Встреча на Прайле (сборник) [Уильям Тенн ] (fb2) читать онлайн

- Встреча на Прайле (сборник) (а.с. Антология фантастики -2021) (и.с. Зарубежная фантастика (Мир) [Продолжатели]) 2.61 Мб, 667с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Уильям Тенн - Филип Киндред Дик - Гарри Тертлдав - Филип Хосе Фармер - Брайан Ламли

Настройки текста:



Встреча на Прайле


Пол Андерсон РУКА ПОМОЩИ

Раздался мелодичный звук гонга и следом за ним бесцветный голос робота — шефа дипломатического протокола:

— Его превосходительство Валка Вахино, Чрезвычайный и Полномочный Посол Лиги Пален Кундалоа в Объединенных Солнечных Республиках.

Представители Земли вежливо встали при появлении посла. Несмотря на непривычные земные условия — сильную гравитацию и холодный сухой воздух — он двигался с изумительной грацией, вызывая восхищение красотой своей расы — физически жители Кундалоа почти не отличались от людей. Мелкие различия только усиливали обаяние, создавая привкус романтики и экзотики.

Ральф Дальтон внимательно присмотрелся к послу. Валка Вахино: очень мужественное лицо, тщательно прорисованные черты, высоко поставленные виски и темные глаза. Хрупкий, ростом ниже любого землянина, он двигался плавно, быстро и бесшумно. Длинные, блестящие, с голубоватым отливом волосы спадали на смуглые плечи, оттеняя высокий лоб и создавая приятный для глаз контраст с золотистой кожей. На нем было старинное церемониальное одеяние Луайев из Кундалоа — блестящая серебристая туника, пурпурный плащ, усыпанный, словно роем звезд, искрящейся металлической пылью, мягкие золотистые кожаные туфли. В изящной шестипалой ладони он сжимал богато украшенный символ своего высокого звания, служащий одновременно верительными грамотами. Он поклонился — с достоинством, но без подобострастия, и заговорил на беглом земном, с легким, певучим и протяжным акцентом.

— Мир домам вашим! Великий Дом Кундалоа шлет поздравления свои и желает наилучшей жизни братьям Республик Солнца. Уверение в приязни выражает недостойный того, верный слуга Великого Дома, Валка Вахино. Дальтон ответил с подобающей случаю торжественной серьезностью:

— Приветствую и поздравляю. Объединенные Солнечные Республики выражают самую глубокую приязнь Лиге Планет Кундалоа. Премьер Объединенных Республик Ральф Дальтон говорит от имени всех людей Солнечной Системы.

Затем он представил собравшихся: министров, научных консультантов, представителей штабов. Перечень вызывал уважение — собрались все сливки администрации Системы.

— Приступим к предварительной конференции, — продолжал Дальтон, — касающейся дружеских предложений, сделанных недавно вашему пра… Великому Дому Кундалоа. Сегодня — неофициальная встреча. Но мы передаем ее по телевидению, чтобы население Республик Солнца само вынесло решение.

— Я понимаю. Это очень хорошая идея, — ответил Вахино.

Он дождался, пока все не расселись, и тогда только занял свое место.

Наступило молчание. Взгляды всех устремились на часы. Вахино прибыл точно в назначенный час, а вот Скорроган из Сконтара запаздывал. «Бестактность», — подумал Дальтон. Впрочем, сконтариане славятся своими дурными манерами. В отличие от кундалоанцев, деликатность которых вошла в поговорку, не при этом признаком слабости.

Начался обычный в подобных случаях разговор ни о чем. Как оказалось, Вахино уже неоднократно бывал в Солнечной Системе, особенно в последнее время. Здесь не было ничего удивительного, отношения двух государств становились все более близкими. Множество кундалоанских студентов учились в земных учебных заведениях, а среди землян еще перед войной царила стойкая мода на туристические поездки на Аваики.

— О, да, — улыбнулся Вахино. — Любой аламаи, вся молодежь Кундалоа мечтает о поездке на Землю, хотя бы ненадолго. Без преувеличений можно сказать, что мы испытываем прямо‑таки безграничное уважение к вам и к вашим достижениям.

— Это восхищение взаимно, — сказал Дальтон. — Ваша культура, ваша литература, искусство, музыка пользуются величайшей популярностью во всей Солнечной Системе. Множество людей — и не только специалистов — учат луайский, чтобы читать Дванагоа‑Эпаи в оригинале. Кундалоанские певцы пользуются грандиозным успехом. Ваши молодые люди, — добавил он со смехом, — просто не могут совладать с вниманием землянок. А кундалоанские девушки не знают, что делать с многочисленными предложениями руки и сердца. И если число браков пока мало, то лишь из‑за неизбежного бесплодия.

— Если говорить серьезно, — настаивал на своем Вахино, — то мы прекрасно понимаем, что ваша цивилизация задает тон во всей Галактике. И дело не только в том, что технологически цивилизация соляриан выше остальных, хотя это, разумеется, один из самых важных факторов. Вы первыми прилетели к нам на своих космических кораблях, вы подарили нам ядерную энергию, медицинские знания и прочие блага. До этого мы могли дойти и сами… Но если говорить о таких ваших поступках, как… настоящее предложение помощи, о готовности помочь в восстановлении разрушенных миров, отдаленных от вас на многие световые годы, о готовности предоставить нам все сокровища знаний и мастерства, в то время, когда нам почти нечем отблагодарить… Одно это делает вас величайшей расой Галактики.

— Как вы прекрасно понимаете, мотивы у нас вполне эгоистичные, — сказал Дальтон с некоторым смущением. — Конечно, гуманность тоже играет роль. Мы просто не можем позволить, чтобы раса, столь похожая на землян, страдала от нищеты, когда Солнечная Система и ее колонии купаются в изобилии. Наша собственная кровавая история учит, что такая дружеская помощь полезна и дающему. Когда мы воскресим Кундалоа и Сконтар, восстановим и обновим разрушенную промышленность, познакомим вас с нашими знаниями, — мы сможем начать торговлю. Ибо между торгующими возникают настолько близкие отношения, что невозможным становится развязывание новой страшной войны. И кроме того, мы ищем союзников против чужих и грозных цивилизаций Галактики, с которыми в один прекрасный день нам, возможно, придется померится силами.

— Молю Всевышнего, чтобы день сей никогда не настал, — серьезно сказал Вахино. — Войн с нас достаточно.

Снова прозвучал гонг. Чистым, нечеловеческим голосом робот оповестил:

— Его Превосходительство Скорроган, сын Валтама, князь Краакааума, Чрезвычайный и Полномочный Посол Сконтарской Империи в Объединенных Солнечных Республиках.

Все снова поднялись, но на сей раз не слишком поспешно. Дальтон заметил на многих лицах выражение неудовольствия, которое при появлении сконтарианина сменилось деланным безразличием.

