опустевший город. Мечта смертельно усталых солдат наконец-то выспаться на нормальных квартирах сбылась, но ненадолго, так как город уже пылал со всех концов. Считается, что это было сделано по приказу московского губернатора, но, скорее всего, мародерствующие французы также могут претендовать на соавторство. «Если бы не пожар Москвы, я смог бы занять зимние квартиры и явить миру редкостное зрелище армии, мирно зимующей посреди вражеской страны», — писал Наполеон, оглядываясь та события того времени.

Дело, однако, обстояло совсем по-иному, ибо его предприятие провалилось задолго до того, как Москва была объята пламенем. Из-за перенесенных тягот, недостатка сна, плохого питания его физические и душевные силы были уже совсем не те, которыми так восхищался Гете во времена Эрфурта. К этому следует добавить желудочные колики, боли при мочеиспускании, болезненные запоры, связанные с геморроем. Все эти обстоятельства мешали ему остановиться на каком-то определенном решении: следовать ли своему первоначальному плану и, следуя по стопам Александра Великого, идти дальше в Индию, чтобы лишить Англию главной базы снабжения и добраться до несметных сокровищ, или все же начать отступление. Он все еще ждет ответа царя, которому 20 сентября направил письмо с предложением мира. Однако в глазах противников Наполеона русский император все более явно выдвигается на роль освободителя Европы. В первых рядах этих противников по-прежнему барон Штейн. Теперь он нашел убежище в России и заверяет европейские державы в том, что «всё объединится, чтобы обрушиться на грязное животное, нарушающее покой Европы».

Тем временем надвигалась русская зима, хотя в этом году она была менее суровой и наступила позднее обычного. Однако затянувшиеся колебания Наполеона, отдавшего приказ отступать только 19 октября 1812 года, превратила отступление в беспорядочное бегство. Отягощенная большим количеством больных и раненых, «Великая армия» была вынуждена буквально ползти. Продвигаясь на восток, Наполеон страстно искал сражения. Теперь, уходя на запад, он больше всего на свете страшился встречи с врагом. Шла партизанская война, как в Испании, в спину его войскам постоянно гремели выстрелы из засад, их изматывали непрекращающиеся выпады русской армии. Однажды лишь благодаря присутствию духа император избежал пленения казачьим разъездом. После этого происшествия он приказал врачу выдать себе яд, который он с тех пор всегда носил на шее в мешочке из черного шелка. Он ни за что не позволит царю Александру приковать себя к триумфальной колеснице!

Русские морозы, которых все так опасались, наступили во второй половине ноября и сразу же начали собирать обильную жатву смерти. Подойдя к Березине, саперы в лихорадочной спешке проложили по еще неустоявшемуся льду два понтонных моста. По этим мостам попытались переправиться сразу все войска, и большая часть из них оказалась на дне реки.

После такой катастрофы «Великая армия» насчитывала не более 25 тысяч человек, и пережитый кошмар побудил Наполеона сделать следующий вывод в присущем ему лапидарном стиле: «При подобном положении вещей важно то, что я считаю необходимым для Франции, Империи и армии свое присутствие в Париже». Произнеся эти слова, он тайно, как некогда в Египте, в ночь с 5 на 6 декабря 1812 года покинул свои в беспорядке бегущие войска, командование которыми он передал генералу Мюрату.

После столь чудовищных потерь (кампания стоила почти 400000 жизней), прибыв в Варшаву, Наполеон повел себя как заправский авантюрист. Он вещал полякам об армии, которая давно уже нашла свой ужасный конец, о сражениях, которых никогда не было, о том, что только русский мороз заставил его отступить, хотя мороз в довершение всему, доконал жалкие остатки разбитой армии. Рассчитывая, что поляки донесут его вести до Франции, он возглашал: «Армия великолепна! У меня еще осталось 120000 солдат! Я бил русских везде. Они не решились преградить мне путь. Мы станем на квартиры в Вильно. В Париже я соберу 300 тысяч солдат и через полгода вновь явлюсь на берега Немана!» Еще до прибытия в Париж до него дошла весть о неудавшейся попытке государственного переворота и для него не осталось секретом, сколь сильно пал его престиж, как полководца. Дома он, как и прежде, старался выглядеть непобедимым. Всю вину он списывал на безжалостную зиму и не гнушался ложью и клеветой в попытках восстановить подмоченную репутацию великого полководца. Так, например, он распустил слух, что его армия в России погибла уже после того, как командование принял генерал Мюрат! И снова с помощью клеветы и ложных фактов ему удалось так прополоскать мозги своих подданных, что они, несмотря на катастрофу в России и в который уже раз признали его своим господином и повелителем. Уже в апреле 1813 года, проведя массовый рекрутский набор, охвативший также и самые молодые возрастные группы, он сумел собрать почти полумиллионную армию, подтвердив тем самым сказанное в беседе с прусским послом: «Французский народ пойдет за мной без всяких условий, если понадобится, я поставлю женщин под ружье» И немецкие князья послушно собирали деньги и солдат, «будучи счастливы, — по словам одного из вассалов, — послужить преумножению славы императора».

Вплоть до окончательного поражения

Тем временем, понимая, что дело идет к войне, противники тоже вооружались. Теперь практически все были против Наполеона: и правящие династии, неспособные простить ему проведения в жизнь многих идей революции, и народы, которым он принес эти идеи и которые теперь поднялись против проявившегося в нем реакционера. Наполеон осознавал, что перевес в силах на стороне вражеской коалиции и спасти его может только превосходство в военном искусстве. С лозунгом «Эту войну я веду как генерал Бонапарт!» он с такой мощью обрушился на врага в первой битве при Люцене, что уже 10 мая 1813 года вступил в Дрезден. Молниеносные операции Наполеона вынудили пруссаков и русских к отступлению. Но это был уже не тот «человек из гранита», по выражению Гете, который мог одерживать быстрые победы, заставляя работать все обстоятельства только на себя.

Главный полевой хирург Наполеона, барон Доминик Ларре, заметил это уже во время русской кампании. Этот замечательный врач прославился тем, что ввел в армии «летучие санитарные отряды», которые могли оказывать помощь раненым лаже на передовой. Император не раз мог видеть своего главного хирурга за отпиливанием конечностей на поле сражения.

Ларре так описал изменения, произошедшие с императором: «Тот самый человек, который в страшную египетскую жару весело переносил долгие переходы по пустыне, кто в Испании своей выносливостью восхищал даже самих испанцев, теперь жаловался на холод, старался не выходить из кареты, подолгу оставался раздетым в постели».

Усиливающийся контраст между некогда поджарым и невероятно энергичным генералом и располневшим, тяжелым на подъем императором замечали уже не только в его близком окружении. После Аустерлица ему стало ясно, что его силы имеют предел, и он подавленно заметил: «Нельзя воевать бесконечно. Меня хватит еще лет на шесть, потом пора с этим кончать». Во время русской кампании, на Бородинском поле, только отчаянное усилие воли позволило ему весь день усидеть в седле, несмотря на температуру, кашель и очень болезненную задержку мочеиспускания. Лейб-медик профессор Корвизар порекомендовал ему обратиться к московскому доктору Местивье. В беседе с московским врачом Наполеон был откровенен: «Я чувствую себя стариком, у меня отекают ноги, я с трудом могу помочиться. В этом виновата, конечно, сырость военного лагеря, ведь я живу только через кожу».

В близком окружении прежде всего замелили, как изменилось его отношение к сну и бодрствованию. В молодости он считал сон неизбежной потерей времени, для поддержания формы ему достаточно было подремать три-четыре часа в сутки. Теперь же на него внезапно нападала сонливость. Знаменательный эпизод, иллюстрирующий эту перемену, произошел в августе 1813 года в битве под Дрезденом, в которой Наполеон своей инертностью и нерешительностью сумел превратить наметившуюся победу в поражение. Силы его были на исходе, об этом свидетельствовали все чаще повторяющиеся колебания и нерешительность при отдании приказов и распоряжений. Вероятно, именно это послужило одной из причин столь трагического исхода русской кампании. Во время бешеного преследования разбитого врага в битве под Дрезденом он внезапно остановился и после короткого колебания повернул назад. Впоследствии он объяснял этот случай так: «Я почувствовал столь сильную боль в желудке, что уже не мог двигаться дальше».

Это, конечно, не единственная причина его ошибочной стратегии, ибо известно, что в течение четырех недель, проведенных в Дрездене, он в основном спал и важнейшие депеши по нескольку дней лежали на его столе непрочитанными.

Не имея данных о том, сколь серьезные трудности испытывают армии противника, он 4 июня 1813 года пошел на подписание бессрочного перемирия, шаг, который сам впоследствии назвал самой большой глупостью своей жизни. Когда же он не согласился подписать мир на предложенных ему условиях, дело кончилось концентрическим наступлением противника под командованием начальника австрийского генерального штаба Радецкого и начальника прусского генерального штаба Гнейзенау, в котором они, создавая прообраз последующих знаменитых операций, пытались окружить и уничтожить армию Наполеона. Зажатый между четырьмя вражескими армиями, он вынужден был 16 октября 1813 года начать трехдневную «Битву народов» под Лейпцигом, поражение в которой имело для него самые тяжелые последствия. Ретроспективно он так комментировал эти события: «В саксонской кампании я ясно ощущал, что решающий час близится. Звезда померкла. Вожжи ускользали из моих рук».

Здесь, как и под Дрезденом, он заснул в своей палатке среди шума битвы. Разбудил его, по воспоминаниям очевидцев, только грохот очень сильного взрыва — какой-то офицер слишком рано отдал приказ взорвать мост через Эльбу, еще до того как часть французской армии успела переправиться на другой берег… Численно превосходящие союзники одержали победу, но Наполеон и 120-тысячная французская армия уничтожены не были. Опьяненные успехом победители не организовали преследования, французская армия сумела перегруппироваться и, следуя быстрыми переходами, 2 ноября 1813 года в полном порядке достигла Рейна. Разразившаяся по пути эпидемия тифа существенно сократила численность армии Наполеона, 10 ноября 1813 года он прибыл в Париж побежденным, имея под своим началом всего 90000 человек.

Пребывая в ослеплении, утратив последние остатки чувства реальности, он отклонил великодушное предложение мира со стороны союзников по коалиции, в которых ему гарантировалось «признание династии Бонапартов и естественных границ Франции». Несомненно, на такое решение Наполеона оказал влияние манифест союзников к французскому народу от 4 декабря 1813 года, оскорбительный для его чести и гордости. В манифесте было заявлено, что союзники ведут войну не против Франции, а против «господства, которое на беду Европы и Франции император Наполеон слишком долго осуществлял за пределами своей империи». Представителям французского народа он высокопарно заявил: «Я нужен Франции больше, чем Франция нужна мне». Он готов был выжать из своей страны последние соки, в беседе с князем Меттернихом он заявил, что такому солдату до мозга костей, как он, глубоко наплевать на лишний миллион людей.

Когда союзники окончательно убедились в непреклонности Наполеона и до них дошло известие о планах подготовки к новой войне, они уже в декабре 1813 года приняли решение склонил» Францию к миру военной силой. Однако не так просто было победить Наполеона в его собственной стране. И австрийская армия под командованием князя Шварценберга, и войска прусского маршала Блюхера были порознь разбиты, вновь вспыхнула звезда славы непобедимого полководца. Вновь начались мирные переговоры, однако на сей раз были предъявлены такие требования, что, как позднее говорил Наполеон, «даже повторив их, я бы уже обесчестил себя». Война продолжалась, и уже 30 марта Париж был в руках союзников. Вновь образованный Сенат поручил формирование временного правительства Талейрану. Первый же акт Сената состоял в низложении императора французов, которое было объявлено 2 апреля 1814 года и благосклонно принято к сведению общественностью. Разве не он втоптал в грязь права народа и принес миллионы молодых жизней в жертву своим безумным планам и неутолимой жажде славы? Поначалу Наполеон еще не хотел сдаваться и обставил свое отречение несколькими условиями, которые, однако, не были приняты. Лишь 8 апреля он окончательно слался и в состоянии глубокой депрессии предпринял, по всей видимости, попытку самоубийства, которую повторил через несколько дней. Однако некоторые наблюдатели не поверили в подлинность его суицидальных намерений и предположили, что он, скорее всего, передозировал опиаты, которые принимал с целью облегчить сильные боли в брюшной области.

Сохранившиеся документы свидетельствуют, что, когда маршал Макдональд и русский граф Орлов 12 апреля 1814 года прибыли в Фонтенбло и представили Наполеону на ратификацию акт о его отречении от престола, император долго колебался, прежде чем поставить свою подпись под этим слишком уж унизительным для него документом и, похоже, впервые всерьез решил добровольно уйти из жизни. Искушение было велико и легкодоступно — еще в Испании, боясь попасть в плен к фанатичным и прослывшим жестокими испанцам, он попросил своего лейб-хирурга доктора Ивана снабдить его ядом, каковое поручение тот и выполнил с помощью придворного аптекаря Буайе. Наполеон постоянно носил яд с собой в мешочке, прикрепленном к подтяжке, а позднее в шкатулке, которая находилась в кармане его жилета. Скорее всего это была смесь из Datura stramonium (дурмана), красавки и опиума. В ночь с 12 на 13 апреля 1814 года камердинер Констан, дежуривший в передней, заметил, что император раскрыл шкатулку, высыпал ее содержимое в стакан, налил туда воды и выпил. Когда вскоре за этим послышался крик боли, Констан поспешил вызвать доктора Ивана и обершталмейстера герцога Коленкура, с которым Наполеона связывали особо дружеские отношения. Наполеон сказал Коленкуру: «Будьте счастливы, скоро меня не будет среди живых», и попросил передать письмо императрице Марии-Луизе. Сначала казалось, что яд в полной мере окажет свое действие. Император все время стонал и вздыхал, члены его онемели, тело то и дело выгибалось. Но внезапно у него началась рвота, что существенно ослабило действие яда, и император выжил. Доктор Иван распорядился доставить горячие налитки, и к утру следующего дня состояние Наполеона настолько улучшилось, что к 10 часам Макдональд получил подписанный им акт об отречении и вскоре мог доложить в Париже об успешном завершении возложенной на него миссии.

В обмен на безоговорочный отказ «от тронов Франции и Италии для себя и своих потомков» он получил во владение остров Эльба, за ним был сохранен титул императора и предоставлена государственная пенсия размером в два миллиона франков. 20 апреля он выступил с прощальным обращением к своей верной старой гвардии. Что же касается народа, то по пути во Фрежюс, где его ждал английский трехмачтовик для доставки на Эльбу, в него бросали камни и провожали криками «Долой тирана!». Зрелище вздернутой на виселицу соломенной куклы, долженствовавшей изображать его персону, побудило императора из соображений безопасности прибегнуть к переодеванию, ибо иначе он не рассчитывал благополучно достичь спасительной гавани.

«Мое здоровье в превосходном состоянии», — сообщил он сваей супруге Марии-Луизе, уже давно полностью списавшей его со счетов, в отличие от Марии Валевской, которая вместе с его незаконным сыном Александром посетила его на Эльбе. Пока Наполеон пытался превратить свою крошечную островную империю в маленькое образцовое государство, на Венском конгрессе делали все возможное для того, чтобы загнать революционные преобразования «человека столетия» (так Меттерних окрестил великого корсиканца) в рамки монархических представлений XVIII века.

Реставрированный король Людовик XVIII, «очень тучный и, так сказать, лишенный возможности пользоваться ногами», как было сказано в одной немецкой статье того времени, вскоре начал потихоньку, как бы с черного хода, возвращать старое неравенство и сословные привилегии, за которые его брат в конечном счете поплатился головой. Недовольство французского народа росло с каждым днем, и уже начала формироваться оппозиция.

Все это слышал и читал некий человек на Эльбе, и это вселяло в него растущую надежду. В его мозгу уже формировался план тайной операции по возвращению во Францию. «Я рассчитываю на внезапность, — говорил он доверительно, — отчаянный поступок всегда повергает дух в большую растерянность. Я — причина несчастья Франции. Я должен искупить вину». Последним толчком к осуществлению его авантюрного плана, с помощью которого он не только хотел спасти французский народ, но и захватить трон после ожидаемого бегства трусливого Бурбона, послужило известие о том, что его хотят похитить и сослать на остров, затерянный далеко в океане.

Так, 26 февраля 1815 года, в сопровождении всего лишь тысячи человек, он покидает остров Эльба и берет курс на Францию, и уже 20 марта сторонники на плечах вносят его во дворец Тюильри, в спешке покинутый Людовиком XVIII. Однако бурное воодушевление, сопровождавшее его на пути в Париж, начало быстро гаснуть. Здесь не помог даже помпезный спектакль 1 июня, на котором он объявил о введении конституционной монархии. Его манифесту не поверили, и последующее заявление Наполеона показало, насколько правы были французские граждане в своем недоверии. Позже он честно признал, что после возвращения с Эльбы конституционная монархия была необходимой уступкой, но, убедившись в достаточной прочности своего трона, он тут же взял бы эту уступку назад. Народ почувствовал, что планы императора нацелены в конечном счете не на мир, а на войну.

Уже ближайшее будущее показало, насколько правильным было это предчувствие. Поскольку союзнические державы, заседавшие в Вене, ни в коей мере не намеревались вступать в переговоры с «узурпатором трона» и со всей решимостью выразили свою готовность покончить с Наполеоном военными средствами, последний в пожарном порядке объявил набор трехсот тысяч человек в армию. Эта вынужденная мера, конечно же, не принесла ему дополнительных симпатий в народе, который уже не хотел идти ради него на жертвы. Относительно этих настроений у Наполеона не было никаких иллюзий. Один из его друзей писал: «Он выглядел озабоченным, в его речи не было ни веры в себя, ни авторитетного тона». Его секретарь барон Меневаль также сообщает «Речь императора была исполнена тихой печали и звучала так подавленно, что я был глубоко потрясен. Я видел, что он уже не преисполнен уверенности в победе, что его покинула вера в успех, вдохновлявшая его на пути в Париж». Без сомнения, в этом сыграло свою роль и известие о том, что Мария-Луиза пренебрегла императором и вступила в любовную связь с графом Найппергом.

В столь подавленном настроении, не получив весомой поддержки от французского народа, ему пришлось вступить в борьбу с превосходящими силами объединенной Европы. Позднее свои чувства в это время он описывал так: «Уверенность покинула меня. Поблекло ли чудо моей карьеры в моих собственных глазах и представлениях? Во всяком случае, у метя было такое чувство, что мне чего-то не хватает. Казалось, что от удачи, до сих пор всегда сопутствовавшей моим начинаниям и осыпавшей меня самыми дорогими дарами, уже ничего не осталось. Впереди была только неумолимая судьба, у которой любую награду я мог добыть только силой, и если это удавалось, то незамедлительно следовала месть. Примечательно, что стоило мне добиться какого-то успеха, как тут же за этим следовала неудача».

Тем не менее сначала энергичным продвижением ему удалось разъединить вражеские армии. Однако после того, как 16 июня 1815 года он выдержал удар армии Блюхера и, несмотря на помощь, оказанную Блюхеру Гнейзенау, хотя и не одержал решительной победы, но все же принудил его к отступлению. Оказалось, что его прославленная способность принимать быстрые решения уже не сталь безупречна. Вместо того, чтобы энергично преследовать Блюхера, он медлил, и в день, когда победа была уже наполовину одержана, остался стоять на месте, считая, что завтра сможет так же победить англичан под командованием Веллингтона. Сообщают, что его мучили боли в брюшной области, не дававшие ему сосредоточиться, и, действительно, в столь взрывоопасной ситуации он погрузился в сон изнеможения. Даже 18 июня, в утро решающего сражения при Ватерлоо, он медлил с атакой на позиции Веллингтона до полудня и, потеряв эти полдня, в итоге потерял все. Прусская армия за это время успела перегруппироваться и прийти на помощь Веллингтону. Наполеон оказался между двумя фронтами и был наголову разбит.

Только из воспоминаний камердинера Констана стали известны подробности, позволяющие понять обстоятельства, из-за которых Наполеон, вопреки прекрасно разработанному плану сражения, с опозданием дал сигнал к атаке и потерял шесть драгоценных часов, что позволило Веллингтону как раз вовремя получить столь необходимую помощь прусской армии маршала Блюхера. Судя по всему, в этот судьбоносный день Наполеон страдал от почти невыносимой боли, вызванной острым воспалением сильно пролабированных, то есть выступивших наружу, геморроидальных вен. Уже в предшествовавшие дни он не мог сидеть в седле, и даже сотрясения при езде в карете по неровной местности причиняли ему адскую боль. Даже пешком он мог ходить с огромным трудом и только широко расставляя ноги. Когда ближе к полудню 18 июня после отданного наконец приказа атаковать солдаты с криком «Vive l’Empereur!» маршировали мимо командного пункта Наполеона, сам он сидел верхом на стуле с широко расставленными ногами, уронив голову на руки, судорожно сцепленные вокруг спинки стула, нарушив свою привычку руководить сражением, сидя в седле.

Понятно, что о своем геморрое Наполеон говорил не особенно охотно, поскольку в те времена это заболевание часто становилось поводом для насмешек. Мы же, однако, знаем, что уже во время итальянской кампании он немало страдал от этого, и ему даже ставили пиявки — метод, который Наполеон позднее рекомендовал своему брату Жерому, страдавшему от этого недуга, как и все остальные члены семьи Бонапарт.

В свой последний час полководца Наполеон был обречен увидеть свою армию бегущей и вынужден сам искать спасения в бегстве под защитой нескольких конных гренадеров. Несмотря на сильную боль в брюшной области, он вынужден был до пяти утра оставаться в седле, пока не удалось найти старую карету, в которой он смог обрести покой на несколько часов.

Уже 22 июня, на другой день после прибытия в Париж, парламент в ультимативной форме потребовал его отречения. Он надеялся, что ему удастся отречься в пользу сына, которому тогда исполнилось только четыре года: «Я приношу себя в жертву ненависти врагов Франции… Моя политическая жизнь окончена, и я провозглашаю своего сына, Наполеона II, императором французов». Однако союзники уже приняли решение посадить на французский трон в качестве короля Людовика XVIII Бурбона. После того, как Фуше объявил своему бывшему императору, что во Франции для него не найдется места ни в армии, ни в какой-либо иной области, он направился в Рошфор в надежде попасть в Америку и начать там новую жизнь. Однако выход из порта был блокирован британскими военными кораблями, а на суше он был объявлен союзниками почти что вне закона, поэтому видел теперь только один выход, а именно — просить убежища у британцев. На английском паруснике «Беллерофон» он отплыл в Англию, где в порту Торквей население в изумлении глазело на него, как на чудо света.

Однако пока он с некоторым удовлетворением наблюдал за проявлениями внимания, льстившими его тщеславию, до него было доведено решение английского правительства, принятое по согласованию с союзниками: дабы гарантировал», что в будущем он более не сможет поставить под угрозу мир в Европе, сослал» его на удаленный острю Св. Елены в Южной Атлантике пожизненно. Несмотря на все протесты, уже 7 августа 1815 года, через неделю после оглашения приговора, он был доставлен на борт английского линейного корабля «Нортумберленд», который 15 октября высадил его на берег всего с двадцатью членами свиты в гавани Джеймстаун на острове Св. Елены.

Из подробной монографии «Наполеон на острове Святой Елены» доктора Поля Ганьера мы узнаем, что до отплытия Наполеона профессор Корвизар просил назначить врача для сопровождения императора. Выбор пал на доктора Пьера Меню, ученика Корвизара. Последний дал свое согласие, но лишь при том условии, что Наполеон отправится в изгнание в Америку, куда сам собирался эмигрировать вместе с семьей. Когда же он узнал о Св. Елене, то сразу же отозвал свое предложение.

В числе лиц, сопровождавших Наполеона, находился бывший судовой врач «Беллерофона» ирландец Барри О’Мара, а также несколько генералов, стремившихся установить нечто вроде придворного церемониала на месте поселения свергнутого императора. В качестве постоянного места жительства ему был назначен худо-бедно оборудованный бывший дом фермера с названием «Лонгвуд Хаус», в который он должен был вселиться 10 декабря 1815 года. Этот домик располагался на пустынном неприветливом плоскогорье. Холодный ветер внезапно сменялся удушающей жарой, в течение всего года на плоскогорье опускались влажные туманы. Спальня представляла собой узкий темный чулан, где на обоях проступали большие пятна селитры, столовая едва освещалась через единственную застекленную дверь.

Однако тяжелее всего Наполеон воспринимал ограничение свободы передвижения и постоянный строгий надзор со стороны английского губернатора острова сэра Хадсона Лоу (1769–1844).

Для этого заштатного чиновника знаменитый пленник был генералом, а не императором Наполеоном, и надзор за ним стал делом его жизни. Создается впечатление, что он получал удовольствие, подвергая своего узника мелким унижениям. Совершенно неправильным представляется, однако, мнение некоторых биографов, согласно которому англичане хотели подорвать здоровье Наполеона, поместив его во вредные климатические условия сурового плоскогорья в центре острова. Напротив, английское правительство было очень озабочено тем, чтобы на него не свалили вину за возможную преждевременную смерть узника В этом же духе выдержан официальный доклад губернатора Лоу Министерству иностранных дел в Лондоне: «Я устрою так, чтобы он снова мог выезжать верхом, иначе он может умереть от удара, а это может поставить нас в неловкое положение. По моему мнению, было бы лучше, если бы он угас от продолжительной болезни, что дало бы нашим врачам возможность констатировать смерть от естественной причины».

Куда больше, чем климат острова, Наполеона раздражали многочисленные мелкие придирки со стороны губернатора, которые он воспринимал как унизительные и оскорбительные. Он был не в состоянии переносить оскорбления. Это принадлежало к числу его основных слабостей, что он признавал и сам: «Меня можно убить, но нельзя оскорблять». Вероятно, это гипертрофированное чувство чести существовало как фактор, уравновешивающий его глубоко аморальные образ мыслей и образ действий.

Чего никто не мог предположить в момент прибытия Наполеона на остров, так это того обстоятельства, что изгнанник вовсе не был тем пышущим здоровьем человеком, за которого себя столь охотно выдавал. Он всегда утверждал, что здоров, как бык, и похвалялся тем, что был таковым всю жизнь, но это служило единственно возвеличиванию человека, убежденного в том, что всемирно-историческое величие уже обрекло его на бессмертие.

В его словаре слово «невозможно» отсутствовало. Несгибаемая воля подняла его бытие на героический уровень, и он действительно верил в то, что его воля в состоянии победить смерть. Однажды, проезжая через Сен-Клу, он выпал из экипажа и упал на дорожный столбик, который, по его словам, почти продавил ему желудок.

Потом он об этом рассказывал так: «Я почувствовал, как жизнь покидает меня. У меня хватило времени только на то, чтобы сказать, что я не хочу умирать — и я ожил. Любой другой на моем месте умер бы». Эту историю он записал уже на острове Св Елены, где, будучи приговоренным к медленному умиранию, пытался переиначить события своей жизни так, чтобы и его тело выглядело героически сильным, как и положено историческим личностям из Пантеона героев всемирной истории.

В правдивость этой истории поверил и Уильям Уорден, судовой врач «Нортумберленда», наблюдавший его во время морского перехода и впоследствии писавший: «У него были все основания гордиться своим здоровьем. Если учесть к тому же, в сколь разных климатических зонах он побывал и как ему пришлось работать последние 25 лет, то отличное состояние здоровья, бывшее и до сих пор остающееся его уделом, поистине удивляет. Он рассказал, что за всю свою жизнь лишь дважды был вынужден обратиться за советом к врачу Первый раз ему было назначено слабительное, второй раз, по поводу воспаления легких — нарывной пластырь.

Страдания на острове Св. Елены

Существуют подробные отчеты лечащих врачей о состоянии здоровья Наполеона во время пребывания его на острове Св. Елены, а также подробные описания некоторых сопровождавших его лиц, благодаря которым мы располагаем подробной картиной развернувшихся там процессов вплоть до его смерти. Конечно же, критическое исследование различных высказываний не может не привести к убеждению, что эти высказывания не всегда исторически достоверны или что они были откорректированы в более позднее время. Так, в частности, сообщения двух камердинеров императора, Луи Маршана и Луи-Этьена Сен-Дени, противоречат очень подробным мемуарам графа Шарля-Тристана де Монголона (1783–1853), который, однако, написал их лишь много лет спустя. Наиболее объективными представляются записки бывшего гофмаршала Наполеона, генерала, графа Анри-Гратьена Бертрана (1773–1844), которые были расшифрованы Флерио де Ланглем. Наиболее же содержательными оказались отчеты тогдашнего губернатора острова, сэра Хадсона Лоу, его комментарии, а также перехваченные губернатором личные письма самого пленника и его офицеров, хранящиеся в Британском музее. Эти оригинальные документы впервые были подвергнуты исчерпывающему анализу Октавой Обри и описаны им в монографии «Sainte Нélеnе», которая представляет собой наиболее тщательное историческое исследование физического и психического состояния Наполеона в период ссылки. С медицинской точки зрения столь же большое значение имеет исследование И. Груна «Последняя болезнь и причина смерти Наполеона», опубликованное несколько позже, хотя диагностические выводы автора не лишены некоторой предвзятости.

Ко времени прибытия на остров Наполеон, судя по всему, чувствовал себя неплохо, регулярно ездил верхом и начал писать мемуары. Единственное недомогание, заслуживающее упоминания, — частые бронхиты, по-видимому, следствие влажного, туманного и ветреного климата при резких перепадах температур. 1 октября 1816 года он пожаловался на зубную боль. Две недели спустя доктор О'Мара констатировал отеки и бледный цвет десен, которые кровоточили при малейшем прикосновении. С учетом недостатка овощей и свежих фруктов была диагностирована цинга в легкой форме, то есть болезнь, связанная с недостатком витамина «С», однако отсутствие кожных кровотечений, принадлежащих к клинической картине цинги, а также дальнейшее течение заболевания свидетельствуют не в пользу этого диагноза. 23 октября дополнительно к этому появился отек левой щеки и многочисленные болезненные пузырьки на деснах и внутренней стороне щеки, что сопровождалось усиливающейся болезненностью при глотании. Описание доктора О’Мары соответствует классической клинической картине Stomatitis aphthosa (афтозного стоматита), возникновение которого обусловлено наличием кариозных зубов, низким содержанием витаминов в пище и общим снижением сопротивляемости организма.

Куда больше забот доставило доктору О’Маре летом 1816 года лихорадочное состояние пациента, сопровождающееся коликами, поскольку в этом году на крошечном, размером всего 12 квадратных километров острове свирепствовала дизентерия, вызванная, по всей вероятности, амебами, которая поразила большую часть жителей острова, не исключая и членов свиты императора, один из которых даже умер. Не могло, естественно, не возникнуть предположения о том, что и сам император тоже заразился. Так это или не так, но начиная с этого времени жизненная сила Наполеона начала заметно убывать, он становится апатичным, его лицо приобретает усталое, почти сонное выражение, он заметно прибавляет в весе. 26 мая 1817 года на фоне очередного бронхиального катара, сопровождающегося высокой температурой, вновь появляется отек десен и щеки, на сей раз правеж. Доктор О'Мара порекомендовал незамедлительно вывести пациента из летаргического состояния длительными прогулками на свежем воздухе и обогатить его питание витаминами. Однако это уже не могло приостановить ухудшения общего состояния. 26 сентября 1816 года Наполеон пожаловался на ощущение тяжести в явно отекших ногах, причем надавливание пальцем выше щиколотки оставляло отчетливо видимую вмятину — этот симптом, правда, в менее выраженной форме, был отмечен уже в ноябре прошедшего года. Попытка связать отеки ног с постоянными горячими ваннами или с недостатком белка по типу голодных отеков, наблюдавшихся в лагерях военнопленных во время и после второй мировой войны, кажется сомнительной уже потому, что они отмечались его врачами еще в 1812 году во время русской кампании. Подобный отек ног, вне всякого сомнения, обусловлен статическими причинами, то есть замедлением оттока венозной крови вследствие варикозного расширения вен и/или нарушения функции венозных клапанов. Такое случается, когда ноги в течение многих часов находятся в неудобном положении, что в наше время можно наблюдать при многочасовых авиаперелетах. Достоверно известно, что в это время Наполеон проводил большую часть дня в сидячем положении.

Важной вехой в анамнезе Наполеона является 1 октября 1817 года. Утром этого дня он пожаловался доктору О’Маре на тупую боль под правой реберной дугой, которая иррадиировала в направлении правого плеча и значительно усиливалась при кашле. Вскоре произошло повышение температуры, сопровождавшееся потерей аппетита. Чтобы облегчить боль, больной инстинктивно прижимал руку к реберной дуге. Уже спустя два дня доктор О’Мара мог констатировать явный отек под правой реберной дугой, болезненно реагирующий на давление, что дало основание диагностировать начальную стадию гепатита, то есть воспаления печени, возникновение которого он склонен был относить на счет амебной инфекции. Такого рода амебный гепатит, который и в наше время часто встречается на этом острове, не обязательно сопровождается дизентерией, что легко может привести к его нераспознаванию или неправильной диагностике. Доктор О’Мара знал, что губернатор Хадсон Лоу может вменить ему в вину любое заболевание узника, которое обусловлено географическими или узко конкретными условиями заключения, поэтому в официальном отчете он весьма осторожно написал лишь следующее: «Вследствие тучности больного мне не удалось установить, принадлежит ли данная опухоль к печени или находится над последней».

С этого дня ощущение тупого давления в правом эпигастрии постоянно нарастало. Ночью боли усиливались, но к утру слегка ослабевали. Назначенные растирания и морские ванны, равно как и прием столь любимого врачами того времени каломеля, содержащего ртуть, не приносили облегчения. В своей записной книжке, не предназначенной для глаз губернатора, доктор О’Мара писал о периодах устойчивых запоров, сменяющихся поносом, при котором «выделились большие количества слизистого стула, окрашенного желчью». 27 ноября 1817 года граф Монтолон записали своем дневнике: «Кожа пациента бледна, белки глаз окрашены в желтоватый цвет. Император жалуется на сильное пучение живота. Он чувствует постоянное давление в области подложечной впадины и не может лежать на левом боку. Он ощущает жжение в правой верхней части живота. Он страдает от тошноты и позывов на рвоту, иногда его рвет слизью и горькой желчью». Наполеон ощущал нарастающую слабость, жаловался на головную боль и бессонницу, язык его был сильно обложен. Каждый вечер у него повышалась температура, что вызывало постоянную жажду. Кожа была сухая и горячая, частота пульса, которая раньше, как правило, не превышала 55 ударов в минуту, теперь возросла почти вдвое На рассвете часто случалось обильное потоотделение, за которым следовала фаза покоя.

На основании картины, характеризующейся обильным ночным потоотделением, непрекращающимся жжением и тупой болью в правом эпигастрии, иррадиирующей в правое плечо и усаживающейся при кашле, пальпируемым и болезненным при давлении уплотнением в правом эпигастрии, пожелтением белков глаз, рвотой и поносом с выделением больших количеств слизистого окрашенного желчью стула, которая была бы совершенно однозначной для современного клинициста, доктор О’Мара поставил своему пациенту диагноз воспаления печени, спровоцированного перенесенной ранее кишечной инфекцией. Он имел в виду «тропический гепатит» (Hepatitis tropica), название, которым в современной медицине обозначают амебный гепатит. Употребляя это название, доктор О’Мара, конечно же, не мог вкладывать столь точный смысл, поскольку амеба была открыта патологом Лаблем пражским под микроскопом только в 1859 году. В те же времена под этим названием подразумевали целую группу инфекционных кишечных заболеваний, сваливая все их и, в том числе, амебиаз, таким образом в одну кучу, хотя некоторые врачи, работавшие в колониях, уже тогда путем точных наблюдений сумели выделить характерные особенности отдельных острых кишечных заболеваний.

Болезнь Наполеона продолжалась два года, и все это время улучшения состояния перемежались фазами обострения типа описанной выше. В нормальной ситуации такого пациента следовало бы немедленно перевести в местность с более благоприятным климатом. Однако губернатор острова сэр Хадсон Лоу был убежден, что якобы тяжелая болезнь Наполеона является не более, чем предлогом для того, чтобы создать благоприятные условия для побега. А после того, как губернатор перехватил письмо доктора, адресованное его другу Финлезону, в котором тот просил проинформировать лондонское Адмиралтейство не только об истинном состоянии здоровья узника, но и о странном поведении губернатора, дни доктора О'Мара на острове были сочтены. Вопреки запрету губернатора доктор пришел проститься со своим пациентом (который, кстати, оставил доктору крупную сумму в своей завещании) и 2 августа 1818 года покинул негостеприимный остров. Будучи сразу же по прибытии в Англию уволенным со службы за провинности, он решил принять на себя роль адвоката Наполеона. Он опубликовал ряд брошюр, в которых резко порицал Хадсона Лоу и указывал английскому правительству на серьезное состояние здоровья Наполеона. Однако все его усилия остались тщетными: в 1818 году конгресс союзных держав в Экс-ля-Шапель не принял во внимание эти сообщения и отказался даже на самую малость смягчить условия заключения.

Судьба Наполеона тем временем шла своим чередом. После перенесенного 6 января 1819 года обморока в ночь с 17 на 18 января внезапно возобновились боли в правом эпигастрии, по-прежнему иррадиирующие в правое плечо, которые на сей раз были столь интенсивными, что бальной боялся вздохнуть. Примерно через час после начала приступа началось сильное головокружение и в конце концов он потерял сознание. После отъезда доктора О'Мары больной был лишен медицинской помощи, и теперь встал вопрос о назначении нового врача. Выбор Хадсона Лоу пал на некоего доктора Верлинга, но пациент категорически не согласился с этой кандидатурой. Наконец, в ответ на резкую ноту генерала Бертрана к тяжелобольному был направлен состоявший на службе в британском военно-морском флоте доктор Джон Стоксу, кстати, друг доктора О’Мары.

Результаты обследования пациента, лишь позднее опубликованные Полем Фремо, подтвердили подозрения доктора О’Мары. По бледно-желтому цвету кожи, нездоровым и постаревшим чертам лица, чрезвычайной чувствительности правого эпигастрия доктор Стокоу диагностировал хроническое воспаление печени и ввиду угрожающего состояния пациента потребовал в своем официальном докладе разместить в Лонгвуде врача на постоянной основе, с тем, чтобы этот врач был доступен в любое время. В этом докладе доктор Стокоу констатировал не только наличие у больного высокой температуры и сильного ускорения пульса, но также наличие под правой реберной дугой опухоли, чрезвычайно болезненной при надавливании. На это указывает и Фремо в своем изложении беседы между Наполеоном и его врачом, в ходе которой они обсуждали возможное последующее течение заболевания и перспективы выздоровления. На вопрос больного о возможном исходе врач дал недвусмысленный ответ: «Если содержимое этой опухоли уйдет в кишечник, то наступит выздоровление. Если же гнойные массы попадут в брюшную полость, то летальный исход неминуем». Опасаясь, что сильные головные боли, от которых страдал Наполеон, могут быть признаком грозящего инсульта, доктор Стокоу пустил ему кровь, в результате чего температура упала и дыхание стало более ровным. Однако на головные боли эта мера никакого влияния не оказала.

Тем временем губернатор счел, что доктор Стокоу оказывает чересчур много внимания своему пациенту, и, стоило доктору намекнуть на то, что он страдает от абсцесса, который вот-вот прорвется, что весьма нежелательно в столь неблагоприятном климате, как уже 19 января 1819 года он получил предписание губернатора покинуть остров. Вдобавок ко всему Хадсон Лоу позаботился о том, чтобы этот честный и верный своему долгу врач предстал перед военным судом. Ему было предъявлено не выдерживающее никакой критики обвинение в том, что он якобы обсуждал с Наполеоном не только медицинские вопросы, давал тенденциозные отчеты о состоянии его здоровья и, общаясь с ним, в нарушение инструкции употреблял обращение «пациент» вместо положенного «генерал Бонапарт». Результатом было то, что после 25-летней безупречной службы на флоте он был уволен в отставку с половинной пенсией всего в 100 фунтов в год.

Тем временем Наполеон все же смог без медицинской помощи преодолеть этот тяжелый кризис, который, однако, сказался на его моральном состоянии, выразившись в глубокой депрессии. Безвольный и апатичный, буквально закрывшись в своем доме в Лонгвуде, он проводил большую часть времени в постели, стал реже бриться, перестал заботиться о внешнем виде и никак не мог заставить себя вернуться к работе над мемуарами. Насколько бессердечным и, вполне можно сказать, садистским, было отношение губернатора острова к этой перемене, свидетельствует его ответ на настоятельную просьбу графа Бертрана обеспечить Императора медицинской помощью. В архиве Лоу (Low Papers) хранится саркастический ответ от 18 августа 1819 года: «На этом острове нет человека, носящего имя Император».

В Европе семья Бонапарт добилась все же того, что на остров был направлен священник, врач и повара. Доктору Фуро де Борегару, уже лечившему Наполеона на острове Эльба, дядя бывшего императора, кардинал Феш предпочел доктора Франческо Антоммарки, руководствуясь его корсиканским происхождением, несмотря на то, что врачебный опыт Борегара был более весомым.

Доктор Антоммарки являлся прекрасным патологоанатомом и занимал должность старшего прозектора на медицинском факультете Пизанского университета, но клиническим опытом он практически не обладал. Имеются основания полагать, что его этика также оставляла желать лучшего. Об этом можно судить хотя бы по тому факту, что он предпочитал находиться в столице острова Джеймстауне и просто не мог быстро прибыть к больному в случае срочной необходимости. Стоит ли удивляться тому, что, по словам Бертрана, Наполеон был невысокого мнения об этом враче и не упомянул его в своем завещании.

23 сентября 1819 года, через 3 дня после прибытия на остров, состоялось первое обследование. Доктор Антоммарки отметил грустное, апатичное выражение лица, оплывшее тело с отечными ногами. От него, как и от его предшественника, не ускользнуло уплотнение в правом эпигастрии, болезненное при надавливании. В остальном же в первое время особой нужды в его медицинских талантах не возникало. Несмотря на непреходящую тупую боль в правом эпигастрии, психическое состояние Наполеона постепенно улучшилось настолько, что в первой половине 1820 года у него уже начинают проявляться разнообразные интересы. Особую радость ему доставляет работа в маленьком саду — в связи с этим принято говорить даже о «садовом периоде» в его жизни. Он закладывает клумбы, копает колодец, совершает прогулки пешком и в экипаже, а 4 октября 1820 года даже устраивает симпатичный пикник в тени большого дерева. Возникают надежды на полное и устойчивое выздоровление. Однако в нем происходят странные метаморфозы, бросающиеся в глаза окружающим. То вдруг он схватил ружье и стал палить без разбора во все движущиеся предметы — кур, кроликов, коз, коров. То вдруг предложил новоприбывшему офицеру охраны, желая, по всей видимости, поиздеваться, принять вместе с ним ванну. Ближайших друзей больше всего шокировали его подчеркнуто откровенные рассказы о самых интимных моментах, пережитых им с Жозефиной и Марией-Луизой.

Однако уже очень скоро возродившаяся было активность угасла. Прогулки становились все более редкими, выезды в экипаже прекратились, сад уже не доставлял ему радости. Второй период болезни Наполеона на острове Св. Елены клинически четко отделен от первого, приходящегося на время с октября 1817 года по ноябрь 1819 года. Второй период начинается в октябре 1820 года. В этом месяце возобновились сильные боли в эпигастрии, но на сей раз они однозначно локализовались в области желудка. У больного было ощущение, что его ударили в живот ножом. Он принимал только легкую горячую пищу. По словам камердинера, его пища состояла в основном из макаронных блюд, мясного студня, муссов, молока и хлеба. Теперь Наполеон по собственной инициативе принимал пищу мелкими порциями много раз в день, иногда и по ночам, потому что именно в это время боль в желудке мучила его сильнее всего. Прием пищи и горячие компрессы на живот приносили ему видимое облегчение.

По сообщению Монтолона, больной с течением времени приобретал ужасающую бледность, в особенности это касалось слизистых рта, губ и ногтей, которые почти совершенно утратили цвет. Руки и ноги его были холодны, причем последние до середины бедер утратили чувствительность. Все попытки согреть их путем укутывания в горячие полотенца оставались тщетными. Малейшее физическое напряжение тут же лишало его сил. 5 декабря 1820 года обеспокоенный Монтолон записывает: «Болезнь императора принимает дурной оборот. Он ослабел настолько, что даже отправление естественных потребностей совершенно лишает его сил». Даже один из английских офицеров охраны в отчете за 26 января 1821 года отмечал: «Лицо генерала Бонапарта бело, как лист бумаги. Он очень слаб, походка неуверенна, он сутулится, но все еще очень полон». Удовлетворительная упитанность Наполеона, на которую губернатор Хадсон Лоу указывал после того, как встретил его во время прогулки в экипаже, находилась в резком противоречии с очень опасным общим состоянием здоровья пациента, сообщения о котором и в последующие месяцы неизменно воспринимались с недоверием. Даже 6 марта 1821 года, всего за два месяца до смерти Наполеона, английский офицер характеризовал его как усталого, морально разбитого человека с бледными ввалившимися щеками и глубоко запавшими глазами. Однако и на сей раз отмечается полнота и большие размеры живота.

Боли в эпигастрии носили периодический характер, причем продолжительность пауз между приступами сокращалась. Боли стали настолько интенсивными, что во время прогулок в экипаже лошади должны были идти медленным шагом, потому что состояние Наполеона делало толчки экипажа совершенно для него непереносимыми. Подобно своим предшественникам доктор Антоммарки считал причиной этого состояния хроническое воспаление печени и назначил банки на плечо, которые, однако, ставил столь неумело, что на коже больного оставались ожоги. Понятно, почему при этой процедуре Наполеон предпочитал пользоваться услугами своего камердинера, а не врача.

Смерть императора

В начале 1821 года граф Монтолон с удивлением обнаружил, что Наполеона начала подводить память и он порой сам себе противоречит. Это, по всей видимости, было следствием сильного малокровия и кислородного голодания мозга. Это скорее всего послужило причиной участившихся обмороков. Обморок, случившийся с ним при попытке совершить небольшую прогулку 17 марта 1821 года, носил особенно драматический характер. Его быстро принесли в дом, где начался приступ боли в желудке, затем рвота массой, «напоминающей кофейную гущу», за которой последовали черные каловые массы. Врач, прибывший к покрытому холодным потом больному, констатировал вздутие и сильную напряженность живота. Начиная с этого дня больной с трудом переносил даже жидкую пищу. Почти сразу же после приема пищи начиналась рвота окрашенными кровью массами.

Вечером 19 марта граф Монтолон написал жене, что ему кажется, что император скоро умрет. Каждый вечер у больного повышалась температура, к утру сменявшаяся обильным потоотделением. Когда 17 марта произошел тяжелый сосудистый коллапс, доктора Антоммарки, как обычно, поблизости не оказалось, он прибыл из Джеймстауна только через несколько часов, после чего ему было строго запрещено отлучаться из Лонгвуда. После очередного сильного приступа рвоты 21 марта врач, исследовав рвотную массу, констатировал febris gastrica remittens, т. е. периодически повторяющуюся желудочную лихорадку — туманный и совершенно бессмысленный диагноз. И уж по совершенно непонятным соображениям он назначил императору tartarus emeticus, т. е. рвотное. Последствия были ужасны: всю ночь Наполеон корчился в постели от боли и только на следующий день постепенно наступило облегчение. Невыносимая жажда, сопровождающаяся мучительной икотой, приступы боли в желудке, высокая температура, сменяющаяся проливным потом, все более ослабляли его.

Опасаясь, что очевидная некомпетентность Антоммарки принесет в дальнейшем еще больший вред, Монголон обратился к губернатору с просьбой созвать консилиум, для участия в котором губернатор назначил полкового хирурга Арчибальда Арнотта. Во время своего первого визита 1 апреля 1821 года тот ограничился тем, что пощупал пульс и кожу больного.

После второго визита он доложил губернатору, что причиной слабости Наполеона является лихорадка. Опасаясь навлечь на себя немилость губернатора, доктор Арнотт старался представить состояние больного в возможно более безобидном свете. В действительности же он вполне отдавал себе отчет во всей серьезности положения, о чем свидетельствует следующая запись в его дневнике, датированная 2 апреля 1821 года:

«Он пожаловался на изматывающие боли, непрекращающуюся тошноту и рвоту. Очень редко ему удается опорожниться без применения клизмы. Мы предложили пациенту незамедлительно принять соответствующее лекарство. Далее мы назначили ему желе и прочую легкую пищу, которую его желудок мог лучше всего бы переносить. Вначале он категорически отказывался принимать любые лекарства, но затем нам удалось добиться твердого обещания принимать некоторые слабительные… Придя к нему вечером того же дня, мы обнаружили, что назначенные утром лекарства приняты им не были, и нам не удалось убедить его в необходимости их приема. Поскольку он не опорожнялся в течение последних 24 часов, ему была назначена клизма».

Доклады доктора Арнотта губернатору далеко не во всем совпадают с теми утверждениями, которые он позднее, уже будучи знаком с результатами вскрытия и имея возможность исправить некоторые ранее допущенные ошибки, опубликовал в своей книге. Так, в этой книге он, в частности, пишет, что на основании тщательного обследования больного пришел к выводу об отсутствии каких-либо признаков воспаления желудка и какой-либо патологии привратника, и, самое главное, не нашел никаких болезненных проявлений со стороны печени. Болевые ощущения пациента, по мнению доктора Арнотта, были вызваны задержками стула и сильными вспучиваниями.

Доктору Антоммарки также постепенно становится ясно, что состояние его пациента серьезно и чревато угрозой для жизни, в связи с чем тон его докладов становится все более тревожным Доктор Арнотт посещал больного по утрам, когда сильная боль в желудке, тошнота, рвота, температура и обильное потоотделение уже оставались позади. Поэтому сообщения коллеги казались ему излишне мрачными и тенденциозными Трудно представить, но он дошел до того, что поставил генералу Бонапарту диагноз «ипохондрия», будучи, по-видимому, введен в заблуждение полнотой уже по сути умирающего императора. Об этом эпизоде, правда, в книге Арнотта не упомянуто ни единым словом. Однако из докладов губернатору неопровержимо следует, что почтенный военный хирург совершенно не разобрался в болезни Наполеона. 23 апреля 1821 года он снова подтвердил свой вывод о том, что генерал Бонапарт страдает ипохондрией, поскольку никаких органических нарушений ему обнаружить не удалось.

Напрашивается вывод о том, что доктор Арнотт писал подобные доклады исключительно для того, чтобы угодить губернатору, поскольку они явно противоречат его дневниковым записям. В дневнике же, например, под датой 10 апреля 1821 года значится: «Желудок вернул назад все, что принял. Силы больного убывают чрезвычайно быстро… Если он не спит, то постоянно жалуется на ощущение удушья… Все тело холодное». Наконец, 27 апреля доктор Арнотт записал в дневнике: «Я еще некоторое время оставался у его постели. У него начался ужасный приступ удушья и рвоты». Далее доктор Арнотт открытым текстом добавляет: «То, что он изверг из себя, представляло собой очень темную жидкость, напоминавшую по виду кофейную гущу и имевшую отвратительный запах». Ввиду такой симптоматики, тем более записанной собственноручно черным по белому, доктор Арнотт, естественно, не мог всерьез считать, что его пациент страдает ипохондрией.

Рвота, начавшаяся 10 апреля, не прекращалась до самой его смерти. До пяти раз за ночь мучили его эти приступы, и дело дошло до того, что в ночь с 13 на 14 апреля по этой причине, а также из-за обильного потоотделения граф Монтолон и камердинер Маршан вынуждены были 7 раз сменить насквозь мокрое белье. После этой страшной ночи Наполеон вызвал Монтолона и, собрав последние силы, продиктовал свое завещание. После того, как граф прочитал ему свою запись, он рано утром 15 апреля собственноручно подписал документ. Составление текста, занимающего 20 страниц, продолжалось до трех часов дня с двумя перерывами, вызванными сильной рвотой. Во избежание возможных протестов и нападок он попытался сделать этот текст как можно более ясным. 17 апреля он продиктовал еще одно завещание, адресованное его сыну, на случай, если тот когда-нибудь взойдет на французский трон. Последние дни своей жизни он вел себя с мужеством, достойным восхищения. Рассудок его был ясен, и он спокойно смотрел навстречу смерти. Любимой сестре Полине он послал бюллетень следующего содержания: «Император надеется, что ваше высочество доведет создавшееся положение до сведения влиятельных англичан. Он умирает, всеми покинутый, на этой кошмарной скале. Его агония ужасна». Не будучи в состоянии убедить доктора Арнотта в том, что поставленный им диагноз неправилен, он самым настойчивым образом просил его после смерти провести тщательное вскрытие для того, чтобы наконец выяснить природу недуга. С такой же просьбой он обратился и к Антоммарки и, зная, что этот врач получил образование в области патологической анатомии, просил уделить особое внимание состоянию желудка. В связи с этим 27 апреля он отдал доктору Антоммарки следующее распоряжение: «Я желаю, чтобы после моей очерти, которая уже, очевидно, недалека, вы вскрыли мое тело. Кроме того, я желаю, нет, я требую от вас обещания, что ни один англичанин не прикоснется к моему телу. Если все же вам кто-то для этого понадобится, то я даю вам разрешение привлечь только доктора Арнотта. Мое желание состоит также в том, чтобы вы извлекли сердце, поместили его в спирт и доставили моей любимой Луизе в Парму. Передайте ей, что я нежно ее любил и никогда не переставал любить. Расскажите ей обо всем, что вы видели, все, что относится к моему положению и к моей смерти. Я особо рекомендую вам самым тщательным образом исследовать мой желудок, составить об этом доклад и передать его моему сыну. Расскажите ему, что он должен сделать для того, чтобы уберечь себя или, по крайней мере, защитить от страха, который охватил меня… Непрерывная рвота наводит меня на мысль о том, что самый больной мой орган — желудок, и я готов поверить, что это та самая болезнь, которая унесла в могилу моего отца; я имею в виду рак желудка». Наполеон не мог знать, что его «любимой Луизе», ставшей тем временем герцогиней Пармской, было от всего сердца наплевать на его заспиртованное сердце, потому что она уже несколько лет жила с графом Найппергом, за которого вышла, замуж после смерти императора.