Сконтариане не пользовались среди жителей Солнечной Системы особой популярностью. Скорее, к ним питали откровенную неприязнь, и отчасти, в том была их собственная вина.

Общественное мнение считало, что войну с Кундалоа развязал Сконтар. Было это, однако, не совсем верно. Дело в том, что солнца Сканг и Аваики, расположенные друг от друга в половине светового года и образующие двойную систему, имели третьего спутника, названного людьми Алланом в честь руководителя первой экспедиции. Планеты Аллана заселены не были.

Когда земная технология достигла Сконтара и Кундалоа, немедленным результатом стало появление — в пределах обеих планетных систем — конкурирующих государств, обративших вожделеющие взгляды на девственные зеленые планеты Аллана. Оба государства образовали там колонии, затем последовали столкновения, а потом — отвратительная пятилетняя война, которая, после полного истощения обеих сторон, завершилась заключенным при посредничестве Земли миром. Условия договора между Сконтаром и Кундалоа были достаточно почетными, и поэтому стороны были вынуждены сохранять мир, особенно после того, как обратились к солярианам с просьбой помочь в восстановлении разрушенного.

Людям нравились кундалоанцы, но одновременно они не любили сконтариан и поэтому всю вину приписывали им. Даже перед войной Сконтар не пользовался симпатиями. В вину ему ставились изоляционизм жителей, их настойчивая приверженность устаревшим традициям, твердый акцент речи, раздражающий образ жизни и даже их внешний облик.

Дальтон трудом добился согласия Объединения на приглашение Сконтара участвовать в конференции по вопросу оказания помощи. Но у него был серьезный козырь: помогая восстанавливать разрушенное, Земля получит доступ к богатствам Сконтара — в том числе минеральным, и, кроме того, снискает симпатии цивилизации, потенциально очень сильной, но держащейся до сих пор в отдалении.

Программа помощи пока еще находилась в стадии проекта, и следовало сначала выработать позицию Объединения в вопросе — кому следует помогать, а уж потом заключать официальные соглашения с правительствами заинтересованных планет. Нынешняя неофициальная встреча была только вступительным шагом. Но шагом решающим. При появлении сконтарианина Дальтон вежливо поклонился. Посол в ответ стукнул об пол древком огромного копья, прислонил свое допотопное оружие к стене, после чего достал из‑за пояса и протянул атомный пистолет. Дальтон осторожно принял его и положил на стол.

— Приветствую и поздравляю, — сказал он, видя что сконтарианин молчит. — Объединенные Солнечные Респу…

— Благодарю, — прервал его лишенный выражения хриплый бас. — Валтам, Император Сконтара, шлет приветствия премьеру Солярии устами Скоррогана, князя Краакааума.

Он выпрямился в центре зала, казалось, заполняя все пространство мощной фигурой. Живя в мире высокой гравитации и низких температур, сконтариане были расой гигантов более чем двухметрового роста и соответственной ширины, так что выглядели они коренастыми. Их можно было признать человекоподобными, поскольку они тоже относились к виду двуногих млекопитающих, но на этом сходство исчерпывалось. Из‑под широкого низкого лба и нависших бровей Скоррогана смотрели быстрые золотистые ястребиные глаза. Нижняя часть лица напоминала деформированную морду зверя, рот был полон страшных клыков, короткие уши сидели высоко на массивном черепе. Короткая коричневая шерсть покрывала все мускулистое тело до кончика подвижного хвоста. С головы и шеи свисала рыжеватая грива. Несмотря на прямо‑таки тропическую для него температуру, сконтарианин был наряжен в церемониальные меха и шкуры и издавал резкий запах пота.

— Князь запоздал, — с сомнительной вежливостью заметил один из министров. — Надеюсь, не произошло ничего достойного сожаления?

— Нет, — ответил Скорроган. — Просто я не рассчитал время. Извиняюсь, — добавил он не слишком извиняющимся тоном, тяжело упал в ближайшее кресло и раскрыл папку. — Приступим к делу, господа?

— М‑м‑м… Следовало бы. — Дальтон уселся в центре длинного стола. — Собственно, в этой вступительной беседе мы не будем слишком много внимания уделять цифрам и фактам. Мы хотим пока установить основные цели, общие принципы политики.

— Разумеется, вы захотите детальнее ознакомиться с теперешним состоянием промышленности Аваики и Сканга, так же, как и алланских колоний, — сказал своим ласковым голосом Вахино. — Земледелие Кундалоа и копи Сконтара уже сейчас обладают высокой продуктивностью, которая со временем станет достаточной для самообеспечения. — Это мы предоставим специалистам, — ответил Дальтон. — Пошлем группы экспертов, технических советников, учителей.

— Кроме того, — вмешался руководитель генштаба, — есть еще вопрос военных связей…

— Сконтар обладает собственной армией, — буркнул Скорроган. — Пока об этом нет нужды говорить.

— Возможно и нет, — согласился министр финансов. Он достал сигареты и закурил.

— Прошу вас! — рявкнул Скорроган. — Прошу не курить! Вы же знаете, что сконтариане не переносят никотина…

— Простите! — министр финансов затушил сигарету. Рука его слегка дрожала; он посмотрел на посла: что случилось, ведь климатизаторы мгновенно вытягивают дым? И, в любом случае, на членов правительства не кричат. Особенно, когда приходят просить о помощи…

— В игре участвуют и другие цивилизации, — торопливо заговорил Дальтон, отчаянно пытаясь загладить инцидент. — Не только наши колонии. Я думаю, экспансия обеих ваших рас выйдет за пределы вашей собственной тройной системы, что приведет…

— Для нас экспансия неизбежна, — заметил Скорроган. — Мирный договор ограбил нас на всех четырех планетах… Не будем об этом. Простите. Досадно сидеть за одним столом с врагом. Особенно, как может быть кто‑нибудь помнит, если это столь недавний враг.

На этот раз молчание длилось долго. Дальтон чуть ли не с физической болью понял, что Скорроган непоправимо испортил свое положение. Даже если бы он попробовал его исправить (а кто ж это видел, чтобы аристократ Сконтара приносил извинения), было уже слишком поздно. Миллионы людей у телеэкранов были свидетелями его прямо‑таки непростительной грубости. Слишком много влиятельных лиц собралось в этом зале, слишком многие ощущали на себе взгляд полных презрения глаз и вдыхали резкий запах нечеловеческого пота. Сконтар не получит помощи.

На закате облака повисли над темной линией гор к востоку от Гайрайна, и морозное дуновение ветра принесло в долину привет от зимы — первые хлопья снега; и они кружились теперь на фоне темно‑пурпурного неба, порозовевшие в лучах кровавой луны. К полуночи будет снегопад.