Врачи продолжали проводить симптоматические мероприятия типа пилюль алоэ и сульфата магния против непроходимости кишечника, клизм и гвоздичной настойки против постоянной рвоты. Начиная с 27 апреля, когда у Наполеона была рвота густыми массами, напоминающими кофейную гущу, его состояние начало ухудшаться стремительно. Фазы просветления все чаще перемежались периодами помрачения сознания, во время которых казалось, что он не воспринимает окружающее, и лишь бормотал невнятные, бессмысленные слова. 30 апреля появился еще один симптом — устойчивая икота, которая доставляла ему бесконечные муки вплоть до самого смертного часа. Вечером этого дня у него появился лихорадочный озноб, при этом пульс почти не прощупывался, дыхание было угрожающе затруднено. Ночью, однако, казалось, что наступило легкое улучшение. Больной попросил подслащенной воды с вином, чтобы утолить пожиравшую его жажду.

Здесь произошло нечто, повлекшее за собой резкое ухудшение состояния. Ввиду напряженного и сильно вспученного состояния живота, а также устойчивого пареза кишечника доктор Арнотт назначил в качестве слабительного средства каломель — мера, с медицинской точки зрения непонятная и непростительная. Наполеон воспротивился этому и решительно отверг данное предложение, однако Арнотт, поддержанный двумя военными врачами, Шорттом и Митчеллом, дал указание камердинеру Маршану втайне от больного дать ему с подсахаренной водой 600 мг каломели, что является совершенно чудовищной дозой. Последствия этой безответственной меры были ужасны. Как сообщает Антоммарки, в течение той же ночи 8 раз имело место отхождение стула густо-черного цвета, причем Наполеон уже не был в состоянии контролировать свои отправления. Поначалу грязное белье еще меняли, но потом были вынуждены отказаться и от этого. Под влиянием поноса и непрекращающейся рвоты усилилась жажда, массивная потеря жидкости привела к нарушениям кровообращения. Обессиленный непрекращающейся икотой, ослабленный обильными ночными потоотделениями, все последующие дни он лежал в основном без сознания на белье, выпачканном рвотой и калом, окруженный сострадающими ему приближенными.

После страшной последней ночи утром 5 мая он в бреду пробормотал последние слова: France — Tete d’armée. Бушевал дождь, и поднимались испарения. В эти последние часы Арнотт и Антоммарки предприняли мрачно выглядевшую попытку оттянуть смерть императора припарками и горчичными компрессами на подошвы. Вскоре после пяти часов раздался вой юго-восточного пассата, который вырвал с корнем два деревца, собственноручно посаженных Наполеоном перед домом.

Он лежал на спине, с отвалившейся челюстью, открытые глаза были обращены в небо. Он был неподвижен, лишь очень неглубоко дышал, и казалось, что он погружен в свои мысли, когда в 5 часов 49 минут вечера смерть прервала его страдания. Если верить хронистам, в тот момент, когда перестало биться сердце императора французов, тропическое солнце начало погружаться в море.

За пару недель до этого он продиктовал графу Монтолону уведомление о собственной смерти, адресованное Хадсону Лоу. В этом служебном документе говорилось: «Господин губернатор! Император Наполеон скончался… вследствие продолжительной и тяжелой болезни. Честь имею довести это до вашего сведения. Прошу вас известить нас о том, какие распоряжения вашего правительства имеются относительно доставки тела в Европу, а также в отношении лиц, сопровождавших императора».

Вскрытие

При вскрытии трупа, состоявшемся 6 мая 1821 года в 2 часа дня в помещении размером 5 на 6 метров и слабо освещенном двумя боковыми окнами, присутствовало в общей сложности семнадцать человек. С английской стороны в качестве официального представителя губернатора присутствовал генерал сэр Томас Рид. Он, два сопровождавших его офицера штаба и сечь британских врачей составляли английскую группу. С французской стороны присутствовали генералы Бертран и Монтолон, трое слуг: Маршан, Сен-Дени и Пьеррон. И, наконец, свидетелями мрачной сцены были два корсиканца: аббат Виньяли и главное действующее лицо — прозектор доктор Франческо Антоммарки. Собравшаяся вокруг биллиардного стола публика с нетерпением ждала, когда доктор Антоммарки приступит к вскрытию. Уже через несколько минут стало ясно, что диагностическое исследование заболевания, послужившего причиной смерти Наполеона, будет интерпретироваться столь разнородным составом присутствующих не столько на основе объективных медицинских фактов, сколько на основе медицинских построений, отвечающих политическим устремлениям сторон. Британцы были очень заинтересованы в том, чтобы смерть «генерала Бонапарта» не могла быть истолкована как следствие вредных условии заключения или неблагоприятного климата острова Св. Елены. Французы, напротив, стремились представить дело так, что причиной смерти является болезнь, приобретенная на острове Св. Елены и, следовательно, вина за преждевременную смерть их императора должна быть возложена на англичан. В результате уже во время вскрытия возникли ожесточенные перепалки, и в конце концов на свет явился медицинский анекдот в виде не менее чем пяти протоколов вскрытия.

Официальный британский отчет составлен ведущим военным врачом, доктором Томасом Шорттом, который привлек доктора Уолтера Генри к составлению точного протокола. Вторая британская версия основана на отчете доктора Генри, написанием по требованию губернатора сэра Хадсона Лоу в 1823 году. Автор отпета опирался при атом на собственные записи 1821 года. Этот отчет доктор Генри подробно воспроизвел в своих книгах — «Trifles from my portfolio» («Пустяки из моего портфеля»), Квебек, 1839 г., и Events of a military life» («Случаи из военной жизни»), Лондон, 1843 г. Доктор Антоммарки, производивший вскрытие, также написал два отчета. Первый, более короткий, был составлен 8 мая и передан двум французским генералам из свиты Наполеона. Второй, значительно более подробный, вошел в его книгу «Les demiers moments de Napoleon» («Последние мгновения Наполеона»), которая была опубликована в 1825 году в Париже. Если присовокупить сюда копию официального отчета, в которой доктор Шортт кое-что изменил и из которой кое-что изъял по приказу губернатора, то мы получим пять протоколов вскрытия, которые, как естественно было бы предположить, несколько отличаются друг от друга. Наиболее точное описание внешнего вида трупа принадлежит доктору Генри. При этом его поразило непривычно умиротворенное выражение лица покойного. Этот факт произвел большое впечатление на всех врачей, присутствовавших при вскрытии, и даже тех, кто присутствовал при эксгумации в 1840 году. «Выражение лица было чрезвычайно спокойным, что находится в противоречии с неспокойной жизнью и характером покойного. Черты лица правильные, и их можно даже назвать красивыми. Череп не вскрывался. Череп крупный, и можно предположить, что в молодости он был несколько неправильной формы. Лоб высокий и широкий. На теле имелся толстый слой жира. В целом тело производило скорее женственное впечатление. Кожа была мягкой, почти женской, оволосение практически отсутствовало. Лобок напоминает женский, волосяной покров редкий, волосы тонкие и шелковистые… Пенис и яички невелики».

Описание состояния отдельных органов, составленное доктором Генри, в основном совпадает с текстом официального протокола вскрытия, подписанного 6 мая 1821 года британскими врачами Томасом Шорттом, Мэтью Ливингстоном, доктором Арчибальдом Арноттом, доктором Чарльзом Митчеллом и доктором Фрэнсисом Бертоном.

В этом официальном отчете говорится: «При поверхностном осмотре тело выглядело весьма ожиревшим, что подтвердил первый разрез ниже средней линии, где слой жира над грудиной имел толщину в один дюйм и полтора дюйма над брюшиной. При вскрытии трудной полости отмечены незначительные сращения левой доли печени и боковых частей плевры. В левой части грудной полости выявлено наличие примерно трех унций красноватой жидкости, в правой части — почти восьми унций этой жидкости. Сердечная сумка в норме и содержит примерно одну унцию жидкости. Сердце нормальной величины, но окружено толстым слоем жира… После вскрытия брюшной полости выявлено крайнее ожирение кишечника. После того, как был открыт доступ к желудку, в нем обнаружился далеко зашедший патологический процесс. По всей наружной поверхности желудка распространились спайки, наиболее развитые в области между наружным концом привратника и поверхностью левой доли печени. После их удаления на расстоянии одного дюйма от привратника обнаружена язва, пронзившая насквозь ткани желудка, столь больших размеров, что сквозь нее можно было просунуть мизинец. Почти вся внутренняя поверхность желудка представляла собой сплошную массу язв, которые уже развились в рак. Наиболее выраженный характер это имело в области привратника. Единственная здоровая часть находится на периферии входа в желудок, рядом с концом пищевода. Желудок был почти заполнен жидкостью, напоминавшей кофейную гущу. Выпуклая поверхность левой доли печени срослась с диафрагмой, однако, за исключением этого сращения, вызванной болезнью желудка, других патологий печени не обнаружено. Прочие органы брюшной полости здоровы. Отмечена незначительная особенность строения левой почки».

В упомянутом выше дополнительном отчете доктора Уолтера Генри от 1823 года добавлено следующее: «Всем присутствующим было известно о том, что покойный страдал болезнью печени, и ожидалось, что вскрытие выявит патологические изменения в этом органе. Когда приступили к проверке этого утверждения, на всех Лицах отразилось напряжение, смешанное со страхом. Антоммарки сделал надрез. Он ожидал потока гноя из предполагаемого абсцесса, однако не было обнаружено ни абсцесса, ни опухали, ни даже воспаления. Печень имела нормальные размеры, и ее ткани были совершенно нормальными».

Последняя фраза соответствовала намерениям губернатора, но не соответствовала истине. Доктор Шортт, обладавший благодаря своему возрасту наибольшим авторитетом среди присутствовавших коллег, нашел печень однозначно увеличенной. Однако он должен был подчиниться генералу Риду, который потребовал сделать четкое различие между определениями «большая» и «слишком большая». В конце концов доктор Шортт откорректировал свою формулировку и продиктовал: «Печень, возможно, больше нормы».

Политическая подоплека обоих британских протоколов ясна как день: они были призваны недвусмысленно показать всему миру, что во время ссылки с Наполеоном хорошо обращались и он нормально питался. Поэтому было особенно важно указать на тот факт, что к моменту своей смерти он, несмотря на тяжелую болезнь, обладал приличным запасом жира. Далее, необходимо было энергично пресечь слухи о том, что во время ссылки на суровом тропическом острове Св. Елены Наполеон приобрел заболевание печени. Поэтому из протокола вскрытия должен ясно следовать вывод, что Наполеон умер естественной смертью, которая явилась следствием неизлечимого хронического недуга, не имеющего никакого, пусть даже Косвенного, отношения к условиям его заключения. Казалось, что официальный отчет доктора Шортта от мая 1821 года, в котором к качестве причины смерти указана карцинома желудка, заболевание, нередкое в семье Бонапарт, блестяще решил эту задачу. Ведь из протокола вскрытия со всей очевидностью следовало, что естественное закрытие прободения желудка за счет образования спайки наружной поверхности желудка с левой долей печени продлило жизнь больного, ибо в противном случае выход содержимого желудка в брюшную полость вызвал бы немедленную смерть при совершенно здоровой печени.

Для того, чтобы отмести всякие подозрения, губернатор потребовал от сговорчивого доктора Шортта на всякий случай вычеркнуть злополучную фразу «Печень, возможно, больше нормы» и заменить ее словами: «За исключением спаек, порожденных болезнью желудка, в печени не обнаружено патологических изменений». Доктор Шортт все же снабдил оригинальный отчет примечанием: «Вычеркнутые слова удалены по распоряжению сэра Хадсона Лоу», чем он надеялся реабилитировать себя перед потомками за навязанное ему изменение текста, противоречащее врачебной этике.

Понятно, почему в подобной обстановке Антоммарки отказался подписать официальный британский протокол. Позже Антоммарки объяснил свой поступок следующим исполненным страсти пассажем «Вдруг я увидел, что ко мне направляются доктора Шортт, Митчелл и Бертон, вышедшие из квартиры адъютанта. Я уже говорил, что эти господа присутствовали на вскрытии, но участия в нем не принимали. Теперь им вдруг пришло в голову, что они должны составить протокол. Более того, они его уже составили и принесли мне на подпись. Я не согласился. Какое мне, собственно, дело до английской бумажки? Я был врачом Наполеона, я производил вскрытие, я и должен составлять о нем отчет. Я ничего не собирался подтасовывать, мне нечего было скрывать, я предложил им экземпляр моего отчета, но они сделали вид, что его не существует». И он передал душеприказчикам Бертрану и Монтолону собственный краткий отчет, содержание которого в значительной степени совпадает с текстом английских врачей, но в котором однозначно сказано, что «печень отечна и размеры ее превышают норму».

Протокол вскрытия, составленный Антоммарки, обладавшим необходимыми профессиональными качествами, имеет, естественно, большую ценность, нежели документы, составленные его британскими коллегами, присутствовавшими при событии лишь в качестве зрителей. Но все же, к сожалению, и в этом отчете проявляются политические мотивы, выводы сформулированы не столь догматично, и в целом отчет также не дает желаемой ясности. Следует, однако, иметь в виду, что патологоанатомические описания того времени основывались исключительно на результатах визуального наблюдения, гистологические исследования не проводились, а детальное описание язвенной болезни желудка было опубликовано Жаном Крювейе лишь 10 лет спустя. В своем первоначальном коротком отчете Антоммарки поддержал официальную версию карциномы желудка, по всей видимости, лишь потому, что опасался мстительной реакции губернатора и слишком хорошо знал судьбу своих предшественников. Однако, возвратясь в Европу, он дал понять, что на диагнозе «рак желудка» настаивали именно британские врачи. В действительности же Наполеон умер не от этого фамильного недуга, а от гастрогепатита — ничего не говорящий термин, не позволяющий сделать никаких целенаправленных выводов. Неуверенность в своем мнении доказывает тот факт, что в подробном отчете о вскрытии, опубликованном в 1825 году, он вновь присоединился к общеизвестному мнению о том, что причиной смерти Наполеона является карцинома желудка, хотя бросается в глаза, что его версия не столь убедительна и категорична, как британские протоколы.

Подробный отчет о результатах вскрытия, составленный Антоммарки, в несколько сокращенной форме звучит так: «Император заметно похудел с момента моего прибытия на остров Св. Елены. Вес его тела не составляет и четверти от того, который он некогда имел. Лицо и тело бледны, черты лица красивы, глаза закрыты, создается впечатление, что император не умер, а скорее погружен в глубокий сон. На губах подобие улыбки, лишь левая сторона слегка искажена сардонической гримасой. На левой руке имеется язва после фонтанеля (гнойная язва, вызванная ожогом при постановке банки. — Прим. автора), а также несколько шрамов (от боевых ран. — Прим. автора). Шея несколько коротковата, грудная клетка широкая, живот сильно выпячен и напряжен. Руки и ноги скорее несколько коротки, чем пропорциональны.

Я перешел к внутреннему исследованию, которое начал вскрытием грудной полости. При этом я обнаружил следующие заслуживающие упоминания факты. В плевральном пространстве содержится примерно стакан водянистой жидкости светло-желтого цвета. С этой стороны некоторая часть как плевры, так и межреберной мембраны покрыта тонким слоем свернувшейся лимфы (в соответствии с тогдашними представлениями считаюсь, что излияние из межреберной мембраны вызвано разрывом лимфатических сосудов — Прим. автора) Левое легкое несколько сдавлено излившейся жидкостью и многочисленными спайками соединено с задней и боковыми частями грудной стенки и с сердечной сумкой При мелких надрезах я обнаружил, что верхняя доля поражена туберкулами и множественными мелкими туберкулезными кавернами. В этой области легкое, а также поверхности плевры и легочной мембраны местами покрыты слоем свернувшейся лимфы. Правое плевральное пространство содержит примерно два стакана водянистой жидкости светло-желтого цвета. Правое легкое сдавлено излившейся жидкостью, но состояние его тканей везде нормально. В обоих легких находится воздух, цвет естественный. Отмечается заметное покраснение слизистой дыхательных трубок и бронхов, а также содержание значительных количеств густой вязкой слизи. Некоторые бронхиальные и медиастинальные лимфатические железы увеличены до грани дегенерации и нагноены. Сердечная сумка нормального вида, содержит примерно одну унцию (что соответствует 30 г. — Прим. автора) светло-желтой водянистой жидкости. Сердце размером несколько превышает кулак покойного, в целом здоровое, но у основания и в складках — значительные отложения жира. Оба желудочка и соответствующие им ушки нормального вида, но имеют бледный цвет и полностью обескровлены.

При вскрытии живота мной наблюдалась следующая картина. Брюшина напряжена вследствие большого скопления газов. Примыкающие друг к другу свободные поверхности брюшины на всем протяжении покрыты невязким, прозрачным и легко растекающимся экссудатом. Состояние толстого кишечника нормальное. Селезенка и печень тверже нормы, сильно увеличены и очень насыщены кровью. Ткани печени имеют красновато-коричневый цвет, структура без видимых изменений. Желчный пузырь заполнен загустевшей и рыхлой желчью и сильно напряжен. Печень, будучи поражена хроническим воспалением, в верхней своей части имеет внутренние сращения с диафрагмой. Это сращение распространяется по всей поверхности, обладает большой прочностью, содержит большое количество тканей и имеет давнее происхождение. Нижняя часть левой доли непосредственно и прочно срослась с соответствующей частью желудка, в особенности по периферии малой кривизны желудка, а также с тонким кишечником. Во всех указанных точках соединения левая доля ощутимо уплотнена, отечна и тверда на ощупь. Желудок по первому впечатлению показался совершенно здоровым. Признаки воспаления отсутствуют. Состояние брюшинного покрова полностью соответствует норме. Однако при тщательном исследовании этого органа на его передней поверхности в области малой кривизны на расстоянии трех пальцев от привратника я обнаружил четко очерченное легкое уплотнение ткани небольшого размера. В центре этого уплотнения имеется сквозное прободение желудка. Отверстие было закрыто за счет сращения этой части желудка с левой долей печени. Объем желудка значительно меньше нормы. При вскрытии этого органа вдоль большой кривизны выявлено, что некоторая часть его объема заполнена значительным количеством массы невязкой консистенции, смешанной со значительным количеством вязкой слизи. По виду эта масса напоминает кофейную гущу и распространяет острый неприятный запах. После удаления указанной массы установлено, иго на слизистой оболочке основания и pais pylorica (юкстапилорического отдела) вдоль большой кривизны патологические изменения отсутствуют. Однако вся остальная внутренняя поверхность органа поражена язвой ракового типа, наибольшая интенсивность которой имеет место в верхней части вдоль малой кривизны. В то время как неправильные края указанной язвы, имеющие форму пальцев и языков, захватывают переднюю и заднюю поверхности желудка, начиная от входа и не доходя 1 дюйм (2,7 см. — Прим. автора) до привратника. Прободение имеет круглую форму и воронкообразно сужается в наружном направлении. Диаметр составляет 4–5 линий (8-10 мм. — Прим. автора) на внутренней поверхности и несколько более 2,5 линий на наружной поверхности желудка. Круговая кромка прободения имеет очень малую толщину, слегка зазубрена, черноватого цвета и образована только брюшинным покровом желудка. Поверхность стенок этого канала гладкая, изъязвленная, цвет ее близок к серому. Данный канал соединил бы внутреннее пространство желудка с брюшной полостью, если бы этому не воспрепятствовало сращение с печенью. Правая оконечность желудка на расстоянии 1 дюйма от привратника окружена отеком или, скорее, круглым затвердением, имеющим в ширину несколько линий. Отверстие привратника само по себе в полной норме. Края описанной выше язвы возвышаются в форме грибных шляпок, а ее твердое, грубое дно распространилось на глубину, соответствующую продолжительности этой тяжелой болезни.

Тонкий кишечник стянут, уплотнен, очень тверд на ощупь и дегенерировал. Лимфатические железы в данной области брюшинного покрова, а именно те из них, которые расположены вдоль большой и малой кривизны желудка, равно как и распространенные вблизи опор диафрагмы, частично увеличены, огрубевшие, а некоторые нагноены. Кишечник вздут большим количеством газов. На брюшинном покрове кишечного отдела и на брыжейке отмечаются немногочисленные мелкие бледно-красные пятна различной величины, отстоящие друг от друга на значительное расстояние. Состояние слизистой в норме. На поверхности толстого кишечника обнаружена черная, исключительно вязкая масса. Правая почка соответствует норме, левая несколько длиннее и уже правой, в остальном не отличается от нормы. Мочевой пузырь пуст и стянут, содержит некоторое количество почечного песка. По слизистой оболочке рассеяны многочисленные красные пятна. В стенках этого органа имеются патологические изменения».

На этом заканчивается подробный отчет Антоммарки, который в наиболее существенных пунктах совпадает с британским протоколом вскрытия, но, тем не менее, содержит дополнительные детали, не упомянутые доктором Шорттом, которые, по мнению британской стороны, могли бы позволить сделать нежелательные для этой стороны выводы и по этой причине не нашли отражения в соответствующих документах. Так, в частности, в отчетах обоих британских врачей нет упоминания о туберкулезных кавернах и старых туберкулах в верхней доле левого легкого, которые были предъявлены присутствующим при вскрытии. Ведь подобный факт мог бы возбудить подозрение в том, что причиной смерти Наполеона вообще стал туберкулез легких, а это уже можно привести в прямую связь с неблагоприятными условиями жизни на суровом острове, затерянном в Южной Атлантике.

Следующий факт, описание которого в британском протоколе вскрытия не совпадает с описанием в документе, составленном корсиканским патологоанатомом, касается сращения печени с окружающими органами и тканями. Антоммарки однозначно отмечает протяженное внутреннее сращение печени с диафрагмой, которое несомненно существовало уже в течение длительного времени, а также независимое от него сращение нижней поверхности левой доли печени с той областью на малой кривизне желудка, в которой имелась язва, вызвавшая прободение стенки желудка. Присутствовавший на вскрытии английский доктор Джордж Ратледж отрицает это, утверждая, что якобы не только сращение печени с диафрагмой, но и отмеченное доктором Шорттом сращение печени с желудкам, за счет которого была закрыта перфорация в стенке последнего, являются «не более, чем поверхностными данными, пополняющими и без того более чем достаточное число ошибок в книге Антоммарки». Тем самым Ратледж противоречит не только своему коллеге Шортту, но и описанию, принадлежащему доктору Генри, который утверждал, что отделение спаек возможно было только с большим трудом, а именно, при помощи скальпеля. Однако доктор Генри, вынужденный следовать желанию Хадсона Лоу уйти от любых явлений и процессов в печени и свести все единственно к заболеванию желудка, предпочел воспользоваться подходящей, пусть даже медицински неграмотной формулировкой: «Небольшое сращение выпуклой поверхности печени с диафрагмой является, по всей видимости, продолжением и следствием граничащего с ней сращения печени с желудком».

Опытный патологоанатом Антоммарки не мог, однако, истолковать это прочное сращение между нижней поверхностью печени и той областью поверхности желудка вблизи привратника, где это сращение закрыло перфорацию его стенки, иначе, чем как последствие острого патологического процесса в желудке, а именно: прободения стенки желудка с последующим сращением ее наружной поверхности с близлежащей нижней поверхностью левой доли печени. Длинная, широкая и прочная спайка поверхности печени с диафрагмой не могла, по его мнению, иметь никакого отношения к этому процессу. Будучи последовательным, он мог связать это новообразование только с заболеванием печени, скорее всего, с перигепатитом — воспалением оболочек печени. Правда, вопрос о том, какое именно заболевание печени имело место, Антоммарки оставил открытым, употребив уже известный нам ничего не говорящий термин Hepatitis tropica. В сложившихся в тот момент условиях едва ли у кого-нибудь хватило смелости вслух или на бумаге вспомнить оценку и прогноз доктора Стокоу, имевшего за своими плечами, судя по всему, немалый опыт работы в тропиках, который считал, что у больного имеет место абсцесс печени амебного происхождения, и считал вероятным прорыв этого абсцесса и выход содержимого в брюшную полость.

К сожалению, Хадсон Лоу запретил консервировать тело Наполеона и приказал похоронить в той же могиле органы (сердце и желудок), которые Антоммарки по желанию покойного при вскрытии извлек из его тела и поместил в спирт. Этим он не только воспрепятствовал исполнению последней воли покойного передать его сердце супруге Марии-Луизе, но также не позволил получить более достоверную диагностическую картину путем дополнительного исследования желудка.

Как сообщает в своих мемуарах камердинер Маршан, на доктора Арнотта была возложена задача в ночь после вскрытия бдительно охранять тело покойного и предотвратить похищение чего-либо, и прежде всего двух серебряных сосудов с изъятыми из тела органами. Тем не менее Антоммарки все же удалось обмануть бдительность стража и незаметно взять два образца тканей кишечника покойного. Эти образцы он доставил в Европу. Использовав, по всей видимости, контакты доктора О'Мары, он передал их английскому хирургу сэру Эстли Куперу, который поместил их в музей основанного им Королевского хирургического колледжа Англии в Лондоне. Вплоть до начала второй мировой войны эти экспонаты были доступны для всеобщего обозрения, но после одной из немецких бомбежек они исчезли навсегда.

Проведя тщательное исследование образцов, сэр Артур Кейт, хранитель музея Королевского хирургического колледжа Англии, пришел к выводу, что это подлинные ткани тела Наполеона. В 1913 году, почти через сто лет после вскрытия, было проведено тщательное микроскопическое исследование образцов. Результаты этого исследования заставили совершенно по-новому взглянуть на строки, которые доктор Антоммарки когда-то написал в письме, адресованном шевалье Колонна: «Вам, всей семье Бонапарт, всему миру я заявляю, что причиной заболевания, которым страдал император, являются климатические условия». Гистологическое исследование кусочка ткани показало наличие хронического воспалительного процесса. На основании этого, а также на основании подробного описания течения болезни Наполеона на острове Св. Елены сэр Артур Кейт пришел к выводу о том, что он «страдал от эндемической лихорадки с симптомами воспаления печени».

После вскрытия тело Наполеона обмыли одеколоном и покрыли шитой золотом шинелью, в которой он был на поле битвы при Маренго. Британское правительство не разрешило перевезти тело в Европу, и его предали земле в ущелье, в месте, где две ивы отбрасывают тень на журчащий родник. Единственная почесть, которую Англия оказала покойному, состояла в том, что у его могилы был поставлен часовой, который стоял там 19 лет, пока прах императора не был перевезен в Европу.

Когда известие о его смерти дошло до Парижа, Талейран отозвался о нем так: «Это уже не событие, а всего лишь новость». Талейран даже не подозревал, насколько глубоко он ошибся при оценке народных настроений. Казалось, что французы внезапно напрочь забыли все зло, нанесенное им по воле этого человека, и помнили теперь только о его добрых делах. К удивлению Талей-рана, уже вскоре после этого начало формироваться оппозиционное движение под названием «бонапартизм», собравшее под свои знамена разочарованных и недовольных из самых различных политических лагерей.

Психограмма

Чтобы лучше понять характер Наполеона, необходимо вернуться к истокам впечатлений его юности, поскольку для выяснения отдельных противоречий и кажущихся неясностей следует подвергнуть медицинскому анализу все ступени развития, начиная с самого раннего детства. Такой подход позволит выявить некоторые фазы, оказавшие решающее влияние на его последующее развитие. Прежде всего, мы сталкиваемся с сильно выраженным материнским комплексом, который явно проявляется не только в период детства и юности, но и в течение всей последующей жизни. Этот комплекс сыграл решающую роль в формировании у него образа идеальной женщины, он же и является причиной сдержанного или отталкивающего отношения к некоторым особам женского пола, которые не соответствовали этому идеалу, равно как и причиной некоторой робости по отношению к женскому полу вообще, которую он часто испытывал, уже будучи взрослым. Скорее всего, именно в материнском комплексе в конечном итоге следует искать корни его любви к Жозефине Богарне, которая была значительно старше его. Для его последующего развития большое значение может иметь то обстоятельство, что сильная любовь, которую он испытывал к матери, не находила того ответа. Его мать вместе с супругом принимала активное участие в освободительной борьбе корсиканцев и позднее за свое бесстрашие, мужество и несгибаемый характер, проявившийся во время бурных событий французской революции и после них, получила прозвище «мадам мама». Она была прежде всего человеком твердого характера, и жаждущий любви мальчик никоим образом не мог получить от нее той нежности, на которую надеялся. Судя по всему, эта душевная драма приносила большие страдания маленькому Наполеону, и когда девяти лет от роду он был оторван от матери и помещен в закрытый интернат, где оказался лишенным последних остатков ласки и нежности, идеализация матери и связанные с ней фантазии об идеальном образе женщины достигли, скорее всего, высшей точки. Родившаяся в раннем детстве неутолимая потребность быть любимым и обласканным, пусть даже вытесненная в подсознательное, сохранилась до конца его жизни и была характерной для генерала, политика и императора. Хотя, став всем этим, он всегда требовал беспрекословного повиновения, одновременно хотел быть также любимым и почитаемым. Понятно, что в наиболее явной форме это нашло свое выражение в сентиментальной сфере его жизни, идет ли речь о любви к графине Валевской или симпатии к Марии-Луизе. Сильно выраженная потребность быть любимым проявлялась в том, что он был необычайно заботлив по отношению к слугам и к людям, принадлежащим к его ближайшему окружению.

Неудовлетворенную потребность в любви и нежности он уже в раннем возрасте пытался компенсировать заметными всем успехами, которых он надеялся достичь упорным трудом и тем самым заслужить признание окружающих. Уже в школе он хотел завоевать восхищение товарищей и учителей блестящими успехами. И позднее жизнь молодого человека была подчинена тому, чтобы интенсивным трудом завоевать признание ближних. Лишь военные и политические успехи смогли несколько приглушить его тоску по любви и восхищению.

Большое влияние на формирование его личности оказали годы, проведенные в военных школах Бриенна и Парижа. Он был корсиканцем, не мог скрыть своей бедности, не был дворянином, и школьные товарищи едва ли признавали его равным себе. К этому следует добавить, что, будучи слабого телосложения, он не мог состязаться с ними в физической силе. Его честолюбие должно было искать иных возможностей для того, чтобы взять реванш за пренебрежение. Все свое свободное время он стал посвящать интеллектуальным занятиям. Это позволило ему достичь своего рода ранней зрелости и превосходства, благодаря которому он смог превзойти товарищей и подчинить их себе. Позднее он рассказывал о своем пылающем честолюбии: «Мысль о том, что я не первый ученик в классе, была мне невыносима». Если и таким образом ему не удавалось добиться желаемых симпатий, то он добывал их силой. Так выраженные авторитарные наклонности его характера проявились уже в юности. Пренебрежение со стороны коллег дворянского происхождения вызывало у него, кроме того, своего рода комплекс неполноценности. От этого комплекса неполноценности перед блеском дворянства он так никогда полностью и не избавился. Чувство мести по отношению к высокомерным дворянским сынкам в бриеннской военной школе было, по всей вероятности, одной из причин того, что во время Французской революции при переходе власти от жирондистов к якобинцам он присоединился к последним, предложив им свои услуги профессионального военного. Если в период отчужденности от школьных товарищей его ненависть была направлена против Франции, чему способствовал корсиканский патриотизм, то во время революции объектом этой ненависти уже была не Франция, а исключительно «старый режим». Еще ребенком ему не раз приходилось слышать рассказы о героической борьбе корсиканцев за свободу, которые очень рано заронили в его душу такие понятия, как патриотизм, чувство долга и верность, в качестве главных добродетелей мужчины, что в сочетании с прочитанными позднее сочинениями Жан-Жака Руссо почти идеально подготовило его к революции в духовном и эмоциональном отношении.

Наиболее выдающаяся черта характера Наполеона состояла в том, что проявление любого рода авторитета он воспринимал как вызов. Корни и этого явления уходят в раннюю юность. Подобно почти всем мальчикам, для которых характерна особо сильная связь с матерью, у него тоже развилось своеобразное чувство ревности к отцу, которое сочеталось с желанием превзойти его. Его ревность была направлена даже против старшего брата Жозефа, что, по-видимому, собственно, и является глубинной причиной своеобразного отношения к своей семье после смерти отца. Не старший брат, как это принято, стал «боссом семейного клана» — эту роль принял на себя Наполеон. Очень похожим было его отношение ко всем людям, которые в его глазах символизировали авторитет по отцовскому типу — Бурбонам, принцам крови и даже папе Пию VII. Каждый, кто, по его мнению, мог бы претендовать на положение, равное с ним в каком-либо аспекте, должен был быть безоговорочно загнан под его ярмо, будь это братья и сестры, генералы или правящие монархи. Теперь можно понять, почему ни один человек не мог стать истинным другом Наполеона. В Париже, по окончании революции, он получил возможность путем непосредственных личных наблюдений убедиться в полной бездарности Директории, и пережитое унижение, когда он без всяких оснований, одним росчерком пера был изгнан с военной службы (правда, лишь на очень короткое время, чему способствовало отчаянное положение, в которое угодила Директория), превратило недавнего идеалиста в холодного расчетливого реалиста и циничного человеконенавистника. Низкий порог фрустрации способствовал также и тому, что измену своей супруги Жозефины он воспринял почти как смертельное оскорбление. В результате столь идеалистическая поначалу установка сменилась своего рода цинизмом по отношению к женщинам, к которым он, начиная с этого момента, проявлял большое недоверие. Этот опыт способствовал усилению его, уже в то время ощутимой, жажды власти и породил в нем непреклонное решение в будущем повелевать людьми. Желание к власти над людьми, от которых он в то же время хотел добиться любви и симпатии, проистекало от неосознанного стремления компенсировать имевшую место в ранней юности изначальную фрустрацию. Подобная компенсация в полном объеме в принципе невозможна, и поэтому, несмотря на все замечательные успехи, Наполеону не суждено было до конца своих дней познать полное счастье и полностью снять с себя напряжение.

В начале его блестящей карьеры стремление к власти удерживалось в разумных пределах благодаря его выдающемуся интеллекту и безошибочному чувству реальности, выполнявшим роль тормозов для авторитарных устремлений. Но чем большей становилась его власть, чем больше он чувствовал себя властителем Европы, тем меньше оставалось у него того чувства, которое, по выражению пианистов, должно быть в кончиках пальцев. Если раньше он с уверенностью лунатика и дисциплинированным терпением мог спокойно выжидать момента, когда задуманное принесет наибольший успех, то теперь он поверил, что сама судьба покорна его воле. В соответствии с лозунгом «Власть преступна, абсолютная власть преступна абсолютно».

Наполеон во все большей степени начал злоупотреблять властью. Наряду с этим проявились явный аморализм и необузданность и эгоцентричность в действиях. Избалованный быстрой карьерой, он постепенно утратил способность терпеть даже малейшее противоречие От своего окружения он требовал слепого повиновения и безграничного обожания, и если кто-то отваживался воспротивиться, то это приводило к настоящим припадкам гнева. Время от времени он с садистским удовлетворением путем умышленных унижений убеждался в преданности и «любовной» привязанности самых верных своих соратников. При этом он был убежден в том, что ему, как ничем не ограниченному повелителю, дозволено все и своими подданными он может распоряжаться так, как ему заблагорассудится. Превзойти его в этом дано было лишь Сталину!

Постоянно усиливающееся чувство всемогущества преисполнило Наполеона уверенностью в том, что судьба предназначила его, подобно Александру Великому, Ганнибалу и Цезарю, к великим историческим свершениям и снабдила необходимыми для этого способностями и талантами. Почти патологическая мания величия привела к тому, что в его честолюбивых планах судьбы личностей уже не играли никакой роли. Сотни тысяч сыновей Франции на полях Европы он принес в жертву этой цели, но не во имя славы и величия Франции, а лишь для утоления собственной жажды еще большей власти. Считая это законным, он был убежден в том, что моральные границы, существующие для простых смертных, установлены не для него. Его одержимость властью принимала все более психопатические черты и побуждала его в конечном итоге к переоценке своих возможностей и утопическим предприятиям. Испанская авантюра и прежде всего русская кампания с ее трагическими последствиями были отчаянным вызовом судьбе. Падение яркой кометы стало неизбежным, и когда она, наконец, упала, то не только многочисленные враги, но и многие из его многолетних приверженцев и почитателей испытали чувство облегчения. В своем исследовании болезни, ставшей причиной смерти Наполеона, касаясь его желудочного заболевания, Грун исследовал некоторые особенности характера императора, которые могут быть отнесены к числу факторов предрасположенности и встречаются у многих людей, страдающих язвенной болезнью желудка. Среди таких особенностей характера наиболее важное место занимают выдающийся интеллект и способность к необычайно быстрому восприятию — речь идет о так называемых «интеллектуальных спринтерах». Такие люди выделяются усердием и честолюбием, имеют большой организаторский талант и, обладая многосторонними способностями, с энтузиазмом набрасываются на работу в любой сфере деятельности. Требование строгого выполнения долга и осознания ответственности они предъявляют не только к другим, но и к самим себе. При достижении их честолюбивых целей в расчет принимаются только личные достижения. С ранней юности они стремятся к независимости, почему и стремятся в большинстве случаев к руководящим постам, на которых они могли бы отдавать распоряжения или приказы. В их желании получить признание и возможность повелевать другими интриги и протекционизм не играют никакой роли, а на пути к вершине ненависть им, как правило, также чужда.

Их ярко выраженный эгоизм ищет симпатии, похвал, признания и порождает тщеславие и высокомерие. Особенно характерен для них низкий порог фрустрации, то есть чувствительность и чрезвычайная ранимость при нападках на них лично или даже в ответ на критику. Высокое чувство социальной ответственности часто заставляет этих людей действовать в интересах общества или предоставить себя в распоряжение политической группы соответствующей социальной направленности.

Анализ приведенной выше краткой сводки особенностей характера, свойственных лицам, склонным к язвенной болезни, заставляет с удивлением обнаружить, сколь много ее позиций совпадает с известными нам уже особенностями характера Наполеона. Было бы странным, если бы при подобной психической предрасположенности многочисленные конфликтные ситуации, сопровождавшие его в военных походах и политических баталиях, не привели к возникновению этого заболевания или не дали нового толчка к обострению уже имеющегося недуга. С учетом перечисленных выше психогенных факторов несложно понять, почему на острове Св. Елены произошла заключительная катастрофа на том пути, который он прошел рука об руку со своим недугом, тем более, что там для этого были созданы практически все необходимые условия. В связи с этим мне кажется целесообразным более подробно остановиться на том влиянии, которое оказало на его психику шестилетнее заточение на острове Св. Елены. Грун дает подробный анализ факторов психологической нагрузки, которые усугубили душевные муки Наполеона на этом острове. Здесь мы приведем этот анализ в несколько сокращенном виде.

«Произошло падение с головокружительной высоты, перед которой еще совсем недавно склонялись старейшие династии Европы, и теперь он был обречен на существование униженного и лишенного всех прав пленника. Покинутый или преданный большинством своих генералов и министров, обязанных ему положением и состоянием, покинутый и забытый своей второй женой Марией-Луизой, которая уже давно сошлась с графом Найппергом, от которой он уже никогда не получил ни одного слова или свидетельства ее интереса к нему, лишенный известий от сына, которому было запрещено даже упоминать имя отца, он, подобно отверженному, жил на одиноком острове, осознавая, что с реставрацией Бурбонов вое его усилия улучшить условия жизни французских граждан пошли прахом. Даже его семья была слишком занята собственными интересами, чтобы найти время вспомнить о нем, а его брат Луи не постеснялся поносить его лично в своей книге».

Другим источником огорчений и унижений явились мероприятия английского правительства и его «длинной руки» Хадсона Лоу. Уже на борту «Нортумберленда», доставившего его в Англию, было предписано обращаться к нему «генерал Бонапарт» и категорически запрещено называть его «Наполеон», а тем более «император Наполеон». Он был всегда великодушен к побежденным врагам, и это унижение потрясло его особенно глубоко. И в остальном английское правительство, и в особенности Хадсон Лоу, делали все для того, чтобы Наполеон ни на минуту не забывал, что он всего лишь пленник. Перед островом день и ночь крейсировали английские военные корабли, сам Лонгвуд был постоянно окружен солдатами. Круглые сутки свобода его передвижения была ограничена маленькой зоной безопасности, и выйти за ее границы он мог только в сопровождении английского офицера. Его письма подвергались строгой цензуре, и дважды в сутки английский офицер обязан был лично проверить присутствие пленника на месте. Ему было также запрещено разговаривать с жителями острова.

Фактором, особенно тяготившим Наполеона во время его ссылки на острове, была личность самого губернатора. Насколько имеющиеся в нашем распоряжении подробности допускают постановку диагноза, Хадсон Лоу с его черствостью, болезненной педантичностью, параноидальной недоверчивостью, гипертрофированной склонностью к демонстрации корректности и «джентльменства», равно как и манией к сохранению даже самых незначительных клочков бумаги может быть признан психастеником с явными признаками невроза принуждения. Страх, что пленник может совершить побег, принял у него характер одержимости. Вполне можно понять Наполеона, на дух не переносившего этого мелкого заштатного чиновника до такой степени, что однажды, узнав о намечаемом визите губернатора, он забаррикадировал входную дверь, лишь бы избавить себя от необходимости лицезреть Хадсона Лоу. Более того, он зарядил ружье и пистолет, чтобы продемонстрировать решимость бороться не на жизнь, а на смерть за свое право на такого рода самозащиту.

Еще одним фактором был климат острова. Если не шел дождь, то стоял туман, по плоскогорью постоянно гуляли штормовые ветры. В комнатах лонгвудского дома всегда было сыро, качество пищи оставляло желать лучшего — Наполеон несколько раз был вынужден продавать столовое серебро, чтобы заплатить за продукты, доставляемые из столицы острова Джеймстауна. Он все больше ощущал одиночество, запас тем для бесед со спутниками давно исчерпался, не говоря о том, что многие из них уже покинули остров. Его все больше мучает мысль о том, что, пока он жив, его сторонники не смогут выйти на свободу. Он живо интересовался европейским событиями и комментировал их, однако все, что он писал, не вызывало никакого отклика. Единственной деятельностью, доставлявшей ему удовлетворение, были занятия историей и, конечно же, описание своей жизни, наполненной бурными событиями. Днем и ночью диктовал он воспоминания о делах, свершенных им в бытность императором французов, и о своих больших сражениях. Но постепенно подавленность бесцельностью существования брала верх и он все больше времени бездеятельно проводил в постели.

В психическом развитии его личности на остроте Св. Елены явным образом проявилась тенденция угнетения. На эту, последнюю, фазу его жизни, пришлось не только личное поражение и распад с таким трудом построенных структур, но также окончательный и бесповоротный разрыв с народами, властвовать над которыми он мечтал. Потеряв власть и величие, лишившись любви и симпатии, он был обречен на медленное умирание на протяжении того срока, который ему еще суждено было прожить. Раньше у него была возможность компенсировать удары судьбы и разочарования успехами в других областях, теперь он навсегда был лишен возможности эффективной компенсации. В начале ссылки он предпринимал отчаянные попытки установить связь с внешним миром, но они окончились неудачей, так как мир уже забыл его. Ему оставалась только возможность обратиться к потомкам с посланием и с завещанием.

Исчезла последняя надежда, и он смирился с судьбой. «Жалобы ниже моего достоинства и не в моем характере. Я либо приказываю, либо молчу» — этому девизу он оставался верен вплоть до последних дней перед смертью.

История болезни Бонапарта

Наполеон всегда хвалился железным здоровьем. Это никоим образом не соответствовало действительности, хотя следует признать, что он перенес мало тяжелых заболеваний. Он утверждал, что никогда серьезно не болел, но это всего лишь результат влияния завышенного чувства самооценки. В те времена непобедимый полководец и мудрый государственный деятель масштаба Наполеона Бонапарта в глазах мира был таким героическим персонажем всемирной истории, которого и болезни должны были обходить, то есть он, пользуясь современной терминологией, должен был быть иммунным. Однако железное здоровье, которым он так хвастал, не было преподнесено ему в виде подарка прямо в колыбель.

Сразу же после рождения он был отдан на попечение кормилицы. Поэтому сведения о болезнях, перенесенных им в первые годы детства, весьма скулы и неточны. Достоверно известно лишь то, что уже в раннем детстве он казался окружающим очень нервным и легковозбудимым. Сообщают, что даже в возрасте двух лет он не мог прямо держать голову, которая была несколько больше нормы. Сообщается также, что у него бывали судороги. Речь идет, скорее всего, о тех судорогах, которые в старые времена нередко наблюдались у детей, больных рахитом.

Вплоть до начала двадцатого века рахит был весьма распространен среди детей неимущей части населения. Это заболевание никогда не начитается раньше середины второго месяца жизни и очень редко после окончания второго года жизни. Основная его причина — недостаток витамина «D», приводящий к нарушению фосфорно-кальциевого обмена. В связи с этим данное заболевание в основном поражает скелет, что может привести к нарушению роста тела и его пропорции. Даже при отсутствии явных искривлении рахитичные дети, как правило, отстают в росте, и из-за отставания в развитии скелета лица череп кажется еще больше, чем он есть на самом деле. Из-за слишком тяжелой головы рахитичный ребенок может на месяцы отстать в освоении некоторых статических функций тела, таких, «пример, как вставание на ноги или удержание головы в прямом положении. В сирые времена деминерализация в первые годы жизни часто приводила к мышечной атонии, то есть к вялости мускулатуры и прежде всего мускулатуры желудка и кишечника, вследствие чего возникали различные «расстройства пищеварения» и склонность к постоянному вспучиванию живота — в прошлом веке говорили, что у таких детей рахитичный лягушачий или картофельный живот. Нередко скопление газов приводило к характерным сокращениям мышц судорожного типа. Такие судорожные припадки могли продолжаться несколько минут и напоминали настоящие эпилептические припадки, что в старые времена часто приводило к постановке ложного диагноза «эпилепсия». Наличие у Наполеона в раннем детстве рахита можно признать достоверным фактом. Можно считать доказанным, что ребенок получал недостаточное питание, и у него обнаруживалось несколько явных симптомов, говорящих в пользу такого диагноза: некоторое отставание в росте, чересчур большая голова квадратной формы, короткая шея, неспособность прямо держать голову, явные расстройства пищеварения и судороги, наблюдавшиеся в раннем детстве, которые позднее были ошибочно приняты за эпилептические. На различных портретах можно заметить легкое искривление грудного отдела позвоночника, что создает впечатление слишком короткой шеи. Это также последствие позднего рахита. Грун допускает возможность того, что эта незначительная костная деформация может быть изменением, характерным для так называемых телассемий. Речь идет о группе довольно разнообразных врожденных расстройств, связанных с формированием красящего вещества в красных кровяных тельцах, которые и в настоящее время нередко встречаются в бассейне Средиземного моря, в том числе и на Корсике При заболевании такого рода происходит усиленный распад красных кровяных телец, и, в зависимости от тяжести расстройства, наряду с бледностью, характерной для анемии, то есть малокровия, может появиться незначительное пожелтение глазных яблок. В пользу версии доктора Груна говорит желтоватый вплоть до оливкового цвет лица молодого Бонапарта. Наиболее ярко это описал проводник, сопровождавший его при переходе через Альпы во время итальянской кампании. Однако недостаток точной информации не позволяет ни подтвердить, ни опровергнуть эту гипотезу.

Для юного Бонапарта уже во времена военной школы в Бриенне были характерны необычайная возбудимость и чрезвычайно низкий порог терпимости, что вызывало почти театрально гипертрофированные реакции в ответ на малейшую критику или замечание, воспринятое им как унижающее. При этом на передний план выходили психосоматические проявления. Так, когда в наказание за какую-то провинность воспитатель приказал ему принимать пищу в столовой, стоя на коленях, он отреагировал на это рвотой и обмороком. Подобные психосоматические реакции случались с ним и в более поздние годы в критических или неожиданных стрессовых ситуациях, причал интенсивность их усиливалась. Речь идет прежде всего о реакциях желудка и мочевого пузыря. Чрезвычайная психическая лабильность приводила к тому, что уже в школьные годы он мог по самому ничтожному поводу прийти в такой гнев, что начинал трястись как в лихорадке или отказываться от всякой пиши. Здесь мы имеем дело с истерическими припадками, которыми он и позже приводил в замешательство окружающих. Лабильная психика, однако, легко уводила его в другую крайность, что можно видеть из письма шестнадцатилетнего подпоручика, преисполненного мировой скорби и усталости от жизни «Ведь если мне все равно суждено умереть, то почему бы не покончить с жизнью уже сейчас?.. Всегда один прихожу я домой, чтобы предаться воле волн моей тоски. Куда она склоняется сегодня? Навстречу смерти. Жизнь мне в тягость, ничто не приносит мне радости, все причиняет боль». Здесь мы имеем реактивную депрессию почти в пресуицидальной стадии, что говорит о том, сколь сильно оторванный от матери мальчик тосковал по любви и нежности, сколь сильно угнетал его замкнутый образ жизни, поскольку он был вынужден необходимостью избегать контактов с одноклассниками дворянского происхождения.

На двадцатом году жизни во время службы в Озонне Наполеон Бонапарт, судя по всему, переболел малярией, которая не отпускала его длительное время. В те времена она встречалась в этой местности довольно часто. К сожалению, подробности нам неизвестны, так что данный диагноз можно вывести лишь косвенно из немногочисленных сохранившихся документов и некоторых упоминаний в истории медицины. Первое упоминание содержится в письме, написанном в Озонне 22 августа 1788 года и адресованном его дяде, епископу Жозефу Фешу: «Мне немного нездоровится, причиной тому большие работы, которые я должен был выполнять в последнее время. Как вам известно, дорогой дядюшка, генерал оказывает мне большое уважение и внимание, что настроило начальство против меня… Наибольшее беспокойство мне доставляет мое здоровье, которое, как мне кажется, несколько подорвано». Это заболевание объясняли нездоровым климатом Озонна, который, похоже, не щадил ни солдат, ни других офицеров этого гарнизонного городка, ни «тощего как жердь» подпоручика Бонапарта. Из местного издания того времени мы можем узнать, что виноваты в этом были траншеи, окружавшие крепость, выстроенную в стиле великого Вобана. В этих траншеях стояла вонючая болотная вода, которая отравляла атмосферу в городе. Все это происходило в местности, которая и без того была переувлажнена частыми разливами Соны, поэтому и солдаты, и офицеры вынуждены были часто страдать от «приступов лихорадки».

С учетом условий и терминологии того времени реп» может действительно идти о приступах лихорадки, вызванных малярией. В то время малярию по праву называли и болотной лихорадкой, потому что она свирепствовала в основном в болотистых местностях Италии и Греции. Еще в первой половине XIX века она встречалась в низовьях крупных европейских рек. В то время такие крупные реки, как Висла, Одер, Эльба, Рейн и Дунай были такими же рассадниками малярии, как и морские побережья с их приливами и отливами. Существовали также местности, где вследствие частых наводнений или земляных работ временно создавались благоприятные условия для распространения малярии. Подобная ситуация могла возникнуть в окрестностях Озонна.

Благодаря лечению полкового врача доктора Бьенвело Наполеон хоть и избавился от приступов лихорадки, но, по всей видимости, общее его состояние еще длительное время было серьезно нарушено. В июле 1789 года, уже почти через год после начала болезни, он пожаловался в письме матери: «У меня нет здесь никаких развлечений, кроме работы. Я прилично одеваюсь только раз в восемь дней. С начала болезни я сплю очень мало».

Мы ничего не знаем о лечении, назначенном доктором Бьенвело, но можно с уверенностью предположить, что при подозрении на малярию он назначил эффективное средство — кору хинного дерева. Это средство было известно живущим в Андах южноамериканским индейцам с незапамятных времен. В середине XVII века благодаря иезуиту Барнабе де Кобо порошок хинной коры появился в Испании, а затем и в Риме, где его бесплатно раздавали для помощи «бедным больным». Итальянские врачи сначала возмущенно отвергали это средство, но затем известный английский врач Сайденхэм и Шарль де Барберак из университета Монпелье во Франции с середины XVII века начали активную кампанию за применение хинной коры. Во время строительства Версальского дворца, который сооружался в болотистой местности, множество людей заболело, и эти «ежедневные приступы лихорадки» были успешно вылечены хинной корой. Английский аптекарь Роберт Толбот приготовил «тайное средство», состоявшее из коры хинного дерева, и организовал успешную торговлю им, которая буквально расцвела после того, как он вылечил с помощью этого средства от малярии короля Англии Карла II, а в 1679 году французского дофина. После этого он смог продать свое средство за баснословную сумму королю-солнцу Людовику XIV, который затем позаботился о быстром распространении чудо-средства. Естественно, что к концу XVIII века применение коры хинного дерева было прекрасно известно во франции, и молодой Бонапарт наверняка смог получить именно такое лечение.

Все же мы не можем утверждать это со стопроцентной уверенностью, но если это было так, то мы не знаем, в течение какого времени доктор Бьенвело лечил Наполеона от малярии корой хинного дерева. Не исключено, что лечение было отменено слишком рано. Документально доказано, что в период между сентябрем 1789 года и февралем 1791 года у него вновь были приступы лихорадки. Возможно, это был рецидив не до конца излеченной малярии. Более поздние упоминания об этом заболевании отсутствуют, что дает нам основания предполагать полное ее излечение.

Во время осады Тулона в конце 1793 года началась затяжная борьба Наполеона с докучливым кожным заболеванием, вызывавшим невыносимый зуд. Среди врачей длительное время велись дискуссии, имевшие своей целью выявить истинную природу недуга. Сам же Наполеон считал, что подхватил чесотку, и сам описывает, как это произошло: «Во время осады ко мне прицепилась отвратительная болезнь — чесотка! Я находился на одной из двухорудийных батарей, когда один из английских шлюпов приблизился к берегу и открыл огонь, которым у меня были убиты два канонира. Я схватил банник, выпавший из еще теплой руки одного из убитых. Как выяснилось, этот человек был болен, и через несколько дней у меня появилась чесотка. Я применил против нее ванны и вылечился. Она снова появлялась у меня в Италии и в Египте, когда условия жизни были очень тяжелы. После возвращения из Египта Корвизар (профессор парижской клиники Шарите, с 1801 года лейб-медик Наполеона) вывел ее, поставив мне 3 нарывных пластыря на грудь. Это вызвало благотворный кризис. До этого времени я был худым и желтым. После лечения я почувствовал себя лучше, мой внешний вид также улучшился».

Это описание с медицинской точки зрения неверно во многих аспектах. Чесотка, возбудителем которой является чесоточный клещ, передается либо при интимном контакте с больным, либо при пользовании бельем и одеждой, которыми до этого пользовался больной и которые были инфицированы клещом. Кратковременный контакт с больным, например, при врачебном осмотре, или прикосновение к деревянному или металлическому предмету, к которому ранее прикасался больной (как, например, к баннику, о котором пишет Наполеон), не может привести к заражению чесоткой. Скорее можно предположить возможность заражения, обусловленную антисанитарной обстановкой военного времени — скученность в спальных помещениях, использование одного и того же постельного белья разными людьми и т. п. Бонапарт сам указывает на то, что вследствие плохих гигиенических условий эта отвратительная болезнь неоднократно возникала у него и позднее.

Вызывает сомнения также рассказ о терапии, примененной Жан-Никола Корвизаром — наложение пластырей от нарывов не может оказать какого-либо влияния на чесотку. Такая терапия свидетельствует лишь о том, что в то время не была известна паразитарная этиология этого заболевания и причиной чесотки считали нарушение движения телесных соков. Поэтому неудивительно, что, несмотря на проведенную Корвизаром терапию, Наполеон страдал от нестерпимого зуда вплоть до начала своего консульства в 1799 году. Еще в 1900 году Анжело Беллини предположил, что это произошло потому, что «его врачи считали якобы имеющуюся у него чесотку заболеванием гуморального происхождения и лечили его в соответствии с этими представлениями». Смягчающим обстоятельством для безграмотных, с современной точки зрения, действий врачей может служить тот факт, что, по написанным уже в 1932 году словам Кабане, «в то время чесотка считалась опасным заболеванием. Полагали даже, что ее излечение может повлечь за собой летальный исход, поскольку болезнь может, исчезнув на коже, поразить внутренние органы». В то время считалось даже, что видимые поражения кожи, вызванные чесоткой, могут быть даже полезными, так как через них выводятся из организма различные вредные вещества, содержащиеся в крови. В народе даже бытовало поверье, что, подцепив чесотку, можно излечиться от серьезных внутренних заболеваний, и находились люди, сознательно заражавшие себя чесоткой. Зная это, можно понять, почему во время египетской кампании, когда он впервые начал страдать от приступов боли в желудке, его накрывали одеждой чесоточных больных — те, кто это делал, надеялись с помощью чесотки изгнать желудочные колики.

Другой доказанный факт, заставляющий усомниться в том, что Наполеон долго болел чесоткой, состоит в том, что у его жены Жозефины чесотки не было никогда, хотя в 1796 году она состояла с ним в интимных отношениях в течение четырех месяцев — со дня его первого посещения до свадьбы. Кроме того, ни дети Жозефины — Евгений Богарне и Гортензия Богарне, ни кто-либо иной из членов семьи императора никогда не болел чесоткой. Доктор Декло писал в 1932 году: «Предположение о том, что в течение части своей жизни Наполеон болел чесоткой, можно уже отнести к классике». При этом он решительно выступил против этого «классического» представления. В то же время некоторые другие исследователи, как, например, Борис Соколов, по-прежнему продолжали поддерживать это мнение.

В начале XX века мнения исследователей по данному вопросу разделились, в результате чего возникла весьма запутанная картина. Так, Уэйн Уайт писал: «В крови Наполеона присутствовало вещество, вызывающее сильный зуд, от которого он страдал та протяжении всей жизни. В детстве и ранней юности это проявлялось в форме крапивницы, в это время он становился легко возбудимым, нервным, агрессивным и непослушным. В более позднее время его враги называли эту сыпь чесоткой. В те моменты, когда действие этого вещества в крови не проявлялось в форме кожного зуда, оно жгло его непонятным огнем изнутри… и порождало ненасытные страсти, неведомые обычным людям. Этот внутренний «адский огонь» возбуждал и ожесточал его в кризисные моменты, которых было немало в его карьере. Во время одного из сражений кровь его разогрелась до такой степени, что он, вместо того, чтобы руководить битвой, оказался совершенно обнаженным под одеялом на голой земле, покрытой только охапкой соломы — несколько слуг до крови чесали его трясущееся тело, а он просил пройтись по нему скребницей для ослов».

Данное сообщение говорит в первую очередь о том, что приступы зуда возникали у него в моменты психических перегрузок. Есть данные о том, что дни переворота 18 брюмера он до крови расчесывал высыпавшие на лице гнойнички. В напряженные моменты он чаще всего до крови расчесывал кожу над шрамом от штыкового ранения, полученного в рукопашной во время осады Тулона. Только после появления крови он ощущал физическое и душевное облегчение и утверждал, что это помогает ему лучше любых врачей с их лекарствами. Из его рассказов можно понять, что он также разделял господствовавшую в то время гуморальную теорию, согласно которой для удаления вредных веществ из крови рекомендовались обильные кровопускания. Антоммарки вспоминает, что во время наиболее тяжелых в психическом отношении ситуаций на острове Св. Елены Наполеон почесывал застарелую экзему и говорил, что ему «станет легче, если он пропотеет или до крови раздерет шрам на бедре».

Джеймс Кембл был первым, кто в 1959 году классифицировал кожное заболевание, с перерывами сопровождавшее Наполеона всю его жизнь, как нейродерматит — Dermatitis herpetifiormis, заболевание, впервые описанное в 1884 году Дюрингом, при котором, как известно, роль важнейших провоцирующих факторов играют сильные психогенные составляющие. При этом заболевании зуд не исчезает насовсем, а возвращается через различные промежутки времени либо под влиянием предшествующего нервного возбуждения, либо вообще без видимых причин. Начало заболевания приходится, как правило, на время между двадцатым и двадцать пятым годом жизни (это совпадает со временем осады Тулона) и толчком к его появлению обычно являются стрессовые факторы (что также неотделимо от военных действий). Нейродерматит — хроническое заболевание, и после Тулона Наполеон уже до конца жизни не смог избавиться от приступов сильного зуда, которые случались с ним в моменты сильного нервного напряжения даже на острове Св. Елены.

Роль дополнительного фактора здесь с большой долей вероятности сыграла атрофированная или, по меньшей мере, недостаточная функция потовых желез, так называемый ангидроз, который наиболее чувствительно проявляется в жарком климате и нередко наблюдается ветеринарами у лошадей. По всей видимости, именно ангидроз явился первопричиной пристрастия Наполеона к продолжительным горячим ваннам, которое он сохранил до конца жизни. Это также делает понятным его высказывание: «Я живу только через кожу». Доктор Иван, сопровождавший его во всех походах, начиная с 1796 года, и знакомый с проблемами своего пациента не понаслышке, писал: «Как только его поры закрывались — будь то под влиянием эмоций или вследствие атмосферных факторов — у него появлялись более или менее явно выраженные проявления возбуждения, а также кашель и ишурия (задержка мочеиспускания. — Прим. автора). Стоило функциям кожи восстановиться, как эти явления очень скоро прекращались».

Во время итальянской кампании Наполеон несколько раз перенес острые респираторные заболевания, сопровождавшиеся кашлем. Вот что он писал примерно 12 октября 1796 года из Модены: «Весь позавчерашний день я провел в поле, а вчера должен был весь день пролежать в постели. Из-за высокой температуры и головной боли я не мог даже писать». Подобные сообщения встречаются и в более поздних письмах. 16 февраля 1797 гада в одном из писем Жозефине он между прочим замечает: «Мое здоровье не совсем в порядке, я все еще чихаю».

В этих случаях речь скорее всего шла о вирусных инфекциях верхних дыхательных путей. Однако в 1799 году клиническая картина выглядела более грозно. Наряду с сильным кашлем он жаловался на боль в груди, которая при кашле или глубоком дыхании усиливалась. В связи с этим первый консул Бонапарт посетил своего доверенного врача профессора Корвизара, который смог избавить его от этих жалоб, однако мы не знаем о примененных им методах лечения. Протокол вскрытия, при котором было обнаружено левостороннее сращение обеих долей плевры, свидетельствующее о перенесенном плеврите, не оставляет сомнения в природе этого заболевании. Мы даже можем с уверенностью предположить, что этот плеврит 1799 года имел туберкулезное происхождение, поскольку при вскрытии наряду с описанными выше спайками плевры был обнаружен более ранний по времени туберкулезный процесс верхней доли левого легкого, выразившийся в туберкулах и ряде изменений кавернозного характера. В 1803 году этот туберкулезный процесс, по-видимому, протекал в открытой форме, поскольку в этот период имело место кровохаркание, причину которого Корвизар усмотрел в застойных явлениях в легких. Первый консул был молод, сердце его было здорово, и предположить у него наличие застойного легкого было бы совершенно неправдоподобно. С другой стороны, наличие туберкулезного очага в верхней доле легкого говорит о том, что выхаркиваемая пациентом кровь могла быть только из каверны. Судя по всему, туберкулез легких в дальнейшем протекал необычайно благоприятно, поскольку, несмотря на все перегрузки во время военных походов, у Наполеона больше никогда не возникало подобных жалоб. Предположение о том, что между 1799 и 1803 годами у Наполеона был туберкулез легких в открытой форме, носит отнюдь не спекулятивный характер. Ведь известно, что на рубеже XVIII и XIX веков более 90 % всех молодых людей еще до достижения восемнадцатого года жизни успевали переболеть туберкулезом, который врачи того времени, как правило, идентифицировали как неспецифический воспалительный процесс в верхних дыхательных путях. Поэтому, говоря о Наполеоне, можно почти с полной уверенностью исходить из того, что и он в молодости не избежал туберкулезной инфекции, тем более, что этому благоприятствовала его конституция («тощий как жердь»). Повторная вспышка туберкулезного процесса во взрослые годы представляла собой, как это почти всегда бывает, не результат повторного инфицирования, а реактивацию старого очага при ослаблении защитных сил организма.

На боль в желудке Наполеон впервые пожаловался во время египетской кампании. В 1970 году Поль Ильман в своем подробном исследовании «Pathologie de Napoleon» («Патологии Наполеона») в качестве причины этих жалоб указывает язву желудка, которая, как известно, часто встречалась в семье Бонапарт. Доказательством этого предположения может служить тот бесспорный факт, что Наполеон, начиная с 1802 года, постоянно жаловался на боли в желудке, которые немедленно проходили после приема пищи. Поэтому рядом с его постелью всегда находился столик с закусками, предназначенными для снятия ночных приступов. Ильман отваживается даже предположить, что в 1802 году у Наполеона произошла перфорация, то есть прободение желудка в области малой кривизны, однако никакие факты в доказательство этого утверждения не приводятся. Совершенно недопустимым представляется истолкование типичного движения руки Наполеона как попытки облегчить боли в желудке, прижимая к нему ладонь, уже в тот период, когда он был первым консулом. Ильман имеет в виду левую руку, хотя на большинстве портретов Наполеона такое положение занимает правая рука, что с учетом расположения пуговиц на мужской одежде представляется более достоверным.

Предметом дискуссии стал также вопрос о том, не привела ли, уже начиная с 1802 года, «каллёзная язва» к сужению выхода из желудка за счет образования соединительной ткани, то есть к стенозу выше привратника, обнаруженному при вскрытии. В подтверждение этого тезиса приводится высказывание Наполеона о том, что он никогда не переедал и очень точно аил свою «дозу» при питье, ибо ему было известно, что желудок сразу вернет назад лишнее.

Сколь дисциплинирован он был в этом, столь же неразумно относился к темпу еды. Он не только принимал пищу в очень горячем виде, но и слишком быстро заглатывал ее, не успев как следует разжевать. В 1808 году в ответ на жалобу Наполеона на сильные боли в желудке Корвизар объяснил это вредными привычками в еде. Несомненно, однако, что язва была не единственной причиной его жалоб на желудок, о чем мы можем узнать из сообщения доктора Ивана генералу де Сегюру: «Конституцию императора можно охарактеризовать как чрезвычайно нервную. На эмоциональные перегрузки он реагировал спазмами желудка и мочевого пузыря».

Жалобы со стороны мочевого пузыря сводились к тому, что в начальной фазе он с трудом мог выпустить струю. В такие моменты он приваливался к дереву или прислонялся лбом к стене или пушке, и иногда должно было пройти несколько минут, прежде чем ему удавалось выпустить первую струйку. Наполеон как-то сказал: «Мое слабое место — мочевой пузырь. Когда-нибудь он меня погубит». Найденное при вскрытии незначительное количество почечного песка не могло привести к таким нарушениям, тем более, что он никогда не жаловался на боль при отправлении естественных надобностей. Эта дизурия (профессиональное название подобного расстройства) проявлялась преимущественно при психических перегрузках, то есть имела нервную природу. Фрэнк Ричардсон в своей подробной монографии с полным правом счел это проявлением того явления, которое Альфред Адлер некогда называл «неполноценностью органа».

Интересный вариант объяснения этой дизурии выдвинул американский профессор Уордней Эйер в 1966 году.

Согласно его гипотезе, данное заболевание, как и некоторые другие симптомы, можно объяснить шистозоматозом, которым Наполеон, возможно, заразился во время египетской кампании. Это заболевание, известное также под названием бильгарциоз, возникает при инфицировании обитающими в Египте червями видов Schistosoma haematobium и Schistosoma mansoni. Часть своего жизненного цикла эти существа проводят, паразитируя на пресноводных улитках. Их личинки, называемые церкариями, легко проникают сквозь кожу человека, купающегося или плавающего в зараженной воде, а затем с током крови попадают в печень и в мочевой пузырь. Их эмбрионы, называемые мирацидиями, могут затем с мочой или калом инфицированного вернуться в воду, где они инфицируют улиток, начиная новый цикл. Многие солдаты армии Наполеона стали жертвами этого заболевания, которое они называли «египетским кровописанием». Инкубационный период до наступления явных симптомов может продолжаться до двух лет, и если Наполеон действительно был инфицирован, то это вполне согласуется с тем фактам, что первые жалобы на затрудненное мочеиспускание появились у него во время сражения при Маренго в 1800 году. Наиболее тяжелый характер эти жалобы приняли во время Бородинского сражения в 1812 году. Профессор Нью-Йоркского университета Эйер считает в принципе возможным, что кожная сыпь и сухой кашель Наполеона также могли быть вызваны церкариями, поскольку, как показывает опыт, подобные симптомы нередко имеют место при шистозоматозе. И хотя в пользу этой интересной теории нет решающих доказательств, все же она по крайней мере существенно более серьезна, нежели принадлежащая прусскому комиссару графу Трухзессу фон Вальдбургу байка о том, что у Наполеона было венерическое заболевание. Этот человек, весьма враждебно настроенный по отношению к Наполеону, сообщает, что, когда он сопровождал императора в гавань Сен-Рафаэль, откуда тот должен был отплыть на остров Эльба, Наполеон якобы в его присутствии применял лекарства, известные как средства против проявлений некоей венерической болезни. На самом же деде Наполеон вновь испытывал трудности при мочеиспускании.

Примерно в 1803 году в облике я поведении Бонапарта наметилась явная перемена Если раньше он был худ, с глубоко посаженными глазами, впалыми щеками и оливковым цветом лица, то теперь взорам окружающих его предстала необычайно белая кожа и розовый цвет лица Герцогиня Абрантес сформулировала это так: «Все то, что раньше в нем было костлявым, желтым, даже болезненным, стало круглее, светлее и красивее». Сам он не раз повторял: «Я же всегда говорил, что к сорока годам стану жирным, и вы видите, господа, что я был прав». Действительно, постепенно он становился очень жирным, с округлым, без морщин лицом, толстыми круглыми бедрами, из-за которых он казался ниже, чем был на самом деде. Его друзья уже в течение некоторого времени замечали, что его облик становится все более женоподобным: нежные маленькие руки и ноги, общая округлость и «упругие округлые груди, не свойственные мужскому полу». Его секретарь Меневаль вспоминает, что он сам не раз шутил по поводу своей груди. Однажды, уже на острове Св. Елены, войдя в комнату совершенно обнаженным после обтирания одеколоном, он сказал Антоммарки: «Доктор, посмотрите, посмотрите, какие прелестные руки, какая гладкая белая кожа без единого волоска, какая округлая грудь! Любая красавица гордилась бы такой грудью, как у меня».

Подобную прогрессирующую женоподобность, гинандоморфию, для которой характерна упругая грудь, гинекомастию, для которой характерно оволосение лобка по женскому типу, небольшие, согласно описанию, яички и пенис, равно как и гиноидное распределение жира при малой ширине плеч и большой ширине бедер еще Ильман назвал «нейроэндокринным синдромом последнего десятилетия» в жизни Наполеона. Начало этого десятилетия он относит к 1811 году. Этот синдром был связан с изменениями психики, показавшимися странными его окружению: потеря живости в движениях, замедление речи, ослабление симптомов энергии. Подобные явления ранее никогда не проявлялись и теперь приводили окружающих в изумление. Конечно, бывают еще часы предельной энергии и активности, но все сильнее проявляется тенденция к замене действия разговорами. Способность к принятию решений явно снижалась, и столь же явно уходила вера в себя. Случалось, что он обнаруживал признаки усталости и даже засыпал над книгой. И это Наполеон, которому раньше требовалось максимум шесть часов сна в сутки! Эта летаргия и прежде всего приступы болезненной сонливости, которые можно объяснить так называемым «синдромом Пиквика», приводили к странным ситуациям, поскольку с годами такие случаи происходили даже на полях сражений. Первый случай такого рода произошел во время битвы при Иене в 1806 году, где, согласно воспоминаниям свидетеля, генерала де Сепора, французские гренадеры образовали «каре вокруг заснувшего императора, защищая его».

Доктор Грун считает этот синдром (ожирение, потеря активности, склонность к многословию) следствием мужского климакса, в то время как доктор Леонар Гютри предполагал наличие так называемого синдрома Фрепиха, с которым также можно связать изменение личности — несколько размытое понятие, которое Ричардсон заменил более подходящим названием «питуитарный евнухоидизм». В наше время это явление объясняют изменениями гипофиза (придатка мозга) или промежуточного мозга, при которых принято говорить об исчерпании («выгорании») желез внутренней секреции. Поскольку промежуточный мозг и гипофиз ответственны за управление всеми железами внутренней секреции, включая сюда и половые железы, то это могло бы быть объяснением описанных выше изменений физического и психического характера, которые происходили с Наполеоном, начиная примерно с 1805 года.

В своей «гипоталамической интерпретации истории» У. Р. Бегг в 1953 году указывает на то, что в анамнезе некоторых видных всемирно-исторических фигур имеются признаки того, что при интерпретации симптомов их заболеваний или их странного поведения необходимо учитывать роль гипоталамуса. Известно, что расположенный по соседству с мозговым придатком гипоталамус выполняет роль координационного центра вегетативной нервной системы, начиная с регулирования температуры тела и сна и кончая сложными эмоциональными защитными механизмами. К наиболее известным расстройствам, вызванным патологическими изменениями в зоне гипоталамуса, относятся синдром Фрелиха и сонливость, принимающая форму припадков, которую также называют нарколепсией.

В качестве примера классического гипоталамического синдрома Бетт приводит гиперсомнию — сонливость Александра Великого, который, согласно описанию Плутарха, мог после ужина проспать до следующего полудня и даже иногда весь следующий день. Неконтролируемые припадки гнева, которым Александр был подвержен в конце жизни, Бетт также относит к гипоталамическим симптомам. Еще один классический пример выхода гипоталамических симптомов на первый план в зрелом возрасте Бегг усматривает в жизни Наполеона, связывая с этим изменение физической конституции, ожирение, приступы сонливости, а также признаки питуитарного евнухоидизма.

Болезнь Фрелиха представляет собой величайшую редкость и, собственно, не поддается точному клиническому определению, и с точки зрения сегодняшней медицины наличие у Наполеона этого заболевания можно почти с полной уверенностью исключить. Скорее имеет смысл говорить о нейроэндокринном синдроме, при котором, наряду с прочим, имеет место порожденный промежуточным мозгом гипогонадизм, вследствие которого половые органы выглядят атрофированными, сохраняя при этом работоспособность. Поэтому предположение Стерпеллоне о том, что половая жизнь Наполеона пострадала от недостаточности семенных желез, следует отнести к категории чисто умозрительных. Созданный Стерпеллоне образ любовника и супруга Наполеона совершенно не согласуется с его признаниями в письмах к Жозефине Богарне и со страстью ко всему, что могло бы подчеркнуть его мужественность и потенцию. Все говорит о том, что половая жизнь Наполеона была совершенно нормальной и, пожалуй, даже несколько интенсивнее нормы, в особенности в тех случаях, когда он находился под воздействием сильного стресса. Ходили слухи о том, что перед сражением он иногда мастурбировал, чтобы хотя бы частично освободиться от чудовищного напряжения и возбуждения. Об этом же свидетельствует его страстное физическое влечение к Жозефине. Странное зрелище являл собой вид победоносного полководца, освободителя Италии, который посреди воинских подвигов и сражений итальянской кампании 1796 года на глазах у всех сгорал от страстной тоски по неверной Жозефине. Снедаемый ревностью, он писал ей 21 июня: «Ты, наверное, уже познакомилась с Миланом. Возможно, ты нашла себе любовника, которого искала. Да нет же, будем о себе лучшего мнения. Прощай, прекрасная, добрая, несравненная, божественная! Тысяча пылающих поцелуев всюду, всюду!»

На всепожирающую любовь Бонапарта прекрасная креолка с самого начала не отвечала взаимностью. Ее равнодушие стало ему ясно сразу же после свадьбы, поскольку уже в первую ночь Наполеону пришлось убедиться в том, что супружеское ложе находится под ожесточенной охраной пуделя Жозефины. Позднее он рассказывал об этом так: «Он мой соперник. С самого начала именно он был хозяином постели Жозефины. Я было попытался его вытолкнуть, но это было бесполезно. Мне в дружеском, но твердом тоне дали понять, что я должен либо спать в другом месте, либо смириться с наличием совладельца». Однако чем больше он убеждался в ее равнодушии и холодности ее чувств, тем больше он, казалось, в сексуальном плане подпадал под ее власть. Чем холоднее она себя вела и чем несомненнее были доказательства ее измен, тем более влекли ее сексуальные чары. Это следует из его писем того времени: «Великий Боже, как был бы я счастлив, если бы я мог вновь созерцать, как прелестно ты совершаешь туалет, целовать твои плечи, твои маленькие, белые, упругие груди… Тысячу раз целую твои губы, глаза, плечи, грудь — и прежде всего твою маленькую черненькую рощицу». Мужчина с угасающей функцией семенных желез так не напишет! Если проследить за повествованием Октава Обри о личной жизни императора, то можно быстро прийти к убеждению, что Наполеон умел ценить сексуальные удовольствия не только в браке…

Одно время Наполеон был готов осуществить план с имитацией беременности и родов Жозефины, но отказался от него, вняв решительным протестам профессора Корвизара. Он хотел это сделать не потому, что не был способен стать отцом, а лишь для того, чтобы с помощью подложного наследника престола заключить брак с нею. Вообще же он подтвердил свою способность к продолжению рода в браке с Марией-Луизой Австрийской и в интимной связи с польской графиней Марией Валевской, каждая из которых подарила ему по сыну. Однако уже в 1806 году у него родился сын от Элеоноры Денюель де ля Плень, компаньонки его сестры Каролины, который получил имя Леон.

В последние годы, на которые наложила отпечаток ссылка на остров Св. Елены, сексуальная активность Наполеона постепенно снижалась и, в конце концов, полностью угасла, в чем он признался одному из своих спутников, генералу Гаспару Гурго. В этом нет ничего неожиданного, если принять во внимание его тяжелое психическое состояние в это время.

Если не принимать во внимание ларингит, которым он заболел в 1812 году во время русской кампании и который на какое-то время лишил его голоса (даже приказы ему приходилось отдавать письменно), то наибольшее беспокойство доставляли ему уже упомянутые выше затруднения при мочеиспускании и боли в желудке, о чем сообщают Местивье и Иван. Особенно сильный приступ боли он испытал в ночь с 17 на 18 октября 1813 года во время сражения под Лейпцигом. Об этом мы знаем из сообщения обершталмейстера герцога Коленкура. И, наконец, не следует забывать о том, что, начиная с 1796 года, он страдал от устойчивого геморроя, который часто встречался в его семье. Иногда этот недуг не позволял ему ездить верхом. Во время сражения при Ватерлоо произошло, по всей видимости, необычайно болезненное воспаление наружного геморроя, возможно, сопровождавшееся тромбозом. Это почти лишило его возможности ходить и в сочетании с повышенными дозами опиума, который он принимал, чтобы избавиться от невыносимой боли, настолько снизило его способность принимать решения, что стало одной из важных причин поражения.

В завершение следует коротко остановиться на отношении Наполеона к самоубийству. Теоретически мысль о самоубийстве посещала его уже в молодые годы и позже, несмотря на то, что он всегда гордился своими железными нервами, ему были знакомы часы глубокой душевной подавленности, которая порождала в нем желание насильственным путем окончить свою жизнь. Вообще же он однозначно сурово осуждал самоубийство. Даже после проигранного сражения при Ватерлоо он, несмотря на возможность попасть в плен, отверг мысль о суициде. Своему кабинет-секретарю Флери де Шабулону он сказал: «Оставим самоубийство слабым характерам и больным душам. Какая бы судьба мне ни предстояла, я никогда собственной рукой не сокращу свою жизнь даже на миг». И даже на острове Св. Елены он однажды воскликнул: «Самоубийство — это действие игрока, который все проиграл, или баловня судьбы, который все потерял. Мой принцип всегда состоял в том, что человек выказывает больше мужества, неся свой крест, чем лишая себя жизни».

И все же в момент, когда на него обрушивались один за другим удары судьбы, этот человек, столь пренебрежительно рассуждавший о самоубийстве, поступил иначе. Когда в апреле 1814 года его вынудили отказаться от трона, он не смог устоять перед искушением наложить на себя руки и предпринял попытку самоубийства, которая, однако, оказалась неудачной, о чем было подробно рассказано выше.

Вероятно, определенную роль в этой попытке сыграло желание актом героического самопожертвования скомпенсировать глубокое унижение в глазах его избалованной победами армии. В этом смысле следует понимать те слова, которые он адресовал Коленкуру сразу же после того, как принял яд. Герцогу, который по вызову слуги сразу же оказался у постели Наполеона, тот дал понять, что ему неприятны виды смерти, которые оставляют на теле следы крови или уродуют лицо. Когда его верная гвардия будет прощаться с ним, на его лице она должна увидеть выражение спокойствия, которое так часто могла видеть на полях сражений.

Причина смерти

В конце тридцатых годов нашего века разгорелась бурная дискуссия о последней болезни Наполеона. До этого времени всех удовлетворяла версия о том, что он умер от карциномы желудка — это мнение до сих пор некритично повторяется даже во многих новейших исследованиях. Однако в тот момент ряд опытных специалистов по тропической медицине, патологов и клиницистов выразил сомнение в его достоверности. Затем после публикации в 1949 году дневника генерала Бертрана, расшифрованного Флерио де Ланглем, в котором содержится скрупулезное описание последних месяцев жизни Наполеона, стало окончательно ясно, что два описанных выше, четко разграниченных между собой этапа не могли быть этапами одного и того же заболевания. Первая фаза, которая начала обозначаться 1 октября 1817 года и протекала в форме приступов, перемежавшихся периодами хоть и не безболезненного, но все же переносимого состояния, вплоть до ноября 1819 года характеризовалась следующими симптомами: наблюдавшиеся уже с октября 1816 года многонедельные приступы лихорадки сопровождались болью в эпигастрии и порой слизистым поносом. С 1 октября 1817 года возобновились боли в правом отделе эпигастрия, которые на сей раз были более интенсивными, иррадиировали в правое плечо и усиливались при глубоком дыхании. В это время у больного поднималась температура, которая спадала к утру, что сопровождалось обильным потоотделением. Все это привело к существенному общему ослаблению организма. На основании этих симптомов, легкого пожелтения белков глаз и пальпируемой увеличенной и болезненной при надавливании печени уже доктор О’Мара установил воспаление печени, которое на фоне поноса с выделением слизи он определил как Hepatitis tropica — диагноз, к которому после отстранения доктора О’Мары целиком и полностью присоединился доктор Стокоу. Барон Ипполит Ларре, сын знаменитого полевого хирурга наполеоновской армии, на основании анализа всех сообщений о болезни Наполеона на острове Св. Елены в 1892 году также пришел к выводу о том, что у императора был хронический гепатит, эндемически встречающийся на этом острове. И, наконец, в 1913 году ирландский доктор Дж. Кнотт высказался в том же смысле, определив это заболевание как «болезнь Святой Елены». Это мнение поддержал сэр Артур Кейт на основании результатов микроскопического исследования образцов тканей, взятых Антоммарки при вскрытии и хранившихся в возглавляемом им институте. Вслед за крупным специалистом в области тропической медицины сэром Уильямом Лейшманом оба исследователя в 1913 году предположили, что у Наполеона мог быть бруцеллез — инфекционное заболевание, передающееся человеку от овец и коз. Однако тот факт, что при вскрытии селезенка имела нормальные размеры, серьезно противоречит этой гипотезе. Ее ставят под сомнение также сильные приступы лихорадки, продолжавшиеся неделями и вызвавшие существенное ухудшение общего состояния, что практически не имеет места при бруцеллезе.

Самого серьезного внимания заслуживает гипотеза об амебной инфекции, которая, как мы уже знаем, эндемически встречается на острове. Доктор Ги Годлевский при «осмотре места происшествия» получил возможность ознакомиться с архивами колонии и, проанализировав списки английских солдат, умерших во время прохождения службы на острове Св. Елены, выявил следующую закономерность: стоило разместить какую-либо воинскую часть более, чем на полгода на лонгвудском плоскогорье, т. е. там, где находился Наполеон, как смертность среди солдат этой части однозначно возрастала. Годлевский обнаружил, что воду для нужд военного лагеря и для домашнего хозяйства Наполеона брали из одного и того же ручья, который был отведен в ложе из обожженного кирпича, устроенное вдоль дороги. Водой из этого ручья для питьевых целей пользовались солдаты из лагеря, рабочие (в основном вывезенные из Китая) и домашний штат Наполеона. Вполне возможно, что загрязнение воды в ручье могло послужить причиной амебиаза.

При дальнейшем исследовании этой версии выяснилось, что первоначально амебиаз не был известен на острове Св. Елены и первое упоминание о нем относится, вероятно, к 1816 году, т. е. ко времени, когда Наполеон уже находился на острове, и связано, по всей видимости, с появлением на нем китайских рабочих. Вскоре болезнь поразила почти сто человек на борту судна, перевозившего каторжников и зашедшего в Джеймстаун для пополнения запасов воды. Примерно в то же время почти все спутники Наполеона заболели амебной дизентерией, а Франчески Чиприани, мажордом лонгвудского дома, умер от этого заболевания в 1818 году. Более чем вероятно предположить, что эта болезнь не пощадила и Наполеона.

Возбудитель этой эндемической дизентерии, поражающей также и печень, Entamoeba hystolytica, был открыт только в 1913 году, и ни Кнотт, ни Лейшман, ни Кейт не могли упомянуть его в своих работах. Неудивительно поэтому, что в 1931 году бельгийский врач доктор А. де Мете попытался, наконец, внести ясность в данный вопрос и заодно реабилитировать Антоммарки, которому он приходился дальним родственником. Его усилия деятельно поддержал доктор Аббатуччи, впоследствии главный врач французской колониальной армии, который за время службы в колониях приобрел колоссальный опыт в области тропической медицины. В своей публикации 1933 года он целиком и полностью присоединился к мнению, высказанному доктором Пулле в 1932 году в докладе перед Римским медицинским обществом, согласно которому причиной смерти Наполеона явился не рак желудка, а прорыв в желудок абсцесса печени амебного происхождения. Такую интерпретацию дает Аббатуччи описанию, сделанному Антоммарки в рукописи, написанной в 1822 году, менее, чем через год после вскрытия, и отосланной им в Лондон на отзыв работавшему там итальянскому профессору Витторио Пули. Согласно этому описанию, печень была сильно увеличена и имелись изменения ее тканей на срезе.

Из уже упоминавшегося выше письма Антоммарки принцессе Полине Боргезе от 17 марта 1821 года можно видеть, что он усматривал причинную связь между болезнью Наполеона и неблагоприятными условиями жизни на тропическом острове Св. Елены: «Начиная с июля 1820 года… здоровье Его величества день ото дня ухудшается и за последние шесть месяцев болезнь желчных путей зашла столь далеко, что полностью нарушила функции печени… Верный своему долгу, я заявляю императорской семье и всей Европе, что болезнь Его величества и сопровождающие ее симптомы должны быть оценены как весьма серьезные и проистекающие непосредственно от местного климата. Если английское правительство не примет самых срочных мер для того, чтобы удалить его из этой разрушительной атмосферы, то император может в скором времени оставить этот мир».

В своей интерпретации доктор Аббатуччи делает вывод о том, что Наполеон умер от гнойного гепатита, вызванного амебной инфекцией, присоединяясь, таким образом, к диагнозу доктора Стокоу, который тот поставил еще в 1819 году. По мнению доктора Аббатуччи, абсцесс печени на первой стадии привел к появлению широкого сращения между желудком и печенью, затем прорвался и его содержимое вышло во внутреннюю полость желудка, что поначалу предотвратило гнойное воспаление брюшной полости с летальным исходом. По мнению Аббатуччи, абсцесс не был обнаружен при вскрытии потому, что размеры его были невелики и значительная часть содержимого из него вышла. Со дня прорыва абсцесса до дня смерти прошло 50 дней, за это время восстановительные процессы могли продвинуться довольно далеко и во многом скрыть повреждение. Также и Антоммарки не был уверен в том, что поиск абсцесса был проведен со всей основательностью. То, что это действительно было не так, подтверждает следующая цитата из отчета доктора Рида: «В ответ на мое настоятельное желание осмотреть орган с близкого расстояния он (Антоммарки. — Прим. автора) сделал ножом разрез из одного конца печени в другой и заявил следующее: «Она совершенно нормальна, совершенно здорова, в ней нет никаких особенностей». Таким образом, если верить документам, был сделан всего один единственный разрез печени!

Высокопоставленный английский военный врач доктор Рауль Брайс в написанной в 1935 году монографии «The Riddle of Napoleon» («Загадка Наполеона») утверждает, что Аббатуччи первым дал достоверное описание «болезни печени» Наполеона, и приводит в подтверждение тот тезис, что амебная дизентерия эндемически встречалась на острове Св. Елены. С точки зрения современных представлений, однако, Аббатуччи нельзя безоговорочно поддержат» в той части, в которой он утверждает, что причиной смерти Наполеона явился прорыв абсцесса печени в желудок, на чем мы еще остановимся ниже. В то же время версия, согласно которой в октябре 1816 года Наполеон получил амебную инфекцию, вызвавшую амебиаз печени, определивший картину заболевания в 1817–1819 годы, представляется вполне правдоподобной. Эта уверенность укреплялась по мере того, как расширялись и углублялись знания об этом заболевании. Для того чтобы читатель мог убедиться, до какой степени клинические симптомы болезни Наполеона в период с 1817 по 1819 год совпадают с представлениями современной медицины о течении амебного поражения печени, мы с некоторыми сокращениями процитируем ниже фрагмент из последнего издания ставшего классическим руководства американского гепатолога Леона Шиффа «Diseases of Liver» («Болезни печени»):

«Сегодня нам известно, что амебиаз эндемически встречается в Соединенных Штатах и на территории некоторых неевропейских государств. Местом локализации амебиаза кроме кишечника, где он вызывает симптомы дизентерии, чаще всего является печень. Поражение печени может выразиться в форме амебного гепатита, то есть гнойных процессов, и в форме абсцесса печени. Клинические симптомы исключительно многообразны. Они могут проявиться уже в первые недели заболевания на фоне амебной дизентерии, но, чаще всего, это происходит спустя годы. В значительном числе случаев стадия дизентерийного поноса вообще отсутствует.

Симптомы амебного поражения печени следует разделить на симптомы общего характера и локально-специфические. К симптомам общего характера относятся (перечислены в порядке убывания частоты появления): высокая температура, потеря веса, озноб и обильные потоотделения, недомогание и потеря аппетита. Высокая температура проявляется в форме перемежающихся приступов лихорадки. Приступы такого рода практически регулярно происходят на стадии гепатита, то есть до наступления осложнений. На более поздних стадиях, при сформировавшихся абсцессах, он проявляются не столь выражение. Озноб и обильные потоотделения характерны как для стадии амебного гепатита, так и для стадии амебного абсцесса печени. Для хронического течения характерна бросающаяся в глаза бледность. Пожелтение белков глаз встречается, напротив, редко.

Среди локально-специфических симптомов амебиаза наиболее рано и наиболее часто встречается боль в правом эпигастрии и чувствительность этой области при надавливании. Боль воспринимается больными по-разному я описывается ими как тупая, острая или колющая. Боль может иррадиировать в правую подмышечную впадину или в правое плечо, она усиливается при глубоком дыхании, что свидетельствует о вовлечении в процесс плевры. Боль, иррадиирующая в правое плечо, является признаком наличия амебного абсцесса печени. Другим характерным симптомом является явное увеличение печени, что имеет место при всех формах и стадиях ее амебиаза. Определение увеличенной печени часто бывает затруднено значительной ее болезненностью и рефлекторным сокращением мышц правого эпигастрального квадранта.

Среди возможных осложнений на первом месте находится вторичная инфекция бактериологически стерильного вначале амебного абсцесса печени гнойными бактериями. В этом случае происходит резкое ухудшение симптоматики, возникает септическая температура с высокими острыми лихорадочными зубцами. На втором месте по частоте находится вовлечение в процесс плевры и легкого, которое является прямым следствием распространения абсцесса либо при его прорыве через диафрагму, либо через лимфатические сосуды диафрагмы. В большинстве известных случаев амебные абсцессы были локализованы под нижней поверхностью правей доли печени, что допускает относительно легкое проникновение через диафрагму. При быстром увеличении абсцесса, как правило, на ранней стадии начинается воспалительная реакция расположенной над ним плевры, которая достаточно быстро приводит к образованию спаек. Поэтому дело чаще всего ограничивается проникновением в плевральную область и обходится без поражения легкого. И, наконец, на третьем месте стоит прорыв абсцесса в брюшную полость, что в наше время благодаря наличию эффективных методов лечения случается достаточно редко — не более, чем у 10 процентов пациентов. Если абсцесс увеличивается медленно, то за счет вовлечения брюшины в воспалительный процесс образуются сращения, локализующие его и препятствующие выходу гноя в брюшную полость. Случаи прорыва абсцесса в желудок или кишечник встречаются исключительно редко».

Приведенное выше подробное описание характерных симптомов поражения печени амебной инфекцией поразительно совпадает с клинической картиной болезни Наполеона, донесенной до нас его врачами О’Марой, Стокоу и Антоммарки. С высоты современных медицинских знаний мы можем с вероятностью, граничащей с уверенностью, утверждать, что фаза болезни в период с 1816 по 1819 годы представляет собой последствия амебной инфекции, выразившиеся в образовании одного или нескольких абсцессов печени. По всей видимости, абсцессы были локализованы вблизи поверхности правой доли печени, что типично при данном заболевании. Лимфогенное распространение абсцесса либо его прорыв через правый отдел диафрагмы привело к воспалительной реакции расположенной над ним плевры и образованию широкого сращения соединительной ткани. Кажется, что в этой цепи доказательств отсутствует одно важное звено — при вскрытии Антоммарки не удалось обнаружить абсцесс печени. Ведь и профессор Шифф указывает, что при амебной инфекции никаких специфических анатомических изменений не происходит и подтвердить диагноз можно, только показав наличие абсцедирования в печени.

Следует напомнить, что, как явствует из имеющихся документов, Антоммарки выполнил всего один разрез органа, который не выявил никаких особенностей. Мы не знаем, почему он поступил именно так. Возможно потому, что в те времена об этом заболевании было известно слишком мало и он не считал необходимым выполнить несколько разрезов. Возможно, что его запугало присутствие десяти враждебно настроенных британских соглядатаев и он не решился на тщательное исследование печени.

Очевидно в любом случае лишь то, что при данных обстоятельствах один или несколько рассеянных в печени абсцессов вполне могли ускользнуть от внимания врата, производившего вскрытие, существовали они на самом деле или нет. При наличии одного-единственного разреза отсутствие типичных изменений на срезе не может быть признано решающим контраргументом против диагноза амебного поражения печени, равно как и наличие в предшествующей стадии диарреи слизистым стулом не может быть признано решающим аргументом в пользу диагноза «амебная дизентерия». Современные данные свидетельствуют о том, что у большинства больных амебиазом кишечные симптомы вообще отсутствуют, а полномасштабная клиническая картина дизентерии при амебном абсцессе печени является скорее исключением, чем правилом, поэтому положительный или отрицательный ответ на вопрос об этих симптомах не имеет существенного значения.

Насколько гипотезу о том, что Наполеон болел амебиазом печени с распространением абсцедирующего процесса через правый отдел диафрагмы на плевру, можно считать вполне научно обоснованной, настолько же сомнительным представляется тезис Аббатуччи и Брайса о том, что смерть Наполеона была вызвана прорывом абсцесса печени в желудок и последующим острым перитонитом. Не говоря уже о том, что данное заболевание чрезвычайно редко протекает таким образом, следует прежде всего принять факт, что фаза болезни Наполеона, наступившая в 1820 году, клинически очень четко отграничена от предшествующей фазы. 4 октября 1820 года внезапно появились сильные боли в желудке, сопровождавшиеся рвотой. Эти непрекращающиеся явления постепенно привели к полному угасанию физической активности. Боль носила сверлящий характер. Боли усиливались в ночное время и, что характерно, смягчались после приема пищи или местного применения тепла. Дальнейшее течение не было непрерывным: болезненный кризис мог продолжаться неделями, затем наступала спокойная, почти безболезненная фаза, во время которой император мог принимать любую пишу, его психическое состояние также улучшалось. Подобное волнообразное течение является типичным.

Согласно записке Бертрана, Наполеон до последних дней жизни сохранял аппетит, и для окончательного вывода о его болезни важным является то обстоятельство, что в последние месяцы он даже часто требовал деликатесов, и в частности, появилась тяга к мясным блюдам разнообразного приготовления. Соответственно этому даже в последний период, когда болезнь зашла уже далеко, потери веса у него не наблюдалось, о чем свидетельствуют выразительные рисунки того времени. Один из жителей острова, повстречавший его в этот период, описал его внешность, не стесняясь в выражениях: «Я видел Наполеона за несколько месяцев до его смерти, он был толстый и круглый, как китайская свинья».

Если вспомнить, что, начиная с египетской кампании, Наполеона беспокоили желудочные боли, для облегчения которых он принимал небольшие количества пищи, то диагноз «язва желудка» станет совершенно очевидным. Характерные симптомы — отсутствие потери веса, сохранение аппетита, в том числе и к мясным блюдам. Их подтверждает также Кларк Эйбл, который, возвращаясь из Китая, во время короткой остановки на острове Св. Елены встречался с Наполеоном в Лонгвуде. Это позволяет с полной определенностью исключить диагноз «рак желудка». Доктор Эро, врач матери Наполеона и его второй жены Марии-Луизы, был первым, кто уже в 1819 году выразил обоснованное сомнение в этом диагнозе и считал, что речь скорее всего идет о хроническом гастрите, обострившимся под влиянием неблагоприятного климата острова и унижений, перенесенных Наполеоном в последние годы жизни. Еще доктор О'Мара в письме генералу Бертрану, написанном после своей отставки, настойчиво указывал на неблагоприятное влияние условий жизни на состояние здоровья узника: «Два года бездеятельности, отвратительное обращение, сознание, что ты одинок и покинут всеми, — все это в состоянии сломить дух и настолько усугубить течение болезни, что приходится опасаться худшего».

Такое резкое ухудшение наступило 19 марта 1821 года. Это — переломный пункт в долгой истории болезни Наполеона, который возвещал скорый конец. После приступа сильной боли и обильной рвоты его внезапно покрыл холодный пот, появились признаки тяжелейшего расстройства кровообращения, вследствие которого при попытке встать он сразу же упал в обморок. Изнуряющие приступы потоотделения, скачущая температура, сильные боли в области правого эпигастрия, непрекращающаяся рвота, сильно вздувшийся вследствие паралича кишечника живот и, наконец, икота, которая в последние дни жизни становилась все мучительнее и мучительнее, не могут оставить у современного врача никаких сомнений в диагнозе — прободение желудка. Кроме того, рвотная масса, напоминающая кофейную гущу, дегтеобразный стул доказывают наличие кровотечения из язвы желудка, что бывает и при отсутствии перфорации. И, наконец, непрекращающаяся неделями рвота, даже после приема жидкой и кашицеобразной пищи, указывает на наличие сужения в области выхода из желудка — в таких случаях говорят, что желудок принимает форму песочных часов. Для современного врача эти факты ясны и однозначны. В то время картина язвы желудка известна еще не была, и врачи во многих отношениях оказывались перед лицом загадки. В отдельных случаях уже в конце XVIII столетия удавалось диагностировать «гастритные язвы», то есть язвы на воспаленной слизистой желудка, что сделал, например, Мэтью Бэйли в 1799 году, но лишь великому французскому клиницисту Крювейе удалось в 1830 году точно описать клиническую картину язвы желудка и дать методику разграничения между язвенными карциномами и гастритными язвами. Поэтому и сегодня язва на малой кривизне желудка по праву носит его имя. Зная это, мы не можем упрекнуть Антоммарки за то, что при вскрытии тела Наполеона он диагностировал в его желудке «раковые язвы».

Как уже говорилось выше, некто Ипполит Ларре в 1892 году первым усомнился в теории, согласно которой Наполеон умер от рака желудка. Затем столь же критично высказались Эндрюс (США, 1895 год), Бодуэн (Франция, 1901 год) и де Mere (Бельгия, 1931 год). Последний основывал свои выводы на подробных исследованиях болезни Наполеона, выполненных доктором Гарггманном и доктором Паоли. Однако толчок к окончательному пересмотру «мифа о раке» первым дал доктор Дэйл (Оклахома, 1952 год), который прямо заявил: «Вопреки всеобщему мнению, император умер безусловно не от рака». И он же был первым, кто вынес на обсуждение вопрос о прободении язвы желудка В 1957 году его энергично поддержал доктор Ги Годлевский. Аргументы, приведенные в поддержку этого тезиса, были столь убедительны, что американский автор Ральф Корнгодд счел возможным в 1961 году констатировать: «Современные патологи считают практически доказанным, что Наполеон умер не от рака».

Перфорация была подготовлена предшествовавшим продвижением язвы, по всей видимости, пенетрирующей, то есть глубоко захватывающей стенку желудка вплоть до брюшинного покрова. Благодаря тому, что описанное ранее сращение наружной стенки желудка, воспаленной в месте перфорации, с левой долей печени закрыло перфорационный канал. Это воспрепятствовало выходу содержимого желудка в брюшную полость и наступлению смертельного диффузного перитонита. Эта попытка самоизлечения протекала, естественно, не бессимптомно: она привела к воспалению брюшинного покрова, последствием которого явился парез кишечника и вызванная им мучительная икота.

Упоминания в протоколах вскрытия названий типа «раковая язва» или «раковые язвы», которые были обнаружены на большей части внутренней поверхности желудка, не означают, что там в действительности имела место карцинома в современном смысле этого слова. Язвенная болезнь тогда не была еще описана, и патологоанатом того времени, тем более на основе только лишь макроскопических данных, был просто не в состоянии отличить хронические, «коллёзные» язвы с затвердевшими приподнятыми краями, обнаруженные у Наполеона, от раковых опухолей. То же самое имеет место и при гастрите, часто сопутствующем язве желудка, при котором порой образуются толстые складки слизистой (так называемый крупноскладчатый гастрит по типу Менегрие). Эти складки могут захватить всю внутреннюю поверхность желудка, и, возможно, Антоммарки принял их за раковые новообразования.

В протоколе вскрытия отмечен еще один факт, позволяющий достоверно исключить наличие прободной карциномы желудка. Антоммарки уделил особое внимание описанию перфорационного канала и его окрестностей. Согласно его описанию, входное отверстие канала на внутренней стороне поверхности желудка имело круглую форму, канал с наклоном пересекал стенку желудка и воронкообразно сужался в наружном направлении. Стенки канала были гладкими и имели бледно-серый цвет. Подобные макроскопические признаки немыслимы при карциноме желудка или язве желудка, трансформировавшейся в карциному. Такое мнение высказал финский доктор Калина и уже упоминавшийся нами доктор де Мете еще в начале тридцатых годов нашего века. Кроме того, такая локализация карциномы — чуть выше привратника — явление исключительно редкое. Но, прежде всего, в случае рака желудка, насквозь разрушившего его стенку, невозможно гладкое склеивание с поверхностью печени. И уж совсем немыслимым в подобном случае является отсутствие метастатических новообразований в печени, равно как и в близлежащих лимфатических узлах, что подтверждено как макроскопическим описанием Антоммарки, так и последующим микроскопическим исследованием образцов тканей в Лондоне.

В протоколе вскрытия имеются упоминания о «скиррозном уплотнении» непосредственно над привратником. Этот термин нуждается в пояснении. В те времена термин «скиррозный» не обязательно связывался с наличием злокачественных новообразований, а употреблялся в широком смысле для обозначения уплотнения тканей различной этиологии. Поэтому формулировку «скиррозный процесс почти на всей внутренней поверхности желудка» не следует понимать как указание на наличие «скирруса» — особо злокачественной формы рака желудка, тем более, что нам неизвестны случаи сочетания карциномы желудка язвенного типа со скиррозной формой рака желудка. Таким образом, с учетом исторических особенностей протокол вскрытия, составленный Антоммарки, не оставляет сегодня никаких сомнений в том, что Наполеон не был болен раком желудка. Мы можем с достоверностью предположить, что на протяжении многих лет он страдал язвой желудка, к которой был чрезвычайно предрасположен благодаря типичным чертам своего характера. Конфликтные ситуации, возникавшие на острове Св. Елены, фатально усугубили течение заболевания. С учетом продолжительности заболевания и частых рецидивов язва с течением лет перешла в хроническую, так называемую коллёзную форму. Язва была локализована практически над привратником на малой кривизне желудка, и ее окрестность характеризовалась сильными гипертрофическими изменениями слизистой желудка, местами достигавшими толщины пальца. Рубцовые изменения в области над привратником привели к формированию сморщивания по типу соединительной ткани («песочные часы»). Постепенное сужение в этой области привело к нарушениям опорожнения желудка и частой рвоте.

В конечном счете язва перфорировала желудок вплоть до левой доли печени, которая, подобно пробке, закрыла отверстие в желудке, что предотвратило немедленную гибель больного. Смерть наступила лишь неделю спустя по причине, с одной стороны, местного воспаления брюшины и, с другой стороны, нарушения опорожнения желудка и, наконец, в результате массивного желудочного кровотечения и коллапса системы кровообращения.