Космический корабль возник из темноты и поплыл к ангару. За маленьким космопортом был виден в полумраке древний город Гайрайн, стынущий на ветру. Рыжий блеск огней падал от старых домов с заостренными крышами, а крутые улочки напоминали ущелья, уходящие к предгорьям, где высился мрачный замок, — древнее гнездо баронов. Валтам выбрал его своей резиденцией, и крохотный Гайрайн стал столицей Империи. Впрочем, от задумчивого Скирнора и великолепнейшего Труванга остались лишь радиоактивные руины, и дикие звери выли теперь в развалинах древних дворцов.

Скорроган, сын Валтама, вышел из кабины корабля. Он почувствовал озноб и поплотнее завернулся в мех. Сконтар был холодной планетой.

Его ждали вожди. Скорроган принял позу безразличия, но в душе вздрогнул: быть может, его смерть тоже стоит в этой напряженно молчащей группе? Он был уверен в немилости, но не знал…

На встречу прибыл сам Валтам. Его седая грива развевалась на ветру, золотые глаза светились в наступающей тьме зловещим блеском, в них читалась плохо скрываемая ненависть. Рядом стоял наследник трона Тордин; в пурпуре заката острие его копья казалось смоченным кровью. Вокруг ждали вельможи всего Сканга, маркграфы Сконтара и других планет, поблескивали шлемы и кирасы лейб‑гвардии. Лица находились в тени, но от фигур исходили враждебность и угроза.

Скорроган подошел к Валтаму, взмахнул в знак приветствия копьем и наклонил голову. Настала тишина, только ветер подвывал и нес снежные облака.

Наконец Валтам заговорил. Он обошелся без вступительных приветствий, и слова его прозвучали словно пощечина.

— Значит, ты вернулся, — сказал он.

— Да, господин мой, — Скорроган силился совладать с голосом. Это получалось у него с трудом. Он не боялся смерти, но тяжесть осуждения болезненно давала.

— Как уже известно, и я должен с сожалением донести, миссия моя не имела никакого успеха.

— Известно, — холодно повторил Валтам. — Мы видели телерепортаж.

— Государь мой, Кундалоа получит от соляриан неограниченную помощь. Но Сконтару отказано во всем. Никаких кредитов, никаких технических советников, туристов, торговли, — ничего.

— Нам это ясно, — сказал Тордин. — Ты и был послан, чтобы помощь эту получить.

— Я пробовал, господин мой, — безразлично ответил Скорроган. Он говорил, поскольку надо было что‑то сказать, но извиниться? Нет! — Соляриане испытывают к нам инстинктивную неприязнь; отчасти потому, что питают слабость к Кундалоа, а отчасти — из‑за того, что мы так сильно отличаемся от них.

— Отличаемся, — раздраженно признал Валтам, — но раньше это не имело особого значения. А сейчас даже мингониане, которые еще меньше похожи на людей, получили от соляриан неограниченную помощь. Такую же, какую получат вскоре на Кундалоа, и на которую мы рассчитывали. Мы стремимся, — продолжал он, — к наилучшим отношениям с сильнейшей культурой Галактики. Мы могли бы добиться этого, и даже гораздо большего. Мне известно, какое настроение царило в Объединенных Республиках. Они были готовы придти к нам с помощью, прояви мы хоть немного доброй воли к сотрудничеству… — его голос сломался и замер в посвистах ветра.

Через минуту он заговорил снова, голос его дрожал от бешенства.

— Я послал тебя, моего личного представителя, чтобы ты получил столь великодушно жертвуемую помощь. Я верил тебе, я был уверен, что ты отдаешь себе отчет в бедственности нашего положения… Тьфу!.. — он с отвращением сплюнул. — А ты все время вел себя нагло, бесцеремонно, грубо. В глазах всех соляриан ты оказался воплощением тех черт, которые они в нас ненавидят. Ничего странного, что нам отказали. Счастье, что не объявили войны!

— Еще не поздно, — сказал Тордин. — Мы можем послать другого…

— Нет, — Валтам вздернул голову с гордостью и высокомерием, свойственным расе, для которой в делах честь была важнее жизни. — Скорроган был нашим полномочным послом. Унижаться перед все Галактикой, оправдываясь невоспитанностью посла, мы не будем. Нам придется обойтись без соляриан.

Снег пошел гуще, облака закрыли почти все небо. В одном только месте блестело несколько звезд. Мороз становился лютым.

— Такова цена чести! — печально сказал Валтам. — Сконтар голодает, и солярианские продукты могли бы вернуть нас к жизни. Мы ходим в лохмотьях — соляриане прислали бы одежду. Наши заводы или уничтожены, или устарели. Наша молодежь вырастает совершенно незнакомой с галактической цивилизацией и технологией — соляриане прислали бы нам оборудование и инструкторов, помогли бы в освоении. Они бы прислали нам учителей, перед нами распахнулся бы путь к величию… Но теперь поздно, — он уперся в Скоррогана взглядом, полным удивления, печали, растерянности. — Зачем ты это сделал? Зачем?

— Я сделал все, что мог, — сухо ответил Скорроган. — Если я не годился для этой миссии, надо было отправить кого‑нибудь другого.

— Ты подходил, — сказал Валтам. — Ты был лучшим нашим дипломатом. Твой опыт, твое понимание несконтарианской психологии, твой выдающийся ум делали тебя незаменимым во внешних отношениях. И вдруг, в таком простом, очевидном деле… Но довольно об этом! — Голос его перекрыл рев метели. — Нет более моих милостей на тебя! Сконтар будет уведомлен о твоей измене!

— Милостивый государь, — простонал Скорроган ломающимся голосом. — Я снес твои слова, за которые любой другой заплатил бы поединком и смертью. Но не вели мне слушать дальше. Позволь мне уйти.

— Я не могу лишить тебя твоих родовых привилегий и титулов, — изрек Валтам. — Но роль твоя в имперском совете завершена, и не смей отныне показываться ни во дворце, ни на официальных церемониях. И я сомневаюсь, что теперь у тебя будет много друзей.

— Возможно, — ответил Скорроган. — Я сделал все, что было в моих силах, но теперь, после всех нанесенных оскорблений, я не стану ничего объяснять, хотя бы и мог попытаться. Что же касается будущего Сконтара, то я бы мог посоветовать…

— Довольно, — заявил Валтам. — Ты уже причинил достаточно вреда.

— …обратить внимание на три вещи. — Скорроган вознес копье в направлении далеких сияющих звезд. — Во‑первых, помните об этих солнцах. Во‑вторых, о том, что делается здесь, у нас, например, о трудах Дирина в семантике. И наконец, оглянитесь вокруг. Посмотрите на дома построенные вашими отцами, на одежду, которую вы носите, вслушайтесь в собственный язык. И через пятьдесят лет вы придете ко мне… придете просить прощения!