Ради полноты изложения необходимо остановиться также на версии отравления Наполеона как причины смерти. Если доктор Уоллес из Австралии в шестидесятые годы допускал возможность неумышленной интоксикации в результате терапевтического применения препаратов, содержащих мышьяк, то шведский хирург доктор Стен Форшуфвуд в 1961 году опубликовал работу под названием «Кто убил Наполеона?», после чего теория отравления сразу стала объектом всеобщего интереса. Эта работа представляет собой образцовый пример скрупулезного детективного расследования. Автор основывается прежде всего на том факте, что доктор Гамильтон-Смит и доктор Ленихен из Глазго при исследовании волос Наполеона, взятых в период с 1816 по 1821 год, обнаружили в них существенно повышенную концентрацию мышьяка. На основе этого факта и Гамильтон-Смит, и Форшуфвуд сочли возможным предположить, что известные симптомы болезни Наполеона во время ссылки на острове Св. Елены можно скорее отнести на счет отравления мышьяком, чем на счет все еще обсуждаемой карциномы желудка. Сторонники теории отравления не утаили даже имен возможных подозреваемых. Особые подозрения в этой связи пали на считавшегося одним из ближайших спутников Наполеона на острове Св. Елены графа Шарля-Тристана де Монтолона, которого считали агентом Бурбонов. Форшуфвуд полагает даже, что, начиная со времени битвы под Лейпцигом, Наполеону начали давать малые дозы мышьяка с целью его физического устранения. В принципе эту мысль нельзя признать совсем уж неразумной, поскольку после этой битвы, стоившей стольких жертв, было немало французов, которые больше просто не хотели мириться с чудовищным кровопролитием во имя ненасытной жажды власти Наполеона. Он все в большей степени становился беспощадным автократом, не умеющим извлекать уроки из поражении, и вполне возможно, что находились люди, которым, подобно заговорщикам против Гитлера из германского вермахта в 1944 году, приходила в голову мысль устранил» Наполеона силой. Допустим, что так оно и было, но зачем тогда было дожидаться 1821 года для того, чтобы отправить на тот свет и без того полностью лишенного власти узника острова Св. Елены!

Поэтому большинство сторонников теории отравления размышляли прежде всего о факторах окружающей среды, которые могли бы повлечь за собой отравление мышьяком. Наиболее правдоподобным казалась им гипотеза о том, что занавеси в спальне Наполеона были выкрашены «парижской зеленью», содержащей медь и мышьяк, и он постоянно был вынужден вдыхать пары мышьяка, возникавшие под воздействием влажной атмосферы его спальни. Мышьяк очень распространен в природе, поэтому наличие его в волосах человека в наше время не считается фактом, имеющим силу диагностического доказательства. Но даже если не принимать это обстоятельство во внимание, то результаты последнего исследования локона Наполеона в Институте ядерно-физических медицинских исследований в Торонто показали, что концентрация мышьяка, вопреки существовавшим ранее представлениям, лишь незначительно превышает обычную норму. Напротив, было обнаружено значительное превышение нормального содержания сурьмы. Это вещество входило в состав многочисленных лекарственных смесей XVIII и начала XIX века, так что если интоксикация и имела место, то она была следствием терапевтических методов того времени.

Форшуфвуд считал возможным, что врачи Наполеона своими с сегодняшней точки зрения часто бессмысленными, можно сказать, преступными терапевтическими мероприятиями сами могли способствовать отравлению. В частности, он указывает на то, что доктор Арнотт, находившийся целиком под влиянием британского губернатора и, судя по всему, профессионально некомпетентный, незадолго до смерти Наполеона назначил ему необычайно высокую дозу каломели (10 гран), что втрое превышает обычную дозировку, с миндальным молоком. Форшуфвуд считает, что при этом из хлорида ртути мог образоваться ядовитый цианид ртути, который в конечном итоге мог привести к смерти.

Все эти рассуждения, возможно, представляющие интерес для криминалистов, в общем-то, уже неактуальны, ибо те документы, которыми мы располагаем, и современные медицинские знания дают нам возможность с вероятностью, приближающейся к достоверности, диагностировать заболевание Наполеона I, ставшее причиной его смерти.

Возвращение во Францию

В Бурбоновской Франции весть о кончине Наполеона не вызвала большого участия, зато в Англии она вызвала настоящую бурю эмоций. Самые яркие примеры этому — стихотворение Байрона, посвященное Наполеону, написанное в 1822 году, и первая биография Наполеона, опубликованная Вальтером Скоттом в 1827 году. Возникло впечатление, что не только общественность, но и официальную Англию задели слова Наполеона, сказанные им перед смертью британскому врачу Арнотту: «Да, теперь я умираю на этом мерзком скалистом острове… но моя смерть навсегда оставит позорное пятно на репутации царствующего дома Англии». Когда сэр Хадсон Лоу, ревностный губернатор острова Св. Елены, немало поспособствовавший своими бессмысленными придирками и унижениями тягостной кончине Наполеона, возвратился в Англию, его ожидала там весьма холодная встреча. Более того, вместо ожидаемой награды он получил от правительства назначение на незначительную должность на Цейлоне, откуда вернулся на родину обозленным и всеми забытым стариком. Судьбе было угодно, чтобы он пережил триумфальное возвращение бренных останков своего бывшего пленника в Париж и с горечью узнал, что «генерал Бонапарт» вновь стал «императором Наполеоном».

При возвращении Наполеона в Париж в декабре 1840 года город сотрясал орудийный салют, и можно было подумать, что император с триумфом въезжает в город после победоносного сражения. До начала торжественного погребения доктору Гийяру было разрешено на несколько минут открыть гроб и осмотреть тело. В своей монографии «Thе Illness and Death of Napoleon Bonaparte» («Болезнь и смерть Наполеона Бонапарта»), изданной в 1913 году, доктор Чаплин воспроизводит краткий доклад об этом осмотре. Согласно этому отчету, присутствующие были поражены тем, что тело великолепно сохранилось, и приписали это влиянию тропического климата острова Св. Елены. По сообщению Гийяря, сказалось, что после смерти выросла борода, кожа лица была мягкой и эластичной, черты лица императора изменились столь незначительно, что видевшие его при жизни тотчас же узнали его. В целом же возникало впечатление, что он похоронен совсем недавно».

Подобная мумификация тела в тропиках хорошо известна судебным медикам, однако для многих это только прибавило таинственности легенде, начинающей формироваться вокруг подобной комете жизни Наполеона. К сожалению, два серебряных сосуда, содержащие сердце и желудок Наполеона в неизмененном состоянии, не были извлечены из гроба до его закрытия. Таким образом навсегда была утрачена последняя возможность объективно исследовать орган, виновный в его смерти.

Когда гроб был снова закрыт, ворота собора Инвалидов широко распахнулись, далеко разнесся возглас герольда «Император!». И король Луи-Филипп, и вся его свита взирали на выставленный на постаменте гроб своего императора не менее преданно и взволнованно, чем напиравшая сзади толпа.

Во время коронации в соборе Нотр-Дам Наполеон сказал брату Жозефу: «Если бы отец мог сейчас нас видеть!» Коронация была внешней блестящей вершиной его жизни, а триумфальное возвращение в Париж после изгнания венчало его необычайный жизненный путь вершиной другого рода. И французы, оказавшиеся свидетелями этого события, отзывались о нем так: «Если бы он сам мог видеть этот триумф!»

Не меньшее удовлетворение пережил бы он, узнав, что и Англия в 1900 году реабилитировала его и сбылось пророчество, произнесенное им в завещании: «Я умираю безвременно, казненный английской олигархией и нанятым ею убийцей. Я уверен, что английский народ отомстит за меня». Премьер-министр Англии лорд Розбери предъявил формальное обвинение кабинету, правившему Англией в 1821 году. Этим актом счет, предъявленный Наполеоном трибуналу истории, был оплачен, и его пророчество о том, что английский народ когда-нибудь за него отомстит, сбылось.

Не только французы, но и англичане уже через пару десятилетий после его смерти, судя по всему, простили ему то, что во имя осуществления своих эгоистичных планов он обрушил несчастье на головы миллионов людей и многим из них принес смерть Наполеону, как позднее Гитлеру, удалось убедить Францию и весь мир в том, что он желает мира, в то время как в действительности его предприимчивый дух уже давно вырвался за рамки действительности и искал возможности реализовать мечты о мировом господстве Наполеон умно и расчетливо использовал энтузиазм своих соотечественников для достижения тщеславных и чисто личных целей, а именно, как в 1800 году говорил первый консул брату Жозефу, для того, чтобы «стать властелином мира» Подобно Гитлеру, он предавался стратегическим фантазиям, в которых шел по следам Александра Македонского, он также любил придавать своим политическим пророчествам налет мистики, заявляя, например «Со мной не случалось ничего, чего бы я не предвидел Точно так же я могу предвидеть будущее и знаю наверняка, что достигну поставленной цели» Если потомки предъявляют императору французов не слишком суровый счет за его тщеславие, жажду власти и разбойничьи завоевательные войны, в которых он без малейших угрызений совести жертвовал миллионы жизней, то, скорее всего, потому, что при всей жестокости военных кампаний в его деятельности не было, за исключением некоторых единичных случаев произвола, столь крупномасштабных нарушений прав человека и преступных массовых убийств вплоть до геноцида, в которых обвиняются национал социалистические и советские заправилы во главе с их фюрерами Гитлером и Сталиным.

Его деятельность определялась не только такими понятиями, как храбрость, твердость и сила воли, но и такими, как любовь, честь и рыцарство. Поэтому в памяти потомков Наполеон остается крупной личностью, обладавшей гуманистическим правосознанием, терпимостью и богатым миром чувств. И сегодня, пожалуй, каждый посетитель собора Инвалидов подходит к саркофагу Наполеона с чувством благоговения.

Иллюстрации




Карло Мария Буонапарте (1746–1785) и Мария Летиция Рамолино (1750–1836) — родители Наполеона 



Поручик артиллерии Наполеон Бонапарт, ок. 1790 года



Капитан Наполеон Бонапарт, перед производством в бригадные генералы, 1793 год



Наполеон Бонапарт после увольнения из армии, 1795 год



Наполеон Бонапарт — главнокомандующий французскими войсками в Италии, 1796 год



Наполеон Бонапарт в коронационном облачении
(с картины Франсуа Жирара)



Жозефина Богарне (1763–1814), ее брак с Наполеоном остался бездетным
(миниатюра Жана Батиста Изабе)



Графиня Мария Валевская (1789–1817), самая верная возлюбленная Наполеона
(с картины Р. Лефевра)



Императрица Мария-Луиза, вторая супруга Наполеона
(гравюра современника)




Отступление Наполеона из России
(акварель Иоганна Адама Кляйна)



Бегство Наполеона с поля битвы при Ватерлоо
(картина Гвидо Сигриста)



Наполеон в кругу приближенных на острове Св. Елены. Граф Эманюэль Лас Касес (второй справа) пишет под диктовку императора
(литография Н. Морена)



Идеализированное представление о смерти Наполеона
(Картина Ораса Верне)



Вскрытие гроба после эксгумации Наполеона, Париж 1840 год
(Литография Н. Морена)

Литература

Abbatucci S L'hepatite suppuree de Napoleon I-ег a Samte-Нё1епе In Presse medicale 63, 1934

Albert Samuel, Colette Napoleon a Samte-Helene Bibliographic 1955–1971 In Revue de l’Institut Napoleon, Nr 120,1971

Andrews, Edward The diseases, death and autopsy of Napoleon In Journal Amer Ass 1895 Antommarchi, Francesco Les demiers moments de Napoleon Pans 1898 (Erstausgabe 1825)

Aretz, Paul Napoleons Gefangenschaft und Tod Dresden 1924

Amott, Archibald An account of the late illness, disease and postmortem examination of Napoleon Bonaparte London 1822

Aubry, Octave Sankt Helena Der Tod des Kaisers Zurich 1950

Aubry,Octave Napoleon privat Erlenbach Zurich, Leipzig 1940

Ayer, Wardner D Napoleon Buonaparte and schistosomiasis In J Amer Ass 1966

Bankl, Hans Viele Wege fflhren in die Ewigkeit Wien Mttnchen Bern 1990

Baudouin.M Remarques chniques sur da demiere maladie de Napoleon In Gaz med, Pans 1901

Bellini, Angelo Igiene della pelle Milano 1900

Bertaut, Jules Napoleon ignore Paris 1951

Bertrand, Henn-Gratien Cahiers de Saint Helene de chiffres Par Fleunot de Langles.Pans 1950

Bett W. R. An flypothalamic Interpretation of History In Bulletin of the History of Medicine, Vol 27, 1953

Bouhler, Philipp Napoleon Kometenbahn ernes Genies Munchen 1942

Breton, Guy Napoleon and his ladies London 1965

Brice, Raoul The Riddle of Napoleon London 1937

Brock, Russel Napoleon’s death In The Lancet, 3 Februar 1962

Cabanes, Augustin Napoleon et la gale In Journal des mala dies curanees et syphuitiques 1892

Caulamcourt, Armand Augustin Louis Marquis de Unter vier Augen mit Napoleon Denkwurdigkeiten des Generals Caulaincourt Ubers, Auswahl und Bearb von Friedrich Matthaesius, Bielefeld, Leipzig 1937

Chandler David Geoffrey Napoleon Munchen 1974

Chaplin Arnold The illness and death of Napoleon Bonaparte London 1913

Chevalier, A G Die kaiserlichen Leibarzte In Ciba Zeitschr Nr 75, S 2578, 1940

Chevalier A G Napoleon and his physicians Ciba Symposia, 1941

Chevalier A G Krankheiten und Tod Napoleons In Ciba Zeitschr Nr 75, S 2590, 1940

Cronin, Vincent Napoleon London 1971

Dible, J H Napoleon's Surgeon London 1970

Dumas, Alexandre Napoleon Bonaparte Berlin, о J

Ebstein, Ench Napoleon Leipzig 1926

Fleunot De Langle,Paul Napoleon et son geoher Pans 1952

Forshufvud, Sten Who killed Napoleon? London 1961

Forshufvud, Sten Arsenic content of Napoleon's hair probably taken immediately after his death In Nature, 14 Okt 1961 (London)

Fremeaux, Paul Napoleons letzte Tage auf St Helena Berhn 1912

Gamere, Paul Corvisart Medecm de Napoleon Pans 1951

Gamere, Paul La mort de l’Empereur Pans 1962

Geyl, Pieter Napoleon For and against Utrecht 1846, London 1964

Godlewski, Guy Napoleons letzte Krankheit In Ciba-Zeit schrift Vol 5, S 94 (Aux confins de la vie et de la mort Pans 1957)

Groen, J — J La dermere maladie et la cause de mort de Napoleon In Etude psychologique, histonque et medicale Leiden 1962

Henry, Walter Surgeon Henry’s trifles London 1970

Herre, Franz Napoleon Bonaparte Weghereiter des Jahrhun-derts Mflnchen 1988

Hillemand, Paul Pathologie de Napoleon Pans 1970

Kalima, Tano De quelle maladie est mort Napoleon? m Acta chiruig scand 72, 1, 1932

Karlen, A Nicht Wellington besiegte Napoleon bei Waterloo Wien 1985

Keith, Arthur The history and nature of certain specimens alleged to have been obtained at the post mortem on Napoleon the Great In Brit Med Joum,1913

Kemble James Napoleon immortal The medical history and private life of Napoleon Bonaparte London 1959

Kemble, James St Helena during Napoleon’s exile London 1969

Kircheisen, Friedrich Max Selbstmorder Napoleon? In Munchner Med Wochenschnft, S 503 1933

Knott, J The fatal illness and death of Napoleon the Great In Journal of Irish Med Ass,1913

Korngold, Ralph The last days of Napoleon London 1960

Laurent, P M Histone de Napoleon I Paris 1870 (dann zahlreiche Illustrationen von Horace Vemet)

Ludwig, Emil Napoleon Berlin 1931

Manfred, Albert Zacharovid Napoleon Bonaparte Berlin Ost 1978

Martineau, Gilbert Napoleon a Sainte Helene 1815–1821 Paris 1981

Masson, Frtdenc Napolfon dans sajeunesse, 1769–1793 Paris 1922

Maurois, Andre Napoleon Rembek bei Hamburg 1966 Meneval, Claude Francois de Napoleon und Mane-Louise Geschichthche Ermnerungen 2 Bde Berlin 1906

Mets de, A Comment mou rut NapoI6on In Revue de la Corse ancienne et moderne Antwerpen 1931

Montholon, Charles-Tnstan de Geschichte der Gefangenschaft Napoleons auf St Helena Leipzig 1846

Montholon, Charles Tristan de History of the captivity of Napoleon London 1847

Napoleon, Bonaparte Lettres de Napoldon a Josephine Pans 1891

Napolion, Bonaparte: Mein Leben und Werk. Aus dem Gesamtwerk ausgewahlt und herausgegeben von Paul und Gertrude Aretz. Berlin 1936

Neureiter,F.: Ein Bericht Ober die Sektion der Leiche Napoleons 1. In: Wiener Med. Wochenschrift 44, 1901, 1921

O’Meara, Barry E.: Napoleon in exile. London 1882

Peveril, v. d. Pick, W.. Das Leben des Kaisers der Franzosen Napoleon Bonaparte. 8 Bande, Danzig 1827

Reuben, F.: The Emperors Itch The Legend Concerning Napoleon’s Affliction. New York 1940

Richardson, Frank: Napoleon's Death — An Inquest o. O. o. J. Savant, Jean: Napoleon wie er wirklich war. Bern 1955

Savant, Jean: Les amours de Napoleon. Paris 1956

Schiff, Leon: Diseases of the Liver. Philadelphia 1975

Sokoloff, Boris: Napoleon: A Doktor’s biography. New York 1937

Tischner, R.: Napoleon und die Homuopathie. Leipzig 1933

Tulard, Jean. Napoleon oder Der Myth os des Retters. Eine Biographie. Tflbingen 1978

Wairy, Louis Constant: Memoires sur la vie prlv6e de Napoleon, sa famille et sa cour, Paris 1830

Wallace, D. How did Napoleon die? In. Med. Journal Aust., 1964

Wencker-Wildberg, Friedrich und Kirchejsen, Friedrich Max: Napoleon: Die Meraoiren seines Lebens. 14 Bande, Wien, Hamburg, Zurich 1930/31

Whipple, Wayne: The story-life of Napoleon, New York 1904

Wolff, G.. Die letzte Krankheit Napoleons. In: Med. Wochenschrift, 1963

АДОЛЬФ ГИТЛЕР

Вы стали тем, что вы есть, только благодаря мне, и я стал тем, что я есть, только благодаря вам.

Из обращения фюрера к народу 30 января 1936 г.

Многослойный феномен Адольфа Гитлера вне зависимости от его оценки является историческим событием, но едва ли даже в будущем удастся исследовать его до конца. Можно говорить о небывалом выбросе энергии, который, взорвав все, что было до него, позволил ему в одиночку и исключительно собственными силами, пусть даже на короткий срок, подняться от нищего и безымянного Никто до неограниченного властелина Германии и почти всей Европы. Он обладал удивительной способностью так выразить дух, страхи и надежды людей своей эпохи, что превратился для этих людей в выразителя образа мыслей всей современной ему Германии. Он умел убедительно и понятно, в простейшей форме объяснить народу политические обстоятельства, виновные в его бедах, и убедить массы в том, что им движут их недовольство, разочарования и протест. Этот, безусловно, необычный дар следует признать существенным элементом, сделавшим возможным его развитие в направлении «исторического величия». Якоб Буркхардт в своей книге «Weltgeschichtliche Betrachtungen» («Размышления о всемирной истории») дает следующее определение: «Назначение величия состоит, по-видимому, в том, что оно проводит волю, поднимающуюся над индивидуальным». При этом Буркхардт подчеркивает значение «таинственного совпадения» между эгоизмом отдельного индивидуума и волей общности.

С этой точки зрения в Адольфе Гитлере действительно воплотились все многообразные настроения, бурлившие под оболочкой повседневности того времени. Они сфокусировались в его личности, как в увеличительном стекле, и он сумел привести их в действие с уверенностью, которая кажется просто магической. Он обладал политическим даром, демонической силой убеждения народного оратора, и это позволило ему высвободить невиданные коллективные силы и заставить их работать на собственные «эволюционные цели». Его политические цели целиком и полностью были ориентированы на реализацию навязчивых бредовых идей — уничтожение большевизма, истребление еврейства и насильственное расширение немецкого жизненного пространства на восток, что позволило ему успешно направить концентрированную и постоянно подогреваемую энергию целого народа вовне. За счет этого ему удалось — по меньшей мере в течение какого-то времени — удерживать под контролем те силы, которые сам же он вызвал к жизни. На протяжении истории революции пожирали своих детей, Гитлеру удалось избежать этой судьбы — он, по выражению Тревора-Ропера, был «и Руссо, и Мирабо, и Робеспьером, и Наполеоном своей революции» в едином лице. Буллок пишет о «моральном и интеллектуальном кретинизме Гитлера», но подобное уничижение понятий мало чем может способствовать лучшему пониманию мифа, сложившегося вокруг этой личности. Что касается моральной системы координат, в которой действовал Гитлер, то она вообще не требует обсуждения, но тем более проблематичным представляется столь простое отрицание интеллектуальных способностей человека, который, по крайней мере до начала войны, умел логично, реалистично и объективно оценивать самые разнообразные политические ситуации. Курт Тухольский, подобно многим немецким и зарубежным политикам, опасно недооценивал Гитлера, когда писал: «Этого человека вообще не существует, существует только шум, который он производит».

Тем страшнее было для многих пробуждение, когда этот самый человек после 1933 года оказался «человеком дела, причем очень энергичным, изобретательным и эффективным», по выражению Себастьяна Хафнера. Тем не менее интеллектуальные способности Гитлера не следует переоценивать. Следует принимать во внимание то обстоятельство, что его победы во внешней и внутренней политике, начиная с конца двадцатых годов и до конца войны, почти ни разу не были одержаны над сильным противником, и многое уже готово было само рухнуть еще до того, как он всерьез появился на сцене. Оглядываясь на выдающиеся достижения, удивлявшие мир с 1933 по 1938 годы, вечно вчерашние и сегодня утверждают, что Гитлер начинал в принципе правильно, но затем, безусловно, зашел слишком далеко. Аргументируется это примерно так: если бы он остановился перед присоединением Австрии или даже перед захватом Польши, то сегодня его славили бы как величайшего политика и государственного деятеля в истории Германии, осуществившего мечту Бисмарка о создании «великогерманской империи». Тот, кто так думает, доказывает совершенное непонимание структуры личности Гитлера и психологические движущие силы, стремившиеся к достижению жестко заданных целей и тем самым определившие все его действия и поступки. В его бредовых идеях с самого начала окончательно и бесповоротно была запрограммирована война с Россией, то же самое относится к уничтожению марксизма и истреблению европейского еврейства, в котором он усматривал наибольшую опасность для осуществления «исторической задачи, возложенной на него провидением».

Для того чтобы прийти к глубокому пониманию феномена Гитлера, недостаточно изучения многочисленных опубликованных, более или менее объективных биографий, даже если в них скрупулезно, с учетом общеевропейского политического фона описано его политическое становление вплоть до неограниченного повелителя над жизнью и смертью миллионов людей. Говоря словами Йозефа Штерна, сама фигура, один из важнейших феноменов своего времени, ее действительность и ее миф в традиционных биографиях освещены едва ли достаточно, даже если в отдельных местах авторы обращаются к ее психопатологическим характеристикам Поэтому на основе тщательного биографического анамнеза стоит внимательно изучить с чисто медицинской точки зрения структуру аномальной личности Гитлера, его особые психические признаки и действия, вряд ли вписывающиеся в перечень человеческих норм При этом мы можем опереться на целый ряд опубликованных трудов выдающихся психологов, невропатологов, психиатров и историков психиатрии. Они исследовали влияние таких факторов, как семья и школа, на идентификацию и формирование личности, в особенности на формирование «человеческой деструктивности», характерной для внутренней жизни Гитлера, а также занимались проблемами возможных последствий поздней болезни Паркинсона. Они исследовали самые различные его действия. Основополагающей работой в этом направлении следует считать чрезвычайно продуктивный судебно-психологический анализ де Боора. В конечном итоге был поставлен решающий вопрос: кем же, собственно, был Гитлер — человеком, сверхчеловеком или «недочеловеком»?

В подобном обзорном медицинском исследовании едва ли могут быть выявлены новые аспекты, однако по меньшей мере можно надеяться на то, что глазам читателя предстанет законченная картина, освобожденная от многих клише, которая поможет глубже понять это эфемерное явление на горизонте всемирной истории. Интерес к его личности вновь всколыхнуло крушение советской империи на волне перестройки и гласности. Поэтому у многих людей, которые еще могут помнить эту апокалиптическую эпоху, и прежде всего у большинства, не пережившего ее, которому Гитлер кажется чем-то столь же исторически далеким, как и Наполеон, появилось желание узнать о феномене Гитлера не только общие слова.

Биографический анамнез Происхождение и семейное окружение

Едва ли найдется вторая историческая личность, которая всю жизнь прилагала столь титанические усилия для того, чтобы избежать любой попытки нормального человеческого сближения и стремилась отгородить от мира непроницаемым покровом личную и интимную сферу своей жизни. Это касается уже генеалогии его семьи: подробно на эту тему Гитлер никогда не желал говорить. И генеалогия, и предки мифической личности должны были оставаться в тени. Дело было не только в постоянном стремлении Гитлера придать высокий стиль своей личности. Была другая, более глубокая причина: подробное расследование семейных обстоятельств могло бы принести громогласно миссионирующему «апостолу чистоты германской расы» суровое разочарование.

Странности начинаются уже при чтении записей в книге крещений католической общины города Браунау. В одной из них говорится, что 20 апреля 1889 года родился слабенький, темноволосый мальчик с примечательно голубыми глазами. Что же касается данных, записанных священником относительно имен родителей ребенка — Алоиз Гитлер и Клара Гитлер, урожденная Пёльцль, то они не вполне соответствовали действительности, поскольку папа Алоиз был внебрачным (хотя в свидетельстве о крещении был записан как рожденный в браке) сыном Марии-Анны Шикльгрубер. Поскольку, таким образом, с точки зрения документальной генеалогии налицо изъян, позднее возник законный вопрос о том, каково же, собственно, происхождение Адольфа Гитлера. Уже летом 1921 года среди ведущих членов тогда еще совсем молодой НСДАП поползли глухие слухи о якобы еврейском происхождении их фюрера. В первом томе своей книги «Mein Kampf» («Моя борьба»), вышедшем в 1925 году, автор также не счел необходимым остановиться на вопросе о предках, в связи с чем в скором времени эта тема приобрела статус тщательно хранимой тайны. Первые указания на возможное еврейское происхождение Гитлера, пригодные для последующего биографического исследования, появились в рукописи «Im Angesicht des Galgens» («Перед лицом виселицы»), принадлежащей перу Ганса Франка, приговоренного к смерти печально известного генерал-губернатора Польши, которую он написал в камере нюрнбергской тюрьмы: «Отцом Гитлера был внебрачный ребенок кухарки одного из домов в городе Граце, фамилия ее была Шикльгрубер, и происходила она из Леондинга в окрестностях Линца… Кухарка Шикльгрубер, бабушка Адольфа Гитлера, на момент рождения ребенка служила в еврейской семье по фамилии Франкенбергер. Начиная с момента рождения ребенка и вплоть до его четырнадцатилетия Франкенбергер платил кухарке Шикльгрубер алименты за своего тогда девятнадцатилетнего сына. Между бабушкой Гитлера и Франкенбергерами в течение многих лет велась переписка, основное содержание которой… состояло в том, что внебрачный ребенок Шикльгрубер был зачат при обстоятельствах, обязывавших Франкенбергера к уплате алиментов… Таким образом, Гитлер сам на четверть еврей». Хотя уже достоверно известно, что это изложение событий неверно, результаты расследований Франка, равно как и такие же результаты расследования, организованного Гиммлером в августе 1942 года, явились для самого Гитлера достаточным основанием для того, чтобы серьезно усомниться в чистоте своего арийского происхождения.

Новейшие, опубликованные лишь недавно документы также не вносят полной ясности в этот вопрос. По-видимому, ближе всего к истине находятся выводы Вернера Мазера, сделанные им на основе кропотливо собранных фактов. Результаты этого исследованная прежде всего решительным образом противоречат утверждению о существовании у Гитлера дедушки-еврея. Если Алоиз Шикльгрубер родился 7 июня 1837 года, то в 1836 голу в Граце должен был проживать еврей по фамилии Франкенбергер, а Мария Анна Шикльгрубер в том же году должна была служить в этом городе. Но ни в метрических книгах еврейской общины, ни в книгах регистрации иных религиозных общин Граца никакого Франкенбергера нет. Лишь в 1900 году всплывает некий Алоиз Франкенбергер — он, однако, существенно моложе Алоиза Шикльгрубера и никак не может быть его отцом. Аналогичным образом обстоит дело и с Марией Анной Шикльгрубер — ни в «книге слуг», ни в «книге граждан» города Грац за указанный период она не значится. Это тем более невозможно потому, что в то время она в качестве подданной «Великого графства Оттенштайн» проживала в области Вальдфиртель в Нижней Австрии.

Современные исследования позволили несколько прояснить вопрос о происхождении дедушки Гитлера. Так, в частности, установлено, что Георг Хиллер (или Хюттлер — существовал и такой вариант написания), считавшийся отцом незаконнорожденного Алоиза, так никогда и не признал его своим сыном — даже после того, как в 1842 году женился на Марии Анне Шикльгрубер. Алоиз Шикльгрубер официально сменил фамилию на Гитлер только в 1676 году. Отказ от отцовства вполне понятен — настоящим отцом дедушки Гитлера был брат Георга — Иоганн Непомук Хюттлер. По всей видимости, этот богатый, но женатый человек сумел найти стимулы, позволившие ему уговорить брата жениться на матери его внебрачного ребенка. Это было удобно тем, что позволяло настоящему отцу принимать маленького Алоиза в своем доме, не вызывая беспокойства у ничего не подозревавшей супруги. Становится понятным, почему детство и ранняя юность Алоиза прошли не в доме матери, а в доме «дяди» Иоганна Непомука. Столь же понятно теперь, почему после смерти «дяди» в 1888 году финансовое положение Алоиза Гитлера сразу же резко изменилось в лучшую сторону. Согласно Мазеру есть все основания полагать, что Алоиз, в 1876 году официально принявший фамилию Гитлер, унаследовал все состояние Иоганна Непомука Хюттлера.

Однако на этом роль настоящего отца дедушки Гитлера в его генеалогии не заканчивается. У Иоганна Непомука Хюттлера была красивая внучка, которую звали Клара Пельцль. Она очень нравилась Алоизу и поэтому он пригласил ее в качестве помощницы для своего осиротевшего домашнего хозяйства в Браунау. Первая его жена умерла от чахотки, а вторая, также по причине серьезной болезни легких, вынуждена была постоянно находиться на курорте. Вначале Клара выполняла роль горничной и няни при детях Алоиза от второго брака — Алоизе и Анжеле. Но затем она стала его любовницей, и в 1884 году, после смерти второй жены, они поженились. Предполагают, что в это время она была уже беременна.

И тут выяснилось, что в связи с наличием «родства второй или третьей степени» на этот, уже третий, брак Алоиза Гитлера требуется разрешение католической церкви В конце концов такое разрешение из Рима было получено. Плод этого брака — Адольф Гитлер является, таким образом, продуктом близкородственного кровосмешения, поскольку Иоганн Непомук Хюттлер приходится ему не только дедом по отцовской линии, но, будучи дедом его матери Клары, также и прадедом по материнской Адольфу Гитлеру должно было быть известно о кровосмешении в семье, и, по-видимому, именно этим объясняются неоднократные заявления о том, что он не желает становиться отцом — у него были достаточные основания опасаться за физическую и умственную полноценность своего потомства. Этим же можно правдоподобно объяснить интимную связь Гитлера с племянницей «Гели» Раубаль — специалисты по генеалогии утверждают, что подобное продолжение кровосмесительных связей является частым и типичным явлением.

Предок семьи Гитлер в Шпитале



Характеры родителей принадлежат к числу важнейших факторов, накладывающих отпечаток на всю последующую жизнь ребенка. Поэтому законным представляется вопрос о том, в какой мере родители Гитлера способствовали его «последующему превращению в чудовище», как выразился Эрих Фромм. Такое аналитическое исследование мы начнем с роли матери, которая является решающей в чувствительной фазе раннего детства.

Большинство биографов положительно оценивает влияние матери на формирование характера Гитлера. Брэдли Смит, считающийся крупнейшим специалистом по юности Гитлера, сообщает, что все, знавшие Клару, считали, «что смыслом ее жизни была самоотверженная любовь к детям. Серьезно упрекнуть ее можно было лишь за слишком бережное к ним отношение и за то, что она внушила своему сыну чувство, что он является чем-то особенным». Трое старших ее детей умерли в один год: Отто сразу после рождения, а Густав и Ида — от дифтерии. Едва ли можно усмотреть что-то необычное в том, что ее любовь и забота целиком и полностью были отданы четвертому сыну — Адольфу. Она жила в постоянном страхе потерять и этого ребенка. По утверждению прислуги, мальчик рос «очень здоровым и бодрым», но матери он казался чрезвычайно болезненным, в связи с чем она больше трех лет кормила его грудью. Принято считать, что подобное заласкивание, когда ребенок становится обожаемым центром всей семьи, порождает сильную связь между матерью и ребенком. Однако результаты психоаналитического исследования юности Гитлера, предпринятого Элис Миллер, ставит этот напрашивающийся упрощенный вывод под сомнение. Если учесть холодное и отчужденное отношение Гитлера к людям вообще и необычное его отношение к женщинам (включая сюда также его извращенные сексуальные наклонности), то оправданным покажется предположение о том, что в ранней юности ему не дано было испытать ничьей настоящей любви.

Следует также остановиться на обстоятельствах, предшествовавших рождению Адольфа. В течение короткого времени его матери довелось пережить смерть троих детей. И еще нс прошел год со дня смерти дочурки Иды, как она вновь оказалась беременной. Можно предположить, что еще не вполне преодоленное горе и страх потерять и этого ребенка должны были вызывать у матери чувство глубокого внутреннего беспокойства. Естественно, что в первой, симбиотической, фазе своей жизни ребенку передавалось от матери не благотворное чувство покоя и защищенности, а, напротив, ощущение беспокойства и страха.

В случае Гитлера необходимо упомянуть еще об одном моменте, противоречащем мнению большинства биографов о том, что в детстве он купался в гипертрофированной материнской любви. Из большинства доступных нам документов следует, что Гитлер действительно любил мать и до конца жизни не расставался с ее портретом, однако не следует упускать из виду и то, что в детстве по отношению к ней он испытывал чувство разочарования, а порой и озлобления, вытесненное впоследствии в подсознание. Он не мог не испытывать чувство горького разочарования, когда мать выступала в роли боязливого, молчаливого и безучастного свидетеля, присутствуя при крутых расправах, часто учиняемых над ним отцом. При этом в его глазах мать должна была быть солидарна с действиями отца и нести за них свою долю ответственности.

Подобное восприятие матери как преданной служанки мужа, которая никогда не отваживалась обратиться к нему иначе, как «дядя Алоиз», возможно, и сформировало у Гитлера в дальнейшем презрительное отношение к женщине и «глубокий антиженский аффект». Однако в то же время мать должна была послужить для него прообразом женственного. Возможно, что этот прообраз побудил его дать в «Майн Кампф» такую характеристику масс: «Сознание широкой массы не воспринимает ничего слабого и половинчатого. Подобно женщине, душевное восприятие которой определяется не столько абстрактным разумом, сколько не поддающейся определению чувственной тоской по дополняющей ее силе, и поэтому она предпочитает покоряться сильному, нежели покорять слабого, масса любит повелевающего ею больше, чем выпрашивающего у нее. Поэтому учение, которое не терпит рядом с собой никакого иного, устраивает ее больше, чем разрешенная либеральная свобода. Масса не знает, что с ней делать, и даже ощущает себя в какой-то степени брошенной на произвол судьбы. Наглость духовного террора столь же мало доходит до сознания массы, как и подавление ее человеческих свобод, и она ни в малейшей степени не догадывается о бредовой внутренней сущности такого учения. Она в состоянии увидеть только беспощадную силу и грубость ее целенаправленных проявлений — перед такой силой она в конце концов склоняется навсегда». Вряд ли возможно дать более точную характеристику покорной матери Гитлера, которая своим фрустрирующим поведением еще в детстве внушила ему, что победа достигается только беспощадной грубой силой. Его извращенные сексуальные наклонности также свидетельствуют о том, что в детстве между ним и матерью едва ли существовала теплая и безоблачная близость. Трудно представить, чтобы мужчина, испытавший в детстве нежную материнскую любовь, мог впоследствии оказаться в плену садомазохистских влечении, на которых мы еще остановимся ниже.

Связь с матерью, в основе которой лежала безграничная вседозволенность, немало способствовала развитию крайнего нарциссизма Гитлера и характерной для него пассивности. Мать никогда его не наказывала и лишь безмерно восхищалась им. Уже очень рано он пришел к убеждению, что он сам по себе «замечателен и ему для этого не требуется тратить никаких усилий». Если у него появлялись желания, то мать их выполняла, а если она пыталась возражать, то умело инсценированным приступом гнева он легко мог ее образумить. Подобная сверх-заботливость может вызвать у ребенка чувство окружения и потери самостоятельности. Ответом на эту ситуацию становится уход в себя и инкапсуляция. Нам известно, что такого рода связь с матерью затрудняет дальнейшую дифференциацию и интеграцию личности. В экстремальных случаях может возникнуть так называемое «желание убийства», направленное на насильственное расторжение связи между матерью и ребенком. Оно, в свою очередь, оставляет у ребенка неосознанное чувство вины, приводящее в действие защитные реакции, механизмы вытеснения и проекции различного рода — все это впоследствии нашло свое проявление в некоторых базовых чертах характера Гитлера.

Фаза обожествления завершилась в 1894 году с рождением брата Эдмунда, который вытеснил Адольфа с пьедестала единственного фаворита. Вопреки расхожим представления, это событие не было воспринято пятилетним Гитлером как появление конкурирующего элемента. Наоборот, «годом после рождения брата он насладился на всю катушку». Эрих Фромм попытался объяснить этот факт «злокачественной кровосмесительной привязанностью» к матери. Фромм пытается построить причинно-следственную связь между обожанием со стороны матери и развитием холодного, деструктивного характера с чертами явного нарциссизма, обосновывая это тем, что «до пяти лет фиксация Гитлера на матери была лишена тепла и сердечности, он оставался холодным и неспособным выйти за пределы оболочки нарциссизма, мать была для него не личностью, а обезличенным символом власти земли, судьбы и смерти. Это позволяет понять, почему рождение брата не стало причиной отхода, отдаления от матери. Если правда, что он действительно никогда в своих чувствах не был ей близок, то нельзя также говорить, что он от нее отдалился. Эта гипотеза могла бы также объяснить, почему Гитлер никогда не влюблялся в фигуры материнского типа и почему на место связи с реальной, пережитом как личность, матерью стала связь с кровью, почвой, расой и, в конечном итоге, с хаосом и смертью». Для того, чтобы эти рассуждения стали более понятными, следует кое что пояснить. «Кровосмесительная привязанность» — это совершенно нормальное явление. Если маленький мальчик испытывает сексуальное влечение к матери, то это говорит лишь о том, что он воспринимает мать как личность и как женщину. Такого рода привязанность принимает патологический характер только тогда, когда она не исчезает в период полового созревания. При подобном невротическом развитии событий мужчина навсегда остается зависимым от матери и от заменяющих ее личностей.

Кровосмесительная фиксация описанного выше типа встречается очень часто и, как уже было сказано выше, не является аномалией. Иное дело — злокачественная фиксация, в которой Фромм видит один из корней некрофилии. У таких детей никогда не развивается теплое эротическое, а позднее и сексуальное отношение к матери, у них также отсутствует потребность достичь особой близости к матери. Для них мать представляет скорее некое фантомное образование, нежели реальную личность — мать превращается в символ. Уделом детей с подобной «злокачественной кровосмесительной привязанностью» к матери на всю жизнь остается холодность, нарциссизм и неспособность к полноценным эмоциональным реакциям. Такой взгляд согласуется с позицией Рудольфа Биниона, который усматривает значение связи, существовавшей в раннем детстве между Адольфом Гитлером и Кларой Гитлер, в том, что впоследствии Германия символически заняла для него место матери.

Мать Гитлера была простой, необразованной, и, скорее всего, разочарованной жизнью женщиной, но тем не менее она была способна вызвать симпатию. Отец же Гитлера был куда менее симпатичной фигурой. Будучи внебрачным ребенком, он воспитывался в доме своего якобы дяди Иоганна Непомука Хютглера и уже тринадцати лет от роду оставил этот дом, чтобы обучиться ремеслу таможенника. Но уже в 1855 году ему удалось поступить на службу в финансовую гвардию (таможню). Став чиновником, он существенно упрочил свое общественное положение. Не прошло и пяти лет, как он занял должность начальника австрийской «императорско-королевской таможни» в городе Браунау. Не следует забывать, что он не имел возможности даже нормально закончить школу и всеми своими успехами обязан самообразованию. Все это свидетельствует не только о высоком интеллекте и жажде знаний, но также о завидной целеустремленности и выдержке. Обратившись к истории развития его сына Адольфа, мы обнаружим поразительное сходство и в других свойствах личности отца и сына: «Оба были исключительно властными натурами и обладали необычайной харизмой… оба были непогрешимы, нетерпеливы и беспокойны, властвовали хладнокровно и расчетливо, знали, как завоевать власть и как обращаться с властью, оба ни в грош не ставили окружающих, но, несмотря на это, умели произвести на них нужное впечатление и надолго заставить поверить себе». Судя по всему, похожие черты характера отличали и деда, Иоганна Непомука Хютглера, и именно от него их унаследовали его потомки. О том же свидетельствует и упомянутый Мазером анализ почерков двух потомков Хютглера, в котором графолог, не зная ни происхождения, ни имен авторов, пришел к выводу, что образцы почерков принадлежат людям, обладающим «определенностью характера, несколько повышенной возбудимостью и волей к проведению своих замыслов», а также определенным «стремлением к господству и честолюбием». Эти черты явно присутствуют и в характере Адольфа Гитлера.

Эрих Фромм считает Алоиза Гитлера человеком, любившим жизнь, обладавшим чувством долга и ответственности, и полагает, что в роли воспитателя этот человек вовсе не был страшилищем, перед которым сын вынужден был бы постоянно трепетать — в общем, по мнению Фромма, тираном он не был, а был всего лишь авторитарным человеком. Однако это мнение во многих отношениях противоречит имеющимся у нас документам, касающимся роли отца в юности Адольфа Гитлера. Похоже, что образ отца был для мальчика всем, чем угодно, но только не примером для подражания. Алоиз Гитлер был сварливым, вспыльчивым и грубым, не гнушался рукоприкладством, порой даже по отношению к собственной жене и ни в чем не повинной собаке, которую по малейшему поводу «колотил до тех пор, пока та не начинала корчась мочиться на пол». А практиковавшиеся им экзекуции с применением плетки из шкуры бегемота показывают, что он считал жестокие «физические методы воспитания» вполне совместимыми с нормальным психическим развитием ребенка — позже, «в период борьбы», Гитлер любил ходить с плеткой. Джон Толанд пишет о том что от подобных экзекуций больше всего страдал сводный брат Адольфа Алоиз младший, которого отец однажды бил плеткой до тех пор, пока он не потерял сознание. Сестра Паула позднее рассказывала, что и Адольф «ежедневно получал причитающуюся ему порцию побоев», а из воспоминаний Франца Етцингера о юности Гитлера мы узнаем, что Адольф бывал бит, еще не достигнув четырех лет. Однажды Гитлер признался Хелен Ханфштенгль в том, что пережитые унижения доставляли ему больше страдании, чем сами побои.

Страшные последствия которые эта «черная педагогика» имела для личности Адольфа Гитлера, Элис Миллер иллюстрирует примерами его последующих преступных действий. Тиранические методы отцовского воспитания заставляли Адольфа жить в постоянном страхе. Отец не признавал извинений за допущенные или только пред полагаемые проступки и единственную надежду спастись or очередного избиения и сохранить остатки собственного достоинства давала ложь. Рудольф Олден рассказывает о том каким рабским унижениям Алоиз Гитлер подвергал своего сына. «С Адольфом он находил меньше всего взаимопонимания. Он тиранил его. Если старый унтер офицер хотел позвать Адольфа то он свистел в два пальца». Столь унизительное положение, когда собственный отец вместо того, чтобы произнести твое имя, подзывает тебя свистком, как собаку, Миллер сравнивает с положением евреев в третьем рейхе, где их, безымянных и бесправных, сделали жертвами полнейшего произвола. В то время еврей по происхождению подвергался изощреннейшим унижениям. При этом никакие дела, особые заслуги и даже храбрость, проявленная во время первой мировой войны не могли служить ни оправданием, ни даже смягчающим, обстоятельством — феномен, дотоле невиданный во всей истории. Элис Миллер усматривает в этом бессознательный акт повторения впечатлении детства, посредством которого он транспонировал свою юношескую травму на весь немецкий народ. «Он не оставил еврею ни одного шанса потому, что, будучи ребенком, Адольф не имел никаких шансов избежать побоев отца. Дело в том, что причина этих побоев не в поведении ребенка, а в нерешенных проблемах отца. Когда у такого отца портится настроение, он может вытащить спящего ребенка из постели, чтобы избить его, и тем самым восстановить утраченное равновесие нарциссической психики».

В цитированном психоаналитическом исследовании проводится параллель между преследованием евреев в третьем рейхе и ситуацией, сопровождавшей детство Адольфа Гитлера. Решающим здесь является то «что непрерывные побои были ему гарантированы. Что бы он ни сделал, повлиять на ежедневные побои это не могло. На его долю оставалось самоотречение и идентификация с агрессором».

На последующее поведение Адольфа Гитлера, по всей видимости, оказало влияние еще одно обстоятельство его детства. Будучи ребенком, он был кроме всего прочего, вынужден тщательно скрывать от внешнего мира свои страх перед ежедневным насилием со стороны отца, причем не только из страха перед возможными последствиями, но прежде всего потому, что ему, вероятно, просто никто не поверил бы. Кто в конце концов представил бы себе почитаемого и уважаемого начальника таможни, который уделяет большое внимание своей внешности и по торжественным случаям появляется только в форме в роли грубого семейного тирана. Многие позднейшие биографы Гитлера, в частности, Иоахим К. Фест, видели в рассказах Гитлера об отце детское преувеличение, а Франц Етцингер в книге о юности Гитлера увидел в строгом отце весьма прогрессивно настроенного человека побои которого «непослушный и упрямый мальчишка, безусловно, заслуживал». Имеются основания предполагать, что, став рейхсканцлером, Гитлер неосознанно перенял отцовскую манеру поведения: перед иностранными гостями он представал зрелым государственным деятелем, взгляды которого выглядели вполне миролюбиво и достойно; в то же самое время в пределах государства он действовал с твердостью и невероятной жестокостью. По всей видимости, Адольф ни разу не испытал нежности со стороны отца, поэтому его ненависть постоянно усиливалась вплоть до того момента, пока у него не возник новый однозначный образ врага, освободившего его от этой ненависти, позволив ему «ненавидеть дозволенной ненавистью». Фигурами этого образа врага стали вначале вражеские солдаты в первой мировой войне, затем «ноябрьские преступники» и, наконец, евреи, на которых он последовательно перенес всю свою подавленную ненависть.

Несмотря на то, что сам Гитлер мало рассказывал о временах своего детства, в которые формировались важнейшие элементы его личности, он, тем не менее, является важным источником информации для реконструкции той атмосферы, в которой вырос. Каждый, кто пишет собственную биографию, как правило, невольно рассказывает очень много о самом раннем своем детстве. Гитлер не является исключением, и в книге «Майн Кампф» неосознанно рассказывает об истинной ситуации в родительском доме. Исходя из того, что уже ребенком он был воспитан так, что «мог завоевать симпатию своих родителей только ценой полнейшего притворства и отрицания своих истинных чувств», нас не удивит, что в немногих строчках, посвященных родительскому дому, он пытается убедить читателя в том, что вырос в добропорядочной семье, что его отец был «верным долгу государственным чиновником», а мать «занималась домашним хозяйством и отдавала себя детям, поровну деля между ними свою любовь и заботу».

О том, как на самом деле прошло его детство, можно узнать из тех мест в его книге, которые посвящены жутким обстоятельствам жизни одной из рабочих семей на рубеже столетия, в которой безошибочно угадывается тесная связь с опытом его собственного детства: «В двух затхлых подвальных комнатах живет рабочая семья из шести человек. Одному из детей, мальчику, около трех лет… Теснота и скученность уже сами по себе не способствуют хорошим отношениям в семье. Уже по одной этой причине часто возникают ссоры и скандалы… А так как подобные сцены между родителями происходят почти каждый день и в форме, к грубости которой часто уже почти нечего добавить, то результаты такого наглядного обучения должны рано или поздно сказаться на малыше. Ну а какого рода будут эти результаты, если подобные скандалы принимают форму грубого рукоприкладства отца против матери и пьяных побоев, человеку, не знающему этой среды, представить себе трудно. Уже к шести годам достойному всяческого сожаления малышу становятся известны такие вещи, перед которыми и взрослого может охватить ужас… Да и то, что мальчуган слышит в доме в остальное время, никоим образом не способствует укреплению его уважения к окружающим. Но совсем плохо кончается дело тогда, когда муж с самого начала пытается проводить свою линию, а жена во имя детей пытается ему в этом помешать. Вот тогда-то начинаются ссоры и скандалы, и чем более чужими становятся друг другу муж и жена, тем роднее становится для мужа алкоголь. И вот, наконец, субботней или воскресной ночью он является домой пьяный и злой… Тут разыгрываются такие сцены, что не приведи Господь. Я был свидетелем сотням примеров того».

Известно, что к моменту написания книги у Гитлера было очень мало друзей, и он практически не имел контактов с какими-либо семьями. Поэтому представляется почти невозможным, чтобы он мог стать свидетелем «сотен подобных сцен». Значительно ближе к истине будет предположить, что здесь он описал ситуации из собственного детства — слишком уж хорошо совпадает это описание с рассказами современников.

Пример Адольфа Гитлера является наглядной демонстрацией того, сколь ужасное влияние на развитие одаренного ребенка может оказать подобная обстановка в семье, которая являет собой выставочный образец тоталитарного режима во главе с единоличным жестоким диктатором в лице отца. Гитлер сам придерживался того мнения, что характер отца является фактором, накладывающим отпечаток на формирование структуры личности сына. Позже он констатировал, что важнейшей фазой формирования характера является тот возраст, «в котором первые впечатления проникают в сознание ребенка. Одаренные люди и в пожилом возрасте сохраняют следы воспоминаний об этом времени». С этой точки зрения развитие многих базовых свойств личности Гитлера представляется вполне понятным, хотя для Бредли Смита по-прежнему остается неясным, каким образом «изначальная слабость Гитлера превратилась в его силу, а романтическое бегство от мира трансформировалось в жажду власти и стремление к крайним решениям».

Согласно классическому психоанализу, это объясняется наличием эдипова конфликта. Система отношений, определяющая эдипов конфликт, строится здесь довольно просто, поскольку имеется и overprotective mother (сверхзащищающая мать), и жестокий «кастрирующий» отец. В подобную эдипову схему вполне вписывается отягощенное чувством вины стремление Гитлера к кровосмесительной связи с собственной матерью или к заменяющему ее объекту в лице племянницы Гели Раубаль. Норберт Бромберг исследует сексуальные извращения Гитлера, которые, однако, до сегодняшнего дня не имеют бесспорного документального подтверждения. Если допустить существование этих фактов, то их также можно объяснить страхом перед кастрацией и ранним сексуальным перевозбуждением за счет тесной связи с матерью. Однако прежде всего подобный подход позволяет понять чудовищную агрессивность Гитлера, коренящуюся в раннем опыте общения с жестоким «кастрирующим» отцом, следствием чего явилось неисчезающее стремление скомпенсировать внутреннюю слабость беспощадной твердостью и железной силой воли.

Психоаналитик Эрих Фромм дает совершенно иное толкование влияния семейной и социальной среды, окружавшей Гитлера в детстве, на развитие его характера, что следует из задаваемого им риторического вопроса: «Чем можно объяснить тот факт, что два доброжелательных человека с устойчивой психикой без всяких деструктивных наклонностей произвели на свет чудовище — Адольфа Гитлера?»

Фромм также обращается к преэдиповой фазе в жизни Гитлера. Однако он выдвигает на первый план не традиционные психоаналитические аспекты, а уже упомянутую нами выше раннюю «злокачественную кровосмесительную привязанность» к матери и приходит в результате к личности, мотивированной первичной злокачественной деструктивностью, признаком которой является некрофилия. Под некрофилией в характерологии принято понимать «страстное притяжение ко всему мертвому, гниющему, разлагающемуся, больному; страсть превращать все живое в неживое; разрушать и желать разрушения; исключительный интерес ко всему механическому. Это страсть к расчленению всего живого».

По мнению Фромма, в юности Гитлер мог переживать свою некрофилию только в сфере фантазии. В подтверждение этого тезиса Фромм указывает на то, что уже в возрасте шести лет в характере Гитлера проявились явные признаки нарциссизма, выразившиеся, наряду с прочим, в необычайно сильном стремлении к свободе. Эта тяга к «безответственности, бесконтрольности и прежде всего к свободе от требований действительности» позднее способствовала формированию столь характерного для Гитлера «недостаточного чувства реальности». Проследив эту мысль дальше, мы сможем без особого труда объяснить все последующее его поведение — пренебрежение школой и шкальными учителями, презрение к профессорам Академии изобразительного искусства, на которых он сваливал вину за собственные провалы. Его несокрушимый нарциссизм не могли поколебать никакие поражения: «Чем больше ударов наносила ему жизнь, тем глубже становилась рана его нарциссизма, чем позорнее было унижение, тем сильнее желание отомстить».

Переход из дошкольного возраста в школьный произошел мгновенно. Отец был досрочно выведен на пенсию, семья вынужденно перебралась в Хафельд близ Ламбаха и поселилась в недавно приобретенном доме с участком земли в девять моргенов. Маленький Адольф сразу же пошел в школу, расположенную в близлежащей деревне Фишльхам. Отец, судя по всему, не был особо расположен к занятиям сельским хозяйством. Он, правда, получил возможность, наконец, всерьез заняться своим хобби — пчеловодством, однако жизнь пенсионера и постоянный контакт с семьей, в которой, кстати, в 1896 году появилась младшая дочь Паула, по всей видимости, означала для него повышение психических нагрузок. Он становился все более сварливым и вспыльчивым. Адольфу приходилось по крайней мере внешне покоряться его требованиям и настроениям. Смит, однако, добавляет к этой картине: «Он ставил условия. Он все еще сохранял способность манипулировать матерью и демонстрировать приступы гнева». Адольф и его сводная сестра Анжела, вместе с которой он посещал школу, произвели хорошее впечатление на учителя, который позднее вспоминал: «Адольф был вполне смышленым, послушным, но очень живым мальчиком». Однако уже в столь юном возрасте проявились свойства характера, которые сохранились у него на всю жизнь: тупое своенравие и общеизвестное отвращение к любой форме регулярного, дисциплинированного труда. Теперь к тяжелой отцовской руке добавились регламентирующие и дисциплинирующие требования школы, которые он воспринимал как невыносимое ограничение личной свободы. Он попытался скомпенсировать это, полностью отдаваясь мальчишеским играм в войну и индейцев, и вскоре превратился в «маленького главаря». При этом сразу же нашли проявление такие позже усилившиеся черты его характера, как потребность повелевать другими и недостаточно развитое чувство реальности.

Вскоре Алоиз Гитлер продал свое недавно приобретенное имение и переселился в город Ламбах, где Адольф получил возможность посещать более или менее современную начальную школу. Его успехи в учебе были весьма хороши. Школу содержал монастырь ордена бенедиктинцев. На портале монастыря был помещен герб аббата Теодериха Хагена в форме стилизованной свастики — не исключено, что это обстоятельство наряду с другими новыми впечатлениями оставило глубокий след в душе Адольфа. За красивый голос он был принят в монастырский хор мальчиков, а затем его стали привлекать к участию в богослужениях в качестве министранта. В это время его все больше «захватывает торжественная роскошь чрезвычайно эффектных церковных ритуалов». Дело дошло до того, что он, подобно некоторым соученикам, всерьез размышлял о духовной карьере и должности аббата — вот ведь в какую сторону могли повернуть его планы! Судя по всему, основным мотивом, привлекавшим его, была фигура проповедника, повелевающего массой и силой своего слова увлекающего массу за собой. Он примерял на себя эту роль — в одеянии священника «взбирался на стул и произносил длинные зажигательные проповеди».

Есть основания утверждать, что при этом проявился его незаурядный ораторский дар — это подтверждают все без исключения соученики. По воспоминаниям его бывшего одноклассника Балдуина Виссмайра, ставшего позднее аббатом Вильгерингского монастыря, этот дар сослужил Адольфу хорошую службу и в военных играх, которыми он по-прежнему увлекался. Как свидетельствует Виссмайр, по инициативе Адольфа мальчишки часто «воевали» между собой, при этом командовал «войсками» всегда он. По-видимому, уже в то время он научился с выгодой использовать исходившее от него харизматическое излучение.

В 1898 году отец купил дом в Леондинге, сельской общине недалеко от города Линца, где Адольф пошел уже в третью в своей жизни начальную школу. В феврале 1900 года от кори умер его брат Эдмунд. В этом же году сводный брат Алоиз-младший оставил родительский дом и все надежды сурового и честолюбивого отца сконцентрировались на Адольфе. В результате латентный конфликт, всегда существовавший между отцом и сыном, резко обострился. Желание Адольфа стать художником наверняка натолкнулось бы на решительное противодействие отца, определившего сыну более надежную карьеру чиновника. Чтобы избежать бурного выяснения отношений, Адольф не стал раскрывать своих истинных планов, и с кажущейся охотой принял предначертанный отцом путь продолжения образования в реальном училище. Поступление в реальное училище города Линца явилось важным переломным моментом в жизни одиннадцатилетнего Адольфа и усиленно способствовало формированию предпосылок для его последующего, выражаясь терминами Эриха Фромма, «злокачественного развития».

Основным фактором на этом отрезке пути стал его полный провал в реальном училище, хотя поначалу он учился вполне нормально. Впоследствии он утверждал, что это было сознательным протестом и попыткой внутреннего сопротивления воле отца, препятствовавшего его желанию стать художником. Подобная версия представляет собой не более, чем легенду, да и то шитую белыми нитками, потому что и после смерти отца, последовавшей 3 января 1903 года, в поведении реалиста Адольфа Гитлера никаких изменений не произошло. У его провала были совсем иные причины. В начальной школе благодаря интеллектуальному превосходству над одноклассниками он получал отличные оценки, не прикладывая к этому особых усилий. Средний уровень учеников реального училища был значительно выше, и для достижения успеха требовался уже настоящий труд. Он же испытывал настоящее отвращение к любой систематической деятельности и не желал, а может быть, попросту не мог взвалить на себя такой объем работы. Расплата была ужасной — второй год в первом классе, перевод из второго класса в третий только после специальной переэкзаменовки и, наконец, после третьего класса, перевод в реальное училище в город Штайр. Это училище он бросил после окончания четвертого класса. После этого он отказался от дальнейшего регулярного школьного образования — мы еще увидим, сколь далеко идущие последствия повлекло за собой это решение.

После легких успехов в начальной школе подобный катастрофический провал должен был вызвать шок и послужить вызовом его нарциссическому характеру. Но вместо того, чтобы собрать в кулак все силы и преодолеть кризис, он все больше погружался в мир фантазий. Он начинает сторониться людей, все его интересы ограничиваются играми в войну, которые дают возможность выступать в роли лидера, убеждать других и повелевать ими, что в еще большей степени усиливало его нарциссизм. Военные игры, ход которых зависел только от его буйной фантазии, приводили также к тому, что он все дальше уходил от действительности и оперировал лишь несуществующими фигурами и событиями.

Нарциссизм и интровертность юного Гитлера уводили его в мир фантазий, где он мог играть роль непобедимого вождя и воина, хорошо иллюстрирует событие, рассказанное другом его юности Августом Кубицеком. Речь идет об экстатической реакции Гитлера на представление оперы Рихарда Вагнера «Риеици». Через много лет он рассказывал другу юности, что действительно идентифицировал себя с народным трибуном Кола де Риенци, чей революционный энтузиазм на исходе средневековья потерпел крушение из-за непонимания народа.

Если бы он был в состоянии признать, что сам виноват в собственной неудаче, и преодолеть ее усиленным трудом, то тяжкие последствия этой неудачи еще можно было бы предотвратить на ранней стадии. Однако безграничный и не допускающий критики нарциссизм лишил его такой возможности. По Фромму, возникла ситуация, в которой «он был не в состоянии изменить действительность и фальсифицировал ее, объявив учителей и отца виновниками собственного провала и считая сам этот провал проявлением страстного стремления к свободе и независимости. Создав символ «Художник», он таким образом отверг реальность. Мечта стать великим художником сама стала для него реальностью. Тот факт, что он серьезно не трудился для достижения своей мечты, доказывает, что эта идея была не более, чем фантазией. Провал в школе был его первым поражением и унижением, за которым последовал ряд других. Можно с полным основанием предположить, что его презрение и ненависть ко всем, кто был причиной или свидетелем его поражений, значительно возросли. Если бы мы не располагали серьезными основаниями считать, что его некрофилия коренится в злокачественной кровосмесительной привязанности, то ее появление можно было бы объяснить этой ненавистью».

Исследуя последствия конфликта с отцом для психики Гитлера, Хельм Штирлин еще раз останавливается на роли матери. По мнению Штирлина, несмотря на явную доминацию отца и неограниченное его лидерство в семье, все же «сильнейшей родительской реальностью» был для Адольфа не отец, а слабая, безнадежно запуганная им мать, ибо в ней Адольф видел родительскую фигуру, которая делегирует ему полномочия. Можно в действительности представить себе, что мать увидела в живом, обладающем сильной волей, сыне шанс обрести союзника в безнадежном сопротивлении супругу. Согласно гипотезе Штирлина, Адольф должен был таким образом стать ее «лояльным делегатом», помогающим ей в борьбе с супругом за самоутверждение, и, возможно, способным своими будущими успехами сделать ее жизнь интереснее и осмысленнее. Однако вклад юного Адольфа в ату борьбу на стороне матери мог быть самым минимальным и выразиться не более, чем в пассивном сопротивлении типа школьного провала или отказа от карьеры чиновника. Если это действительно было так, то смерть отца должна была означать, что пробил час свободы осуществления планов на будущее. Однако на деле ничего подобного не произошло. Адольф продолжал жить точно так же, как и до этого, по выражению Смита, он представлял собою «чуть больше, чем конгломерат игр и фантазий».

Со смертью отца в семье произошли примечательные изменения: исчез авторитарный стиль и теперь Адольф мог беспрепятственно уходить в мир своих грез. Если он не предавался грезам, то читал или рисовал и бывал очень недоволен, когда его беспокоили. Во время процесса по делу о провалившемся мюнхенском путче 1923 года суд обратился к бывшему классному наставнику Гитлера профессору Эдуарду Хюмеру с просьбой дать характеристику бывшему ученику. В ответ он сообщил следующее: «Он был безусловно способным учеником. Но он был неуправляем, по крайней мере считался таким — упрямым, своенравным, вспыльчивым, не терпящим возражений. Замечания и предостережения учителей он нередко принимал с плохо прикрытым отвращением. Напротив, от одноклассников он требовал безоговорочного подчинения и стремился к роли лидера». Лишь учителю истории удавалось увлечь трудного «бледного, худого мальчика» красочными повествованиями о древних тевтонах.

Учителям городского реального училища в Штайре бросилось в глаза, что Адольф не только с трудом входит в контакт с одноклассниками, но и вообще производит болезненное впечатление. В автобиографии Гитлер пишет, что до этого времени не болел ничем, если не считать кори и операции по удалению миндалин, но здесь неожиданно стал жертвой «тяжелого легочного заболевания»: «Здесь мне пришла на помощь болезнь и в несколько недель решила и мое будущее, и старый семейный спор. Обнаружив тяжелое легочное заболевание, врач сказал матери, что я в будущем… ни при каких условиях не должен работать в конторе. Учебу в реальном училище также следовало прекратить, как минимум, на год». Рядом с Кларой Гитлер уже не было деятельного мужа, и, будучи серьезно обеспокоена здоровьем обожаемого сына, она немедленно и без размышлений последовала совету врача и забрала сына из училища. Так как она и сама была не вполне здорова, то вместе с Адольфом отправилась к родственникам в город Штгталь, расположенный в австрийской области Вальдфиртель, где Адольф был отдан на врачебное попечение доктора Карла Кайсса. Адольф пил молоко, обильно питался и вскоре пошел на поправку. Однако в контакты ни с родственниками, ни с деревенской молодежью он практически не вступал. Большую часть его времени занимали рисование и живопись, часто он совершал длительные прогулки и наблюдал за родственниками во время полевых работ.

Впоследствии было высказано немало мнений относительно того, что утверждение Гитлера, будто бы он оставил реальное училище по причине болезни, является не более, чем невинной ложью. Однако свидетельства современников говорят об ином. По сообщению одного из соседей, «в шестнадцать лет он бросил школу, так как из-за какой-то истории с легкими начал харкать кровью». Это подтверждает также сестра Паула. Позже она говорила, что у брата были «кровотечения». Очевидно, речь шла о туберкулезном поражении легких в результате реинфицирования после имевшего место ранее первичного заражения туберкулезом. В то время у большинства молодых людей это было типичным явлением. В пользу этого предположения говорит также и то, что Гитлер в течение длительного времени страдал от легочного недуга. Сестра Паула вспоминала: «Я знаю, что и потом его еще долго мучили приступы кашля и ужасные катары, особенно в сырую, туманную погоду».

Теперь не было никого, кто мог бы помешать молодому человеку идти своим путем, хотя мать и пыталась внушить ему более серьезное отношение к жизни. Не признавая никаких авторитетов, «маменькин сынок», как он сам себя называл, наслаждался бездельем и «пустотой беспечной жизни». Он рисовал и писал маслом, проглатывал одну книгу за другой, создавал фантастические архитектурные проекты, опьянял себя операми Вагнера — в Линце он не пропустил ни одного представления. В принципе это было бегство от суровой действительности в мир грез. Начиная с осени 1905 года этот мир стал предметом бесконечных разговоров в кружке, куда наряду с ним входил Август Кубицек, сын обойщика из Линца, и еще несколько человек, с которыми у Гитлера установился контакт. Разговоры велись в основном об искусстве. Гитлер рассказывал Другу о том, что собирается всю свою будущую жизнь посвятить искусству — ведь ему незачем овладевать профессией «для зарабатывания на хлеб».

Здесь мы вновь сталкиваемся с тягой к праздности и неприязнью к любой упорядоченной, тем более трудной работе, столь характерной для молодых людей с явно выраженной материнской связью. Таким молодым людям кажется, что им незачем марать руки о работу «ради куска хлеба», так как мать всегда о них позаботится. Они живут, так сказать, «в раю, где для них делают все и ничего от них не требуют».

Мать Адольфа делала в буквальном смысле все, чтобы устранить с его пути все препятствия. Он любил элегантно одеваться, и она, по словам Смита, «одела его, как настоящего денди. Возможно, она надеялась, что это повысит его шансы занять какое-то положение в обществе. Если так, то этому ее плану не суждено было сбыться. Одежда служила ему лишь символом независимости и самодостаточной изоляции». В это время он вообще ничем не интересовался, и мать предпринимала попытки пробудить в нем интерес хоть к чему-нибудь. Однако не существовало ничего, ради чего он мог совершить какие-то усилия. Его вполне удовлетворяла та среда, которую он, казалось, наконец нашел в лице Августа Кубицека — ему нужен был некто, готовый долго и терпеливо внимать его бесконечным речам, сопровождающиеся оживленной жестикуляцией и порой производившие впечатление «вулканических извержений». Вскоре Август уже бесконечно восхищается Адольфом и столь же бесконечно почитал его. Этим он преподнес своему другу второй подарок — безоговорочное одобрение и безграничное восхищение. Такую же среду он нашел в лице матери и сестры Паулы, перед которыми «выступал с бесконечными докладами на исторические и политические темы», которые, по словам Паулы, порой принимали характер настоящих видений.

Испытывая обоснованные опасения за будущее Адольфа и надеясь помочь ему в реализации желанной мечты, мать направила его в Академию изобразительного искусства в Мюнхен, откуда он несолоно хлебавши вернулся через несколько месяцев. Тем же кончилась и четырехнедельная поездка в Вену, которую она также оплатила. В это время у Клары Гитлер была обнаружена тяжелая болезнь. Еврейский врач доктор Эдуард Блох, считавшийся «доктором для бедных», обнаружил у нее обширную опухоль груди и направил в Госпиталь милосердных сестер в Линце, где в январе 1907 года ее прооперировал главный врач Карл Урбан. Гистологическое исследование показало наличие Sarcoma musculi pectoralis minoris, то есть исключительно злокачественной опухоли в области малой грудной мышцы. Клара Гитлер пережила эту операцию, но жить ей оставалось уже недолго. Остаток жизни ее мучило сознание того, что сын «не считаясь ни с чем, пойдет дальше по своему пути, так, как если бы он был единственным человеком на свете».

Вена. Годы становления

После того, как Клара, окруженная заботами Адольфа, слегка оправилась, она предоставила ему средства для окончательного переезда в Вену, где он должен был изучать живопись в Академии изобразительного искусства. Однако результат вступительного экзамена оказался нокаутирующим для юного представителя богемы, который до сих пор был погружен в мир грез. Ректор Академии недвусмысленно заявил ему, что в живописцы он не годится и что его способности «по-видимому, лежат в области архитектуры». Позднее Гитлер писал: «Я был так уверен в успехе, что отказ прозвучал для меня ударом грома среди ясного неба». Вот где проявился досрочный уход из реального училища, потому что необходимым условием приема в школу архитектуры было успешное окончание реального училища или средне-технического строительного училища. Но вместо того, чтобы сделать все возможное для скорейшего наверстывания упущенного, он не предпринял ничего — то есть поступил в полном противоречии тому, чем он позднее похвалялся в «Майн Кампф»: «Я хотел стать архитектором, а препятствия существуют не для того, чтобы перед ними капитулировать, а для того, чтобы их ломать, и я хотел сломать это препятствие».

Бредли Смит подводит следующий критический итог провалу Гитлера в венской академии: «Его личность и образ жизни препятствовали ему в признании собственных ошибок, и он не мог принять провал на вступительных экзаменах как знак того, что следует изменить себя. Его эскапизм еще более усилился под влиянием социального высокомерия и презрения к любому труду, который он считал грязным, унизительным или утомительным. В мыслях этого юного сноба царила путаница, и он уже так долго пробездельничал, что был не в состоянии взяться за какую-нибудь неприятную работу или думать о ком-нибудь, кроме себя или о чем-нибудь ином, кроме того, как сделать свою жизнь приятной. После провала на экзаменах в Академию его действия состояли в том, что он вернулся в свою квартиру на Штумпергассе и продолжал там жить так, как будто ничего не случилось. И здесь, в святая святых, он вновь занялся тем, что велеречиво называл «занятиями», то есть царапал карандашом, бездумно глядя перед собой, читал, время от времени совершал прогулки по городу и посещал Оперу». Это удовольствие было ему доступно потому, что наследство отца и пенсия, которую государство платило сиротам своих чиновников, позволяли длительное время вести комфортабельную жизнь. Он одевался в манере юного бездельника, обзавелся черной тросточкой с ручкой из слоновой кости и надеялся таким образом сойти за студента университета. Всем, включая мать и друга Августа, он врал, что учится в Академии. Из этих грез его внезапно вырвало известие о том, что мать при смерти. Это был уже второй, еще более тяжелый удар судьбы, постигший его в течение года.

22 октября 1907 года он посетил доктора Блоха и узнал от него, что мать, судя по всему, прооперировали слишком поздно, и вся плевра была усеяна метастазами. В качестве единственной возможности лечения доктор Блох предложил ежедневную локальную аппликацию йодоформа на открытую рану, что и делалось регулярно, начиная с 6 ноября. По словам домашнего врача, Клара Гитлер переносила постоянно нарастающую боль «мужественно, непоколебимо и без жалоб». В эти недели Адольф трогательно заботился о матери, спал рядом с ее постелью и готовил для нее пищу. Когда ранним утром 21 декабря она умерла, доктор Блох увидел ее сына рядом с ее смертным ложем, лицо его было бледным, в руке был рисунок, изображающий покойную мать. Врач-еврей позже так рассказывал об этом моменте отчаяния в жизни будущего диктатора: «За всю мою карьеру мне не встречался человек, столь исполненный горя, как Адольф Гитлер». Эрих Фромм в поддержку выдвинутого им тезиса о «злокачественной кровосмесительной привязанности» утверждает, что реакция Гитлера на гипертрофированную заботливость Клары состояла в том, что он холодно и эгоистично замкнулся в броню нарциссизма и поэтому внутренне безучастно воспринял смертельную болезнь матери. Однако ситуация, описанная в недавно расшифрованных и обработанных записках доктора Блоха, говорит о том, что это вовсе не так. В своем историко-психологическом труде «Hitler und die Deutschen» («Гитлер и немцы») Рудольф Бинион справедливо указывает на то, что, как однозначно следует из этих материалов, во время последней стадии смертельной болезни матери Гитлер не болтался в Вене, забыв об умирающей матери, как полагает Фромм, а провел это время у постели больной, ухаживая за ней. В попытке интерпретировать личность позднего Гитлера Бинион отводит центральное место тому факту, что доктор Блох, лечивший мать Гитлера, был евреем. Хотя сам Гитлер требовал от врача применения всех терапевтических возможностей для облегчения страданий Клары и всегда был благодарен за это доктору Блоху, что нашло свое зримое выражение в разрешении на выезд в США, выданном в 1940 году, он увидел, тем не менее, в этом враче-еврее человека, который не только отравил его мать, но и извлек финансовую выгоду из ее страданий. Согласно Биниону, эта мысль, тлевшая в подсознании Гитлера, в ноябре 1918 года, в момент военного поражения Германии, изверглась на поверхность сознания, и так как истинными «ноябрьскими преступниками» он считал евреев, то с этого момента Германия заняла для него место матери, а себя он считал обязанным отомстить тем, кто ее искалечил и унизил. Бинион полагает, что лексика, которую Гитлер употребил в чудовищном приказе о начале систематического, организованного массового убийства и окончательного истребления евреев, обусловлена бессознательным воспоминанием об операции матери по поводу рака: «Удалить, вырезать, экстирпировать еврейский рак из тела немецкого народа».

Высказав эту новую точку зрения, Бинион предпринял попытку вмонтировать роль врача-еврея в традиционную схему эдипова комплекса: «Ненависть… направленная Гитлером против евреев, теперь подпитывалась гневом, который он бессознательно испытывал против доктора-еврея Блоха — жадного до денег губителя матери. Этот гнев, некогда вызванный «кастрирующим» отцом, теперь переместился на доктора Блоха». Интерпретация Биниона имеет своей целью также расширить значение связи между Адольфом и его матерью, существовавшей в раннем детстве: Германия заняла место матери, и из этого мнимого переплетения возникло желание отомстить и искупить ало. Это же имеет в виду Штирлин, говоря о «Германии», как о новом материнском символе. При этом он исходит из того, что в детстве связь между Гитлером и матерью носила амбивалентный характер. С одной стороны, излишне балуя сына, мать внушила ему убеждение в собственной исключительности, но, с другой стороны, излишне крепкие узы оказались препятствием на пути развития его личности. В результате, по Штирлину, развилось столь же амбивалентное стремление, с одной стороны, к симбиотической близости, и, с другой стороны, к освобождению от этой близости. Этот конфликт достиг кульминации во время смертельной болезни матери. С одной стороны, сыну страшно было потерять мать, но одновременно в подсознании жила мысль о скором и желанном освобождении от ее удушающих объятий. Этот конфликт породил чувство вины, искупить которую он стремился, нежно ухаживая за матерью. Ему удалось лишь смягчить чувство вины, но полностью он от него так и не избавился. Лишь после поражения Германии в 1918 году, оказавшего на него удручающее действие, Гитлеру представилась возможность полностью преодолеть этот конфликт за счет того, что он — и здесь Штирлин разделяет мнение Биниона — «перенес на Германию чувства, ранее бессознательно связывавшие его с матерью», и, таким образам, «родина стала его единственной невестой».

Какие бы последствия смерть матери ни оказала на его последующую жизнь и деятельность, но вначале шок от вне всякого сомнения тяжелой потери никоим образом не заставил его посмотреть на жизнь открытыми глазами. Выполнив необходимые формальности, он сразу же возвратился в Вену и вновь погрузился в мир собственных фантазий. Он еще два раза безуспешно сдавал вступительные экзамены в Академию изобразительного искусства, и первый год в Вене прошел в бесцельных шатаниях по городу, во время которых он иногда зарисовывал фасады зданий. Тем не менее, как следует из рассказов Кубицека, Гитлер полагал, что подобным способом сумеет приобрести базовые знания, необходимые для профессии архитектора.

Подобная непоколебимая уверенность в том, что он находится на верном пути и станет крупным художником, в который уже раз свидетельствует об утрате чувства реальности. Все же у него обязано было быть внутреннее ощущение того, что на самом деле он неудачник, причем неудачник именно в той сфере, к которой он считал себя «призванным свыше» и где рассчитывал на большое будущее. Оправдать собственный провал можно было только, свалив вину на неспособность и высокомерие профессоров академии. Перенос ненависти на профессорский корпус и на общество в целом был единственным способом предотвратить крушение мира грез, в который он теперь погружался все глубже. Он даже прервал единственный личный контакт с Августом Кубицеком. Однажды, когда тот отсутствовал в квартире, которую они снимали вдвоем, Гитлер собрал свои веши и исчез, не оставив другу никаких сведений о своем местонахождении.

Пребывая в полной добровольной изоляции от людей, он с удвоенным усердием набрасывается на чтение книг и памфлетов политического, расистского и антисемитского содержания, распространявшихся националистическими группировками, которых в тогдашней Австрии было немало. Неспособный преодолеть, выражаясь словами Эриксона, «юношеский кризис идентификации», он избрал путь, лежащий в стороне от «бюргерского счастья и экономической надежности». Ненависть к жизненному устройству и господствующим классам не могла не бросить его в объятия двух политических течений, господствовавших в бюргерской немецкой Вене на рубеже столетий. Лидеры этих течений — Георг Риттер фон Щенерер и доктор Карл Люгер сыграли ключевые роли в формировании личности Гитлера в эти годы.

Георг Риттер фон Шенерер (1842–1921) выдвинул тезис о том, что причиной всего мирового зла являются евреи. Основным фактором его влияния на массы была тривиальность лозунгов и примитивность аргументации. Этим он явил Гитлеру достойный пример для подражания. Доктор Карл Люгер (1844–1910) был вождем антисемитской христианско-социальной партии. В книге «Майн Кампф» Гитлер назвал его «самым сильным немецким бургомистром всех времен». Особо неизгладимое впечатление на молодого Гитлера произвел макиавеллиевский стиль руководства Люгера. Втянутый таким образом в поток широко распространенного в тогдашней Вене антисемитизма, Гитлер не мог не стать вначале увлеченным читателем, а затем и приверженцем теорий беглого монаха и проходимца Йорга Ланца фон Либенфельса (1874–1954), который распространял свои путаные, оккультные и проникнутые эротическими образами идеи о «благородной героической расе» в журнале Ostara. Этот фанатик преследовал бредовую утопическую цель путем «практического применения результатов антропологических исследований и сохранения расовой чистоты защитить от уничтожения господствующую европейскую расу». Таким образом, в свои венские годы Гитлер готовился вовсе не к желанной вначале карьере художника — в нем бродила немыслимая смесь антисемитизма, расизма, национализма и социализма, которая впоследствии легла в основу его карьеры политического лидера.

В течение некоторого времени поступления денег из его доли наследства давали возможность регулярно посещать оперный и драматический театр и одеваться в стиле студиоза. Однако за время праздношатания этот источник сначала обмелел, а в 1909 году полностью иссяк. Начались, по выражению самого Гитлера, «тяжкие годы венского ученичества». Он уже не мог платить за квартиру и вынужден был, как бездомный бродяга, спать на садовых скамейках и выпрашивать в монастыре тарелку супа. Ему приходилось перебиваться случайными заработками носильщика и подсобного рабочего. Однако и в этот кризисный период он сохранил присущую ему тягу к знаниям и жизнь в мире грез по-прежнему продолжалась. Это иллюстрирует эпизод, рассказанный в мемуарах актрисы Розы Альбрехт-Ретги. В один прекрасный день подручный каменщика, занятый на строительстве ее виллы в Деблинге, обратился к ней с вежливой просьбой дать ему почитать два тома собрания сочинений Ницше. Когда «подручный каменщика» вернул книги, между страницами оказалась написанная от руки визитная карточка, из которой она узнала его имя — Адольф Гитлер.

В декабре 1909 он был вынужден обратиться с прошением о предоставлении места в приюте для бездомных (по мнению Смита — «признание полного поражения») и окончательно переселиться в мужское общежитие на Мельдемангассе в венском районе Бригигтенау. В бюргерских кругах ходили слухи о «роскоши», царившей в этом общежитии. Там действительно была небольшая библиотека, комната для проведения свободного времени, даже «комната для письма». Тем не менее молодому человеку, для которого личная сфера всегда была святой и неприкосновенной для других, жизнь в такой обстановке должна была показаться чудовищно унизительной. Если человек, вышедший из бюргерской среды и в высокой степени предрасположенный к нарциссизму, при этом не сломался, а, пройдя через унижения, стал, судя по всему, даже сильнее, то это свидетельствует о том, что его нарциссизм уже ничем не мог быть сломлен. Именно так следует понимать его собственную характеристику этого периода: «Я благодарен этому времени за то, что оно меня закалило и я могу быть твердым. Еще больше я благодарен ему за то, что оно вырвало меня из пустоты беспечной жизни». Уже в это время проявилась присущая ему огромная внутренняя сила воли, явившаяся важной предпосылкой его невероятной политической карьеры.

В общежитии он, уверенный в своем мастерстве, называл себя «академическим живописцем», иногда писателем и начал в «помещении для письма» писать по фотографиям портреты в формате почтовых открыток. Его дела существенно улучшились после знакомства с Райнхольдом Ханишем — профессиональным графиком, неисправимым бродягой и человеком довольно дурного нрава. Ханиш продавал акварели и работы маслом, написанные Гитлером, хозяевам художественных салонов и другим заинтересованным лицам. Так у Гитлера появился небольшой источник дохода. Когда же по доносу Гитлера полиция за мошеннические делишки забрала Ханиша в кутузку, Гитлер взял реализацию своей продукции на себя. Теперь он был уже как бы бизнесменом с небольшим, но устойчивым доходом и это позволило ему перейти в привилегированную категорию немногочисленных постоянных жильцов общежития. Жильцы поинтеллигентнее вскоре обратили внимание на творческую деятельность Гитлера и по прошествии недолгого времени в «помещении для письма» возник своего рода дискуссионный клуб. Поначалу темы дебатов ограничивались музыкой, литературой и искусством, но затем в повестке дня появились и политические вопросы. Естественно, главным оратором был Адольф Гитлер, все более громогласно обличавший коррупцию правящих кругов и растущую активность социал-демократов, не отказываясь также и от привычных националистических тирад.

После одного из таких споров у него надолго осталась памятка — после дискуссии двое рослых работяг основательно отметелили его, оставив «на поле брани» с синяком на правой руке и шишкой на голове. Это событие показало ему, что в политических дискуссиях следует учитывать мнения и возражения аудитории, иначе ее можно превратить во врага. Общежитие стало тренировочной площадкой для будущей карьеры политического демагога.

Предпринимались попытки с различных сторон объяснить психологические причины столь длительного пребывания Гитлера в этом общежитии. На начальном этапе основной причиной могло являться стремление к спасительной анонимности, столь желанной после провала на экзаменах в академию. Вскоре к этому присоединились и другие мотивы. Жизнь в общежитии, для которой характерна возможность контакта со многими людьми, давала ему шанс уйти от одиночества, не связывая себя в то же время ни с кем слишком тесными узами и, таким образом, не раскрывая сферу личного. Кроме того, там он нашел столь необходимую аудиторию, которая, как некогда друг Кубицек, могла выразить по отношению к нему почтение и восхищение, в которых он нуждался для подтверждения нарциссизма. После катастрофического поражения, подобного тому, которое потерпел Гитлер в Вене, для людей, страдающих крайними формами нарциссизма, существует единственная возможность избежать психоза с тяжелейшими последствиями. Эрих Фромм полагает, что эта возможность дается только очень одаренным людям и состоит в том, что «они могут попытаться переделать действительность так, чтобы их грандиозные фантазии стали реальностью. Однако для этого необходимо не только наличие у такого человека таланта, но и наличие соответствующих условий. Чаще всего такого рода решение проблемы становится доступным для политического лидера в кризисную эпоху. Если лидер обладает даром говорить с массами, если у него есть талант организатора масс, то у него появляется шанс воплотить свои грезы в реальность. Часто демагог, находящийся на грани психоза, спасает самого себя от окончательного помешательства тем, что заставляет «безумные» поначалу идеи принимать как «разумные». В политической борьбе таким лидером движет не только жажда власти, но и необходимость самому спастись от собственного безумия». Если, по Фромму, нарциссизм Гитлера и дальше продолжал оставаться несломленным, то он должен был искоренить унижение, «отомстив «врагам» и доказав, что возникшая под влиянием нарциссизма картина является не фантазией, а реальностью».

Вначале Гитлер направил свою ненависть на метрополию дунайской монархии — этот город и его пестрое население по своему национальному составу были повинны в том, что ему не удалось осуществить мечты и иллюзии своего детства. В мире нарциссических грез он представлялся себе непризнанным и отвергнутым гением. В письме того времени впервые появляется мысль о предназначении: «Я без преувеличения все еще верю, что мир много потерял от того, что я не смог изучить технику живописи в академии. А может быть, судьба предназначает меня к чему-то иному?»

Свои личные неудачи все чаще он пытался объяснить самому себе и всему миру специфическими общественно-политическими особенностями Вены, в результате чего все сильнее становилось чувство неприятия и отвращения к «плавильному котлу» самых различных рас и народов, и все мысли и чаяния все больше обращались к Германии, которую он начал считать своим истинным «отечеством». Потом он писал, что предпринял своего рода анализ общественной ситуации в тогдашней Вене, в результате чего смог узнать теневые стороны этой роскошной столицы, поначалу притягивавшей его, как магнит, и впоследствии на основе этих венских впечатлений выработать свое «мировоззрение». Вена не только укрепила немецкий национализм, укоренившийся в нем еще до юго, как он ступил на землю австрийской столицы, но, кроме того, позволила разглядеть трех главных, по его мнению, врагов, угрожавших самим основам существования немецкого народа господ, а именно: «расово неполноценных» славян, марксистов и евреев. Решающим шагом к правильному пониманию «еврейского вопроса» стало, по его собственным словам, открытие, состоявшее в том, что евреи — не просто немцы, исповедующие еврейскую религию, как он думал раньше, а некая самостоятельная раса. Это понятие расы, родившееся уже в Вене, стало ключевым моментом его идеологии, тесно связанным с заимствованным у Ланца фон Либенфельса социальным дарвинизмом, согласно которому в вечной борьбе за существование победить молот только самый умелый.

В целом же дальнейшая жизнь Гитлера в Вене по-прежнему проходила в атмосфере раздвоенности между действительностью и фантазией. Этому человеку был присущ чрезвычайно выраженный нарциссизм, никто из ближних не вызывал у него ни чувства настоящего участия, ни серьезного интереса, он жил мечтой о покорении мира, но пока еще не имел конкретного представления о том, как он будет осуществлять эти честолюбивые планы. Он был исполнен также ненавистью и жаждой отомстить человеческому обществу и отдельным его представителям за нанесенные унижения. Накопившаяся и не имеющая выхода агрессия была обращена против всех и каждого, врачи тоже не составили исключения. Вот одно из его писем того периода, в котором содержится первое упоминание о необычайной подверженности Гитлера к вегетативным расстройствам: «Безусловно, речь идет не более, чем о маленькой желудочной колике, и я пытаюсь избавиться от нее, перейдя на диету (фрукты и овощи). Врачи же сплошь идиоты — смешно подумать, как можно говорить о том, что у меня может быть нервное заболевание».

В этом отрывке уже проглядывает склонность с уверенностью всезнайки вносить поправки в профессиональные объяснения специалистов, что в дальнейшем стало для него правилом. Кроме того, здесь мы вновь сталкиваемся с «мимозной» чувствительностью к высказываниям, способным как-то принизить созданную нарциссизмом идеальную картину его личности. Согласно Эриху Фромму, интенсивность подобного нарциссизма прямо пропорциональна степени осознания личностью свой избранности. Чаще всего это характерно именно для политических лидеров: уже в юные годы у таких личностей возникают притязания на непогрешимость, абсолютное первенство и неограниченную власть — скоро эти черты ясно проявятся и в характере Адольфа Гитлера.

Преодоление кризиса идентификации

В мае 1913 года Гитлер внезапно принимает решение покинуть Вену и переехать в Мюнхен для того, чтобы поступить там в Академию художеств. Однако здесь его ожидало очередное поражение — как и в Вене, ему было отказано в приеме. По сообщению Смита, Гитлеру пришлось зарабатывать на жизнь, разнося свои картины по домам или предлагая их в пивных. Как и в Вене, он вел жизнь одиночки и чудака, который, по словам его квартирной хозяйки Элизабет Попп, хоть и источал «австрийский шарм», но на самом деле не пытался ни с кем завязать близкий контакт. Время, свободное от живописи и чтения книг и журналов, он проводил в кабачках, где не упускал ни одной возможности поговорить о политике. Тогдашним его слушателям запомнилась необычайная сила убеждения и страстная жестикуляция этого в общем-то неловкого, неуверенного в себе и замкнутого человека. Все свидетели сходятся на том, что поведению Гитлера были присущи явно психопатические черты — гипертрофированная потребность в признании, импульсивные, агрессивные реакции, неустойчивость настроения, упрямство и несговорчивость. Крайне искаженные представления и фантастически смелые планы на будущее, которые он высказывал, в основном воспринимались окружающими с усмешкой, но достаточно часто вызвали замешательство и смущение. Он всегда тщательно старался не проявить недостаток знаний или признаки слабости. Здесь ему пригодился опыт юности: будучи хорошим и хладнокровным наблюдателем, он еще мальчишкой научился сознательно использовать слабости других людей.

18 января 1914 года он был грубо вырван из мира грез: его арестовали по обвинению в уклонении от службы в австрийской армии. Однако он сумел вызвать у австрийского консула такое сострадание к себе, что ему разрешили явиться на призывной пункт не в Линце, по месту приписки, а в Зальцбурге, который был расположен поближе. Примечательно, сколь просто ему удалось убедить и генерального консула, и военное ведомство в полной своей невиновности, какое сочувствие вызывают страдания, перенесенные им в австрийской столице и описанные в оправдательном письме: «Я был молодым, неопытным человеком… У меня не было никакой поддержки, я был предоставлен лишь самому себе. Тех жалких крон, а порой геллеров, которые я мог выручить за свои работы, было недостаточно, чтобы заплатить за ночлег. Два года моими подругами были только нужда и забота, моим единственным спутником был вечный неутолимый голод. Я никогда не был знаком с прекрасным словом «юность». Сегодня, по прошествии пяти лет, у меня еще остается память об этом в виде обморожений пальцев на руках и ногах… Но, несмотря на великую нужду и часто более чем сомнительное окружение, я ни в чем не уронил свое имя, не согрешил против закона и совести, за исключением этой повестки с призывного пункта, о существовании которой я даже не знал».

Однако в действительности еще в конце лета 1908 года Гитлер сказал своему другу Кубицеку, что не желает служить в одной армии с чехами и евреями и не желает сражаться за габсбургское государство, но в любой момент готов отдать жизнь за Германскую империю. С помощью генерального консула, которому он поведал о «тяжелом легочном заболевании» в юности и с пометкой «не исключено заболевание легких», с разрешения консула поставленной в документах, он прошел медицинскую комиссию в Зальцбурге именно с тем результатом, на который рассчитывал: 5 февраля 1914 года он был признан «негодным к строевой и нестроевой службе».

Насколько не прельщала его перспектива службы в австрийской армии, настолько же велик был энтузиазм, с которым он после начала первой мировой войны уже 16 августа 1914 года записался добровольцем во Второй баварский пехотный полк. Следует сказать, что в этом энтузиазме он был далеко не одинок — его разделяли многие писатели, художники и ученые Германии. 1 августа, в день когда германский император объявил мобилизацию, он выразил этот энтузиазм явно гипертрофированно. Охваченный слепым фанатизмом, он, по его же собственным словам, «упал на колени, от всего сердца благодаря небо». По мнению известного психиатра того времени Вильгельма Ланге-Айхбаума, подобная типично психопатическая реакция Гитлера объясняется «безусловным преобладанием эмоционального начала, недостатком разума и самоконтроля со всеми вытекающими отсюда последствиями». Это плещущее через край воодушевление было вне всяких сомнений вызвано прежде всего немецким национализмом Гитлера, но, также вне всяких сомнений, свою роль здесь сыграло и другое обстоятельство: начало войны пришлось именно на ту фазу его жизни, в которой провал в мюнхенской академии окончательно поставил крест на мечте о карьере художника. Война избавила его от давящей необходимости принимать решение о дальнейшем направлении жизни. Конечно, стоило поблагодарить небо, за то, что оно мановением волшебной палочки избавило его от этой заботы и позволило сменить печальное существование жалкого и униженного судьбой неудачника на гордую жизнь бравого солдата Германской империи, преисполненного сознанием важности возложенной на него задачи! Если до сих пор он чувствовал себя изолированным от общества, то теперь он стал ценным членом некоей общности людей, человеком, который может внести свой вклад в укрепление Германии и в ценности немецкого национализма, который впервые может почувствовать себя мужественным героем, а не жалким и непризнанным неудачником, как это было на протяжении всей предшествовавшей жизни.

Неудивительно, что солдат Гитлер был весьма ревностен в исполнении своего долга. На войне он пользуется уважением начальства, за храбрость его награждают Железным крестом первой и второй степеней. Недавний бездельник и праздношатающийся превратился в дисциплинированного, корректного и ответственного человека — в общем, изменился диаметрально. Тем не менее и во время войны типичные черты его характера не претерпели существенных изменений. Фронтовые товарищи определили его для себя как интеллектуала с ними он вел себя сдержанно, с чувством интеллектуального превосходства и, если позволяла обстановка, постоянно читал книгу Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Он и в окопах любил поспорить, и в конечном счете у однополчан сложилось о нем впечатление, как о задаваке, болтуне и большом любителе громкой фразы. Иногда они даже опасались за его психическую нормальность, например, тогда, когда он вылепил из глины какие-то фигурки, расставил их на краю окопа и обратился к ним с речью, в которой обещал после победы построить народное государство.

Много раз он чудом избегал смерти, и это еще больше укрепило его в убеждении, что он избран «провидением» на роль спасителя немецкого народа. Одержимый этим чувством, он однажды обратился к товарищам с пророчеством, смысл которого они в большинстве своем едва ли тогда поняли: «Вы еще обо мне услышите! Подождите, пусть придет мое время!».

Подобные слова может произнести только тот, кто уверен в своем мессианском предназначении. Уже в то время он обдумывал задачи, которые встанут перед ним по окончании войны. Вот что он писал в письме ассессору Эрнсту Хеплу в феврале 1915 года: «…Каждый из нас думает только о том, как бы поскорее окончательно поквитаться с бандой… тем из нас, кому повезет вновь увидеть родину, найдут ее более чистой и очищенной от иностранщины, и что потоп крови, который день за днем течет здесь против мира международных врагов, сметет не только внешних врагов Германии, но и разрушит наш внутренний интернационализм».

Война также предоставила Гитлеру возможность полностью предаться страсти к разрушению и уничтожению. Будучи преисполненным безоговорочной верой в справедливость социал-дарвинизма, он при виде страданий и смерти на войне испытывал не ужас и отвращение, как всякий нормальный человек, а глубокое удовлетворение. Позднее он совершенно серьезно утверждал, что годы, проведенные на войне, были самым счастливым временем в его жизни.

В октябре 1916 года Гитлер получил осколочное ранение в левое бедро, но уже 1 декабря был снова выписан на фронт, где вновь проявил большое мужество. Если он за все время своего пребывания на фронте, несмотря на многократно проявленную храбрость, не был произведен из ефрейтора в унтер-офицеры, то причина, как ни странно, состояла в том, что, как сказал начальствовавший над ним офицер, «у него не были выявлены соответствующие командные качества». В середине октября 1918 года Гитлер стал жертвой британской газовой атаки и был помещен в тыловой госпиталь в городе Пазевальк в Померании. 29 ноября он написал: «В ночь с 13 на 14 октября 1918 года я получил очень тяжелое отравление ипритом, из-за которого поначалу полностью ослеп». Позднее по поручению Курта фон Шлейхера генерал фон Бредов расследовал этот эпизод и выяснил, что через три недели после излечения этой слепоты у Гитлера появилась так называемая «истерическая слепота», сопровождавшаяся временными нарушениями речи, причем ни окулист, ни невропатолог не смогли обнаружить никаких объективных изменений.

Этот диагноз, выплывший на свет в более позднее время, вызвал некоторое замешательство. Существующие документы и показания свидетелей позволяют утверждать, что в тот момент события разворачивались следующим образом: по свидетельству профессора Золледера, после упомянутого обстрела химическими снарядами под Ля Монтанъ, Гитлер вместе с несколькими другими солдатами был доставлен в госпиталь с диагнозом «поражение газом». «Страх ослепнуть навсегда» вызвал у него такой шок, что он не мог произнести ни слова. В психиатрическом исследовании Г. Дальма, опубликованном в 1944 году, этот эпизод был интерпретирован как «истерическая немота». Теперь нам точно известно, что при подобном отравлении газом очень часто возникает воспаление и отек конъюнктивы и век, в результате чего пораженный на некоторое время лишается зрения. Это состояние довольно быстро прошло, и Гитлер мог быть уверен в том, что устойчивое поражение глаз ему не грозит. Но здесь до него дошло шокирующее известие о капитуляции Германии, реакцией на которое был «рецидив слепоты», как он его сам позднее назвал. На этот раз речь идет действительно о чисто психогенной, обусловленной душевным состоянием слепоте. Этот диагноз психогенной, или истерической, слепоты был поставлен профессором Эдмундом Форстером из Грайфсвальда и подтвержден психиатрическим экспертным заключением ординарного профессора психиатрии из Гейдельберга Вильманом и профессора Освальда Бумке, главного врача психиатрической клиники Мюнхенского университета. Не исключено, что роковое решение Гитлера стать политиком родилось именно здесь, в пазевалькском госпитале. Во время гипнотических сеансов для лечения психогенной слепоты профессор Форстер дал ему приказ спасти Германию и смыть позор ноябрьской капитуляции. Приказ, который ефрейтор-фронтовик, воспитанный в духе безоговорочного повиновения, трансформировал в задачу, возложенную на него провидением. Подобные представления, внушенные в состоянии гипнотического транса, часто глубоко укореняются в глубинах сознания, и на их основе у пациента развивается «чувство непогрешимой и неуязвимой для критики уверенности». Де Боор предполагает, что именно этот эпизод лежит в основе непоколебимой уверенности Гитлера в том, что он является избранником судьбы.

В любом случае очевидно, что первая мировая война буквально вломилась в личностный вакуум Гитлера в качестве доминирующего фактора запечатления. Во время венского периода становления многократные кризисы идентификации не позволили свершиться окончательной идентификации и персонализации. Лишь война стала решающим «крупным положительным событием воспитательного значения». Это событие явилось началом позднего процесса созревания, из доселе «аморфного образа» Гитлера постепенно начали проступать видимые индивидуальные контуры.

Во время войны казалось, что с неудачником Гитлером покончено навсегда, что этот образ принадлежит только безвозвратному времени унижений и поражений, но вид разбитой немецкой армии в конце войны, революция на родине вновь оказались для Гитлера тяжелым унижением. Мысль о военном поражении была для него невыносима, но революцию он воспринял как личное оскорбление, ибо давно уже в угаре национального энтузиазма идентифицировал себя с Германией. К тому же многие главные зачинщики мюнхенского путча были евреями, у которых «хватило наглости» посягнуть на его националистические и расистские идеалы. Только беспощадным уничтожением всех виновных мог он «выкорчевать» столь глубокое унижение.

Так жажда разрушения, с давних времен присущая Гитлеру, получила окончательную форму и направление. После того, как он трансформировал личное унижение в национальное поражение, речь шла уже не о личном провале, а о провале Германии, единственной его «невесты». «Спасая Германию и мстя за нее, он мстил за себя, смывая позор Германии, он смывал собственный позор». В том, как Гитлер собирался подавлять очередной путч, подобный случившемуся в 1918 году, Эрих Фромм усматривает классический ранний пример присущей ему жажды убийства и разрушения: «Немедленно убить лидеров всех оппозиционных движений, включая лидеров оппозиционного католицизма, уничтожить всех заключенных в концлагерях. Он предполагал, что таким образом надо будет уничтожить несколько сот тысяч человек». Гитлер допускал, что при этом общее число его жертв (под жертвами Гитлер в первую очередь имел в виду евреев) «может даже незначительно возрасти», из чего Фромм заключает: «Конечно, прав тот, кто считает, что Гитлер ненавидел евреев… но столь же прав будет тот, кто скажет, что Гитлер ненавидел немцев. Он ненавидел все человечество и жизнь вообще».

Как ни странно, при всей ненависти к социал-демократам, большевикам и евреям, которых Гитлер, не долго думая, сваливал в одну кучу, во время бурных и кровавых революционных событий в Мюнхене — зверств при захвате власти коммунистами и бойни, устроенной рейхсвером и отрядами добровольцев во время контрнаступления и ликвидации советского режима — он оставался безучастным зрителем и не выходил из казармы. К активному участию в политической жизни его побудил только командир части капитан и офицер генштаба Карл Майр. Он приказал Гитлеру пройти «курс перевоспитания», который вели националистически настроенные профессора Мюнхенского университета, после чего Гитлер был переведен в так называемую «просветительскую команду», в задачу которой входило вернуть немецких солдат, возвращавшихся из плена и отчасти инфицированных спартаковской заразой, на путь истинный, то есть националистический и патриотический. Здесь началась обкатка ораторского мастерства и дара убеждения Гитлера на таких темах, как «ноябрьские преступники» или «еврейско-марксистский мировой заговор». И вскоре, по словам одного из слушателей, о нем уже пошла слава «прирожденного народного оратора, умеющего своим фанатизмом и популярной манерой изложения завоевать внимание слушателей и заставить их думать согласно с собой». Однако на профессора фон Грубера, специалиста по евгенике, наблюдавшего выступление Гитлера на одном из митингов, этот оратор произвел в целом негативное впечатление: «Лицо и голова — плохая раса, метис. Низкий, покатый лоб, некрасивый нос, широкие скулы, маленькие глаза, темные волосы. Вместо усов короткая щеточка не шире носа, придает лицу особую агрессивность. Выражение лица не свидетельствует о полном самообладании, скорее о бессмысленном возбуждении. Постоянное подергивание лицевой мышцы. В конце выражение счастливого самодовольства».

Наряду с политическим «пробуждением», вызванным военным поражением Германии и победой в стране революционеров, важнейшим событием для Гитлера стало открытие в себе ораторского дара и вытекающих из этого возможностей. Это событие дало ему счастливое чувство оправданности существования и, по всей видимости, в основном решило проблемы идентификации. Принятое в 1919 году решение стать политиком поставило перед ним ясную цель. К этому моменту дефициты идентификации, возникшие в ранней юности и не восполненные во время продолжительного континуума фрустрации вплоть до 1918 года, еще не могли быть полностью компенсированными, в связи с чем, по словам де Боора, Гитлер продолжал оставаться «человеком со слабым «эго», не способным когда-либо достигнуть полной идентичности, гармонии между внутренним и внешним миром, совпадения, которое является необходимым условием счастливого и в то же время нормативного образа жизни».

Начало политического взлета

В своей новой роли «доверенного лица» командования мюнхенской группы он должен был воодушевить новыми идеалами возвратившихся домой, уставших от войны и деморализованных солдат. В 1919 году он встретился со слесарем железнодорожных мастерских Антоном Дрекслером, основателем «Немецкой рабочей партии» (ДАП). Уже во время первого выступления в этом кругу он сумел буквально наэлектризовать аудиторию и произвел на всех такое впечатление, что ему было предложено вступить в партию. После недолгих колебаний он согласился и сразу стал членом правления, ответственным за пропагандистскую работу. Еще совсем недавно он характеризовал бесперспективность ситуации в конце войны такими словами: «Меня подавляло полнейшее безразличие, от которого я в то время страдал больше всего». Теперь он получил руководящую функцию и желанное экспериментальное поле для проб своего ораторского таланта, того инструмента, которым он прокладывал путь для политического взлета, подобного полету кометы.

В чем же, собственно, состояла необычность ораторского дара Гитлера? Ораторское искусство — это искусство расчленять и строить. При чтении рассуждений Карла Чуппика создается впечатление, что в начале двадцатых годов успехи Гитлера в этой области были весьма скромны: «Речь Гитлера риторически слаба, интеллектуально равна нулю, наиболее сильным ее моментом является способность оратора передавать эмоциональное возбуждение… Возможно, Гитлер верит в то, что говорит; во всяком случае, успех ему приносит тон эмоциональной убежденности. То есть примитивнейшая ступень ораторского искусства».