Скорроган закутался в плащ, поклонился Валтаму и большими шагами направился через поле к городу. Вслед ему смотрели с горечью и недоумением в глазах.

В городе царил голод: следы его читались всюду — в позах измученных и отчаявшихся, скучившихся вокруг костров и неуверенных в том, переживут ли они зиму. На мгновение Скорроган задумался: «Сколько же из них умрет?» Но он не нашел в себе мужества додумать эту мысль до конца.

Он услышал чье‑то пение и задержался. Бродячий бард, из города в город идущий в поисках подаяния, медленно шел по улице, и его истлевший плащ лохмотьями развевался по ветру. Иссохшими пальцами он касался струн и голосом выводил старинную балладу, в которой заключена была вся жесткая мелодичность, весь звучный, железный звон древнего языка, языка Наарайму на Сконтаре. Невеселого развлечения ради Скорроган мысленно перевел две строфы на земной:


Крылатые птицы войны

В диком полете

Будят мертвую зиму

Жаждой морского пути.


Милая моя, пришло мое время,

Пой о цветах,

Чудеснейшая, когда прощаемся.

Не болей, любимая моя.


Ничего близкого. Исчез не только металлический ритм резких, твердых звуков, не только стерлась связь рифм и аллитерации, но, что еще хуже, в переводе на земной это оказалось почти бессмыслицей. Не хватало аналогий. Как можно, например, передать, полное бесчисленных оттенков значения, слово «винкарсраавин» выражением «прощаемся»? Слишком разнятся для этого образы мышления.

Может быть, именно здесь крылся смысл отповеди, данной им высочайшим вождям. Но они не поймут все равно. Не смогут понять. И он остался теперь один перед лицом надвигающейся зимы.


Валка Вахино сидел в своем саду, купаясь в потоке солнечных лучей. Теперь ему редко выпадала возможность для алиакауи — какой бы тут подобрать земной термин? «Сиеста»? Не совсем точно. Кундалоанец отдыхал, но никогда не спал после полудня. Он сидел или лежал во дворе, и солнце проникало вглубь его тела или омывал его теплый дождь. Он позволял мыслям течь свободно. Соляриане называли это сном наяву. Но на самом деле, в земных языках не нашлось бы точного слова, чтобы выразить… что? Что соляриане в любом случае не в состоянии были понять…

Временами Вахино казалось, что он уже давным‑давно, много веков, не отдыхал. Тяжелые обязанности военной поры, потом изматывающие путешествия на Землю… Теперь же Великий Дом нарек его Верховным Советником в представлении, будто он понимает соляриан лучше, чем кто‑либо в Лидзе.

Возможно. Он много времени провел среди них, любил их. Но… Ради всего святого: как они работают! Словно постоянно боятся опоздать! Можно подумать, что они одержимы злыми демонами.

Конечно, промышленность нужно восстанавливать, нужно реформировать устаревшие методы, иначе никак не получишь столь желанные богатства. Но, с другой стороны, какое это блаженство лежать в саду, смотреть на крупные золотистые цветы, вдыхать воздух, полный несказанного аромата, слушать пение насекомых и размышлять над новым стихом, который складывается в голове!.. Солярианам трудно понять народ, в котором каждый — поэт. Ведь даже самый глупый и необразованный кундалоанец мог, вытянувшись на солнце, слагать поэмы. Что ж, у каждого народа свои способности. Разве можно сравниться с изобретательским гением людей?

В голове Вахино рождались звучные и напевные фразы. Он подбирал их, отшлифовывал, отрабатывал каждый звук, с растущим удовлетворением компонуя единое целое. Да, так будет хорошо. Это запомнится, это будут петь и через сто лет. Валка Вахино не будет забыт. Кто знает, не назовут ли его мастером стихосложения — Алиа Амаути каунанрихо, валапа, вро!

— Простите за беспокойство! — тупой металлический голос, казалось, заскрежетал прямо в мозгу. Нежная ткань поэзии распалась и унеслась в мрачные бездны беспамятства. Несколько мгновений Вахино не ощущал ничего, кроме невосполнимой утраты.

— Еще раз простите, но вас хочет видеть мистер Ломбард. — Звук исходил от робопосыльного, подарка самого Ломбарда. Вахино уже давно раздражало это устройство из блестящего металла, установленное среди старых камней и скульптур. Но он боялся нанести обиду, да и штуковина оказывалась иногда полезной.

Ломбард, шеф солярианской комиссии помощи, был самым важным человеком во всей системе Аваики. И Вахино оценил его деликатность: вместо того, чтобы послать за ним, он явился сам. Только почему именно сейчас?

— Скажи мистеру Ломбарду, что я сейчас приму его.

Сперва ему надо было что‑то накинуть на себя: в противоположность кундалоанцам, люди не переносили наготы. Потом он вошел в зал. Приказал установить там несколько кресел земного образца, люди не любят сидеть на плетеных матах… Еще одна причуда!

Землянин был невысоким, коренастым, с шапкой седых волос над плоским лицом. Собственным трудом он выбился из рабочих в инженеры, а затем — в руководители миссии, и усилия эти оставили свои следы. За любую работу он брался с энтузиазмом, и тверд был, как сталь, хотя в общении слыл простым. Обладая поразительно разносторонними интересами, по общему мнению в системе Аваики Ломбард творил просто чудеса.

— Мир дому твоему, — буркнул гость. И видя, что Вахино делает знаки слугам, поспешно добавил: — Только без этих ваших ритуалов! Мне они очень нравятся, но сейчас я просто не могу три часа сидеть за столом и беседовать о поэзии, прежде, чем перейти к делу. Я, собственно, давно хотел, чтобы вы объяснили всем, что с этим пора кончать.

— Но это наш древнейший обычай…

— Вот именно: старый, устарелый — замедляет прогресс. У меня в мыслях нет ничего плохого, мистер Вахино, я хотел бы, чтобы и у нас были такие прекрасные обычаи. Но не во время рабочего дня. Я вас очень об этом прошу.

— Конечно, вы правы. Это попросту не подходит к современной модели промышленной цивилизации. А ведь именно к ней мы идем. — Вахино уселся в кресле и предложил гостю сигареты. Курение было отличительной чертой соляриан, и очень заразительной. Вахино и сам закурил с радостью неофита.

— Да, в том‑то и дело. Именно за этим я и пришел, мистер Вахино. У меня нет никаких определенных жалоб. Но накопилось множество мелких проблем, с которыми только вы сами можете справиться. Мы, соляриане, не хотим и не можем вмешиваться в ваши внутренние дела. Но кое‑что придется изменить, иначе мы просто не сможем вам помочь.

Вахино понял. Он давно ждал этого разговора и теперь с печалью подумал, что надеяться больше не на что. Он затянулся, выпустил клуб дыма и в вежливом вопросе поднял брови вверх. И тут же вспомнил, что мимика лица не является для соляриан средством общения. Он сказал громко:

— Прошу вас, скажите мне, что лежит у вас на сердце. Я понимаю, что в ваших словах нет неуважения, и готов внимать вам.

— Ладно! — Ломбард наклонился в его сторону, нервно сжимая и разжимая большие натруженные руки. — Соль в том, что ваша культура, ваша психика не подходят к современной цивилизации. Это можно изменить, но изменение должно быть радикальным. Чтобы провести его, вы должны издать соответствующие постановления, организовать рекламную компанию, изменить систему образования и так далее. Без этого мы не стронемся с места.

— Возьмем, например, сиесту, — продолжал он. — В эту минуту на всей территории, где сейчас полдень, ни одно колесо не крутится, ни одна машина не двигается, никто не работает. Все валяются на солнце, бормочут стихи, напевают песенки, или попросту дремлют. Так нельзя, Вахино, если мы хотим создать настоящую цивилизацию! Плантации, шахты, фабрики, города! Мы просто ничего не добьемся при четырехчасовом рабочем дне! — Это верно. Но, может быть, у нас попросту нет энергии вашей расы? У вас, например, очень высокая активность щитовидной железы…

— Это дело привычки. Надо лишь научиться. Вовсе не требуется работать сверх сил. Для того, собственно, мы и механизируем вашу культуру, чтобы освободить вас от физических усилий и зависимости от капризов природы. Но машинной цивилизации не ужиться с таким множеством верований, обрядов и традиций, как у вас. На это просто нет времени. Жизнь слишком коротка, чтобы делать ее нелогичной. А вы все еще слишком напоминаете сконтариан, которые никак не могут расстаться со своими допотопными копьями.

— Традиции придают жизни ценность, наделяют ее смыслом…

— Технологическая культура создает собственные традиции. Со временем вы в этом убедитесь. Она создает собственный смысл и, думаю, что это — смысл грядущего. Если придерживаться устарелых обычаев, то никогда не догонишь истории. Ваша денежная система…

— Она очень практична.

— На свой лад. Но как вы сможете торговать с Землей, опираясь на серебряные монеты, когда солярианские деньги абстрактны? Вы будете вынуждены перейти на нашу систему и также ввести безналичные деньги. То же самое с вашей системой весов и мер, если вы хотите пользоваться нашими машинами и общаться с нашими учеными. Короче говоря, вам придется перенять от нас все.

— Да, хотя бы ваши социальные понятия, — добавил Ломбард через минуту. — Ничего странного, что вы не можете освоить планеты вашей собственной системы, раз каждый из вас мечтает быть похороненным там, где был рожден. Это прекрасное чувство — и только лишь. Вам придется избавиться от него, если вы собираетесь когда‑либо достичь звезд.

— Даже ваша религия, — продолжал он с некоторым смущением, — простите меня, но ведь в самом деле… в ней встречаются понятия, которые современная наука категорически отвергает.

— Я — агностик, — спокойно ответил Вахино. — Но для многих религия Мауироа еще весьма жива.

— Если бы Великий Дом позволил нам прислать миссионеров, мы смогли бы обратить всех, скажем, в неопантеизм. Мне кажется, это значительно более прогрессивно и намного более научно, чем ваша мифология. Если вашему обществу так уж необходимо во что‑то верить, пусть уж это будет религия, соответствующая фактам, которые современная технология вскоре и для вас сделает очевидными.

— Возможно. Я также допускаю, что наш семейный уклад слишком консервативен и старомоден на фоне современной организации общества… Да, тут требуются коренные перемены, а не обычная модернизация.

— Именно, — подхватил Ломбард. — Речь идет о полной перестройке образа мышления. Впрочем, со временем вы этого достигнете. После посещения экспедиции Аллана вы научились строить ядерные фабрики и космические корабли. Сейчас я вам предлагаю лишь ускорить этот процесс.

— А язык?

— Я не хочу быть обвиненным в шовинизме, но думаю, что всем кундалоанцам следовало бы выучить солярианский. Рано или поздно он станет вам необходим. Все ваши ученые и техники должны бегло с ним обращаться. Языки Лауи, Муара и прочие — очаровательны, но они совершенно не подходят для оперирования научными терминами. Сама их многозначность… честно говоря, ваши философские труды звучат для меня поразительно расплывчато. Они слишком метафоричны. Вашему языку не хватает точности.

— Всегда считалось, — печально заметил Вахино, — что Араклес и Вранамаум являются образцом кристальной ясности мысли. И я должен признать, что для меня, в свою очередь, ваши Кант или Рассел, или даже Корибский, не всегда доступны. Понятно, у меня в этом нет достаточной практики… Наверное, вы правы. Младшее поколение наверняка признает это за вами. Я изложу проблему перед Великим Домом, — решил он. — И, может быть, уже сейчас удастся что‑то сделать. В любом случае, вам не придется ждать долго. Вся наша молодежь только и мечтает стать такой, какой вы хотите ее видеть. Это гарантия успеха.

— Да, — согласился Ломбард. Чуть погодя он мягко добавил: — Я бы предпочел, чтобы успех не давался столь высокой ценой. Но достаточно посмотреть на Сконтар, чтобы понять, до какой степени это необходимо.

— О, Сконтар! За последние три года они достигли больших успехов. Пережили такую разруху, но теперь не только полностью восстановили экономику, но и организовали звездную экспедицию. — Вахино расплылся в улыбке. — Я не испытываю любви к нашим давним врагам, но не могу не восхищаться ими.

— Они трудолюбивы, — согласился Ломбард. — И это все, ничего больше. Устаревшая техника для них — камень на шее. Общая продукция Кундалоа уже сейчас в три раза выше. Их звездные колонии — всего лишь отчаянный жест нескольких сотен. Сконтар может выжить, но он всегда будет силой не более, чем десятого сорта. Подождите немного, и он станет вашим сателлитом.

— И не потому, — продолжал Ломбард, — что им не хватит природных ресурсов. Дело в том, что отстранив нашу помощь — а именно так и произошло — они сами изолировали себя от магистрали развития галактической цивилизации. Ведь они только сейчас принялись за решение научных проблем и пытаются создать аппаратуру, которой мы пользуемся уже сотни лет. Они совершают такие ошибки, что следовало бы смеяться, не будь это столь печально. Их язык, так же как и ваш, не пригоден для научной мысли, и они точно так же скованы традициями. Я видел, например, их космические корабли, которые они строят по собственным проектам, вместо того, чтобы копировать наши модели… это просто гротески. Сто вариантов опробовав, они наконец‑то наткнулись на след, по которому мы идем издавна. Корабли у них шарообразные, овальные, кубические… я даже слышал, что кто‑то там проектирует четырехмерный корабль!