Однако Гитлер меньше всего стремился, выражаясь его же собственными словами, произвести впечатление на «либеральных интеллигентов и бумагомарак». Ему было гораздо важнее привести свои идеи, уходящие корнями в мелкобуржуазную среду, в соответствие с мышлением большей части среднего класса Германии. И если его идеи были весьма посредственны, то они были тем более «репрезентативны», ибо выражали именно то, чего боялись и на что надеялись многие современные ему немцы. Причем он сознательно не только выбирал тональность, которая должна была пробудить деструктивные инстинкты побежденной нации, но и пытался направить внимание этой нации на важность восстановления старинных немецких представлений о ценностях, которые грозили исчезнуть с исчезновением вильгельмовской Германской империи. К этой концепции он, кроме всего прочего, целенаправленно добавлял антисемитизм, который еще до первой мировой войны лежал в основе крайне правых течений в Германии и вполне вписывался в спектр желаний определенной части современного ему общества.

По сообщению Фрица Видемана, бывшего командира роты, в которой служил Гитлер, уже в последний период войны возникали дискуссии, в которых он не скрывал своей безграничной юдофобии. Военное крушение Германии и связанная с ним глубокая травма нарциссической психики усилила ненависть Гитлера к евреям, но также и к большевикам и всем прочим соучастникам «ноябрьского преступления» в такой мере, что даже бывший шеф рейхспечати Дитрих называл его не иначе, как «демоном, одержимым манией национализма». Примечательно, что уже в сентябре 1919 года Гитлер включил в свой первый манифест (своего рода «экспертное заключение» по еврейскому вопросу) обязательное с его точки зрения решение «еврейской проблемы». В этом документе, между прочим, говорится следующее: «Антисемитизм из чисто эмоциональных побуждений находит свое высшее выражение в форме погромов. Антисемитизм разума должен, однако, привести к планомерному законному преодолению и устранению еврейских привилегий… Его конечная цель, однако, должна состоять в безоговорочном удалении евреев вообще».

В своих речах Гитлер использовал еще один элемент, который без промаха действовал на массы, когда в памяти еще свежи были ужасы первой мировой войны. Речь идет о концепции «аутентичного внутреннего переживания», как это называет Джозеф Стерн. Собственное «фронтовое переживание» было главным козырем Гитлера. Он не уставал пользоваться этим козырем, убеждая массы в том, что каждое его слово является выражением самых искренних чувств. Собственное фронтовое переживание заменяло детально разработанную программу и апеллировало к чувствам масс. Эту апелляцию к чувствам он очень умело вновь и вновь пускал в ход с некоторыми вариациями: «Вот мой опыт, вот мои железные убеждения, вот мое репрезентативное переживание мира. Это тот источник, который освящает мою любовь и мой гнев».

Фанатик, умеющий так убедительно представить свое дело, выглядел в столь политически неустойчивое время, как двадцатые годы в Германии, вне сомнения, «чрезвычайно привлекательной фигурой», которая легко могла повысить свой ранг до «избавителя». В основе главного его дара — при помощи слов увлекать за собой других людей, подчинять их своему влиянию и убеждать — лежала отчасти также способность сознательного использования голоса как инструмента, позволявшая всякий раз достигать желаемого оптимального воздействия. При необходимости он вставлял в свои речи приступы дикого гнева, распаляя своей страстью аудиторию. Эрих Фромм считает, что гнев Гитлера был настоящим, но приступы гнева ни в коей мере не были неконтролируемыми, они планировались с холодной расчетливостью. Этот ораторский дар положил начало политической карьере Гитлера, которого за сенсационный эффект пропагандистских выступлений называли «барабанщиком». Уже на первом массовом собрании партии в банкетном зале мюнхенской пивной «Хофбройхаус» 24 февраля 1920 года он, несмотря на бурные споры, сумел перекрестить ДАЛ в «Национал-социалистическую немецкую рабочую партию» (НСДАП) и предложить ей «не подлежащую изменениям» программу, состоящую из 25 пунктов. Он оставил рейхсвер, в котором до сих пор состоял, и с этого момента посвятил себя исключительно политической агитации. Когда в партийных рядах стали слышны голоса недовольства стилем его работы, он, угрожая отставкой, сразу же потребовал для себя пост Первого председателя с диктаторскими полномочиями. Тут же основоположник партии Дрекслер лишился своего поста, и на его место был поставлен Гитлер со следующей формулировкой: «В знак признания Ваших огромных знаний… Вашего редкого ораторского дара комитет выражает готовность наделить Вас диктаторскими властными полномочиями и с чувством глубокого удовлетворения примет Ваше согласие занять пост Первого председателя». Этот «византийский тон последующего обожествления», наверное, уже тогда раздувал и усиливал тлевшее в нем сознание предназначенности судьбой.

Идентификация «движения» с личностью Адольфа Гитлера и созданный этим миф о харизматическом вожде, ответственном только перед самим собой, были нацелены, понятным образом, преимущественно на определенную группу нижнего слоя среднего класса, настроенную скорее всего на вульгарность, шовинизм, враждебность ко всему чужому, авторитаризм и грубое мужское начало, антиинтеллектуальность и прежде всего антисемитизм. Кстати, Себастьян Хафнер правильно распознал, что решение Гитлера возвести себя в «фюреры» было обусловлено не только тем, что он «открыл в себе гипнотическую способность овладевать коллективным подсознанием всякий раз, когда оно позволяет это с собой проделать», но также и тем, что он осознал невероятно стимулирующее воздействие возбужденных масс на себя самого. Отшельник и чудак, еще в недавнем прошлом замкнутый и неконтактный, внезапно стал кумиром масс, способным опьянять их и повелевать ими. Это раздуло его самомнение до невероятных размеров и, в то же время, укрепило его склонность к высокомерию и чувство избранности, тлевшее в нем с юности. Благодаря знанию психологии масс, почерпнутому, не в последнюю очередь, из вышедшей в 1919 году книги мюнхенского невролога Герхарда Росбаха «Die Seele der Massen» («Душа масс») и известного эссе Гюстава Ле Бона «Psychologie der Massen» («Психология масс») Гитлер научился блестяще управлять ими. При этом массам незачем было знать о том, что их идол не высоко их ставит и даже попросту презирает.

Для понимания дальнейшего следует уже здесь указать на то, что глубоко въевшаяся в сознание Гитлера ненависть к евреям даже в самом начале его политической карьеры носила характер навязчивого бреда. Ярким свидетельством этого может служить эпизод, рассказанный отставным майором Йозефом Хеллем. Во время одной из дискуссий, состоявшихся в 1922 году, Гитлер, в приступе фанатического расторможения сказал, что если он придет к власти, то «прикажет поставить на площади Мариенплац в Мюнхене столько виселиц, сколько поместится, лишь бы не мешать проезду транспорта, и прикажет вешать евреев, одного за другим, и висеть они будут столько, сколько позволят элементарные нормы гигиены. И как только снимут одних, сразу же будут повешены следующие, пока в Мюнхене не останется ни одного еврея».

Патологическая, непримиримая ненависть к евреям вызывала беспокойство даже у некоторых товарищей Гитлера по партии, и у некоторых из них начали возникать мысли о том, что «парень, пожалуй, просто свихнулся». Но что им, в конце концов, оставалось думать, когда, например, их фюрер, возвратившись из поездки в Берлин, с плетью — символом отеческой власти — в руке, обрисовал тамошнюю обстановку следующими словами: «Порой мне казалось, что я, как Иисус Христос, пришел в храм моего Отца и увидел в нем менял». Как вспоминает Эккарт, Гитлер, щелкая плетью, вещал, что на него возложена миссия, подобно Господу, явиться в столицу и изгнать из нее безбожников.

Уже в эти ранние годы идея избранности проявлялась у Гитлера в достаточно тревожных формах. Хелен Ханфштенгль, жена Эрнста Ханфштенгля («Путци»), очень близко знакомого с Гитлером в «годы борьбы», вспоминает: «У Гитлера все сильнее стали проявляться наполеоновские и мессианские замашки. Он заявлял, что чувствует себя призванным спасти Германию, и пусть не сейчас, но позже ему обязательно выпадет эта роль. Он проводил целый ряд параллелей между собой и Наполеоном».

В октябре 1923 года Гитлер решил, что время дня крайне правой революции созрело. Рапалльский договор, подписанный министром иностранных дел Германии Вальтером Ратенау, убитым в июне 1922 года членами тайного союза «Организация Консул», оккупация Рурской области французами и их бессмысленные репарационные требования на фоне дикой инфляции оказали политически и психологически дестабилизирующее действие на население Германии В результате чего создалась ситуация, о которой Гитлер мог только мечтать Пользуясь конфликтом, возникшим между имперским правительством в Берлине и правительством Баварии, сторонники Гитлера осенью 1923 года начали подготовку к восстанию и походу на Берлин. 8 ноября 1923 года в мюнхенской пивной Бюргербройкеллер проходил массовый митинг правых организаций, на котором выступали все местные «сильные люди» — генеральный государственный комиссар Густав Риттер фон Кар, командующий Баварским военным округом генерал фон Лоссов, полицейпрезидент Мюнхена Ганс Риттер фон Зайссер. В этот момент в зал ворвались штурмовики во главе с Гитлером. Они загнали этот триумвират в соседнюю комнату, после чего Гитлер объявил о низложении правительства Баварии, имперского правительства во главе со Штреземаном и имперского президента Фридриха Эберта. Тут же троим упомянутым выше господам были предложены влиятельные посты во временном правительстве во главе с Гитлером. Одновременно у присутствующей в зале публики успешно воспламенялся энтузиазм в поддержку «национальной» революции. Однако генерал Людендорф тем же вечером отпустил «пленных» домой, и баварским властям совместно с берлинским правительством уже на следующий день удалось разгромить путч Адольфа Гитлера.

Узнав, что его план потерпел провал, Гитлер пережил нервный срыв. Отчаянные вспышки гнева перемежались периодами паралича и нерешительности. Эти сомнения и колебания впервые выявили скрытое слабоволие Гитлера, свойственное многим людям в моменты, когда требуется принять решение. На людях Гитлер никогда не упускал возможности выставить напоказ свою якобы «железную» волю, но на самом деле и в более поздние времена неоднократно предпочитал выжидать развития событий, рассчитывая, что изменение обстановки избавит его от необходимости принимать решение.

Так произошло и сейчас. Не будучи способным принять решение, он заперся в пивной Бюргербройкеллер. Тогда генерал Людендорф, которого, кстати, Гитлер прочил на пост главнокомандующего новой национальной армией, решил взять дело в свои руки и в качестве последней попытки организовал шествие по направлению к центру города. Впоследствии нацисты создали героическую легенду вокруг этого марша, который завершился кровавой бойней у Зала полководцев на мюнхенской площади Одеон. Выстроенные на площади баварские полицейские открыли огонь по демонстрантам, 14 из которых были убиты, Людендорф был тут же арестован, а Гитлер присоединился к паническому бегству своих приспешников. Один из них при этом был смертельно ранен и, падая, свалил Гитлера на землю, из-за чего тот получил вывих левого плечевого сустава и перелом головки плечевой кости.

Когда спустя два дня полиция обнаружила его убежище в дачном домике «Путци» Ханфштенгля в Уффинге на озере Штаффелъзе, он на какой-то момент потерял самообладание и хотел застрелиться из револьвера. Эта неудачная попытка самоубийства (следующая произошла в 1931 году и связана с преждевременной смертью его племянницы Гели Раубаль) соответствует склонности Гитлера к депрессивным расстройствам. Эти расстройства всегда были вызваны у него каким-либо провоцирующим событием, в связи с чем их однозначно можно классифицировать как реактивные. Эти события позволяют сделать вывод о склонности Гитлера в случае неудачи или поражения к суициду. Себастьян Хафнер объясняет это тем, что личная жизнь Гитлера была слишком пуста и он не считал, что ее стоит сохранять в случае несчастья.

Помещенный в крепость Ландсберг, Гитлер вначале отказывался от пищи и только что-то бормотал себе под нос в глубокой подавленности. Не только крушение революции, но и насмешки, доходившие до него со страниц газет, где писали о «миниреволюции из пивнухи» и о «крикливой шестерке Людендорфа», тяжело отражались на его психике. Что может быть страшнее для человека, глубоко убежденного в собственной уникальности и в том, что он избран судьбой для спасения Германии, чем выглядеть смешным в глазах общественности? В таком свете двухнедельный отказ от пищи на фоне депрессивного состояния также приобретает суицидальную окраску.

Доктор Йозеф Бринштайн, занимавший в то время должность тюремного врача, 8 января 1924 года дал по этому поводу следующее заключение: «Сильная реакция на провал путча, вызвавшая временную патологическую душевную депрессию». Эту депрессию заключенный полностью преодолел через десять недель. Боли, вызванные травмой, полученной при падении, также мучили его не долго. 19 января доктор Бринштайн записал: «Боли в поврежденной руке заключенного подследственного Адольфа Гитлера, вызванные травматическим раздражением нервов, за последние дни стали существенно менее интенсивными. Сон нормализовался».

Многие биографы и врачи Гитлера в своих записках продолжают упорно настаивать на том, что под впечатлением от провала у него на некоторое время появилась «невротическая дрожь». Мазер при этом опирается на показания некоего Алоиза Отта, работавшего в то время в тюрьме на должности учителя и якобы видевшего, что «у Гитлера тряслась и левая рука, и левая нога». Однако в записях доктора Бринштайна за все время, проведенное Гитлером в заключении, нет об этом никаких упоминаний, что позволяет предположить обычный физиологический тремор, который может появиться у любого человека в моменты сильного психического напряжения.

На двух фотографиях, относящихся к 1924 году, видно, что левая рука Гитлера, прижимающая к телу головной убор, как бы сведена судорогой. Мазер трактует это, как доказательство наличия у Гитлера «невротического тремора». Однако, скорее всего, это следствие нарушения подвижности плечевого сустава после перенесенной травмы. Известно, что после вывиха плечевого сустава и его последующей фиксации очень часто происходит сокращение суставной сумки, ведущее к существенному сокращению подвижности руки. Для ликвидации этих последствий требуются длительные специальные упражнения. Это предположение подтверждают показания доктора Морелля, которому Гитлер 31 марта 1945 рассказал, что в 1923 году его левая рука долго была «парализована», т. е. подвижность ее была сильно ограничена, и что для преодоления этого потребовались «напряженнейшие упражнения».

Когда 22 февраля 1922 года его перевели в мюнхенскую следственную тюрьму, он уже был в отличной душевной и физической форме, и многие наблюдатели, следившие за последовавшим вскоре процессом по делу о государственной измене, считали, что Гитлер на нем стал истинным победителем и в риторическом, и в политическом смысле. Он был приговорен к пяти годам заключения в крепости, что общественность сочла смехотворно мягким наказанием. После оглашения приговора он вновь на короткое время впал в депрессию, но уже очень быстро вновь обрел веру в свое «предназначение», о чем свидетельствуют слова из его дневника: «Процесс буржуазной тупости и личных склок завершен — с сегодняшнего дня начинается «Моя борьба»!» С этого начинается также история самого успешного и, одновременно, самого нечитанного бестселлера мира.

За несколько дней до Рождества 1924 года Гитлер был выпущен из крепости Ландсберг на поруки, 16 февраля после отмены чрезвычайного положения по распоряжению премьер-министра Баварии доктора Генриха Хельда НСДАП вновь становится легальной партией. Возобновляется выпуск газеты «Фёлькишер Беобахтер» — первый после отмены запрета номер открывает передовая статья Гитлера «Новое начало» — автор обещает впредь вести политическую борьбу исключительно легальными методами и в интересах единства партии выражает готовность к компромиссам. Однако слишком скоро стало ясно, сколь серьезную опасность Гитлер как оратор представляет для безопасности государства, и ему было запрещено публично выступать на всей территории Баварии. К этому запрету присоединились почти все земли Германии, включая Пруссию. Ко всеобщему изумлению, он воспринял это исключение из общественной жизни столь же равнодушно, как раньше тюремное заключение, и постарался использовать представившееся свободное время для укрепления контактов с крупными партийными функционерами и выработки долгосрочной политической стратегии.

14 февраля 1926 года на общепартийном «собрании фюреров» в Бамберге после пятичасовой речи Гитлер добился окончательного принятия программы НСДАП 1920 года и объявил эту программу «основополагающим актом нашей религии, нашего мировоззрения. Потрясение этих основ было бы предательством по отношению к тем, кто умер с верой в нашу идею». В полном соответствии с мессианским предназначением теперь, по меткому определению Толанда, «национал-социализм стал религией, а Гитлер — спасителем, распятым у Зала полководцев и воскресшим в ландсбергской тюрьме».

Весной этого же года Гитлер установил полный контроль над НСДАП, что означало конец всякой внутрипартийной демократии и полное подчинение партии принципу фюрерства. Если в каком-либо движении политическая лояльность принимает форму вероисповедания, то возникает потребность в какой-то форме библии — достаточно вспомнить «Вопросы ленинизма» Сталина или «цитатник» Мао. Эту роль должна была выполнить книга Гитлера «Майн Кампф», первую часть которой он продиктовал своему секретарю Рудольфу Гессу в ландсбергской тюрьме. Опубликованная в 1925 году, она с этого момента становится обязательным чтивом для всех лартайгеноссен.

Основные требования мировоззрения, вынесенного на суд читателей на страницах этой книги, сводятся к завоеванию «нового жизненного пространства» для «немецкого народа» на востоке и бескомпромиссное проведение в жизнь национал-социалистической расовой политики. Подготовка масс к реализации этих чудовищных проектов требовала подготовительной работы — нужно было создать объекты, на которых сконцентрировалась бы ненависть соотечественников. Наряду с так называемой «жизнью недостойной жизни» к числу целевых объектов были отнесены расовонеполноценные в глазах Гитлера славянские народы и, конечно же, евреи. В этой связи следует упомянуть о его Второй Книге, где уже вполне отчетливо видны контуры будущего геноцида. Здесь он открыто говорит об «истреблении рассадников кровосмешения» и о «гнойных очагах, в которых благоденствует международный еврейский червь, разъедающий народы». Текст был готов в 1928 году, но полагают, что Гитлер запретил его публикацию, опасаясь, что внимательный читатель сможет распознать в этих пассажах планы массовых убийств.

Снова и снова исследователи задаются вопросом о том, существует ли психологическое объяснение патологической ненависти Гитлера к евреям, и можно ли определить дату возникновения у него этого агрессивного антисемитизма. Антисемитизм присутствовал у Гитлера уже в венский период его жизни, но в это время он не носил столь явно выраженного характера, что следует из высказываний самого Гитлера: «Тогда я еще считал евреев последователями одной из религиозных конфессий и полагал, что соображения человеческой терпимости, не допускающие борьбы с религией, распространяются и на этот случай. Поэтому тон, в котором высказывалась антисемитская пресса, представлялся мне недостойным традиций культурной нации. Меня приводили в ужас упоминания о некоторых событиях эпохи средневековья и я вовсе не хотел бы стать свидетелем повторения таких событий». Однако под влиянием антисемитской пропаганды — вспомним зловещую роль Люгера, Шенерера, Ланца фон Либенфельса — и националистических лозунгов до начала и во время первой мировой войны, которые всю вину за беды немецкого народа сваливали на евреев и «продавшихся евреям» большевиков, с юности присущая ему латентная неприязнь к евреям превратилась в конечном итоге в «безграничную ненависть к евреям», о которой сообщают свидетели, общавшиеся с ним в последний период войны, и которая явно видна в «Экспертном заключении по еврейскому вопросу», составленному в 1919 году.

В ненависти Гитлера к евреям наверняка сыграл свою роль еще один момент из области тактики политической борьбы. Он должен был знать из истории, сколь уникальной легитимацией пользовался антисемитизм в традиции христианского Запада и сколь успешно различные христианские правители издавна использовали преследования евреев как средство манипулирования массами для достижения собственных интересов. Даже высшие церковные авторитеты с самого момента зарождения христианства призывали к преследованиям против еврейского народа, так что даже моральные принципы христианского Запада не препятствовали нещепетильному политику типа Гитлера использовать евреев в качестве идеального объекта для «легитимации недозволенной ненависть. Тем не менее последующая эскалация патологической юдофобии Гитлера исторически уникальна и не может вызвать ничего, кроме отвращения. Историк Эберхарл Еккель собрал вместе антисемитские выражения, часто употреблявшиеся Гитлером и рассчитанные на публику, привыкшую извергать свои эмоции при помощи образов, столь же противных человеческой природе. Эта подборка позволяет увидеть устрашающее душевное состояние фанатика в весьма характерном свете: «Еврей — это червь в гниющем теле, зараза, страшнее, чем некогда черная смерть, бациллоноситель наихудшего сорта, возмутитель спокойствия человечества, трутень, втершийся в человеческую среду, паук, медленно высасывающий кровь из пор народа, стая крыс, между которыми не прекращается кровавая драка, паразит в теле других народов, который непрерывно размножается подобно вредоносным бациллам, вечная пиявка, вампир народов». Если в головы людей постоянно вбивается и вжигается ненависть к евреям, то вопрос о выбросе аккумулируемой агрессии без наступления уголовно-правовых последствий становится лишь вопросом времени И это время было уже совсем недалеко.

Гитлер и женщины

«Я бесконечно счастлива, что он так меня любит, и молюсь о том, чтобы так было всегда. Если он когда-нибудь перестанет любить меня, то моей вины в этом не будет».

(Из дневника Евы Браун, 18 февраля 1935 г.)

Нарушенная способность Гитлера вступать в контакты и дефекты его личности проявились, наряду с прочим, и в том, что он на протяжении всей своей жизни не был способен к дружбе. Иоганна Вольф, работавшая личным секретарем Гитлера с 1929 года, рассказывала: «Мне неизвестно о его дружбе с кем-либо. Он был очень замкнутым человеком» Старые соратники также не были исключением — в особенности после прихода к власти в 1933 году Гитлер всячески избегал личных контактов с ними, возможно, чтобы «не разбавлять свое историческое величие низкими мирскими отношениями» — человеческая несостоятельность, которую Ганс-Юрген Айтнер считает характерной для «типичного гиперсенситивного нарцисса, бессовестно воздвигшего дистанцию между собой и ближними».

Подобное же отсутствие сочувствия, истинной симпатии, нежности и тем более любви проявились и в отношениях Гитлера с женщинами. Эрих Фромм очень верно подметил, что женщины, возбуждавшие интерес Гитлера, принадлежали к двум категориям, которые различались между собой в основном социальным рангом: «респектабельные» дамы, принадлежавшие к состоятельным или влиятельным кругам, известные актрисы или простые женщины, которые по своему социальному и интеллектуальному уровню стояли «ниже его».

К женщинам первой группы принадлежали немолодые состоятельные дамы из высших слоев общества, от которых он или его партия получали крупные подарки. Почитание этих дам имело свое продолжение также и в интимной сфере. Однако для Гитлера они представляли собой прежде всего эротически непритягательные материнские фигуры, во власть которых он отдавался чисто по-мазохистски. Об одном случае, иллюстрирующем подобное мазохистское поведение Гитлера покорное подчинение скипетру женщины в условиях интимного уединения — позднее рассказала жена Эрнста Ханфштенгля. Случай этот произошел в загородном доме Ханфштенглей неподалеку от Мюнхена. Когда муж на несколько минут вышел из комнаты, Гитлер упал перед ней на колени, назвал себя ее рабом и стал сетовать на судьбу за то, что она слишком поздно подарила ему горькое и вместе с тем сладкое переживание от встречи с ней. Он вел себя, как маленький мальчик, положил голову ей на колени. «Было бы ужасно, если бы кто-то вошел в комнату. Унизительно для него».

В еще более явной форме мазохизм Гитлера проявился в сцене, которая разыгралась в 1935 году в рейхсканцелярии, что подтверждается документом, который был найден Вальтером Лангером в 1972 году. Речь идет об известной киноактрисе Ренате Мюллер, которая провела в рейхсканцелярии вечер и подробности потом рассказала директору А. Цайсслеру. Последний в 1943 году записал следующее: «Она была уверена в том, что он собирается вступить с ней в интимную связь. Они разделись и уже совсем собрались было отправиться в постель, когда он бросился на пол и потребовал, чтобы она на него наступила. Она запротестовала, но он продолжал настаивать, называл себя недостойным, осыпал себя обвинениями и мученически извивался перед ней. Эта сцена была для нее невыносима, и в конце концов она уступила его желанию и стала топтать его ногами. Это очень его возбудило, он просил еще и еще и при этом все время говорил, что он не заслуживает и этого и не стоит даже того, чтобы находиться с ней в одной комнате. Чем больше она его топтала, тем больше он возбуждался». В 1936 году, скорее всего, под давлением Гитлера Ренате Мюллер покончила жизнь самоубийством, выбросившись из окна.

Примечательно, что многие женщины, близкие Гитлеру, покончили с собой или, по меньшей мере, пытались это сделать. Первый известный случай касается тогда шестнадцатилетней Марии Райтер из Берхтесгадена. Ее любовь к Гитлеру, который был на двадцать лет старше, вылилась в такой «поток страсти», что в 1927 году при известии о его желании сожительствовать с ней без вступления в брак она попыталась повеситься. Это в последнюю минуту удалось предотвратить Похожие попытки самоубийства позже предпринимали венка Зузи Липтауэр, леди Юнити Митфорд и дочь американского посла в Берлине Марта Додд. Мы не располагаем никакими указаниями на то, что подобные события вызывали у Гитлера какое-либо душевное волнение, за исключением самоубийств Гели Раубаль и бывшей актрисы Инги Лей, жены нацистского бонзы Роберта Лея. В 1943 году, перед тем, как выброситься из окна, она оставила письмо Гитлеру, которое, как сообщают, глубоко его потрясло.

Столь явная готовность к самоубийству многих женщин, имевших близкие отношения с Гитлером, — Ева Браун также дважды предпринимала попытку самоубийства — кажется удивительной, если учесть, что, по сообщениям Ханфштенгля и Шпеера, Гитлер даже в зрелые годы в отношениях с женщинами проявлял исключительную робость. Он сам говорил, что в юности был очень робок и лишь издали и в основном лишь тайком обожествлял в мечтах хорошеньких белокурых девушек, например, свою горячо обожаемую юношескую любовь Стефани из Линца. Даже в Вене он был очень скован и так и не набрался мужества каким-либо образом выразить свои чувства. Но в другом месте мы узнаем, что в венские времена до 1913 года ему встретилось «много красивых женщин» и можно определенно предположить, что в венский период он неоднократно вступал в контакт с лицами женского пола для удовлетворения полового влечения. По данным опроса, проведенного в Вене перед первой мировой войной, 75 % молодых людей совершили свое первое половое сношение с проститутками. Примерно у 20 % других это произошло с домашней прислугой или с официантками. Поэтому вполне однозначно следует толковать переданное Генри Пиккером высказывание Гитлера, сделанное им в 1942 году о том, что он «лишь потом узнавал обо многих девчонках, в основном официантках… что они к тому моменту уже были матерями внебрачных детей».

И после войны он, подобно многим бывшим фронтовикам, спешил наверстать упущенные возможности для сексуальных контактов и в начале двадцатых годов приобрел в Мюнхене славу настоящего бабника. Приятели порой называли его «королем Мюнхена», и считалось, что самые красивые и состоятельные женщины города были у его ног. Недаром же газета «Мюнхнер Пост» за 3 апреля 1923 года писала, что «втрескавшиеся в Гитлера бабы» занимали или даже дарили ему деньги, а также «делали взносы не только наличными».

Ко второй категории относились хорошенькие, молодые, в основном полногрудые женщины, которые умели терпеливо оставаться на заднем плане и подчиняться его желаниям. В сексуальные отношения он вступал только с женщинами этой группы, к которой принадлежали Гели Раубаль и Ева Браун. Гитлер вообще был ценителем женской красоты. После 1933 года эту его склонность поддерживал Геббельс, ловко устраивавший встречи наедине, например, с Гретль Слецак, дочерью Лео Слецака, или с актрисой Мади Раль. Дошло ли при этом до сексуальных контактов, остается неизвестным.

Анжела Раубаль, которую все называли Гели, была дочерью сводной сестры Гитлера Анжелы. Сестра вела хозяйство в дачном доме Гитлера в Оберзальцберге. Ее дочь, учившаяся в Мюнхене, поселилась в комфортабельной 9-комнатной мюнхенской квартире своего дяди Адольфа на Принцрегентенплац, которую он приобрел в 1929 году. Так возникла кровосмесительная связь, ставшая самой большой любовью в жизни Гитлера. По словам фотографа Генриха Гофмана, Гели Раубаль была «милой молодой женщиной, безыскусность и беззаботность которой вызывали всеобщую симпатию». По словам дочери Гофмана Генриетты (фон Ширах), Гели была «простоватой, милой, полногрудой, немного ехидной и задиристой». С самого начала Гитлера потянуло к ней. Вначале он сохранял при посторонних роль дяди, но вскоре уже и не пытался всерьез скрывать своих попыток добиться ее благосклонности. Он «всюду следовал за ней, как ягненок» и усердно старался прочесть любое желание в ее глазах. Не желание поплавать в озере Химзее «было для него важнее, чем самое важное совещание», и, к прискорбию своих партайгеноссен, он иногда давал себя уговорить сопровождать ее в походы за покупками. Уезжая из города, он отряжал двух сопровождающих для ее охраны, которые тенью следовали за ней повсюду. Когда Гофман осторожно намекнул Гитлеру, что подобное ограничение личной свободы рано или поздно сделает столь жизнерадостную молодую даму, как Гели, несчастной, тот резко ответил: «Я никогда не допущу, чтобы она попала в руки какого-нибудь мошенника или авантюриста… Я люблю Гели, я мог бы даже на ней жениться». В отличие от других связей Гитлера, например, с Марией Райтер или позже с Евой Браун, в этой тайной связи со своей племянницей Гели ревновал всегда он, и он был послушен ей во всем.

Из воспоминаний «Путци» Ханфштенгля мы можем кое-что узнать об отношениях Гитлера с женщинами и о его сексуальной жизни, хотя тех фактов, которыми мы располагаем, недостаточно для построения подробной картины его сексуальной практики. Есть, однако, все основания согласиться с Эрихом Фроммом в том, что, с большой вероятностью, «природа сексуальных интересов холодного, робкого человека с садистскими и деструктивными наклонностями, подобного Гитлеру, была в основном извращенной… и его сексуальные желания в отношении женщин социально более низкого типа в основном сводились к вуайеристским, с анально-садистским оттенком». Что касается кровосмесительной связи Гитлера с Гели Раубаль, это подтверждается сообщениями и высказываниями отдельных свидетелей-современников. Сама Гели однажды весьма многозначительно сказала подруге: «Мой дядя — чудовище. Невозможно представить себе, чего он от меня добивается». Сообщение Франца Ксавера Шварца, бывшего казначея НСДАП позволяет догадаться, какого сорта были «чудовищные поползновения» дядюшки. Шварц, в частности, говорил, что Гитлер подвергся шантажу со стороны некоего человека, завладевшего порнографическими рисунками, на которых Гитлер изобразил Гели в позах, «которые отвергла бы любая профессиональная натурщица». Судя по всему, позднее Гитлер нанес аналогичную травму Еве Браун, поскольку она жаловалась в письме подруге, что должна позировать своему «фюреру» порой в почти неприличных позах. В случае Гели Раубаль извращенные желания Гитлера, похоже, заходили дальше разглядывания ее тела в компрометирующих положениях, если, конечно, правда то, что сообщает Иорберт Бромберг: «Для получения полного сексуального удовлетворения Гитлеру было необходимо, чтобы женщина, сидя на корточках над его головой, помочилась ему на лицо». В медицине такого рода необычная сексуальная практика называется уролагнией — половое извращение, при котором имеет место повышенный интерес ко всему, что связано с мочеиспусканием, и при котором всегда существует сложное переплетение садизма с мазохизмом. Уже Вальтер Лангер, составляя психограмму Гитлера, обратил внимание на подобный перенос сексуального инстинкта на органы, которые обычно обладают опосредованными сексуальными стимулами. Если таким эрзац-органом становится глаз, то созерцание становится сексуальным действием, и похоже, что именно это произошло с Гитлером. И действительно, согласно различным свидетельствам, уже в первые «годы борьбы» ему в Берхтесгаден привозили молоденьких девушек, и он с большим удовольствием рассматривал их в обнаженном виде. И позднее он никогда не мог досыта насмотреться на стриптиз, за которым наблюдал в бинокль.

Бромберг попытался на основе доступных фактов о причинах сексуальных страхов и характерных контрмер Гитлера проследить возникновение присущих ему извращений. При этом он счел, что сильный страх перед кастрацией и страх перед женским половым органом сыграли решающую роль в том, что Гитлер предпочитал созерцать, а не действовать, и что его возбуждал вид вульвы не столько спереди, сколько сзади. В этом смысле можно также понять замечание Рема, сделанное им как-то в присутствии Гитлера: «Он думает о деревенских девках, когда они, работая в поле, наклоняются так, что можно видеть их задницы. Вот что ему нравится, особенно если они большие и круглые. Вот это половая жизнь Гитлера. Ну и мужик!»

Своим шокирующим опытом с «дядей Адольфом» Гели Раубаль поделилась, по-видимому, не только с подругой, но и с некоторыми другими доверенными лицами, например, с Отто Штрассером, соратником Гитлера с первого часа В отчаянии от странных требований и чрезмерной опеки ревнивого дяди, из-за которой она практически не могла завести никаких знакомств, она начала интрижку с шофером Гитлера Эмилем Морисом, которая, однако, была быстро раскрыта бдительным дядей. В ответ на угрозы Гитлера Морис пригрозил, что в случае необходимости свяжется с газетой «Франкфуртер Цаитунг» и проинформирует общественность об интимной жизни фюрера, который выставляет себя перед общественностью аскетом и образцом высокой нравственности. После этого Морис получил зц молчание двадцать тысяч марок, после чего смог стать владельцем магазина и независимым человеком, а Гитлер счел инцидент исчерпанным. Напряжение между Гели и ее дядей, тем не менее, продолжало нарастать, и дело кончилось тем, что наутро после бурной ссоры 17 сентября 1931 года Гели покончила с собой, выстрелив себе в сердце из пистолета.

Если не считать матери, Гели была единственным человеком, к которому Гитлер когда-либо в жизни испытывал любовь, и ее потерю он перенес настолько тяжело, что в приступе депрессивного отчаяния якобы сам попытался лишить себя жизни, чему в последний момент помешал Рудольф Гесс. Терзаемый горькими упреками совести за то, что ревнивыми собственническими притязаниями на ее молодую жизнь привел ее к этому акту отчаяния, он был психически не в состоянии принять участие в ее погребении в Вене Лишь несколько дней спустя он инкогнито посетил ее могилу. Считается, что именно тогда он в качестве наказания отказался от животных мясных белков и стал вегетарианцем.

Настало время Евы Браун, привлекательной 17-летней девушки, дочери мюнхенского учителя. Гитлер познакомился с ней в студии Гофмана 1929 году еще при жизни Гели и они неоднократно совершали совместные загородные прогулки и посещали театры. Привязчивая натура и терпеливая нежная любовь сделали свое дело. В начале 1932 года желанная цель была достигнута — она стала его возлюбленной и он принадлежал только ей. Не позднее чем к этому времени относятся записи в дневнике Евы Браун, свидетельствующие о том, что, вопреки широко бытующему мнению, с потенцией у Гитлера все было в порядке. Предположения о том, что Гитлер не был способен физически любить женщин, основаны на слухах, согласно которым у него было только одно яичко. Мазер считает эти слухи вымыслом, ссылаясь непонятно почему на сомнительные высказывания лейб-медика Гитлера доктора Морелля. Однако эти слухи все же имеют под собой определенное основание. Существует составленное еще в двадцатые годы заключение мюнхенского уролога профессора И. Кильлейтнера, согласно которому у Гитлера было только одно яичко, и профессор «уже ничем не мог помочь пациенту, ввиду его возраста». Речь, по-видимому, идет о крипторхизме, при котором в процессе развития плода мужского пола одно яичко остается в тазовом канале. При вскрытии трупа Гитлера этот диагноз был, кстати, подтвержден. В детском возрасте подобный дефект легко устраняется оперативным путем, однако это совершенно невозможно, если пациент достиг тридцати — примерно столько лет было Гитлеру к моменту данного урологического обследования.

Такой дефект встречается не столь уж редко и, как правило, не приводит к нарушениям половой функции. Об этом свидетельствуют и дневниковые записи Евы Браун. Вот одна из них, за 1935 год: «Я нужна ему только для определенных целей иначе невозможно. Если он говорит, что любит меня, то он имеет в виду только этот момент». Эта цитата бросает свет на отношение Гитлера к женщинам вообще. Позднее в беседах он не раз высказывал мнение о том, что «великий человек» (себя он, естественно, также относил к этой категории) для удовлетворения сексуальных желаний может держать при себе девушку, обращаться с которой можно как с несовершеннолетним и почти бесправным ребенком, без всякого внутреннего участия и чувства ответственности. Его отношения с Евой строились примерно в том же духе. Позднее это подтвердил Альберт Шпеер: «В общем-то ее чувства не особенно его заботили и он почти не обращал внимания на ее присутствие. Он не стесняясь говорил при ней о своем отношении к женщине очень умный человек должен брать в жены примитивную и глупую женщину».

Такая установка Гитлера позволяет понять, почему его брак с Евой Браун был оформлен, да и то символически, лишь в самый последний кульминационный момент той драмы апокалиптического краха, которая была инсценирована им же самим. Его нежелание вступать в брак имело несколько причин. Во первых, он опасался потерять какую то часть харизматического излучения в глазах женской части электората и тем самым создать ненужные сложности в политической карьере. Об этом он говорил открыто: «Многие женщины поддерживают меня, потому что я не женат. Это было особенно важно в годы борьбы. Здесь, как у киноактера когда он женится, он теряет в глазах поклонниц нечто и перестает быть для них идолом». Другая причина коренилась в патологически выраженном нарциссизме, который категорически отвергал все, способное отбросить минимальную тень на его гипертрофированную личность. Это относилось даже к самым незначительным мелочам. Даже перед Гели он не решался появиться в плавках, опасаясь, что появление в обнаженном виде уронит его достоинство. Но той же причине он последовательно избегал любых форм спортивных занятий. Это касалось зимних видов спорта, конного спорта, танцев и любых других физических упражнений.

Но больше всего его должна была пугать мысль о последствиях возможного брака, о чем можно судить по таким его словам: «Не хватало мне еще только жены, чтобы своей болтовней она отвлекала меня от работы! Я никогда не мог бы жениться. А если дети, какие проблемы! В конце они попытались бы еще объявить сына моим преемником. Кроме того! У такого человека, как я, нет шансов получить достойного сына. Это почти закон в подобных случаях. Вот, смотрите, сын Гете совсем никудышный человек».

Для такого человека Ева Браун должна была быть идеальной партнершей любовницей и секретом, привилегия быть посвященным в который принадлежала «только выдающимся людям». От нее он требовал прежде всего покорности, что следует из разговора, состоявшегося 25 января 1942 года: «Мужчина имеет право определять собой характер каждой женщины. Женщине ничего другого не нужно». Ева была именно такой преданная ему до гроба, она в письмах сестре называла своего возлюбленного только «фюрер» и лишь покорно пыталась предугадать его желания. Зная, что Гитлеру нравятся полногрудые женщины, она вначале даже пыталась имитировать большую пышность форм, подкладывая в бюстгальтер носовые платки!

Сколь несчастной сделала эту молодую женщину холодная, аффективная связь с Гитлером, который никогда и ни при каких обстоятельствах не считался с ее чувствами, можно судить по многочисленным записям в ее дневнике. Вот одна из них, от 11 марта 1935 года: «Я желаю лишь одного — тяжело заболеть и хотя бы дней на восемь забыть о нем. Почему со мной ничего не случится, почему я вынуждена во всем этом участвовать. Лучше бы я с ним никогда не встречалась. Я в отчаянии… Почему меня черт не заберет. У него там наверняка лучше, чем здесь». Аналогичные жалобы можно найти и в последующих записях. 28 мая 1935 года она пишет о том, что снова намерена покончить с собой, на сей раз «гарантированным способом» (предыдущая попытка была неудачной). Но и эта, вторая попытка самоубийства, на сей раз с помощью таблеток ванодорма, также не удалась.

На пути к власти

В конце марта 1930 года, к моменту назначения рейхсканцлером Генриха Брюнинга, который по поручению рейхспрезидента Гинденбурга, начиная с сентября 1930 года, провел переход к первому так называемому «президентскому правлению» Веймарской республики, на Германии в полной мере начал сказываться ужасный шок «черной пятницы» — экономического кризиса 24 октября 1929 года. Началась гонка между правительством и кризисом, открывшаяся в июле 1930 года указом президента о вступлении в силу статьи 48 Веймарской конституции, наделяющей президента особыми полномочиями в случае чрезвычайного положения в государстве. За этим последовал парламентский кризис — большинство депутатов проголосовало за отмену чрезвычайных указов, — который вынудил Гинденбурга и Брюнинга немедленно назначить новые выборы. После невиданной доселе в Германии избирательной кампании 14 сентября 1930 года НСДАП получила 107 мандатов в рейхстаге, что вызвало настоящее политическое землетрясение. С этого дня НСДАП начинает целенаправленный штурм парламентской системы парламентскими средствами. Средства известны и проверены — невыполнимые законопроекты и безудержная демагогическая травля. После банковского краха в начале лета 1931 года начинается лавинообразный рост безработицы, радикализация настроений неудержимо увлекает общество к грани гражданской войны, чему немало способствуют стычки между группами коммунистических и национал-социалистических боевиков. Тем временем Гинденбург становится все более доступен праворадикальному влиянию. Именно под этим влиянием он вновь принуждает Брюнинга издать чрезвычайный указ о введении президентского правления.

Уже в эти годы политического восхождения проявился взрывной характер Гитлера и его неспособность управлять аффективными эмоциональными проявлениями. Не исключено, однако, что к подобным эмоциональным взрывам он прибегал целенаправленно, когда это требовалось для осуществления его желаний. Вот что сообщает опальный соратник Гитлера Отто Штрассер: «В один прекрасный день он осознал, сколь сокрушительное воздействие оказывают взрывы его гнева. Начиная с этого момента, он пользовался гневом и криком как «оружием». Примерно такое же описание взрывов гнева Гитлера в период 1929–1932 годов дает доктор Отто Вагенер, бывший начальник штаба СА, позднее также угодивший в опалу: «В подобных случаях он мог впасть в гнев и возмущение, на его лбу, от переносицы до корней волос, вздувалась синяя жила, голос его срывался, и окружающие начинали опасаться за жизнь, не только его, но и свою собственную». Якоб Диль, назначенный после прихода к власти в 1933 году полицейпрезидентом Берлина, стал однажды свидетелем подобного возбуждения, безудержного и исполненного ненависти: «С прерывистым дыханием, мешая патетическую декламацию с хриплыми стонами, он предался своим диким фантазиям».

В некоторых источниках взрывчатость характера Гитлера, скорее всего, преувеличена, что породило различные легенды, согласно которым он бросался на пол и даже кусал ковры. Одно из описаний такого рода принадлежит бывшему президенту сената города Данцига Герману Раушниигу, которого, однако, историки подозревают в некоторой склонности к преувеличениям: «То, что я видел своими глазами, то, что мне рассказывали знакомые, было проявлением несдержанности на грани полного распада личности. Вопли, буйство, топание ногами, вспышки гнева напоминали выходки невоспитанного, избалованного ребенка: тю, несмотря на всю гротескность и кошмарность, сумасшествием это не было. Хотя, если уже нематодой человек барабанит кулаками по стенкам и топает, как конь, привязанный в стойле, или бросается на пол, то, вообще говоря, это должно заставить задуматься… Очевидно, тогда начинался период, когда он с помощью точно рассчитанных вспышек гнева хотел посеять панику в своем окружении и лишить его воли к сопротивлению. Люди начинали бояться его непредсказуемости». Также и Альберт Шпеер полагал: «Некоторые известные реакции Гитлера, производящие впечатление истерических, следует считать актерством». Нужно, однако, отметить, что ни в одном из этих сообщений не упоминается о «кусании ковров». Впервые упоминание об этом встречается в уже цитированной нами статье итальянского психиатра Дальма, опубликованной в медицинском журнале в 1944 году со ссылкой на Раушнинга. В этой статье автор употребил термин mangiatappeti (ковроедство), который затем некритично повторили некоторые другие авторы, например, Лангер и Стерпеллоне.

Тем не менее во время своего участия в бурной избирательной кампании на пост рейхспрезидента, в которой весной 1932 года ему противостоял престарелый Гинденбург, Гитлер бросил в бой все и полностью использовал свое тактическое и риторическое мастерство. Уже за несколько недель до назначенного на 13 марта 1932 года первого тура голосования он боролся из последних сил, но тщательно старался скрыть от публики признаки усталости и даже истощения, стремясь продемонстрировать силу и выносливость. Однако Альберт Кребс, в то время гауляйтер Гамбурга, увидел его в те дни с другой стороны. В личной беседе он узнал от Гитлера «о его ипохондрических страхах за собственное здоровье» и о многочисленных так называемых психосоматических симптомах — желудочных коликах, обильных потовыделениях и состоянии возбуждения, при котором его конечности начинали трястись. Больше всего Гитлера беспокоили боли в желудке, в которые он считал предвестниками рака. Гитлер опасался, что эта болезнь оставит ему слишком мало лет для завершения его «дела». Себастьян Хафнер полагает, что эти страхи побудили Гитлера принять самое необычное и роковое решение его жизни — подогнать содержание политики и график ее проведения под недолгий, как он полагал, срок оставшейся ему земной жизни.

На выборах победил Гинденбург, но и Гитлер остался довольным их результатом. Во втором туре, состоявшемся 10 апреля 1932 года, он получил сенсационную прибавку в два миллиона голосов. Последующее правление кабинетов фон Палена и Шлейхера, просуществовавших очень короткое время, представляется нам теперь, с исторического расстояния, лишь спланированной прелюдией к захвату власти Гитлером. 3 декабря Франц фон Пален, назначенный на должность рейхсканцлера в мае, уступил место генералу Шлейхеру. Последний убедил Гинденбурга выдвинуть на пост рейхсканцлера лидера сильнейшей партии, то есть Адольфа Гитлера, хотя на последних выборах 6 ноября 1932 года НСДАП потеряла два миллиона голосов и сохранила только 31,1 % мандатов.

Неудача на выборах потрясла Гитлера. При этом следует учитывать, что во время избирательной кампании он получил известие о том, что Ева Браун пыталась покончить жизнь самоубийством, выстрелив себе в шею из отцовского пистолета. Из написанного в эти дни письма к Уинифред Вагнер видно, что политическая неудача и попытка Евы совершить самоубийство вновь вызвали мысль о суициде. В этом письме он давал понять, что утратил все надежды, и как только он убедится, что все потеряно, пуля прервет его жизнь.

Однако депрессивная фаза продолжалась недолго, и когда 30 января 1933 года он был назначен рейхсканцлером, энергия вернулась к нему. Формирование этого кабинета само по себе еще не стало так называемым «приходом к власти» Гитлера. Это стало реальностью только в последующие месяцы и явилось результатом безошибочной деятельности и энергичной, последовательной политики человека, одержимого жаждой власти. То обстоятельство, что приход к власти произошел законно и без кровавых революционных событий, поддерживало у бюргеров надежду, что «революционная» стихия в НСДАП начнет теперь отступать на задний план, и сам Гитлер превратится из радикального агитатора в мудрого и добродушного государственного деятеля. Но уже события 27 февраля 1933 года показали, что эта надежда не более чем наивная мечта. Хотя, как выяснилось, произошедший в этот день пожар рейхстага не был делом ни коммунистов, ни национал-социалистов, а лишь одного Маринуса ван дер Люббе, молодого голландца, симпатизировавшего коммунистической партии, который совершил поджог по личным мотивам. Гитлера охватил страх, приведший его на грань истерии, страх, что революция слева может лишить его того положения, которого он добился с таким трудом. После того, как Гинденбург 28 февраля ввел чрезвычайное положение, Гитлер 24 марта 1933 года спешно проводит закон о полномочиях и приступает к ликвидации демократического правового государства и установлению собственной власти в рейхе.

Одержимый параноидальным страхом перед личными врагами, способными представлять опасность для его только что завоеванного положения, он не делал исключения даже для ближайших сподвижников. 30 июня 1930 года это ярко продемонстрировало дело Рема. Для Гитлера Эрнст Рем, начальник могущественных штурмовых отрядов СА, был прежде всего опасным соперником, и его следовало устранить. С помощью Гейдриха, Геббельса и Геринга он организовал ряд гнусных интриг, позволивших обвинить Рема в заговоре с целью убийства фюрера. Отдав приказ убить Рема и многочисленных собственных товарищей и соратников, Гитлер впервые смог разрядить свои садистские побуждения на целый коллектив, который в данном случае состоял из его приспешников. Позднее он сам рассказывал об этом, и в его словах ощущается истинно сатанинская радость убийства и уничтожения: «Я отдал приказ расстрелять главных виновников этого предательства, и я также отдал приказ выжечь до кости язвы, отравляющие наш внутренний источник».

Еще в 1932 году, незадолго до прихода к власти, Гитлер открыто произнес слова, к которым очень стоило внимательно прислушаться: «Мы должны быть жестокими. Мы должны вновь обрести способность совершать жестокости с чистой совестью. Только так мы можем изгнать мягкотелость и сентиментальное филистерство из нашего народа». А убийства в «ночь длинных ножей»: уже имели жутковатый привкус грядущих преступлений Гитлера, его чудовищных приказов и варварских действий. Они также показали беспримерное безразличие Гитлера к человеческим судьбам не только евреев, цыган и славян, но и немцев — гражданских лиц, солдат и даже собственных партайгеноссен, принадлежавших, по его мнению, к «арийской расе господ». Сколь мало значили для него жизни молодых немецких парней, показывает признание Гитлера, сделанное им в 1934 году применительно к своим планам большой войны: «Если в один прекрасный день я прикажу начать войну, я не буду иметь права задумываться о десяти миллионах молодых людей, которых я пошлю на смерть».

Ремовский путч и гибель сотен людей без суда и следствия, акт произвола, совершенный исключительно для укрепления позиций трусливого и недоверчивого фюрера, мало взволновал старца Гинденбурга. Однако его возмутила — «казнь» супругов фон Шлейхер, совершенная двумя бандитами, нанятыми Гитлером, и президент потребовал провести расследование. Насколько жалким было в этот момент положение престарелого рейхспрезидента, показывает тот факт, что он не смог добиться выполнения своего требования и вместо этого подписал поздравительную телеграмму Гитлеру, текст которой был составлен функционерами НСДАП. В этой телеграмме Гинденбург выразил благодарность рейхсканцлеру за «спасение немецкого народа от страшной опасности». Гинденбург уже не был в состоянии осознать, что для Гитлера моральных барьеров не существует. Однако некоторые бывшие страстные поклонники фюрера, например, Хайн Рик, будущий участник операции Отто Скорцени по похищению Муссолини, подчеркивали, что для них самих с этого дня Гитлер перестал существовать как человек. За границей события в Германии также вызывали беспокойство. Источником самых острых нападок была Италия, в особенности после убийства австрийского канцлера Энгельберта Дольфуса при попытке национал-социалистического путча в июле 1934 года. В беседе с австрийским вице-канцлером Штарембергом Муссолини буквально предсказывал «конец европейской цивилизации», если эта «страна убийц и педерастов» покорит Европу, и называл Гитлера достойным отвращения, сексуально извращенным человеком и опасным дураком. Гинденбург был при смерти, и Гитлер готовил принятие закона, практически равного государственному перевороту. Согласно этому закону посты рейхспрезидента и рейхсканцлера объединялись в одних руках. Для этого конгломерата диктаторской власти Гитлер придумал название «фюрер и рейхсканцлер», и уже 19 августа 1934 года, через две с половиной недели после смерти Гинденбурга, немецкие избиратели на референдуме «подавляющим большинством голосов» одобрили этот закон.

В последующие годы целый ряд политических «успехов» Гитлера способствовал тому, что его популярность в Германии в целом однозначно росла, что часто кажется непонятным в историческом плане сегодняшнему поколению. Хафнер правильно считает, что первым из таких успехов было так называемое «экономическое чудо», которое, строго говоря, в действительности является заслугой не Гитлера, а гениального министра финансов Яльмара Шахта. В январе 1933 года в Германии было шесть миллионов безработных. В 1936 году была достигнута полная занятость, при этом не было инфляции, цены и зарплаты оставались стабильными. Сегодня совершенно ясно, что подобного результата может добиться только диктаторский режим с концлагерями в тылу и с жестким регулированием цен и заработной платы. Людям, жившим в то время в Германии, разглядеть это было трудно, а массам безработных было вообще глубоко наплевать, как и почему стало возможным это «чудо». Сегодня снова и снова можно встретить возражения, что только за счет введения всеобщей воинской повинности в рамках ремилитаризации и вооружения Германии, которая в 1933 году располагала армией численностью в 100 тысяч человек и не имела военной авиации, а в 1938 году стала сильнейшей военной и военно-воздушной державой Европы, сотни тысяч безработных исчезли с улиц, а другие сотни тысяч нашли работу, связанную с выполнением колоссальных военных заказов. Однако, как указывает Себастьян Хафнер в своей критической работе о Гитлере, историки почему-то любят забывать о том факте, что в 1936 году большинство из шести миллионов бывших безработных было занято не в оборонной промышленности, а в «совершенно нормальных отраслях».