— В принципе, это возможно, — пробормотал Вахино. — Геометрия Римана, на которой основаны межзвездные перемещения, допускает…

— Исключено! Земляне уже давно пытались, но ничего не получилось. И теперь только чудак, а ученые Сконтара в своей самоизоляции делаются именно чудаками, способен так мыслить. Нам, людям, посчастливилось, вот и все. Но и мы потеряли немало времени, прежде чем выработали образ мышления, подходящий для технологической цивилизации. И потом мы достигли звезд. Другие тоже могут это сделать, но сперва им нужно сформировать соответствующую культуру, соответствующее мышление. Без нашего руководства ни Сконтар, ни любая другая цивилизация не добьется этого на протяжении еще долгих веков.

— Кстати, — продолжал Ломбард, шаря по карманам, — я только что получил один из сконтарианских философских журналов. Как вы знаете, кое‑какие контакты все же поддерживаются, официально отношения разорваны не были. Но довольно об этом. Интересно, что один из их философов, Дирин, который работает над общей семантикой, не так давно произвел сенсацию… — Ломбард наконец‑то нашел журнал. — Вы читаете по‑сконтариански, правда?

— Да, — сказал Вахино. — Во время войны я работал в разведке. Покажите‑ка… — Он нашел упомянутую статью и начал переводить вслух: — В предыдущих работах автор указал, что принцип обескоренения не является сам по себе универсальным, но должен быть подвергнут определенным психоматематическим операциям с учетом брогонарического — этого я не понял — поля, которое в соединении с электронными атомоволнами…

— Ну, что за абракадабра?

— Понятия не имею, — рассеянно ответил Вахино. — Сконтарианский образ мыслей чужд мне так же, как и вам.

— Просто какое‑то словоблудие, — сказал Ломбард. — С традиционным сконтарским «угадай‑догадайся» в придачу! — Он швырнул журнал в небольшую бронзовую печь и огонь мгновенно охватил тонкие страницы. — Каждый, кто имеет хоть минимум понятия об общей семантике, подтвердит, что это бред! Раса чудаков!

Ломбард улыбнулся презрительно, кивнул утверждающе, но он был искренен не до конца, и это понимали оба — он сам и кундалоанец.

— Я хочу, чтобы ты нашел для меня пару часов завтра утром, — сказал Скорроган.

— Постараюсь, — Тордин ХI, Валтам Империи Сконтар, кивнул поседевшей головой. — Хотя я предпочел бы на следующей неделе.

— Утром! Очень тебя прошу!

— Хорошо, — согласился Тордин. — А в чем дело?

— Хочу совершить с тобой небольшую прогулку на Кундалоа.

— Почему именно туда? И почему именно утром?

— Объясню, когда встретимся. — Скорроган наклонил голову, покрытую еще густой, но уже белой, как молоко, гривой, и выключил свой экран.

Тордин снисходительно улыбнулся. Скорроган был известен своими причудами. «Нам, старикам, следует держаться вместе, — подумал он. — Уже два поколения выросли и наступают нам на пятки».

Более тридцати лет вынужденного отшельничества, безусловно, не могли не изменить некогда столь уверенного в себе Скоррогана. Но он не согнулся. Когда постепенное восстановление Сконтара начало приносить такие неожиданные результаты, что о его неудачной миссии позабыли, круг друзей постепенно восстановился, и хотя он по‑прежнему жил в одиночестве, его перестали приветствовать косыми взглядами. А Тордин убедился, что давняя их приязнь все так же жива, и часто навещал Краакааум или же приглашал Скоррогана во дворец. Он даже предлагал старому аристократу место в Верховном Совете, но тот отказался и еще десять лет — а может, все двадцать? — отстаивал совсем по‑детски, княжескую честь. И лишь теперь он в первый раз обратился с просьбой… «Да, — думал Тордин, — я полечу с ним утром. Бог с ней, с работой! Монархам тоже, время от времени, полагается отпуск».

Он поднялся с кресла и, прихрамывая, направился к окну. Ревматизм не давал о себе забыть — несмотря даже на новый гормональный метод лечения. Правда, курс еще не был закончен. При виде засыпанной снегом долины его охватила дрожь. Зима снова была близко.

Геологи утверждают, что Сконтар вступает в новый ледниковый период. Но этому не бывать! Лет через десять инженеры‑климатологи отработают свою технику, и ледники вернутся на дальний север.

А в южном полушарии сейчас лето, поля зеленеют, дым от деревенских домиков плывет к теплому голубому небу. Кто там возглавляет научную группу?… Ах да, Азогайр, сын Хаастингса. Благодаря его работам по генетике и агрономии независимые крестьяне полностью обеспечивают продовольствием новую цивилизацию. Древнее сословие свободных землепашцев, оплот Сконтара на протяжении всей истории, не только не вымерло, но и до сих пор незаменимо. Зато кое‑что изменилось до неузнаваемости. Тордин печально улыбнулся при мысли о преобразованиях, которым за последние пятьдесят лет подвергалась Валтамарчиа.

Сконтар теперь уже только по названию являлся Империей. Был разрешен парадокс сочетания либерального государства с невыборным, но надежно функционирующим, правительством. Каждое новое знание ускоряло процесс изменений, и на протяжении жизни всего лишь двух поколений ложились столетия развития. Однако странно: естественные науки развиваются стремительно, а искусство, музыка и литература почти не изменились; общество по‑прежнему говорит на старинном наараймском языке…

Тордин прервал размышления и вернулся к столу. Работы хватало. Например, дело о колонии на планете Аэрик! В межзвездной сети нескольких сотен быстро развивающихся поселений неизбежны конфликты. Но все это мелочи по сравнению с тем, что Империя, наконец, прочно стала на ноги.

Сконтар далеко вперед ушел от того, пятидесятилетней давности, дня печали, от последовавшей за ним эпохи голода, нищеты и болезней. Тордин подумал, что даже он сам не очень ясно представляет, какой долгой была эта дорога. Он взял микролектор и принялся проглядывать страницы. Он не владел новым методом с той свободой, как молодые, обученные ему от рождения. Тем не менее арризировал он умело, легко интегрировал в подсознании и индолировал любую вероятность. Теперь он просто не мог понять, как это он раньше принимал решения, опираясь на один лишь разум.

Тордин вышел из ворот одной из наружных башен замка Краакааум. Скорроган назначил встречу здесь, а не внутри замка, так как любил открывающийся отсюда пейзаж: «Действительно красиво! — подумал Валтам. — Даже голова кружится от вида бурых облаков внизу и торчащих из них льдистых вершин». Над ними возносились старинные укрепления, а еще выше черные склоны Краакара, от которого и пошло название горного гнезда. Ветер пронзительно стонал и швырялся сухим снегом.