Для того, чтобы в этих несомненных и поразительных успехах и достижениях усмотреть скрытое зерно грядущей катастрофы, рядовое немецкое население должно было бы обладать таким даром предвидения, какого, как известно, не оказалось у высокообразованных политиков и дипломатов зарубежных государств. За границей в Гитлере видели антидемократического и подчеркнуто националистического государственного деятеля, однако считали, что этот политик в состоянии реально оценивать критические ситуации и добиваться своих целей умеренными средствами, не угрожая миру. Здесь зарубежные политики проявили роковую недальновидность. Искусство перевоплощения и артистическое дарование, столь характерные для Гитлера, позволили ему произвести подобное впечатление и нарядить свою ложь и коварные планы в одежды миролюбия.

Подобные же методы он использовал и в тех случаях, когда речь шла об устранении внутрипартийной напряженности, например, незадолго до Рождества 1935 года. В начале января 1936 года он созвал на совещание всех рейхсляйтеров и гауляйтеров, с подернутыми влагой глазами умолял их хранить единство и поклясться ему в абсолютной преданности и верности на грядущие времена, что позволит достичь намеченных великих целей в будущем. Как и в смутные времена конца 1932 года, он грозил в противном случае неизбежно покончить с собой. Истерически продекламированная угроза самоубийства возымела действие, поскольку все присутствующие удалились глубоко потрясенными и готовыми в своей нерушимой верности «фюреру» последовать за ним на смерть.

Во внешней политике 1936 год был успешным, причем достигнутые успехи ничего не стоили Гитлеру. Год начался с введения войск в Рейнскую область, что совершилось при отсутствии какой-либо реакции со стороны зарубежных стран и чрезвычайно укрепило Гитлера в сознании собственного призвания настолько, что он гордо и провозгласил: «Я с сомнамбулической уверенностью иду путем, по которому ведет меня провидение». Однако неуверенность, в которой он пребывал в начале операции, ввергла его, очевидно, в состояние весьма сильного напряжения, психосоматическое воздействие которого сказалось более всего на желудке в форме сильных спазмов, а также вызвало повышенную возбудимость и бессонницу. Незадолго до Рождества — время, которое напоминало ему о смерти матери и повергало, как правило, в депрессивное настроение — к этому прибавилась еще и экзема на левой голени, в результате чего он практически не мог носить сапоги. Поэтому 25 декабря 1936 года он по рекомендации своего личного фотографа Гофмана обращается к доктору Теодору Мореллю, модному врачу, специалисту по кожным заболеваниям, который имел доходную практику на Курфюрстендамм в Берлине и отныне должен был исполнять обязанности личного врача Гитлера.

Остается неясным, почему на роль своего личного медика он выбрал именно этого врача, который, по мнению коллег, был небрежным и не соблюдал правил гигиены. Очевидно, свою роль сыграла при этом дружба, возникшая между фрау Ханни Морелль и Евой Браун. Так или иначе, но Морелль истолковал экзематозное изменение кожи как следствие нарушения пищеварения и назначил своему пациенту «для регулирования состояния нарушенной флоры кишечника» излюбленные в то время капсулы мутафлора, представляющего собой суспензию коли-бактерий. Дополнительно он прописал Гитлеру, имевшему склонность к пучению, так называемые «противогазовые пилюли по доктору Кестеру», содержавшие атропин и небольшое количество стрихнина. И, наконец, Морелль счел чрезвычайно однообразное вегетарианское питание Гитлера причиной спазмов желудка, поскольку оно вело к раздражению слизистых оболочек желудка.

Как бы сомнительны ни были лечебные мероприятия Морелля, Гитлер поверил в них. А когда менее, чем через месяц экзема исчезла, он объявил Морелля чудо-доктором, спасшим ему жизнь. Поэтому, вспоминая о прежнем безуспешном лечении у известного профессора Густава фон Бергмана из клиники Шарите и у доктора Эрнсга-Роберта Гравитца, руководителя Красного Креста, Гитлер с торжеством и восхищением заявлял: «Гравитц и Бергман заставляли меня голодать. Они разрешали мне употреблять только чай и сухари… Я был так слаб, что с трудом мог сесть за письменный стол. Потом пришел Морелль и вылечил меня».

В приливе новых жизненных сил, с чувством глубокого удовлетворения собственной особой и в сознании избранности «божественным провидением» 30 января 1937 года Гитлер вновь предстал перед рейхстагом. В одной из речей по случаю празднования четвертой годовщины своего канцлерства он патетически возвестил народу: «В этот день я смиренно воздаю хвалу провидению, милость которого позволила мне, некогда никому неизвестному солдату мировой войны… отвоевать нашему народу честь и порядочность». Какими средствами он собирался добиться этой цели, в частности, путем беспощадных преследований и уничтожения инакомыслящих, Гитлер вскоре дал понять на торжественном открытии Дома немецкого искусства в Мюнхене. Перед этим жюри, исходившее при отборе из чисто художественных критериев, включило в состав экспозиции много современных картин. Гитлер, считавший такое искусство «вырожденческим», заявил в своей речи при открытии, что в будущем от подобных художников необходимо будет избавляться, и недвусмысленно и цинично намекнул на то, как это будет происходить — их будут либо стерилизовать, либо преследовать как преступников: «Если они и вправду именно так видят действительность, то следует выяснить, какими причинами — механическими или наследственными — вызваны дефекты их зрения. В первом случае можно лишь выразить сожаление этим несчастным, во втором случае министерству внутренних дел крайне необходимо принять меры, дабы по меньшей мере пресечь дальнейшую передачу по наследству столь тяжких нарушений зрения. Если же модернистское искусство предстало перед общественностью по иным причинам, то речь идет о деянии, подпадающем под действие уголовного права». Едва ли в предшествующей истории найдется другой случай, когда бы убийственный цинизм совершенно одержимого манией величия и нарциссизмом диктатора, притом совершенно некомпетентного, был выражен более явным и зловещим образом! Заносчивость и высокомерие Гитлера, однако, еще далеко не исчерпали своих резервов. В феврале 1938 года он преподнес сюрприз своим генералам, сообщив о том, что немедленно принимает на себя верховное командование вермахтом. Держа курс на большую войну, он в качестве первой цели наметил присоединение к «третьему рейху» своей «родины» Австрии, и, верный уже вполне сложившемуся мессианскому чувству, провозглашал: «На меня возложена историческая задача, и я ее выполню, ибо предназначен к тому провидением… Я верю, что такова была воля Всевышнего, пославшего оттуда в рейх мальчика, позволившего этому мальчику вырасти, стать вождем нации, чтобы затем предоставить ему возможность вернуть свою родину в лоно рейха». В то, что именно такова была воля Всевышнего, уверовал, очевидно и кардинал Иннитцер, глава католической церкви Австрии. Кардинал осенил Гитлера крестным знамением и заверил его в верности австрийских католиков. Политика умиротворения, проводимая Чемберленом, не давала Гитлеру особых оснований опасаться за успех предприятия, однако он чувствовал себя все же не вполне хорошо, о чем свидетельствуют желудочные колики во время триумфального марша на Вену. Особенно сильны были эти колики в период промежуточной остановки в Линце, хотя их можно отнести на счет психосоматической реакции на слишком сильное радостное возбуждение.

При последующей аннексии Судетской области в 1938 году, а затем и оккупации остальной Чехословакии Гитлеру уже приходилось считаться с возможным вмешательством западных держав. В связи с этим ему потребовалось благословение единственного на то время союзника — Муссолини. На сей раз причиной сильнейшего желудочного приступа, случившегося с Гитлером в поезде по пути в Рим, явились исключительно сильные психические перегрузки и опасения, что незапланированная война с Западом может помешать его навязчивым завоевательным планам на Востоке. Боли при этом были настолько сильны, что в течение нескольких часов он даже составлял завещание. Боли эти, однако, немедленно прекратились, как только отказ от притязаний на Южный Тироль позволил Гитлеру завоевать полную лояльность Муссолини. Дуче проявил полную готовность по-дружески прикрыть «непоколебимое решение фюрера стереть Чехословакию с карты мира».

Гитлер уже давно жаловался на непроходящую ангину и усиливающуюся хрипоту. По сообщению газеты «Таймс» за 14 ноября 1938 года, он еще осенью 1935 года обращался по поводу аналогичных жалоб к профессору Генриху Нойману — главному врачу ларингологической клиники Венского университета и признанному авторитету в своей области. Будучи, однако, ортодоксальным евреем, профессор Нойман вежливо, но решительно отклонил просьбу фюрера. Точно известно, что в мае 1935 года Гитлер обратился к главному врачу клиники болезней уха, горла и носа при Берлинском университете профессору Карлу фон Айкену. Профессор фон Айкен обнаружил у Гитлера доброкачественный полип голосовых связок и удалил его путем небольшого хирургического вмешательства на дому — операция проводилась на квартире Гитлера при рейхсканцелярии.

Тем временем появился повод, необходимый погромным настроениям, уже долгое время тлевшим в Германии. 8 ноября 1938 года был убит советник посольства Германии в Париже Эрнст фон Рат. Убийцей оказался молодой еврей по имени Гершель Гриншпан. С недвусмысленного одобрения Гитлера Геббельс спускает с цепи отряды штурмовиков СА, которые совершают грабежи и убийства по всей территории рейха. Из-за множества разбитых стекол это событие получило название — «хрустальной ночи» — таким образом организаторы попытались слегка завуалировать его зловещий смысл. В ночь с 9 на 10 ноября были подожжены 250 синагог, разгромлено бессчетное количество еврейских магазинов и квартир, 91 человек был убит, 25 тысяч евреев брошены в концлагеря.

Этим днем открывается радикальная фаза антиеврейской политики Гитлера. И на этот раз зарубежные государства не предприняли никаких, даже дипломатических шагов для того, чтобы положить конец эскалации этих отвратительных и преступных действий. Однако общественность понемногу начинала убеждаться в том, что «этот Гитлер», по выражению Андре Франсуа-Понсе, «способен на самый страшный кошмар, на самые дикие эксцессы и имеет самые бредовые амбиции». Зигмунд Фрейд, сумев добраться до спасительного Лондона, дополнил эту характеристику лапидарной фразой: «Вы никогда не можете знать заранее, что натворит сумасшедший».

В Англии и Франции наметился решительный диаметральный поворот общественного мнения, и доверие к Гитлеру как к партнеру по переговорам было утеряно навсегда. Однако крайний нарциссизм делал невозможным для Гитлера признание собственных ошибок, и реакцию заграницы он счел лишь временной потерей престижа. Похоже, что такого же мнения придерживалась и католическая церковь — 20 апреля 1939 года папа Пий XII лично направил в Берлин поздравление Гитлеру в связи с его пятидесятилетием, к которому присоединились немецкие епископы в своей верноподданнейшей молитве «о ниспослании божьего благословения фюреру и народу», в каковой настойчиво призывали всевышнего оказать помощь «фюреру и рейхсканцлеру, охранителю и умножителю рейха».

Лето 1939 года Гитлер провел в своей горной резиденции в кажущемся бездействии, что в некоторой мере сбило с толку его противников. На самом деле он уже провел все подготовительные мероприятия, предусмотренные планом аннексии Данцига и создания экстерриториального коридора в Восточную Пруссию. Детально спланировав провокации с немецкой стороны, он угрожал польскому правительству, что при малейшем инциденте «Польша будет без всякого предупреждения разгромлена так, что от Польши и следа не останется». Принятие решения о военной агрессии облегчило Гитлеру подписание с Россией 23 августа 1939 года пакта о ненападении, секретным протоколом к которому регулировался будущий раздел Восточной Европы и, в частности, Польши. Теперь он с открытыми глазами готовился бросить вызов судьбе, забыв о собственном пророчестве, записанном в «Майн Кампф», в соответствии с которым любой немецко-русский пакт непременно приведет к военному столкновению, что будет «означать конец Германии».

Вторая мировая война

Насколько угрожающие размеры приобрела к этому времени мания величия Гитлера и в какой мере он постепенно утрачивал самокритичность, показывают следующие его слова, которыми он оправдывал решение начать военные действия, в речи, произнесенной перед генералами 22 августа 1939 года: «При всей скромности должен сказать, что дело и в моей особе. Дело во мне, в моем существовании, в моих политических способностях, ибо остается фактом, что скорее всего никто и никогда не сможет завоевать доверие всего немецкого народа. Едва ли в будущем появится человек, у которого будет больше авторитета, чем у меня. Итак, мое существование — это фактор большой ценности».

Начатый 1 сентября 1939 года блицкриг против Польши открыл новую эру в военном искусстве. В течение первых двух дней была полностью уничтожена польская авиация, еще через два дня тридцать пять польских дивизий были либо окружены, либо находились на грани полного уничтожения. 17 сентября части Красной Армии перешли восточную границу Польши, но еще до того, как русские начали захват Польши и балтийских государств, Гитлер уже успел превратить остальную Польщу в «бойню». Эти зверства, от которых Советы очень старались не отстать, сопровождались беспощадным изгнанием более чем миллиона поляков. Сразу же после завершения польской кампании на восток пошли первые эшелоны с евреями. Опьяненный оргией уничтожения и разрушения, Гитлер не испытывал уже ни малейших сомнений и дал полную волю своим преступным наклонностям и своим бредовым идеям. Ярким примером этого является чудовищный приказ фюрера от сентября 1939 года, предписывавший уничтожить всех страдающих неизлечимыми болезнями, а также душевнобольных немцев как «лишних едоков».

Жертвой этого приказа об уничтожении душевнобольных и прочих людей, которым был привешен циничный ярлык «малоценная жизнь», стали примерно пять тысяч детей и сто тысяч взрослых. Наряду с приказами об убийстве миллионов евреев и иных людей, названных им расово неполноценными «недочеловеками», этот приказ считается одним из самых тяжких преступлений Гитлера. Так называемая «программа эвтаназии» не имела, естественно, ничего общего с истинным понятием эвтаназии — помощи при умирании с целью облегчения смерти человеческому существу, заведомо обреченному на мучительное угасание. Этот приказ являлся крайним случаем массового умерщвления «недостойных жизни» людей, не имевшим равных в истории. Элис Миллер полагает, что ей удалось обнаружить глубинный психологический мотив, вызвавший к жизни концепцию этого жестокого тайного приказа Гитлера. В детстве Гитлер ежедневно сталкивался со своей теткой Иоганной Пёльцдь, которая была от рождения горбата, а впоследствии заболела шизофренией. Он так никогда и не смог до конца преодолеть эту юношескую травму, и данное обстоятельство в какой-то степени обусловило его решение беспощадно уничтожить душевнобольных, калек и прочих людей с физическими недостатками или больных. Подобные изыскания в области глубинной психологии, безусловно, интересны, однако они не отвечают на вопрос, почему такого рода юношеская травма, пережитая многими людьми, привела у Гитлера к абсолютному исчезновению моральных барьеров на пути реализации преступных побуждений. Отто Дитрих, на протяжении многих лет возглавлявший печать рейха, выразил это позднее следующими словами: «При выборе средств… у него полностью отсутствовало чувство добра и зла, отсутствовал моральный императив». Таким образом, к этому времени уже весьма далеко зашла разрушение структурного барьера, в котором де Боор усматривает важнейшую причину появления на свет чудовищного приказа об эвтаназии, который позволяет отнести Гитлера «к прототипу злостного преступника, который с моральной точки зрения представляет собой tabula rasa в тех сферах, где у других правонарушителей обнаруживаются как минимум остатки ранее существовавшего структурного барьера. Утрата же структурного барьера представляет собой одно из самых страшных явлений, известных эмпирической криминологии. Подобный распад нормативной субстанции встречается только у массовых убийц».

Возмущение жестокостью действий «фюрера» нашло свое отражение в формировании в Германии нескольких групп сопротивления с целью устранения диктатора, однако планам этих заговоров не суждено было осуществиться. Такая судьба постигла план полковника Ганса Остера, подобным же образом не удалась попытка покушения краснодеревщика Георга Эльзера 8 ноября 1939 года в мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер», которая сорвалась по чистой случайности. Известие о неудавшемся покушении необычайно усилило в Гитлере уверенность в его предназначении, и он хриплым от возбуждения голосом воскликнул: «Теперь я совершенно спокоен! То, что я ушел из Бюргербройкеллера раньше обычного, подтверждает: провидение желает, чтобы я достиг своей цели». К этому мнению, высказанному глубоким грудным голосом, что свидетельствовало о полной убежденности, тут же присоединился мюнхенский кардинал Фаульхабер, немедленно направивший Гитлеру поздравительную телеграмму и отслуживший в церкви Фрауэнкирхе молебен с тем, чтобы, как он выразился, «от имени паствы возблагодарить божественное провидение за счастливое спасение фюрера». Взволнованный Геббельс записал в своем дневнике: «Он умрет только тогда, когда его миссия будет выполнена».

Как никогда уверенный в своих качествах вождя и в своей миссии, Гитлер 10 мая 1940 года начал западную кампанию. Более удачная стратегическая концепция, трехкратное превосходство в воздухе и небывалое доселе массированное применение танков привело к тому, что уже 25 июня все было кончено. Когда в этот день Гитлеру доложили, что Франция просит о перемирии, он на глазах у ошарашенных генералов истерически исполнил настоящую пляску святого Вигга, оставшуюся запечатленной на фотографии. Под гипнозом военных и политических успехов нарциссизм Гитлера достиг небывалой высоты. В разговоре с одним из партийных функционеров он, преисполненный наглой заносчивости, заявил, что первым и единственным из смертных вознесся в «статус сверхчеловека», в связи с чем его следует рассматривать как «не столько человеческое, сколько божественное» существо, которое стоит «над законом» и к которому «неприменимы условности человеческой морали».

Большинство немцев созерцало события, приведшие в конечном итоге к развязыванию войны, совершенно безучастно, и весть о ее начале прозвучала для них громом среди ясного неба. Соотечественники были бы куда больше обеспокоены, будь им известны истинные черты характера их фюрера. В 1970 году Мазер предложил немецкому графологу Зигурду Мюллеру провести анализ фрагментов завещания Гитлера от 2 мая 1938 года, которое было написано во время поездки в Рим для встречи с Муссолини. Имя автора текста графологу названо не было. Вот резюме Мюллера касательно существенных черт характера Гитлера того времени: «Ложные представления, ограниченная способность к критике и суждению, непостоянство и ненадежность, целеустремленность со склонностью к умозрительности, заторможенная способность к контактам с людьми вследствие своенравия и догматизма, ярко выраженная бесцеремонность и тенденция к неумеренным претензиям в связи со стремлением к расширению жизненного пространства».

Начиная с 1940 года у Гитлера стала заметна тенденция к повышению кровяного давления. Это показало медицинское обследование, проведенное в январе. Что же касается версии некоторых авторов о том, что в венские годы Гитлер подхватил сифилис и в дальнейшем страдал от последствий прогрессивного паралича, то она не подтверждается. Подобные умозрительные рассуждения основаны преимущественно на намеках массажиста Гиммлера финна Феликса Керстена, которому его клиент якобы сказал, что во время первой мировой войны Гитлер заразился сифилисом. Отрицательный результат серологического исследования от 15 января 1940 года, конечно, не может полностью исключить заражения сифилисом в более ранний период, но гарантированно исключает наличие незалеченного прогрессивного паралича. Этот же вывод подтверждается совершенно нормальным результатом офтальмологического исследования, проведенного профессором Вальтером Леляйном из берлинской клиники Шарите.

Несмотря на неоднократные предупреждения с британской стороны, наступление огромной немецкой армии, начавшееся 22 июня 1941 года, застигло Советский Союз врасплох. Директива Гитлера по этой операции, получившей название «Барбаросса», предусматривала в качестве ближайших целей оккупацию балтийских государств, захват Ленинграда и прорыв на юг в направлении Киева до Днепра с тем, чтобы лишить Советы важнейших сельскохозяйственных и промышленных районов. Отдаленной целью Гитлера являлось создание империи с восточной границей по линии от Архангельска на Белом море до Астрахани на Каспийском. Однако из протокола совещания в ставке от 17 февраля 1941 года нам известно, что планы Гитлера, одержимого безмерной жаждой власти и завоеваний, устремлялись к мировому господству. Для осуществления этих планов он затребовал разработку возможности ввода немецких войск в Афганистан с последующим завоеванием Индии, целью которого было разрушение мировой британской империи.

Однако его стратегический план претерпел изменения уже в начальной фазе. Летом 1941 года, находясь в своей ставке «Волчье логово» в болотистой местности под Растенбургом в Восточной Пруссии, Гитлер перенес заболевание, сопровождавшееся поносом и высокой температурой, возможно, вызванное дизентерийной инфекцией. В это время его генералы попытались перечеркнуть первоначальный план и начать танковое наступление на Москву. В конце концов Гитлер задним числом утвердил это предприятие приказом от 12 августа 1941 года. В конце 1941 года у Гитлера отмечались нарушения сердечной деятельности и кровообращения, о которых нам стало известно из описания спора на повышенных тонах между Гитлером и его министром иностранных дел Иоахимом фон Риббентропом. Посреди напряженной дискуссии Гитлер внезапно мертвенно побледнел и, хватаясь за сердце, упал на стул. После продолжительного тягостного молчания он сказал: «Я уж подумал, что у меня инфаркт». Вероятно, под влиянием сильного возбуждения произошло значительное повышение давления, которое привело к временному сокращению поступления кислорода через коронарные артерии сердца, сопровождающееся симптоматикой стенокардии, что неоднократно приходилось наблюдать личному врачу Гитлера Мореллю. Соответствующие изменения коронарных сосудов диагностировал также главный врач кардиологической клиники в Бад-Наугейме профессор Альфред Вебер, расшифровав электрокардиограмму, которую ему передал доктор Морелль, не раскрывая имени пациента.

Состояние кровеносной системы Гитлера в то время характеризует следующий эпизод. Из записей доктора Морелля за 7 августа 1941 года следует, что после продолжительного полета его пациент жаловался на головокружение, шум в левом ухе и «странное ощущение» в области выше левого виска. Давление крови было существенно повышено. На сей раз имели место легкие нарушения кровоснабжения в области сосудов мозга. Сопровождавший Гитлера в полете его военно-воздушный адъютант Николаус фон Белов в своих воспоминаниях ошибочно назвал это недомогание «легким инсультом».

Невропатолог из Кельна Эллен Гиббельс провела кропотливый систематический неврологический анализ огромного количества киноматериалов из более чем сотни киножурналов. Результаты этого анализа однозначно показывают, что, даже если учесть величественную моторику Гитлера, которая во время больших торжественных мероприятий носила особо подчеркнутый характер по причине крайне завышенной самооценки, с середины 1941 года можно отметить ограниченную подвижность его левой руки и «легкую общую скованность моторики» — патологическое явление, которое не наблюдалось ранее, а в последующие годы проявлялось во все более и более выраженной форме.

После внезапного нападения на Россию у Гитлера произошло окончательное разрушение «структурного барьера», того социокультурного императива, который предотвращает тяжкие агрессивные реакции даже при сильнейшем эмоциональном напоре и который в крайних случаях является наиболее эффективным механизмом торможения убийства. У Гитлера этот механизм в принципе отказал уже во время выборов в рейхстаг в марте 1933 года, когда произошло хладнокровное убийство пятидесяти одного политического противника. В том же году, по данным Э. Когона, на полные обороты были запущены уже пятьдесят концлагерей. С началом русской кампании его ничем не ограниченная тяга к зверству, жестокости и уничтожению расцвела наиболее пышным цветом. Директивой главного командования вермахта от 8 сентября 1941 года он лишил «расово неполноценных» русских военнопленных всякого права на достойное обращение в соответствии с законами войны. Поэтому каждому немцу давалось право применять по отношению к ним любые, даже самые беспощадные меры. Этот бесчеловечный приказ является причиной того, что в феврале 1942 года из четырех миллионов советских военнослужащих, попавших в плен, в живых остался всего один миллион.

Столь же мало эмоций проявлял Гитлер и по отношению к собственным солдатам. Когда его лучший танковый генерал Гудериан указал на нечеловеческие условия, в которых вынуждены были воевать его солдаты, Гитлер сделал ему выговор: «Вы слишком жалеете солдат. Смотрите на вещи шире. Поверьте мне, издали виднее!» И когда речь зашла о выживаемости родины, он совершенно спокойно заметил: «И этот вопрос меня совершенно не волнует. Если немецкий народ не готов пожертвовать всем для своего выживания, значит, он должен погибнуть».

Одновременно с нападением на Россию началась подготовка к запланированным массовым убийствам европейских евреев. Уже в начале июля 1941 года он похвалялся: «Я чувствую себя Робертом Кохом в политике. Он открыл бациллу и указал медицине новые пути. Я распознал в еврее бациллу, разлагающую общество». Вопреки некоторым версиям «смягчающего» характера, которые имеют хождение даже в наши дни, Гитлер совершенно однозначно был главной инстанцией по всем вопросам, касающимся «окончательного решения», и именно так это воспринималось его сотрудниками. И Рудольф Гесс, зловещий комендант Освенцима, и Адольф Эйхмая показали на допросах, и это зафиксировано в протоколах, что «фюрер приказал приступить к физическому уничтожению евреев» и осуществить «окончательное решение еврейского вопроса».

Сопровождавшееся большими потерями отступление немецких войск со слишком далеко выдвинутых позиций, а также намечавшийся перелом на североафриканском театре военных действий делали военную ситуацию в конце 1941 года не слишком радужной для Гитлера. Однако поначалу эти неудачи не оказали на него отрицательного влияния ни в физическом, ни в психическом плане. До 1939 года для Гитлера была характерна способность удивительно быстро и правильно оценивать события внешней и внутренней политики. Однако с начала 1942 года наступает необратимый процесс разлада с действительностью. Именно в этом «игнорировании нежелательных фактов» кроется причина грядущих поражений катастрофического масштаба, и не подлежит сомнению, что представление Гитлера о себе как о «сверхчеловеке» в смысле Ницше вообще не допускало мысли о том, что он способен к неправильной оценке или тем более к ошибочным действиям. Характерно следующее высказывание Гитлера, о котором сообщает Ганс-Юрген Айтнер: «В течение почти двадцати лет огромных реальных успехов время было послушно мне и тем самым подтвердило, что я — непогрешимый, уникальный гений человечества». Нечто похожее он сказал зимой 1941/42 года одной из своих секретарш: «Когда мой взор парит высоко над землями Берхтесгадена и Зальцбурга… вдалеке от повседневности, во мне вызревают гениальные творения, которые переворачивают мир. В эти мгновения я чувствую, что более не принадлежу к смертным».

В том, что Гитлер вообразил себя полубогом и уникальным стратегическим гением, повинны и его генералы, в первую очередь генерал-фельдмаршал Кейтель, получивший прозвище «Лакейтель». А может быть, они и вправду верили, что в лице своего верховного главнокомандующего имеют «могучего, мистического сверхчеловека». Наверное, поэтому эти генералы с беспощадной жестокостью преследовали любой намек на унижение достоинства фюрера, не говоря уже о насмешках над ним. Страшным примером этому является история бывшего одноклассника Гитлера Ойгена Васнера. Васнер служил в пехотной части на южном участке Восточного фронта и как-то рассказал своим однополчанам смешной эпизод, случившийся с восьмилетним Адольфом Гитлером. Этот рассказ сохранился в протоколах суда над Баснером и был опубликован его защитником под названием «Детские проказы в Леондинге». Наряду с другими провокационными высказываниями Васнер якобы сказал своим товарищам: «Ах, этот Адольф! Да он с детства придурковат, ему же козел полписьки откусил!.. Ну да, я сам видел. Ади поспорил, что пописает козлу в пасть. Мы над ним посмеялись, а он сказал: «Пошли на луг, там козел пасется». Пришли та луг, я зажал козла между ног, другой парень раздвинул ему зубы палкой, и Адольф пописал козлу в пасть. Он еще не кончил писать, а парень выдернул палку, козел подпрыгнул и укусил Адольфа за письку. Ади жутко заорал и с воем убежал». За эту безобидную историю Васнера привлекли к ответственности, поместили в военную тюрьму Шпандау и, несмотря на отчаянные усилия его защитника Гюсгрова, приговорили к смертной казни за «подлую клевету на фюрера и разложение вермахта». И хотя бедняга до последней минуты клялся «Иисусом и Марией», что рассказал «святую правду», он был казнен. Подобная неспособность сносить обиды без агрессивных реакций принадлежит к числу типичных признаков социально незрелого индивидуума. Речь идет о так называемой фрустрационной нетерпимости (низкого барьера фрустрации), которая для криминологов является важной уликой, позволяющей объяснить аномальное поведение правонарушителя. Упомянутый пример позволяет предположить, что фрустрационная терпимость у Гитлера с самого начала была очень слабо выражена, то есть в нем уже биологически был заложен высокий потенциал агрессии.

Если в ходе разрушительного процесса злоупотребления властью его механизмы внутреннего сдерживания почти полностью распались, го после введения 26 апреля 1942 года «закона о сверхчрезвычайных полномочиях», объединившего и исполнительную, и законодательную власть в руках фюрера, исчезли и внешние, формальные тормоза, которые еще мешали Гитлеру полностью вкусить от абсолютной власти и не давали почувствовать себя богоравным существом, которому дано распоряжаться жизнью и смертью. В этом законе, наряду с прочим, говорится: «Фюрер… как вождь нации, верховный главнокомандующий вермахта, глава правительства, обладатель высшей исполнительной власти, высшая судебная инстанция и вождь партии должен всегда в случае необходимости иметь возможность принудить любого немца… любыми средствами, которые он посчитает уместными, к исполнению его обязанностей, а в случае нарушения этих обязанностей после добросовестной проверки наложить наказание, которое он посчитает уместным, невзирая на так называемые благоприобретенные права». Этот преступный закон, отдававший каждого отдельного представителя населения Германии во власть прихоти и произвола всемогущего диктатора, послужил достаточным основанием для распространения страха и беспокойства. Однако недоброй славы конференция в Ванзее 20 января 1942 года, на которой было принято постановление об «окончательном решении еврейского вопроса», стала сигналом к началу поставленного на индустриальную основу массового уничтожения не только немецкого, но и всего европейского еврейства, вплоть до полного истребления. Этим было положено начало самому страшному в истории народоубийству, геноциду, жертвами которого стали примерно шесть миллионов евреев и которое в Израиле и англоговорящем мире обозначают словом «холокост».

С весны 1942 года ни физическое, ни психическое состояние Гитлера уже ни в коей мере не соответствовало «железной натуре фюрера», как это пыталась изобразить пропаганда. У него вновь и вновь появлялись сильные головные боли, и в его окружении обратили внимание на то, что хваленая память начала его подводить. Незадолго до переноса ставки фюрера из Восточной Пруссии на Украину, в Винницу, он заболел «тяжелым головным гриппом» (выражение доктора Морелля). При этом Гитлер жаловался на повышенную чувствительность к свету. В Виннице 22 июля 1942 года на фоне временного повышения кровяного давления у него возникли сильные боли в лобной области головы и произошло ухудшение зрения правым глазом, которое, однако, быстро восстановилось. Когда к концу 1942 года стала обозначаться сталинградская катастрофа, ответственность за которую нес только он один, началось усугубление также той симптоматики, которая впервые проявилась в середине 1941 года и вплоть до самого конца лишь прогрессивно усиливалась — речь идет об ограничении подвижности левой руки при содружественных движениях и жестикуляции, а также тремор левой кисти. Хайнц Линге, в течение многих лет бывший камердинером Гитлера, в своих воспоминаниях «Bis zит Untergang» («До последнего дня»), опубликованных в 1980 году, так рассказывает об этом: «В конце 1942 года, когда положение под Сталинградом стало угрожающим, у него появилась дрожь в левой руке. С большим трудом ему удавалось подавить ее настолько, чтобы это не было заметно чужим». К этому добавился гипокинез (снижение подвижности) правой руки. Нарушилась также и его прежде идеально прямая осанка, что однозначно констатировала Эллен Гиббельс на основе анализа кинодокументов.

Сегодня не подлежит сомнению, что после сталинградской катастрофы Гитлер уже не верил в победу и отметал всякую возможность прекращения войны только потому, что его единственной целью стало собственное выживание. Поэтому отныне его решения были направлены не на достижение победы, а на максимальное затягивание войны в надежде выиграть время. Когда ему стало ясно, что первая его цель — распространение немецкого господства на всю Европу, достигнута не будет, он, как, скорее всего, правильно полагает Хафнер, бросил все силы на достижение второй цели — истребления евреев. Если среди евреев кто-то ожидал, что с началом военных неудач Гитлера в 1943 году в их положении произойдут изменения к лучшему, то его ждало горькое разочарование. Гитлер не только не притормозил машину уничтожения, работавшую на полную мощность со времен конференции в Ванзее, но, наоборот, распорядился интенсифицировать сатанинский процесс и резко увеличить суточную норму истребления жертв. Фанатическая ненависть и жажда убийства были в нем столь сильны, что интерес к массовым убийствам, совершаемым по его приказу, порой был сильнее интереса к военным и политическим делам.


Циничный доклад врача концлагеря Дахау

Д-р медицины С. Paшep

Гауптштурмфюрер СС


Мюнхен, 17 февраля 1943 г.


Рейхсфюреру и начальнику немецкой полиции

г-ну Генриху Гиммлеру

Берлин

Принц-Альбрехт-Штрассе 8


Многоуважаемый рейхсфюрер!

В приложении направляю Вам краткую сводку результатов, полученных в опытах по разогреванию охлажденных людей животным теплом.

В настоящее время я работаю над экспериментальным доказательством того, что люди, охлажденные сухим холодом, могут быть вновь разогреты столь же быстро, как и люди, охлажденные за счет пребывания в холодной воде.

Главный врач СС группенфюрер СС д-р Гравиц самым серьезным образом усомнился в такой возможности и высказал мнение о том, что для доказательства мне потребуется 100 опытов. До настоящего времени я провел охлаждение примерно 30 человек, которые в течение 12–14 часов раздетыми охлаждались на открытом воздухе до температуры 27°—29°. Спустя один час — время, необходимое для транспортировки, подопытные помещались в горячую ванну. До настоящего времени все пациенты в течение одного часа внутренне полностью отогревались, если не считать частично побелевших ступней ног и кистей рук. У некоторых подопытных на следующий день наблюдались незначительная бледность и легкое повышение температуры. До настоящего времени я не наблюдал ни одного легального исхода в результате описанного выше чрезвычайно быстрого разогревания. Предусмотренные Вашим, многоуважаемый рейхсфюрер, приказом, опыты по отогреванию в сауне мною не могли быть проведены до настоящего времени по причине того, что в декабре и ноябре вода была слишком теплой для опытов на открытом воздухе, а в настоящее время в лагере установлен карантин из-за эпидемии тифа и не представляется возможным помещать подопытных в сауну, предназначенную для чинов СС. Мне сделали несколько прививок и, невзирая на тиф, я продолжаю проводить опыты в лагере. В связи с предстоящим в скором времени моим переводом в ваффен-СС считаю возможным предположить, что проще всего было бы направить меня совместно с Неффом в Освенцим для проведения там большой серии опытов по отогреванию людей после сильного охлаждения в сухопутных условиях. Освенцим во всех отношениях подходит для проведения такой серии опытов лучше, чем Дахау, во-первых, по причине более холодного климата и, во-вторых, из-за больших размеров территории опыты привлекают к себе меньше внимания в самом лагере (подопытные орут(!), когда сильно мерзнут).

Если, многоуважаемый рейхсфюрер, перенос этих чрезвычайно важных для сухопутных войск опытов в Освенцим (или Люблин, или любой иной лагерь, расположенный на востоке) согласуется с вашими намерениям ми, то я покорнейше прошу Вас как можно скорее отдать мне соответствующий приказ, поскольку в этом случае удастся использовать оставшуюся часть холодного зимнего периода.

Прошу Вас принять

мои заверения в глубоком почтении

и благодарности

Хайль Гитлер!

Всегда преданный Вам

С. Рашер


Методы, примененные Гитлером для истребления евреев, характеризуют его как чудовище, равное которому едва ли можно найти в истории. Гитлер любил сравнивать себя с Александром Великим, Фридрихом Великим и Наполеоном, которые также пролили много крови в завоевательных войнах. Однако от этих деятелей его принципиально отличает то, что он умертвил миллионы невинных и не совершивших ничего предосудительного людей, включая грудных детей и стариков, исходя не из военных соображений и даже не в борьбе за политическую власть, а исключительно из чувства личной мести и сатанинской жажды убийства людей, которых он, под воздействием бредовой идеи просто объявил «неполноценными». Тот факт, что это в конечном итоге было осуществлено по продуманной, технически рациональной индустриальной технологии, на все времена оставило на Гитлере, по выражению Хафнера, клеймо «обыкновенного массового убийцы».

В феврале 1943 года, находясь в своей ставке в Виннице, Гитлер вновь заболел «инфекцией, напоминающей грипп». От его окружения не укрылась общая замедленность движений и в целом потрепанный вид — выпученные лишенные блеска глаза, неподвижный взгляд, повышенная возбудимость, сутулая осанка вследствие искривления позвоночника. Все это создавало впечатление, что Гитлер сильно сдал. Когда в марте 1943 года, незадолго до полного краха немецких войск в Северной Африке, Гитлер возвратился из Винницы в ставку «Волчье логово» в Восточной Пруссии, он выглядел стариком. Его старческое упрямство и полное отсутствие стратегических идей все больше приводили генеральный штаб в отчаяние. Доктор Морелль назначил Гитлеру глюкозу, витамины в больших дозах, вытяжку из семенных пузырьков и тканей предстательной железы (для снятия депрессивного настроения), но эти методы были бессильны остановить общее ухудшение его состояния.


Обеденное меню фюрера
7 июня 1943 года

Апельсиновый сок с отваром льняного семени

Рисовый пудинг с соусом из трав

Хрустящие хлебцы D с маслом

Паста Нуксо


Когда весной 1943 года Гитлер прибыл на отдых Бергхоф поблизости от Берхтесгадена, Ева Браун была поражена тем, как он изменился. Она говорила секретарше Гитлера: «Он постарел и стал мрачным». Она заметила, что после долгого стояния у него начинали дрожать колени. Врачи советовали больше двигаться, дольше спать, принимать массаж. Гитлер решительно отверг эти рекомендации, несмотря на сообщение доктора Морелля о том, что последняя кардиограмма показала ухудшение состояния. Недоверчивость, во все времена присущая его характеру, достигла таких размеров, что теперь блюда, поступавшие на его стол из кухни санатория доктора Вернера Цабеля в Берхтесгадене, должны были пробовать два стоявших за его спиной эсэсовца, и лишь после этого Гитлер решался что-то съесть.

В феврале 1944 года Гитлер ощутил резкую колющую боль в левом ухе и одновременно с этим стал видеть окружающее как бы через какую-то пелену. Офтальмологическое обследование, проведенное профессором Вальтером Леляйном в берлинской клинике Шарите, выявило сильное помутнение правого глаза вследствие внутриглазного кровотечения. В качестве терапии было назначено облучение и закапывание в глаз гомотропииа. К концу марта кровотечение в значительной степени рассосалось и диффузная пелена перед глазом постепенно исчезла. Профессор Леляйн прописал Гитлеру бифокальные очки, бывшие в то время редкостью. Гитлер нуждался в очках уже довольно давно, но известно об этом было очень немногим людям, поскольку он никогда не появлялся в очках на публике, а тексты его публичных речей отпечатывались огромными буквами на специальной «фюрерской машинке». На штабных совещаниях он рассматривал карты, пользуясь очень большой лупой, что также не укрылось от внимания присутствовавших. Такая лупа позволяла ему сразу осматривать большие участки карты.

После высадки союзников в Нормандии 6 июня 1944 года всем стало ясно, что окончательное поражение Германии неизбежно. Гитлер и сейчас не собирался заключать мир. Это объяснялось в первую очередь тем, что для него судьба немецкого народа все больше становилась не более, чем придатком к его жалкому существованию, и он не останавливался ни перед какими жертвами, если эти жертвы могли хоть на пару месяцев продлить это существование. Подобная готовность жертвовать населением позволила Гитлеру вопреки рассудку и действительности внушить и населению, и себе самому уверенность в победе. Корни этой уверенности следует искать по-видимому, в присущей Гитлеру вере во всемогущество воли. Мы располагаем подтверждениями того, что Гитлер обладал способностью при помощи своей воли чуть ли не демонически переубеждать людей и вселять в них мужество. По словам Франца Гальдера, до сентября 1942 года начальника генерального штаба, Гитлер был едва ли не «воплощением грубой воли». Криста Шредер, личный секретарь Гитлера, на допросе у союзников показывала: «Он был одержим манией и считал, что его железной воле доступно все… Сила его воли была чудовищна». В соответствии с учением Ницше и Шопенгауэра, считавшими волю инструментом закона природы, Гитлер выразил волю к чему-то абсолютному. Тем самым он одновременно скрыть попытался субъективное Я за объективным принципом. Каким образом подобное субъективное волеизъявление отображается в объективном мире, на самом демагоге и на его аудитории, весьма красочно описал еще сам Ницше: «Для всех великих обманщиков знаменателен следующий процесс, которому они обязаны обретением власти. В собственном акте обмана, в ходе подготовки к нему, при постановке страшного голоса, отработке выражений и жестов, разработке сценария к обманщику приходит вера самому себе: вот он, тот самый, который будто по мановению волшебной палочки может уговорить ближних… Ибо человеку свойственно верить в то, во что явно и крепко верят другие».

Зная значение воли, Гитлер всегда ревностно стремился оградить свою якобы необычайную силу воли от любых влияний, способных отрицательно сказаться на ней. Об этом свидетельствует, в частности, резкое неприятие любых сведений о численности войск и оборонном потенциале противника, а также упорный отказ собственными глазами убедиться в катастрофическом положении на фронте или в разрушенных бомбежками немецких городах. Самоизоляция в бункере рейхсканцелярии в последний период также преследовала цель уйти от отрезвляющей и ужасной действительности, которая могла бы разрушить волю к сопротивлению.

Уже в 1938 году в среде немецких офицеров возникла группа сопротивления против Гитлера. Только в 1943 году было организовано 7 попыток покушения, но все они оказались неудачными. Лишь с приходом в это движение полковника графа Шенка фон Штауфенберга появилась харизматическая личность, энергия которой дала заговору шансы на успех. Однако 20 июля 1944 года тщательно спланированная попытка покушения не увенчалась успехом. Это случилось потому, что непосредственно перед взрывом бомбы Гитлер без видимых причин перешел на другую сторону дубового стола, за которым проводилось совещание в его ставке «Волчье логово» в Восточной Пруссии. Это практически полностью вывело его из зоны поражения взрыва.

То, что он и на этот раз вышел живым из подобной передряги, еще больше укрепило веру Гитлера в свою избранность и особое покровительство провидения. Подтверждением этого могут служить слова Гитлера, обращенные к доктору Мореллю: «Я неуязвим, я бессмертен». Находившийся у него в это время с визитом Муссолини, будучи суеверным итальянцем, также поверил в это. Однако с медицинской точки зрения последствия этого покушения оказались не столь уж незначительными. Сопровождавший Гитлера эсэсовский врач Ганс Карл фон Хассельбах сделал ему перевязку и поместил поврежденную руку на перевязь. В кожу Гитлера впилось множество деревянных осколков — только из ног их извлекли более сотни. На правом локте и левой кисти были кровоподтеки, правый лучезапястный сустав был вывихнут. На лице имелись незначительные резаные раны, на лбу — шрам, волосы на затылке были сожжены, из ушей шла кровь, Гитлер жаловался на вкус крови во рту. Военный врач доктор Эрвин Гизинг констатировал повреждение барабанных перепонок и прижег края ран «по желанию Гитлера без анестезии». Гитлер жаловался на сильную боль в ушах, правое его ухо временно полностью оглохло, острота слуха левым ухом несколько снизилась.

Немецкие генералы, начиная с русской кампании, жаловались на «безграничное патологическое недоверие Гитлера». Теперь его недоверие невероятно усилилось, вот что сообщает по этому поводу генерал-полковник Гейнц Гудериан: «Глубоко укоренившееся в характере Гитлера недоверие к людям вообще и к генеральному штабу и генералам в частности перешло теперь в неприкрытую ненависть… Он уже не доверял никому. Разговаривать с ним всегда было тяжело, но теперь это превратилось в муку, которая из месяца в месяц все усиливалась». Наряду с психическими последствиями покушения этому таю же способствовало временное нарушение слуха, о чем мы узнаем от камердинера Гитлера Линге: «Теперь Гитлер принимал лекарства только из моих рук. Его недоверие вышло за всякие рамки. С начала октября он уже мог слышать шепот на расстоянии пяти-шести шагов, но это не уменьшило его подозрительности, которая превращала в ад не только его жизнь». Крайняя недоверчивость усилила боязнь контактов, свойственную Гитлеру с юности. Эта черта его характера, которую де Боор называет социальным аутизмом, осталось с ним до конца жизни. С давних времен явная неконтактность Гитлера находилась в странном противоречии с его способностью успешно подчинять своему влиянию как отдельных людей в своем окружении, так и массы с ораторской трибуны.

Еще одно последствие покушения состояло в том, что у Гитлера заметно снизилась способность контролировать эмоциональные взрывы, а поскольку его личности изначально был присущ низкий порог возбудимости, то теперь его все чаще охватывало «чрезмерное возбуждение», «приступы буйства, сопровождавшиеся самыми страшными ругательствами и болезненными реакциями на мелкие текущие события» или «припадками неописуемой ярости», о которых позднее рассказывали его генералы. После покушения неуправляемость Гитлера продолжала нарастать. Генерал Гудериан вспоминает; «Часто он терял самообладание и все меньше и меньше стеснялся в выражениях». Еще ярче описание, данное генералом Дитрихом фон Хольтицом, который вошел в историю как «спаситель Парижа»: «Но вот Гитлер перешел к событиям 20 июля. Я стал свидетелем взрыва души, исполненной ненависти… Он сам себя вгонял в бессмысленное возбуждение, из рта его буквально шла пена, все тело его тряслось так, что письменный стол, за который он ухватился, также пришел в движение. Он обливался потом, и его возбуждение еще более возросло, когда он орал, что «эти генералы будут болтаться на виселице». И здесь я со всей определенностью понял: передо мной помешанный». Это впечатление еще более усиливал тот способ, которым он предавался своей садистской жажде мести уже после казни генералов, замешанных в заговоре. Он приказал снять на кинопленку казни, во время которых приговоренных вешали на мясных крючьях при помощи рояльных струн, одновременно стягивая с них брюки, и затем многократно с удовольствием просматривал этот фильм. Сохранился только киноматериал, снятый во время показательных процессов, проходивших в народном суде под председательством зловещей «кровавой собаки» Роланда Фрайслера. Этот материал дает представление о нечеловеческих унижениях, которым подвергались обвиняемые, и вызывает глубокое уважение к их мужеству. Нисколько не взволнованный этими жуткими сценами, Гитлер в это же самое время писал своему «дорогому теленочку», как он часто называл Еву Браун, что у него все хорошо, не считая легкого утомления: «Я надеюсь, что скоро вернусь домой, чтобы отдохнуть в твоих объятиях. Я очень нуждаюсь в покое».

Почти чудом казалось Гитлеру, что в результате сильного удара, полученного им при взрыве, дрожь в его левой руке и ноге внезапно прекратилась. Однако вскоре выяснилось, что это кажущееся улучшение носило временный характер, и скоро дрожь левой половины тела возобновилась. Кроме того, появились нарушения вестибулярного аппарата, выразившиеся в невольных отклонениях от движения по прямой. Он начал приволакивать ноги, что в дальнейшем становилось все более характерным для его походки. Сразу после неудавшегося покушения Гитлер находился почти в эйфорическом состоянии, поскольку относительно безболезненно избежал преисподней, и снова уверился в своей миссии, но уже спустя несколько недель снова впал в депрессивное состояние. В подавленном настроении 31 августа 1944 года он заявил, что многочисленные поражения и личные разочарования иногда превращали для него жизнь в муку: «Если бы моя жизнь оборвалась 20 июля, то лично для меня это было бы… лишь избавлением от забот, бессонных ночей и тяжелого нервного заболевания». В общем и целом, мы не можем присоединиться к мнению Тревора-Ропера, который полагает, что «в физическом смысле события 20 июля не имели для Гитлера большого значения». Гораздо большее значение эти события, безусловно, имели для его генералов, многие из которых, начиная с этих дней, не испытывали к своему верховному главнокомандующему ничего, кроме презрения и отвращения. «Генерал пустыни» Эрнст Роммель, пользовавшийся уважением во всем мире, 6 сентября 1944 года выразил эти чувства так: «Этот патологический лжец уже окончательно спятил. На людях 20 июля он показал свой истинный садизм, и это еще не конец».

На пути к концу

Тем временем мощное наступление американцев в Нормандии привело к развалу Западного фронта. Гитлер хотел было выехать туда и лично руководить операциями, но врачи категорически запретили ему это. В связи с непрекращающимися болями в лобной части головы профессор Айкен назначил кокаиновые капли в нос с целью снять отек слизистой и за счет этого добиться облегчения. Согласно сообщению лечащего врача Гитлера доктора Гизинга, 12 сентября после приема этих капель у его пациента произошла так называемая синкопа: у него потемнело в глазах, закружилась голова, и, потеряв равновесие, он был вынужден ухватиться за стол, чтобы не упасть. Это состояние, сопровождающееся сильным учащением пульса, продолжалось не более 90 секунд. Однако 14 и 16 сентября 1944 года аналогичные приступы повторились, и теперь они сопровождались обильным холодным потоотделением. К головной боли прибавилась зубная, и профессор Гуго Бляшке, зубной врач Гитлера с 1933 года, удалил ему зуб. Зубы Гитлера уже на протяжении многих лет находились в неудовлетворительном состоянии. Немногие оставшиеся собственные его зубы были желтого цвета, нехватку зубов восполняли многочисленные мосты и коронки. Из 15 зубов нижней челюсти 10 были искусственными, в верхней челюсти 9 зубов были изготовлены из фарфора или золота. Отчет доктора Бляшке сыграл существенную роль при опознании трупа Гитлера.

Известие о десанте союзников у Арнема и Неймегена 17 сентября 1944 года произвело на Гитлера уничтожающее действие. У него случился сердечный приступ, и по предписанию одного из врачей он должен был соблюдать строгий постельный режим. Кардиограмма, снятая 24 сентября, выявила уже не только известные ранее признаки коронарной недостаточности, но и признаки, позволяющие предполагать, что Гитлер перенес инфаркт. Мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть с полной достоверностью эти подозрения профессора Альфреда Вебера, поскольку располагаем только отведениями от конечностей, отведение от грудной стенки отсутствует. Однако сопутствующие явления — сосудистый коллапс, обильное выделение холодного пота, общая слабость — являются доводами в пользу именно такого толкования данной кардиограммы. Боли в области лобных пазух становились все сильнее, Гитлер не мог нормально проспать ни одну ночь, и это вынудило его наконец согласиться сделать рентгеновский снимок черепа, для чего он был доставлен в растенбургский военный госпиталь. Рентгенографическое обследование выявило воспалительный процесс в области левой верхнечелюстной гайморовой пазухи и левой решетчатой кости, который являлся причиной приступов боли.

Тревожные известия с Западного фронта оказали действие и на его желудочно-кишечный тракт. Гитлер не принимал пищу, не хотел никого видеть и говорил, что испытывает столь сильные кишечные колики, что ему «порой хотелось громко кричать». По описанию камердинера Линге, колики были столь сильны, что Гитлер, пытаясь облегчить боль, подтягивал колени к животу, иногда у него происходили судорожные сокращения мышц лица. В таких случаях доктор Морелль наряду с обычными противосудорожными препаратами назначал и алкалоиды, в частности эвкодал. Окружение Гитлера единодушно сходилось в том, что фюрер никогда не выглядел таким дряхлым и не был таким равнодушным ко всем событиям, даже к ежедневным фронтовым сводкам. Причиной столь явной дряхлости и изможденности была новая подступающая болезнь — инфекционное воспаление печени, которым переболело бесчисленное количество солдат этой войны. Доктор Гизинг впервые отметил пожелтение кожи и конъюнктивы глаз 25 сентября. Теперь была ясна медицинская причина потери аппетита, из-за которой Гитлер в течение трех дней потерял три килограмма веса.

Дряхлость Гитлера и его депрессивное, апатичное настроение были, однако, следствием не только органического недомогания. Гораздо больше, чем головные боли, колики в животе и желтуха, его психическому упадку должны были способствовать ставшие известными документы, из которых следовало, что о заговоре 20 июля знало гораздо больше офицеров высшего командования армии, чем предполагалось вначале. Поэтому он почувствовал себя окруженным лишь врагами и предателями. Кризис доверия распространялся не только на ближайший круг его сотрудников, постепенно его объектами стали также врачи. Роль пускового механизма сыграла дискуссия о том, было ли обоснованным назначение доктором Мореллем так называемых «антигазовых пилюль» против сильного пучения живота, которым на протяжении многих лет страдал Гитлер. И доктор Гизинг, и доктор фон Хассельбах, и доктор Карл Брацдт, эсэсовские врачи, лечившие Гитлера в ставке, считали хроническое применение этих пилюль, содержавших наряду с атропином также стрихнин, неуместным и даже небезопасным, что было равнозначно дезавуированию доктора Морелля и его методов лечения. С современной точки зрения, возражения этих, скорее всего, не слишком компетентных врачей были совершенно необоснованными, так как содержание стрихнина в этих пилюлях было столь незначительно, что отравление полностью исключалось, даже если принимать их по шестнадцать штук в день. Эллен Гиббельс указывает на то, что доктор Морелль, хоть и прописал антигазовые пилюли безусловно не по назначению, сам того не зная, способствовал этим снятию у Гитлера дрожи в руках, поскольку в этом препарате содержится такая же доля атропина, как и в препарате «Хомбург 680», который в то время применялся для лечения болезни Паркинсона по так называемой «болгарской методике».

Сомнения в верности личного врача в результате этой дискуссии носили временный характер, поскольку вскоре тот вновь взял верх над своими оппонентами и вернул полное доверие своего трудного пациента, а эсэсовцы доктор Брандт и доктор фон Хассельбах попали в немилость и были отстранены. Даже доктор Гизинг, которому Гитлер был весьма благодарен за его успешные отоларингологические мероприятия, утратил немалую долю доверия своего пациента, ибо являлся инициатором «дела об антигазовых пилюлях».

1 октября 1944 года, в день, когда союзники на западе достигли границы рейха, состоялся последний прием Гитлера доктором Гизингом. При закапывании кокаиновых капель произошел инцидент, который Гизинг позднее описал так: «…Гитлер сказал мне: «Загляните, пожалуйста, еще раз мне в нос и закапайте эту кокаиновую дрянь. С горлом у меня уже немного лучше, но я все еще хриплю». После этого… в лежачем положении… я закапал ему в левую ноздрю 10 %-ный раствор кокаина. Потом еще раз осмотрел уши и горло. Немного спустя Гитлер сказал: «Сейчас у меня в голове снова проясняется, и я чувствую себя так хорошо, что скоро, наверное, смогу встать. Только я… ощущаю сильную вялость, это от сильных кишечных колик и от того, что я мало ем». Еще через несколько мгновений я увидел, что Гитлер закрыл глаза, а его лицо, весьма красное до этого, побледнело. Я бросился считать пульс, он был ускоренный и мягкий… Я спросил Гитлера, как он себя чувствует, но не получил ответа. Было ясно, что произошел легкий коллапс… Раздался сильный стук, и Линге пошел к двери. Я пробыл с Гитлером наедине, вероятно, лишь несколько мгновений, потому что, когда Линге вернулся, он спросил меня, сколько времени мне еще нужно. Я ответил, очнувшись от своих мыслей: «Сейчас заканчиваю». В этот момент лицо Гитлера стало еще бледнее, по нему прошли короткие судороги, и он подтянул обе ноги к животу. Линге, увидев это, сказал: «У фюрера снова начинаются кишечные колики. Не трогайте его! Наверное, ему надо поспать». Мы потихоньку собрали инструменты и быстро вышли из спальни Гитлера».

Позднее на допросе доктор Гизинг сказал, что, оставшись в эти короткие мгновения наедине с Гитлером, собирался ввести ему смертельную дозу кокаина. Правда это или нет, узнать уже невозможно. Во всяком случае, начиная с 7 октября Гитлер больше к нему не обращался, а затем отправил в отставку, передав через Мартина Бормана чек на десять тысяч рейхсмарок. По рекомендации Гиммлера 31 октября на пост в ставке фюрера заступил доктор Людвиг Штумпфэггер, который быстро завоевал доверие Гитлера и оставался с ним до самого горького конца в бункере рейхсканцелярии.

16 ноября 1944 года Гитлер вновь попытался поставить все на карту, отдав приказ о начале арденнского наступления. Невзирая на плохое физическое и психическое состояние, он решил лично руководить военными операциями, для чего ставка была перенесена в штаб-квартиру «Орлиное гнездо», выстроенную в горах Таунус еще в 1939 году. Во время переезда туда в строго охраняемом специальном поезде он произвел на свое окружение столь подавленное и отсутствующее впечатление, что всеобщему удивлению не было предела. По сообщению его секретарши Траудль Юнге, «его голос превратился в тихий шепот, его глаза были устремлены либо в тарелку, либо на пятно на белой скатерти. Атмосфера была столь удручающей, что всех нас переполняли странные предчувствия». Подавленности Гитлера способствовало, по всей видимости, то обстоятельство, что он боялся потерять голос в результате предстоящей повторной операции полипов голосовых связок, которую профессор фон Айкен считал необходимой. Быстро поправившись после успешного хирургического вмешательства, он попытался разыграть перед своими офицерами энергичного и здорового фюрера старого стиля и тем самым вселить в них веру в замысел этой военной операции.

При ближайшем рассмотрении, однако, все выглядело совершенно иначе. Вот что сообщает генерал Хассо фон Мантейфель: «Это был сломленный человек с нездоровым цветом лица, его походка свидетельствовала об истощении, руки тряслись. Он сидел так, как будто на него давит груз ответственности. По сравнению с предыдущим совещанием в декабре его тело еще более одряхлело. Он превратился в старика». Другие свидетели также заметили эти изменения. И Гудериан, и Линге сообщают о замедленных движениях и шаркающей походке, Скорцени особенно бросилось в глаза, что Гитлер приволакивал левую ногу. Замечены были также сутулость и тремор — с декабря 1944 года дрожь охватила уже и правую руку. Дрожь обозначалась в моменты повышенного психического напряжения, что типично при болезни Паркинсона. Такой момент как раз и имел место перед началом арденнского наступления. Не исключено, что изменение голоса Гитлера также было обусловлено этим основным заболеванием, которое приводит к снижению напряжения голосовых связок — в результате снижается громкость и мелодичность голоса, что и было замечено окружением Гитлера с середины 1944 г.

Успехов на начальной стадии арденнского наступления Гитлеру оказалось достаточно для того, чтобы временно настолько укрепить собственную веру в себя и свою способность к сопротивлению, что он сумел пробудить почти полностью угасшую веру в себя и у своих командиров. Профессор Карл фон Айкен, посетивший Гитлера в «Орлином гнезде» 30 декабря 1944 года с контрольной проверкой после операции, был потрясен восстановлением его конституции, способности говорить и верой в себя. Но уже три недели спустя арденнская битва была проиграна. 570 тысяч убитых — такова была цена этого кошмарного эксперимента, затеянного фанатиком, наносящим бессмысленные удары в приступах слепой ненависти, фанатиком, патологические навязчивые идеи и планы которого уже давно утратили реальную почву.

24 ноября 1944 года в связи с быстрым продвижением русских армий Гитлер приказал Гиммлеру закрыть и сравнять с землей лагеря уничтожения на востоке, для того чтобы скрыть и от врага, и от мировой общественности существование дьявольской машины, созданной с целью истребления евреев. Этот приказ удалось выполнить за единственным исключением: в ночь на 27 января 1945 года эсэсовские команды пытались взорвать газовые камеры и крематории лагеря Освенцим (Аушвиц), но тщетно — в этот день Красная Армия освободила лагерь, и по крайней мере отсюда мы располагаем неопровержимыми наглядными доказательствами массового убийства евреев, поставленного на промышленную основу.

Военные поражения и невыносимые страдания гражданского населения главному действующему лицу предстоящей трагедии Германии были безразличны — Гитлера волновал лишь созданный им самим миф о его исторической миссии. Непоколебимая вера в себя и в миссию, возложенную на него проведением, по-прежнему не оставляли его, правда, теперь уже с оговоркой, что в случае краха повинны будут чужие провалы и «гнусное предательство», не позволившие ему выполнить исторические задачи. Генерал Франц Гальдер дает хорошую характеристику этому оторвавшемуся от действительности человеку, одержимому навязчивыми идеями и презирающему все человеческое: «Стоя на вершине власти, он очень часто произносил слово «Германия», но на самом деле Германии для него не существовало, для него не существовало немецкой армии, за жизнь и смерть которой он должен был нести ответственность, для него существовала единственная величина, которая овладела всей жизнью и которой его демоническая сила пожертвовала все: его собственное «Я».

С этой точки зрения нет ничего удивительного в том, что в начале 1945 года, когда Берлин уже был превращен в груду развалин, Гитлер с кучкой последних верных ему приспешников забаррикадировался за метровыми бетонными стенами бункера с единственной целью — еще на пару месяцев, на пару недель продлить собственную жизнь. Однако судьбе было угодно продолжать методичную работу по разрушению его тела, и здесь он был бессилен чем-либо ей помешать. Когда не видевший Гитлера с октября прошлого года доктор Гизинг встретил его в феврале, его потрясли произошедшие с ним перемены: «Увидев лицо Гитлера, я был весьма удивлен тем, как оно изменилось. Он еще больше постарел и сгорбился. Цвет лица был таким же бледным, под глазами — большие мешки. Он говорил вполне ясно, но очень тихо. Я сразу обратил внимание на сильную дрожь левой руки и левой кисти. Дрожь резко усиливалась, когда Гитлер держал руку на весу, поэтому он старался все время держать руки на столе или опираться ими о сиденье…. У меня сложилось впечатление, что мысли его все время где-то далеко и ему трудно сконцентрироваться. Он производил впечатление выдохшегося человека с отсутствующим взглядом. Кожа его рук также была очень бледной, ногти совершенно обескровлены».

В начале февраля 1945 года Гитлер решил продиктовать своему секретарю Мартину Борману политическое завещание, чтобы оно в случае краха показало потомкам, сколь близок он был к осуществлению плана, реализация которого была возложена на него провидением. В этой «оправдательной легенде» он приписывает всю вину за развязывание второй мировой войны исключительно западным державам и вновь «перед лицом истории» утверждает, что важнейшей целью войны являлось «искоренение» евреев. Эту патологическую навязчивую идею он считал чем-то вроде внутреннего голоса, указующего избранному путь выполнения миссии, назначенной ему провидением. И поскольку в этой бредовой идее место для общих моральных принципов предусмотрено не было, Гитлер был твердо убежден в том, что «будущий мир будет вечно благодарен ему» за многомиллионное массовое убийство евреев.

Ясность, с которой написан текст «политического завещания», свидетельствует против бытующего утверждения о глобальном снижении интеллекта Гитлера в последние недели его жизни, что, однако, в полной мере справедливо в отношении его физического состояния. Вот что рассказывал один из офицеров генерального штаба, откомандированный в ставку фюрера в конце марта 1945 года, потрясенный видом и состоянием человека, распоряжавшегося жизнью и смертью миллионов людей: «Перед тем, как я отправился в рейхсканцелярию, один из офицеров штаба предупредил, что я должен быть готовым ко встрече с совсем другим человеком, который имеет мало общего с Гитлером, знакомым по фотографиям, кинохронике или предыдущим личным встречам. Он сказал, что я увижу перед собой изможденного старика. Действительность, однако, намного превзошла все ожидания. До этого я лишь дважды мельком видел Гитлера: в 1937 году на открытии мемориала павшим и в 1939 году на параде в честь дня его рождения. Тот Гитлер не имел ничего общего с развалиной, к которой я явился 25 марта 1945 года и которая устало протянула мне для рукопожатия безжизненную трясущуюся руку… Физически он производил жуткое впечатление. Тяжело, с видимым усилием, волоча ноги, он прошаркал из своих личных помещений в бункере в комнату для совещаний. У него отсутствовало чувство равновесия. Если на этом коротком пути ему приходилось останавливаться, то он должен был либо сесть на одну из стоявших здесь скамей, либо держаться за собеседника… Глаза его были налиты кровью. Все предназначенные для него документы печатались шрифтом утроенного размера на специальных «фюрерских машинках», несмотря на это читать он мог только, пользуясь очень сильными очками. Из углов его рта иногда капала слюна — зрелище жалкое и неприятное…. Духовное состояние Гитлера, особенно если сравнивать с физическим, было еще вполне нормальным. Иногда проявлялись признаки усталости, но даже теперь ему нередко удавалось демонстрировать феноменальную память… Во множестве доложенных ему часто противоречивых сообщений, полученных из самых разнообразных источников, он умел распознать главное, интуитивно уловить еще только обозначающуюся опасность и отреагировать на нее».

Если верить тому, что врачи Гитлера показали на допросах американцам, то способность Гитлера к концентрации внимания в последние недели его жизни существенно не пострадала. Об этом свидетельствуют его многочасовые импровизированные речи перед офицерами еще за четыре месяца до смерти, а также сообщение генерал-фельдмаршала Альберта Кессельринга, который еще в середине апреля 1945 года восторгался «духовной мощью» Гитлера. Наконец, завещание, продиктованное Гитлером в ночь перед самоубийством, исключает потерю им этой способности даже непосредственно перед смертью.

По мере катастрофического ухудшения положения, Гитлер все больше впадал в состояние, характеризующееся постоянной сменой отчаяния и ярости. «Взрывы ярости случались у него все чаще. Иногда он переходил на очень высокие тона, бесновался, орал, ругался… Тем не менее, я неоднократно имел возможность восхищаться его самообладанием», — вспоминал позднее Альберт Шпеер, считавший самообладание «одним из самых примечательных качеств Гитлера». Действительно, все свидетели последних дней жизни Гитлера отмечают «хладнокровие, с которым он шел навстречу концу» и «решительность, с которой он без малейших эмоций» принял решение до конца остаться в Берлине. Очень возможно, что такое решение было продиктовано тем, что он все еще руководствовался стратегией самообмана, которая последовательно вытесняла из его сознания мысль о военном превосходстве противников. В январе 1945 года он заявил, что сообщение об огромной численности русских соединений, готовящихся наступать на Берлин, — «наибольший блеф со времен Чингисхана».

Чем безнадежнее становилось положение, тем менее разборчивым становился Гитлер в выборе средств, что нашло свое выражение в ряде невиданных по своей жестокости акций. В его мозгу уже не оставалось места ни для чего, кроме ненависти, мести, жажды убийства и разрушения. Симптоматична в этом смысле его угроза разорвать Женевскую конвенцию и при подходе вражеских войск уничтожать всех военнопленных и узников концлагерей. Подобные приказы Альберт Шпеер назвал «сознательной изменой Гитлера немецкому народу» — следует, правда, признать, что прозрение пришло к Шпееру слишком поздно. Все же он попытался саботировать так называемый «приказ Нерон», согласно которому при отступлении немецких войск все промышленные объекты, железнодорожные сооружения и средства связи в собственной стране подлежали уничтожению в качестве последнего оборонного мероприятия — тактика выжженной земли, призванная не оставить врагу ничего, чем он мог бы воспользоваться. У Гитлера полностью отсутствовало чувство сострадания к ближнему — вот как он оправдывал «приказ Нерон» в беседе со Шпеером: «Если война будет проиграна, народ тоже погибнет. Не стоит беспокоиться о том, что позволит немецкому народу выжить в самых примитивных условиях… ибо немецкий народ проявил слабость… Эту борьбу переживут только неполноценные, все хорошее погибнет». Мог ли он в момент крушения мечты о собственном величии и беспредельной власти, ярче выразить свой беспредельный аутизм и безотносительный эгоизм ко всему окружающему? Глубина морального падения Гитлера в полной мере еще раз проявилась тогда, когда он незадолго до самоубийства, в надежде предотвратить продвижение русских по туннелям берлинского метро, приказал открыть шлюзы на реке Шпрее и тем самым обрек на смерть тысячи раненых немецких солдат и мирных жителей, спасавшихся в метро от обстрелов. С середины марта он ни днем ни ночью не покидал своего бункера, расположенного на глубине 15 метров под землей, где с ним находилась Ева Браун. 22 апреля, узнав о том, что последняя попытка деблокировать Берлин, предпринятая войсками генерала Штайнера, не удалась, он впал в ярость, и, не стесняясь присутствия генералов, кричал, что его окружают лжецы и предатели. Он заявил, что все они — посредственности, неспособные понять его миссию. Теперь уже и доктор Морелль, много лет бывший его личным врачом, попал в немилость. Начиная с 1944 года Морелль «для повышения сопротивляемости организма фюрера» назначил инъекции специально разработанного для этой цели препарата витамультин-форте, в состав которого входили наряду с прочим кофеин и первитин. У Гитлера возникло подозрение, что Морелль тайно подмешал в этот препарат морфий с целью убрать Гитлера из Берлина против его воли. При известии об увольнении «с волчьим билетом» у Морелля случился обморок. Он еще успел выбраться самолетом из уже окруженного Берлина, и с этого момента единственным личным врачом Гитлера остался хирург, врач СС доктор Людвиг Штумпфэггер. После этого приступа ярости Гитлер в изнеможении упал на стул и с белым, как мел, лицом дрожащим голосом произнес то, что всем давно уже было ясно: «Война проиграна». «Он утратил веру», — писала Ева Браун подруге Герте Остермайер. Позднее генерал-полковник Альфред Иодль сообщал, что Гитлер «принял решение остаться в Берлине, возглавить оборону и в последний момент застрелиться. Он сказал, что сам не может сражаться по состоянию здоровья и не будет сам сражаться, чтобы не подвергать себя опасности раненым попасть в руки врага».

Узнав о том, что Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС, через шведского графа Фольке Бернадотга вступил в переговоры о капитуляции с Западом, Гитлер в ночь с 28 на 29 апреля принял решение покончить с собой. Между двумя и тремя часами утра в присутствии юриста состоялась регистрация гражданского брака с Евой Браун, где в качестве свидетелей выступили Геббельс и Борман. В составленном незадолго до этого личном завещании Гитлера сказано: «Так как в годы борьбы я не считал возможным принять на себя такую ответственность, как вступление в брак, то теперь, перед окончанием земного пути, я принял решение взять в жены ту девушку, которая после многих лет верной дружбы по собственной воле прибыла в уже почти осажденный город, чтобы разделить мою судьбу. Она идет на смерть по собственному желанию вместе со мной как моя супруга… Я и моя супруга предпочитаем смерть позору низложения или капитуляции. Наша воля состоит в том, чтобы нас немедленно сожгли на том месте, где я совершал большую часть ежедневного труда на протяжении двенадцати лет моей службы народу». Как следует из «политического завещания», продиктованного за несколько часов до самоубийства, даже в этот час в нем была жива неизменная фанатичная ненависть к евреям: «Прежде всего я обязываю руководство нации и соратников к неукоснительному соблюдению расовых законов и к беспощадному сопротивлению всемирному отравителю всех народов, международному еврейству».

Эрих Кемпка, шофер Гитлера, подробно рассказал о его последних часах в бункере 30 апреля. После обеда Гитлер вместе с женой попрощался со всеми присутствовавшими там лицами — среди них были Геббельс, Борман, несколько генералов и его секретарши — и поблагодарил за верность, которую они сохраняли ему лично. Адъютант Отто Гюнше еще раньше получил недвусмысленный приказ подготовить бензин в количестве, достаточном для сожжения обоих тел, который Гитлер обосновал следующими словами: «Я не хочу, чтобы меня после смерти выставили на показ в русском паноптикуме». Молча, с подавленным видом супруги Гитлер незадолго до пятнадцати часов удалились в личные апартаменты. Как сообщают пережившие события обитатели бункера, вскоре после этого раздался выстрел. О том, что произошло в следующие минуты в личных апартаментах Гитлера, Отто Гюнше рассказывал так: «Когда около пятнадцати тридцати Борман, Линге и я открыли дверь, мы увидели перед собой Гитлера, сидящего в кресле у левой стены возле дивана. Тело его осело и перевешивалось через левую ручку кресла. Из его правого виска капала кровь. На ковре уже была лужа крови. Сразу было понятно, что он выстрелил себе в правый висок из собственного пистолета РРК калибра 7,65 мм. Этот пистолет он достал из своего ночного столика 22 апреля, после бурного штабного совещания, зарядил его, поставил на предохранитель и с тех лор с ним не расставался… Разгрыз ли Гитлер одновременно с выстрелом ампулу с ядом, мне неизвестно, но я считаю это возможным».

Далее, по рассказу Эриха Кемпки, по приказу офицера СС трупы Гитлера и его жены, покончившей с собой при помощи яда, были вынесены из бункера наружу, облиты бензином и сожжены. Полное превращение в золу оказалось невозможным, поскольку местность находилась под непрерывным артиллерийским обстрелом, и снова полить бензином и полностью сжечь не до конца обуглившиеся останки не представлялось возможным. Вечером то, что осталось от обоих трупов, лопатами побросали на брезент, как рассказал Отто Гюнше, опустили в одну из воронок от снаряда на территории рейхсканцелярии. Затем воронку прикрыли землей и сравняли при помощи деревянной трамбовки. Так Адольф Гитлер оказался похороненным под развалинами рейха, который должен был простоять тысячу лет, но уже через несколько лет закончил свое существование крахом, не знавшим себе равных в истории.

Загадка трупа фюрера

В 1971 году Вернер Мазер написал в своей книге, что Адольф Гитлер «бесследно исчез из этого мира, который он изменил столь коренным образом на горе не одной лишь Германии. То место, где зарыт его пепел, и сейчас находится на ничейной земле». Сегодня эта легенда не имеет права на существование. В протоколе от 5 мая 1945 года записано, что сотрудниками советской разведывательной организации после занятия 3 мая оставленного «бункера фюрера» в воронке от снаряда рядом с аварийным выходом обнаружены сильно обугленные останки мужчины и женщины, а также трупы двух собак. Место обнаружения в точности совпало с описанием, данным Отто Гюнше. Эго давало основания рассчитывать, что вскрытие, состоявшееся 8 мая 1945 года, позволит достоверно идентифицировать труп мужчины как останки фюрера. Однако, вопреки ожиданиям, абсолютно достоверный результат получен не был, что дало повод для самых невероятных предположений о местонахождении Гитлера.

Полностью текст протокола вскрытия приведен в работе патологоанатома Ганса Банкля. Этот протокол позволяет сделать, по крайней мере, следующие выводы: 1. Покойный был мужчиной, рост его составлял 165 см, возраст составлял от 50 до 60 лет. 2. Левое яичко не было обнаружено ни в мошонке, ни в семенном канатике в пределах пахового канала, ни в малом тазу. 3. Важнейшей уликой для идентификации личности являлись челюсти, в которых имелось значительное количество искусственных зубов, мостов, коронок и пломб. Изъятый из трупа верхнечелюстной мост, состоявший из девяти зубов, а также обгоревшая нижняя челюсть (15 зубов) подверглись сравнению с описанием Катарины Хойзерман, ассистента профессора Бляшке. Ее описание совпало с анатомическими особенностями полости рта неизвестного мужчины, обгоревший труп которого подвергся вскрытию. 4. При последующем осмотре воронки, где был обнаружен труп, была обнаружена часть крышки черепа, которая в протоколе вскрытия указана как отсутствующая. При этом в левой макушечной кости было обнаружено повреждение в форме кратера, наружный диаметр которого превышал внутренний, что является характерным для выходного пулевого отверстия. Локализация повреждения, а также форма и размеры отверстия позволяют идентифицировать его как результат выстрела в рот или в правый висок. На внутренней поверхности левой теменной кости обнаружено несколько мелких осколков кости, что позволяет предположить, что выстрел производился снизу вверх справа налево и в направлении назад с очень небольшого расстояния. Анализ этого факта позволяет с вероятностью, близкой к достоверности, утверждать, что выстрел был произведен правой рукой в височную область из оружия среднего калибра. 5. Наличие в полости рта остатков разбитой стеклянной ампулы, исходящий от трупа выраженный запах горького миндаля и цианистые соединения, обнаруженные во внутренних органах, дали комиссии основания предположить, что в данном случае причиной смерти явилось отравление цианистым соединением. Такое же заключение было сделано и в отношении трупа женщины. 6. Что касается двух обнаруженных трупов собак, то смерть овчарки также была вызвана цианистым калием. Причиной смерти второй собаки явились выстрелы в голову и в живот.

Несмотря на то, что возраст, отсутствие левого яичка, состояние челюстей, следы выстрела в левый висок, присутствие цианистого калия в сожженном трупе мужчины совпадали с данными, полученными при жизни Гитлера, или с сообщениями свидетелей, видевших труп непосредственно после смерти, этого было недостаточно для абсолютно точной идентификации и для окончательного устранения каких-либо сомнений в его смерти.

В связи с этим административный суд баварского округа Берхтесгаден решился 25 октября 1956 года объявить Адольфа Гитлера умершим. Это, однако, не смогло положить конец слухам, роившимся вокруг смерти Гитлера. С ними удалось покончить только в 1972/73 годах профессору Лос-Анджелесского университета Райдару Соннесу и Фердинанду Строму из Осло. Тщательно сравнив данные пяти различных источников, они смогли совершенно однозначно идентифицировать найденный труп как принадлежащий Гитлеру. К числу этих данных относятся рентгеновские снимки черепа, изготовленные после покушения 20 июля 1944 года, фотографии верхней и нижней челюстей, сделанные при вскрытии трупа, протокол вскрытия с содержащимся в нем точным описанием зубов, эскизы зубных протезов и описание зубов Гитлера, сделанное профессором Бляшке. Двум специалистам, работавшим независимо друг от друга, удалось идентифицировать труп, вскрытый 5 мая 1945 года, только спустя тридцать лет. Дело в том, что рентгеновские снимки находились в руках американских ведомств, а фотографии челюстей лежали в русских архивах. Так легенда о Гитлере, «бесследно исчезнувшем из этого мира», была окончательно похоронена.

Пациент Адольф Гитлер

Профессор Эрнст Гюнтер Шенк провел кропотливый анализ мемуарной литературы, высказываний врачей Морелля, Брандта, фон Хассельбаха, Гизинга и официальных отчетов профессора Леляйна и доктора фон Айкена, на основании которого построил развернутый терапевтический анамнез с указанием результатов веек обследований и назначений веек медикаментов, что нашло свое выражение в его монографии «Patient Hitler» («Пациент Гитлер»). Тем не менее представляется необходимым сделать несколько важных дополнений. Прежде всего необходимо шире осветить психоневрологические аспекты, так как только при этом условии возможно построение достаточно полной психограммы Гитлера. Кроме того, большое значение при расшифровке психики Гитлера и выявлении ее судебно-психиатрических признаков имеет знание первично-личностных свойств характера, ибо только при наличии такого знания возможно приблизиться к решению «психологической и психиатрической загадки этого чудовищного движителя всемирной истории».

С терапевтической точки зрения наибольшую важность представляли собой частые жалобы со стороны желудка и органов кишечника, сопровождавшие его в течение всей жизни, начиная с юности. Впервые это становится известным из описаний венского периода его жизни, когда в одном из писем он сообщает о «небольшой желудочной колике». Совершенно очевидно, что при этом речь не шла об органическом заболевании, поскольку врачи считали его жалобы результатом «нервного заболевания», то есть носящими вегетативный характер, — толкование, за которое он был на них в большой обиде. Под воздействием психических нагрузок в период его предвыборной борьбы за пост рейхспрезидента в 1932 году, наряду с явлениями, вызванными различными причинами невро-вегетативного характера, и «ипохондрическим страхом за свое здоровье», вновь имели место сильные «спазмы желудка», которые он считал предвестниками угрожающего ему заболевания раком. Эти ипохондрические страхи, сконцентрированные прежде всего на возможности заболевания раком, имели неизлечимые последствия для судеб немецкого народа, поскольку Гитлер, обуреваемый постоянным страхом не дожить до старости, считал долгом исполнить свои честолюбивые планы, направленные в конечном счете на достижение мирового господства, в течение нескольких лет. Ипохондрия выразилась также в постоянном преувеличенном страхе перед венерическим заболеванием, прежде всего сифилисом, и вообще ипохондрия Гитлера касалась в первую очередь разного рода бацилл и паразитов. Этими фобиями объясняется навязчивая потребность Гитлера в постоянном мытье рук и строгое указание не допускать к нему простуженных.

Начиная с 1936 года, колики в животе лечил доктор Морелль, к которому Гитлер, как уже указывалось выше, обратился по поводу болезненной экземы на левой лодыжке. Морелль интерпретировал эти жалобы как боли в желудке, вызванные раздражением слизистой. Все медицинские данные говорят, однако, о том, что здесь имела место типичная симптоматика Colon irritabile, то есть раздражение толстого кишечника, которое у людей с соответствующей вегетативной предрасположенностью при сильных психических нагрузках часто приводит к появлению боли в животе по типу колики. В этом же смысле следует интерпретировать чрезвычайную склонность к пучению с частым неконтролируемым испусканием газов, которое усилилось у Гитлера в последнее десятилетие жизни и не раз ставило его в неловкое положение. Вне всякого сомнения, этому способствовало строго однообразное вегетарианское питание — наказание, к которому он сам приговорил себя после трагической смерти племянницы Гели. Личный врач лечил желудочно-кишечные недомогания Гитлера капсулами мутафлора и безобидными «антигазовыми пилюлями по доктору Кёстеру», которые осенью 1944 года вызвали уже известный нам медицинский спор между Мореллем, с одной стороны, и докторами Гизингом и Брандтом, с другой. В марте 1938 года во время триумфального проезда по Австрии колики в животе усилились, а в поезде во время визита к Муссолини достигли такой силы, что, убоявшись начинающегося рака, Гитлер даже составил завещание. В дальнейшем подобные приступы боли повторялись при сильных психических нагрузках. Например, в сентябре 1944 года при известии о десанте союзников в Арнеме колики были столь сильны, что полностью исключили возможность контактов с Гитлером.

Другим терапевтическим заболеванием была гипертоническая болезнь, впервые проявившаяся в начале 1940 года. При повышенных психических нагрузках давление крови достигало 200 мм рт. ст. В промышленно развитых странах Запада такого рода артериальная гипертония является наиболее распространенным заболеванием сердечно-сосудистой системы, которое по статистике опережает другие заболевания этой группы более, чем на 20 %. Клиническое значение этого недуга очень велико, поскольку оно связано для больного с повышенным риском заболевания сердца или сосудов. Особое значение при этом имеет утолщение стенки левого желудочка, которое способствует атеросклеротическому сужению коронарных артерий, что, в свою очередь, создает угрозу инфаркта. Клинические симптомы этого впервые проявились у Гитлера в июле 1941 года, когда после жаркого спора, по-видимому, на фоне сильного повышения кровяного давления, у него произошел приступ стенокардического типа. Снятая в это время электрокардиограмма уже содержит признаки повреждения миокарда в области левого желудочка, вызванного недостаточным снабжением сердечной мышцы кислородом вследствие склеротического сужения коронарных артерий. Следующая электрокардиограмма, снятая во время контрольного обследования весной 1943 года, показала ухудшение состояния, а 17 сентября 1944 года, в день высадки союзников у Арнема, у Гитлера случился сердечный приступ, который, по всей видимости, был инфарктом. В пользу этого предположения свидетельствует сопутствовавший коллапс системы кровообращения, холодный пот и общая физическая слабость. Приведенная выше электрокардиограмма также свидетельствует в пользу этого диагноза. Возникает вопрос, не является ли причиной возникновения у Гитлера коронарного склероза наряду с высоким давлением также и то обстоятельство, иго в молодые годы он много курил. Согласно высказываниям самого Гитлера, живя в Вене в период с 1907 по 1913 год, он ежедневно выкуривал от двадцати пяти до сорока сигарет в день. Отказаться от этой привычки его вынудили денежные затруднения, из-за чего он «выбросил свои сигареты в Дунай и больше никогда к ним не прикасался». Однако эта история была выдумана им исключительно из соображений престижа, ибо понятно, что герой немецкого народа не имеет права курить ни при каких обстоятельствах. На самом же деле он бросил курить значительно позже, так как, по сообщению Лемнитцера, руководителя «Технической помощи» в Мюнхене, еще в 1923 году ему запомнились не только «ужасная, безудержная болтливость», но и «непрерывное злостное, неконтролируемое курение — он буквально прикуривал одну сигарету от другой». Таким образом, по меньшей мере на протяжении шестнадцати лет Гитлер был заядлым курильщиком, что не могло не оказать отрицательного влияния на его коронарные сосуды. Однако совершенно точно известно, что после прихода к власти в 1933 году он уже ни разу не прикоснулся к сигарете и следил за тем, чтобы в его присутствии не курили.

Сведения, приводимые в мемуарной литературе, биографиях, и прежде всего результаты тщательного анализа моторики Гитлера, выполненного профессором Эллен Гиббельс на основе изучения более восьмидесяти выпусков кинохроники, позволяют сегодня с уверенностью диагностировать синдром Паркинсона. Этот процесс начался в середине 1941 года и с самого начала носил левосторонний характер. В дальнейшем симптоматика прогрессировала, и при сохранении левостороннего характера процесса начало появляться общее снижение подвижности. Это касалось не только непроизвольных содружественных движений, включая мимику, что выразилось впоследствии в почти типичной картине так называемого «лица-маски», но и произвольных движений. Уже начиная с 1942 года, свидетелями отмечается характерный тремор покоя, в то время как типичное для болезни Паркинсона изменение осанки отмечается только с 1943 года и, наконец, не менее типичная шаркающая походка однозначно наблюдается с середины 1944 года Сравнительный анализ образцов подписи Гитлера за период с 1938 по 1945 год позволяет констатировать постоянное уменьшение букв — микрография, типичная для лиц, страдающих болезнью Паркинсона. Вопреки некоторым преувеличенным представлениям, необходимо признать, что к концу жизни развитие у Гитлера синдрома Паркинсона соответствовало не более, чем средней степени тяжести. Однако в 1945 году симптоматика была уже столь явно выражена, что главный врач неврологической клиники Берлинского университета профессор Макс де Кринис смог совершенно определенно поставить этот диагноз, несмотря на то, что он ни разу не обследовал Гитлера лично. Многочисленные ошибочные толкования со стороны лечащих врачей Гитлера и его биографов объясняются недостаточным знанием предмета, в результате чего колебания интенсивности дрожи в руках и, прежде всего, зависимость таковой от степени напряженности ситуации приводили к неразрешимым трудностям при медицинском объяснении этих явлений, хотя симптомы эти знакомы каждому квалифицированному невропатологу.

Что касается причин возникновения у Гитлера синдрома Паркинсона, то здесь можно сразу же исключить артериосклеротические процессы сосудов головного мозга. Сообщения о «легких инсультах», якобы имевших место в конце июля 1941 года и в начале 1945 года, являются чисто умозрительными домыслами непрофессионалов. О том, что в марте 1945 года у Гитлера отсутствовал сколько-нибудь заметный артериосклероз мелких сосудов головного мозга, свидетельствуют прежде всего нормальные результаты исследования глазного дна, проведенного в это время профессором Леляйном. Но даже если артериосклероз сосудов головного мозга и был бы выявлен, современные медицинские знания не позволяют признать его причиной болезни Паркинсона у Гитлера, поскольку это заболевание столь же часто встречается и при совершенно нормальном состоянии сосудов. Связь с процессами в сосудах наблюдается только при наличии сифилитических изменений, но и в этом случае она может иметь место исключительно на фоне сифилиса мозга. Однако, как категорически утверждает профессор Гиббельс, наличие этого заболевания можно практически со стопроцентной вероятностью исключить, так как синдром Паркинсона прогрессировал у Гитлера в течение ряда лет и, на протяжении всего этого времени у него не проявилось ни малейших неврологических симптомов наличия сифилитического очага. Прочие симптоматические формы синдрома Паркинсона, в частности, обусловленные употреблением наркотиков, также могут быть исключены, в связи с чем практически остается лишь выбор между идиопатической, генетически обусловленной болезнью Паркинсона и так называемым постэнцефалитным паркинсонизмом. Впервые эта форма была описана Экономо в 1917 году во время страшной пандемии гриппа, так называемой испанки, как последствие одного из осложнений — воспаления мозга, получившего название Enzephalitis lethargica (летаргический энцефалит). После этой эпидемии, свирепствовавшей в Европе с 1915 по 1925 год, действительно появилось значительное количество пациентов с синдромом Паркинсона, который мог проявиться порой через несколько лет или даже десятилетий. Эта версия объяснения синдрома Паркинсона у Гитлера была исследована двумя независимыми группами исследователей по различным методикам.

Иоганн Ректенвальд первым попытался объяснить все явно выраженные психические и органические аномалии Гитлера эпидемическим энцефалитом, который тот якобы перенес на двенадцатом году жизни. Автор гипотезы предположил, что брат Гитлера Эдмунд умер в 1900 году не от кори, а от эпидемической инфлюэнцы, и Адольф также переболел этим гриппом. Низкую успеваемость Гитлера в реальном училище и последующую «стадию недостойного поведения в юности» Ректенвальд считает типичными «постэнцефалитными псевдопсихопатическими» симптомами. Этой же причиной Ректенвальд склонен объяснить типичную для более позднего Гитлера дикую жестикуляцию, импульсивные эмоциональные всплески во время публичных выступлений, пронзительный неподвижный взгляд, патологические навязчивые состояния и приступы ярости.

Дж. Уолтерс и П. Отолк аргументируют свою гипотезу куда осторожнее и относят возможную гриппозную инфекцию к более позднему времени — предположительно к 1920 году. Даже если в биографическом анамнезе Гитлера и не содержится ни одного факта, который указывал бы на то, что он в это время перенес энцефалит, это не позволяет исключить подобной версии, так как даже при клинически совершенно невыраженной картине заболевания и последующей многолетней бессимптомной промежуточной стадии вполне возможно развитие в дальнейшем синдрома Паркинсона. Эллен Гиббельс, тем не менее, отвергает подобную версию по той причине, что, как известно из опыта, у подобных пациентов на передний план выходит ограничение движений, имеет место не столько тремор, сколько движения по типу тика, главным объектом поражения становятся ноги и в ранней стадии наблюдается снижение активности большого мозга. Наличие подобной симптоматики у Гитлера не подтверждается ни медицинскими документами, ни показаниями свидетелей. Таким образом, мы с большой вероятностью имеем перед собой случай классического идиопатического паркинсонизма. В пользу такого диагноза говорит и тот факт, что в семейном анамнезе Гитлера упоминание об этом заболевании отсутствует. При этом заболевании количество ганглионарных клеток в определенных ключевых зонах мозгового ствола начинает сокращаться значительно раньше, чем это происходит при обычных возрастных изменениях. Причина этого заболевания до настоящего времени не выяснена.

Однако значительно более важным, чем вопрос об этиологии заболевания, представляется вопрос о том, в какой степени паркинсонизм Гитлера повлиял на его психику и на выбор им военных и политических решений — ведь известно, что у большинства лиц, страдающих болезнью Паркинсона, наблюдаются хронические органические психосиндромы. Просто удивительно, что лишь очень немногие психиатры, исследовавшие личность Гитлера, задавались этим вопросом. Наиболее подробно исследовал этот вопрос Ректенвальд, который указал на то, что к числу хронических осложнений после перенесенного в ранней юности гриппозного энцефалита (термин Экономо) относятся различные изменения личности и нарушение механизмов контроля над инстинктивными проявлениями. Последнее может проявиться, в частности, в половой распущенности. Интересно, что, согласно данным статистики, молодые люди, получившие даже не очень значительные повреждения в результате болезни, испытывают трудности при социальной адаптации, поскольку у них недостаточно развит «именно тот центр, который отвечает за оценку, управление, осмысление и постановку целей, необходимый для адаптации и успешных действий в обществе». Неудивительно, что общество не желает терпеть людей, склонных слепо следовать своим инстинктам и не умеющим адаптироваться к социальным нормам, вплоть до скатывания за грань уголовщины. Исследование, посвященное дальнейшей судьбе пациентов с тяжелыми постэнцефалитными изменениями характера, показало, что примерно 40 % из них вступили на преступный путь и вследствие хулиганских действий, бродяжничества или проституции оказались в конфликте с законом. Ректенвальд считает, что переломный момент в жизни Гитлера приходится на весну 1900 года, когда произошло резкое снижение его успеваемости после перехода из начальной школы в реальное училище» и полагает, что все проявившиеся затем особенности его психики, включая и «стадию недостойного поведения в юности», должны быть отнесены на счет постэнцефалитного синдрома.

Доказательствами правильности своего тезиса Рек-тенвальд считает «поздний паркинсонизм» и приступы ярости, «часто сопровождавшиеся навязчивыми идеями и итеративным мышлением», а также расстройство сна у Гитлера.

Однако составленные американскими офицерами протоколы подробнейших допросов врачей, много лет работавших с Гитлером, не подтверждают наличия психических явлений, перечисленных Ректенвальдом, за исключением приступов ярости. На основании этого де Боор, автор наиболее полного на настоящий момент анализа психики Гитлера, пришел к убеждению, что «наличие у Гитлера постэнцефалитных изменений характера следует полностью исключить». Эллен Гиббельс придерживается, однако, того мнения, что данный вопрос по-прежнему остается открытым, и не исключает, что «в юношеском поведении Гитлера можно усмотреть прообраз, стадии недостойного поведения, свойственной человеку, перенесшему юношескую форму эпидемического энцефалита, что позволяет говорить о некоем психотическом процессе, результатом которого явилось изменение характера в сторону moral insanity (морального безумия), для которого характерны патологическое отсутствие способности к моральной оценке, абсолютный эгоизм, эмоциональная холодность и полнейшая беспардонность». При таком подходе за основу берется не органический психосиндром, возникший в юности, а сложная первичная личность Гитлера с многочисленными присущими ей аномальными чертами. Далее, путем сравнения материалов, относящихся ко времени до заболевания синдромом Паркинсона, и данных, относящихся к последним четырем годам жизни Гитлера, предпринимается попытка установить, имело ли место в последние годы его жизни «обострение» определенных первичных особенностей характера под влиянием болезни.

Резюмируя кропотливый анализ, проведенный Эллен Гиббельс, можно сделать вывод о том, что существуют лишь весьма шаткие основания для того, чтобы подозревать наличие у Гитлера органического психосиндрома, выразившегося в «обострении» первичных свойств его личности. Этот вывод подтверждает также известный швейцарский историк и политик Карл И. Буркхардт, который, прочитав «диктовки Борману», то есть политическое завещание Гитлера, говорил о «чудесном вдохновении» и, сравнивая свое впечатление от этих текстов с впечатлением от личной встречи с Гитлером в 1939 году, пришел к следующему, во многом знаменательному выводу: «И в начале, и в конце это один и тот же человек, один и тот же мозг». Таким образом, можно практически со стопроцентной вероятностью утверждать, что изменения личности, присущие болезни Паркинсона, не оказали влияния на политические и военные решения Гитлера в последние четыре года войны. Периодически высказываемое подозрение о том, что по крайней мере на протяжении последних месяцев своей жизни Гитлер был лишь ограниченно вменяем, поэтому также не может быть принято, подтверждением чему является судебно-психиатрическое заключение де Боора, согласно которому и в последние месяцы жизни Гитлера отсутствовали «основания допустить ограничение уголовной ответственности, равно как и коммерческой и завещательной дееспособности».

Психограмма Гитлера

Жажда убийства
Важнейшим свойством характера Гитлера была некрофилия, которую Эрих Фромм определил как «страстную тягу ко всему мертвому, прогнившему, разложившемуся и больному; страсть превращать все живое в неживое; страсть к разрушению ради разрушения». Объектом этой страсти становились люди и городами своего апогея она достигла в приказе о «выжженной земле», отданном Гитлером в сентябре 1944 года, согласно которому вся территория Германии, в случае оккупации врагом, должна была быть предана тотальном}' уничтожению. Детали этого плана поведал Шпеер в 1970 году: «Полному уничтожению подлежали не только промышленные объекты, станции водо-, газо- и электроснабжения, телефонные станции, но и вообще все, необходимое для жизнеобеспечения: документы, по которым выдавались продовольственные карточки, акты гражданского состояния и сведения о прописке, банкноты; запасы продовольствия должны были быть уничтожены, крестьянские подворья сожжены, скот забит. Даже произведения искусства приказано было уничтожать: памятники архитектуры, дворцы, замки, церкви и театры также надлежало разрушить».

Генри Пиккер писал, что деструктивность Гитлера в полной мере проявилась в бесчеловечном плане, предусмотренном им для побежденной Польши: поляков следовало в культурном плане «кастрировать», уготовив им судьбу дешевых рабов. Первыми людьми, ставшими жертвами его страсти к уничтожению, были неизлечимо больные. Следующим ранним деструктивным действием Гитлера было вероломное убийство Эрнста Рема и более сотни главарей СА. Однако главным объектом его буйной разрушительности были евреи и славянские народы, при этом в юдофобии Гитлера важную роль играла позаимствованная у Ланца фон Либенфельса и прочих «евгеников» мысль о том, что евреи отравляют арийскую кровь. В фантазии некрофильной личности страх отравления, загрязнения или заражения возбудителями опасных заболеваний занимает важное место. У Гитлера этот страх проявлялся в навязчивой потребности в мытье и в убеждении, что «сифилис является важнейшей жизненной проблемой нации». Кульминационным пунктом слепой страсти Гитлера к разрушению стал конец его собственной жизни, ставший также концом жизни и его жены если бы это зависело от него, то Гитлер прихватил бы с собой и всех немцев вместе с их жизненным пространством.

Тот факт, что выраженная деструктивность Гитлера в течение длительного времени не воспринималась всерьез ни его соотечественниками, ни зарубежными государственными деятелями, объясняется, во-первых, вытеснением его деструктивности различного рода рациональными соображениями, и, во-вторых, тем, что, будучи высококлассным лжецом и прекрасным актером, он блестяще разыгрывал нужные ему роли. Лживость и вероломство, как в личном плане, так и в политике, принадлежат к наиболее отвратительным чертам характера Гитлера. Если речь шла о личной выгоде, он не щадил даже самых близких друзей и самых преданных соратников, как показывает пример «ночи длинных ножей». И в отношениях с католической церковью действия Гитлера были лживыми и лицемерными. Заключив в 1933 году конкордат с Римом, он уже в то время начал планировать «окончательное решение вопроса» в будущем: «Придет время, и я с ними рассчитаюсь без всякой волокиты… Каждое лишнее столетие сосуществования с этим позорным для культуры явлением будет просто не понято будущими поколениями. Как в свое время избавились от охоты на ведьм, так следует избавиться и от этого ее пережитка». Также и вся внешняя политика Гитлера была сплошным обманом и надувательством, ярким примером которого является Мюнхенская конференция в сентябре 1938 года.


Садизм и патологическая самовлюбленность
Наряду с некрофилией и деструктивностью важнейшей особенностью личности Гитлера является его садомазохистский авторитарный характер, очень точно описанный Эрихом Фроммом еще в 1941 году. Эта особенность оказалась определяющей не только для отношений Гитлера с женщинами, но самым отвратительным образом проявила себя в ряде других примеров. Гельмут Краусник рассказывал о высказывании Гитлера, сделанном им после одного из партийных собраний и в полной мере характеризующем его садистскую ненависть к евреям: «Их следует изгнать из всех профессий и загнать в гетто — пусть подыхают там, как того заслуживают, а немецкий народ будет разглядывать их, как диких зверей». А вот потрясающий пример садистской мстительности, о котором мы уже упоминали выше при описании реакции Гитлера на заговор 20 июля 1944 года. Гитлер, вообще-то не выносивший вида трупов, приказал заснять на кинопленку сцены пыток и казни генералов, участвовавших в заговоре, и приказывал многократно прокручивать себе этот фильм, наслаждаясь видом трупов, висевших на мясных крючьях со спущенными штанами. Фотографию этой сцены он даже держал на своем письменном столе.

Садистскую сущность этого человека ни в малейшей мере не могут смягчить или приукрасить лицемерные проявления чувств, например, заявления о том, иго он не в состоянии перенести вида раненых и убитых немецких солдат, или, что он по этой же причине не мог присутствовать при казни того же Рема и других своих приспешников из числа главарей СА, которых сам же коварно приказал убить. Причиной подобных реакций является не проявление чувства истинного участия, а исключительно срабатывание фобического защитного механизма, с помощью которого Гитлер пытался вытеснить осознание собственной небывалой деструктивности и собственного садизма. Оценивая подобный камуфляж, нельзя ни в коем случае забывать о том, что «глубоко деструктивный человек часто прикрывается фасадом дружелюбия, вежливости, любви к семье, детям и животным и постоянно заявляет о своих добрых намерениях и идеалах». Раушнинг, бывший некогда почитателем Гитлера, писал: «Гитлер мог рыдать, узнав о гибели канарейки, и в то же самое время приказать прикончить политических противников».

Еще одной характерной чертой личности Гитлера был выраженный нарциссизм со всеми типичными его признаками, описанными Фроммом: «Его интересует только он сам, его собственные вожделения, мысли и желания. Он бесконечно говорит о своих идеях, своем прошлом, своих планах. Мир его интересует только как предмет собственных вожделений и планов. Люди интересуют его лишь настолько, насколько они могут служить его целям или быть использованы в этих целях. Он знает все и всегда лучше, чем другие. Уверенность в правильности собственных идей и планов является типичным признаком интенсивного нарциссизма».

Мы располагаем свидетельствами современников, однозначно подтверждающими наличие у Гитлера нарциссизма именно такого рода. Вот как описывал «Путци» Ханфштенгль поведение Гитлера при прослушивании записи собственной речи: «Гитлер упал в моррисовское кресло, и, будто находясь под полным наркозом, стал упиваться звуком собственного голоса, подобно греческому юноше, трагически влюбленному в самого себя и погибшему в волнах, не в силах оторваться от своего изображения в воде». Патологическая самовлюбленность Гитлера проявилась уже в период его заключения в Ландсбергской крепости. Тюремный воспитатель вспоминал о его «тщеславии примадонны». Демонстративно самозабвенная любовь Гитлера к Байрейту была обусловлена не столько культом Рихарда Вагнера, преданностью которому он всегда похвалялся, сколько нарциссическим культом собственной персоны, который он мог поддерживать, появляясь в образе блестящего триумфатора перед гостями фестиваля и внимая их преданности и раболепию. Насколько мало его в действительности интересовала судьба Байрейта, показывает следующий эпизод, о котором рассказывает де Боор: «В марте 1945 года он приказал казнить гауляйтера Вехтлера, за то, что тот, желая спасти культурные ценности и памятники архитектуры, хотел без боя сдать город американцам». Такой образ действий Гитлера в полной мере соответствует мысли Ницше о том, что всякий большой талант напоминает вампира, ибо мир его видений подобен груде развалин людских надежд и существований. Так и Гитлер целиком был поглощен «режиссурой гигантского театра, в котором людям была уготована роль либо актеров, либо статистов, покорных режиссеру и готовых по его воле идти на смерть». Человека с выраженно деструктивным характером крайний нарциссизм может привести к поистине самоубийственным решениям, направленным на достижение призрачных целей, причем решения эти применяются без каких-либо угрызений совести или чувства вины. В частности, во время русской кампании Гитлером принимались решения, которые Иоахим К. Фест характеризует как «стратегию грандиозного краха» и «несокрушимую волю к катастрофе».

Во всех биографиях Гитлера упоминается его несгибаемая воля, и он сам был непоколебимо убежден в том, что сильная воля является одним из самых крупных его козырей. Эрих Фромм первым указал, «то, что Гитлер называл волей, на самом деле было ничем иным, как его страстями, неумолимо заставлявшими его стремиться к их реализации». По мнению Альберта Шпеера, воля Гитлера была «необузданной и неотесанной», как воля шестилетнего ребенка. Правильнее было бы сказать, что Гитлером руководили его импульсы, и он был не в состоянии смириться с фрустрацией. Сколь незначительной была его сила воли, показала уже его юность. Он был разгильдяем, без намека на самодисциплину, и даже в критический момент, когда его не приняли в Венскую академию художеств, не нашел в себе сил для того, чтобы усиленным трудом наверстать упущенное и осуществить свою мечту — стать архитектором. Если бы политическая ситуация после первой мировой войны сложилась для него менее благоприятно, он скорее всего и дальше продолжал бы вести праздную жизнь, удовлетворившись скромным существованием.

Присущая Гитлеру слабость воли проявлялась и позднее — в колебаниях и сомнениях в те моменты, когда от него ждали решения, как, например, при провале мюнхенского «пивного путча». Как правило, он стремился выжидать события, с тем, чтобы необходимость принимать решения отпала сама собой. Для того, чтобы разрешить это кажущееся противоречие между нерешительностью, являющейся проявлением слабой воли, и непоколебимой решимостью «железной волей» добиться цели, необходимо определиться с такими понятиями, как «рациональная» и «иррациональная» воля. Под рациональной волей Эрих Фромм понимает «энергичные усилия с целью достижения рационально желаемой цели; сюда относятся: чувство реальности, дисциплина, терпение и способность к преодолению действия отвлекающих факторов». Иррациональная воля, напротив, воплощает в себе «подогреваемое иррациональными страстями стремление, из которого проистекают свойства, необходимые рациональной воле». Применив это психологическое определение к Гитлеру, мы придем к выводу, что он действительно обладал очень сильной волей, если говорить о воле иррациональной. Рациональная же воля была развита у Гитлера чрезвычайно слабо.

Другим свойством личности Гитлера было нарушенное чувство реальности. Слабый контакт с действительностью проявился у Гитлера уже в юношеские годы в его мечте стать художником, имевшей весьма мало общего с реальностью. Так же и люди, с которыми он имел дело и которых он обычно считал лишь инструментами в своих руках, были едва ли реальны для него. Не следует, однако, думать, что он обитал исключительно в мире фантазий