Стража приветственно взмахнула копьями. Иного оружия у них не было, лучеметы на стенах замка представлялись излишеством. Да оружия и не требовалось в сердце державы, мощью уступающей разве что солярианам. Скорроган ждал.

Пятьдесят лет почти не согнули его спину, не лишили глаза яростного блеска. Однако сегодня Тордин заметил в облике старика признаки глубоко скрытого напряженного ожидания. Словно бы он видел конец пути.

Скорроган выполнил приветственные жесты и пригласил друга внутрь.

— Нет, благодарю, — возразил Тордин, — я в самом деле занят. Я предпочел бы лететь немедленно.

Князь ответствовал ритуальной формой сожаления, но видно было, что он сам дрожит от нетерпения и с трудом бы перенес часовую беседу в замке.

— В таком случае, идем, — сказал он. — Мой корабль готов.

Небольшой робокорабль со странными обводами, типичными для четырехмерных звездолетов, был припаркован позади замка. Они вошли и заняли места в самом центре, где аппаратура не мешала обзору.

— А теперь, — сказал Тордин, — может ты мне скажешь, почему именно сегодня тебе вздумалось лететь на Кундалоа.

Скорроган посмотрел на него, во взгляде ожила древняя затаенная обида.

— Сегодня, — неторопливо ответил он, — исполнилось ровно пятьдесят лет с того дня, когда я вернулся с Земли.

— Ах, так? — удивился Тордин, и ему сделалось не по себе. Неужели старый чудак решил вспомнить старые счеты?

— Может, ты и забыл, — продолжал Скорроган, — но деварганируй подсознание, и увидишь. Я заявил тогда вождям, что пройдет пятьдесят лет, и они придут ко мне просить прощения.

— И теперь тебе хочется отомстить? — Тордин не был удивлен, но и причин для извинения не видел.

— Да, — ответил Скорроган. — Тогда я не мог этого объяснить. Никто не стал бы меня слушать, да и сам я не был до конца уверен, что поступил правильно. Он усмехнулся и сухими ладонями взялся за пульт управления.

— Теперь же эта уверенность у меня есть. Время доказало мою правоту. И я получу все то, чего был лишен, продемонстрировав тебе сегодня, что давняя моя миссия увенчалась полным успехом. Тебе следует знать, что я тогда совершенно намеренно озлоблял соляриан.

Он нажал кнопку запуска главного двигателя и, преодолев половину светового года, они увидели огромный голубой шар Кундалоа, поблескивающий мягким светом на фоне звезд.

Тордин сидел спокойно, пока эта необычная исповедь постепенно проникала в его сознание. Первым его побуждением было признаться, что он всегда подсознательно ожидал чего‑то подобного. В глубине души он никогда не верил, что Скорроган столь невоспитан. И однако?.. Нет, он не был изменником. Но непонятно, чего он добивался?

— После войны ты редко бывал на Кундалоа, так ведь? — спросил Скорроган.

— Да, всего три раза и очень недолго. Планета изобилия, соляриане помогли им встать на ноги.

— Изобилие… да, у них изобилие. — На лице Скоррогана появилась усмешка, однако печальная и больше напоминающая гримасу.

— Ожирели до невозможности! Этот их рационализм прямо раздувает всю систему вместе с тремя звездными колониями. Гневным движением он потянул штурвал ручного пилотажа и корабль накренился.


Они опустились на краю гигантского космопорта в Кундалоа‑Сити, и ангарные роботы немедленно принялись укутывать машину в защитный силовой кокон.

— Что теперь? — шепотом спросил Тордин. Его охватил внезапный, необъяснимый страх, неясное предчувствие, что то, что он увидит, ему не понравится.

— Прогуляемся по столице, — сказал Скорроган, — и, может быть, сделаем пару поездок по планете. Я хочу появиться здесь неофициально, инкогнито. Это единственный способ увидеть действительную повседневную жизнь, которая куда показательнее, чем любая статистика и экономические данные. Я хочу показать тебе, от чего я спас Сконтар. Тордин! — воскликнул он с болезненной улыбкой. — Я всю жизнь отдал своей планете. Во всяком случае, пятьдесят лет жизни… Пятьдесят лет бесчестья и одиночества.

Они миновали ворота и углубились в закоулки из бетона и стали. Всюду царило безудержное движение, лихорадочный пульс солярианской цивилизации. В толпе значительную часть составляли люди, прибывшие на Аваики по делам или же развлечения ради. Впрочем, кундалоанцев не всегда можно было от них отличить: две расы очень похожи, а кроме того, и те и другие были одеты по‑соляриански…

Тордин с недоумением покачал головой, прислушиваясь к разговорам.

— Не понимаю! — прокричал он Скоррогану, пытаясь пробиться сквозь звуковой фон. — Я же знаю кундалоанские языки. Лауи, муара, но…

— Ничего странного, — ответил Скорроган. — Тут почти все говорят по‑соляриански. Местные языки быстро вымирают.

Толстый солярианин в ярком спортивном костюме кричал местному торговцу, стоящему у двери в магазинчик:

— Эй, бой! Дать тут на память, хоп‑хоп…

— «Сто слов по‑кундалоански», — скривился Скорроган. — Правда, это скоро кончится, местная молодежь с детства учится языку по‑настоящему. Но туристы неисправимы.

Он содрогнулся и невольно потянулся за пистолетом.

Но времена переменились. Теперь не разрезали напополам кого‑либо только за то, что он вызывал антипатию. Даже на Сконтаре это вышло из моды.

Турист повернулся и наткнулся на них.

— Простите! — выкрикнул он, демонстрируя вежливость. — Я был так невнимателен.

— Ничего, — пожал плечами Скорроган.

Солярианин перешел теперь на твердо выговариваемый наараймский:

— Мне и в самом деле очень жаль. Могу я предложить вам что‑нибудь выпить?

— Нет, к сожалению, — ответил Скорроган и слегка скривился.

— Ну и планета! Отсталая, как… как Плутон. Еду отсюда на Сконтар. Надеюсь, мне там удастся провернуть пару делишек… вы, сконтариане, в этом понимаете.

Скорроган фыркнул с отвращением и отшатнулся, таща Тордина на собой. Они отошли уже далеко, когда Валтам спросил:

— Куда подевались твои хорошие манеры? Ведь он хотел проявить к нам приязнь. Ты разве питаешь к людям ненависть?

— Мне нравятся люди, — ответил Скорроган, — но не нравятся туристы. Возблагодарим судьбу, что этот сорт людей редко показывается на Сконтаре. Их предприниматели, инженеры, ученые — очень милы. Я искренне рад, что благодаря улучшению отношений, люди станут чаще у нас появляться. Но — долой туристов!

— Почему?

Скорроган резким движением указал на пылающие неоновые надписи:

ПОСЕЩАЙТЕ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ КУНДАЛОА!

ОРИГИНАЛЬНЫЕ ДРЕВНИЕ ОБРЯДЫ ПЕРВОБЫТНЫХ КУЛЬТОВ МАУИРОА!

НЕВООБРАЗИМАЯ ЖИВОПИСНАЯ МАГИЯ ДРЕВНИХ ОБЫЧАЕВ!

НАВЕСТИТЕ СВЯТЫНЮ НАИВЫСШЕГО БОЖЕСТВА!

ЦЕНА ЗА БИЛЕТ СНИЖЕНА!

ДЛЯ ЭКСКУРСИЙ ЛЬГОТЫ!

— Религия Мауироа раньше была Религией, — тихо заговорил Скорроган. — Это была изящная и утонченная вера. Хоть она и содержала ненаучные элементы, это‑то можно было изменить. Теперь уже поздно. Большинство местных жителей — или неопантеисты или атеисты, а древние обряды отправляются ради выгоды. Из них разыгрываются представления. — Он скривился. — Кундалоа сохранила старые красочные обряды, фольклор, народные песни… Но она осознала их зрелищность, и это куда хуже, чем если бы она их просто предала забвению.

— Я не совсем понимаю, чем ты так возмущен, — сказал Тордин. — Времена изменились. И на Сконтаре тоже.

— Да, но — иначе. Ты только оглянись! В Солнечной Системе ты не был, но снимки должен был видеть. Так что можешь полюбоваться — типичный солярианский город. Немного провинциальный, возможно, но типичный. И во всей системе Аваики ты не найдешь города, который по духу своему не был бы… человеческим.

— Ты не найдешь, — продолжал он, — некогда процветавших искусства, литературы, музыки. Лишь точное копирование солярианских образцов или же бездарные подделки под традиционные каноны — фальшивая романтика прошлого. Ты не найдешь науки, которая не была бы слепком солярианской; других, не солярианских, машин; все меньше становится домов, отличающихся от стандартного человеческого жилья. Распались семейные связи, на которые опиралась местная культура, а супружеские отношения столь же мимолетны и случайны, как и на самой Земле. Исчезла древняя привычка к оседлости, почти нет племенных хозяйств. Молодежь тянется в город, чтобы заработать миллион абстрактных кредиток. Ведь даже пища теперь солярианского образца, а местные блюда можно получить только в немногих дорогих ресторанах.

— Нет более, — продолжал он, — вылепленной вручную посуды, нет тканей ручного производства. Все носят фабричное. Нет давних поэтов и бардов, впрочем, никто бы их и не слушал. Все торчат перед телевизорами. Нет больше философов араклейской или вранамаумской школы, есть только в разной степени способные комментаторы Рассела и Корибского…

Скорроган замолчал. Тордин долго не отзывался, а потом задумчиво проговорил:

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Кундалоа сделала себя слепком Земли.

— Да. И это стало неизбежным с того мгновения, когда они приняли помощь соляриан. Они оказались вынуждены принять солярианскую науку, солярианскую экономику, и наконец, — всю солярианскую культуру. Это был единственный образец, понятный землянам, а именно они заправляли всей реконструкцией. Да, их культура давала весьма ощутимые результаты, и кундалоанцы приняли ее с радостью, но теперь слишком поздно. Им уже не избавиться от этого. Да они и не захотят избавляться.

— Знаешь, — добавил он, — однажды так уже было. Я знаком с историей Солнечной Системы и с историей Земли. Когда‑то, еще до того, как люди достигли планет своей собственной системы, на Земле существовали различные культуры, очень непохожие. Но, в конце концов, одна из них добилась такого технологического могущества, что никто не смог с ней не то, что соперничать, но и просто сосуществовать. Нужно было догонять, а для этого нужна была помощь, а помощь давалась лишь при условии следования образцу… И в результате исчезло все, что слегка даже отличалось от образца.

— И от этого ты хотел уберечь нас? — спросил Тордин. — Я понимаю твою точку зрения. Однако, подумай, стоила ли духовная привязанность к древним традициям миллиона погибших и более чем десятилетия нищеты и бедствий.

— Это не только духовная привязанность, — убежденно заявил Скорроган.

— Разве ты не видишь этого? Будущее — в науке. А разве солярианская наука является единственным возможным путем? Стоило ли для того, чтобы выжить, становится чем‑то вроде второсортных людей? Или же возможно было отыскать свой путь? Я считал, что возможно. Я считал, что это необходимо.

— Ни одна внеземная раса, — продолжал он, — никогда не станет настоящими людьми. Слишком различны основы психики, обмен веществ, инстинкты, формы мышления — все. Одна раса способна размышлять категориями другой, но в совершенстве — никогда. Ты же знаешь, как труден перевод с чужого языка. А любая мысль передается речью. Язык и речь — отражения основных форм мышления. Наиболее отработанная, верная и точная философия и наука одной расы никогда не будет в той же степени понятна другой. Потому, что каждая делает на основе одной, пусть даже безусловной, реальности, хотя бы чуть‑чуть, но разные обобщения.

— Я хотел, — тут голос его задрожал, — уберечь нас от превращения в духовный придаток соляриан. Сконтар был отсталой планетой, мы были вынуждены изменить свой образ жизни. Но зачем менять его на совершенно чуждую нам форму? Почему не пойти по своему пути, такому, какой наиболее согласуется с естественным путем нашего развития?

Он пожал плечами.

— Я сделал это, — спокойно закончил он. — Риск был страшным. Но удалось. Дирин развил семантику, мы построили четырехмерный корабль, создали психосимвологию… Обрати внимание: всем этим солярианские ученые пренебрегали. Но зато теперь мы преодолеваем всю Галактику за то же время, за которое их допотопные звездолетики успевают доползти от Солнца до Альфы Центавра. Да, за полстолетия соляриане реконструировали Кундалоа. Сконтар реконструировал себя сам. А ведь это огромная разница! Мы сохранили неуловимое: искусство, ремесла, обычаи, музыку, язык, литературу, религию. То, что мы переживаем сегодня, достойно определения Золотого Века. Но лишь потому, что мы остались сами собой.

Он погрузился в молчание. Какое‑то время Тордин тоже не произносил ни слова.

Они свернули на тихую боковую улочку старой части города. Большинство домов здесь строились в досолярианскую эпоху. Часто встречались люди в традиционных местных одеяниях. Группа земных туристов столпилась у гончарного круга. Их сопровождал гид.

— Так что? — спросил Скорроган.

— Сам не знаю, — Тордин задумчиво покачал головой. — Все это так неожиданно. Может, ты и прав. Может — нет. Мне надо подумать.

— Я думал пятьдесят лет, — сухо ответил Скорроган. — Могу, разумеется, подождать еще.

Они подошли к станку. Старый кундалоанец сидел перед ним посреди горок товара: цветасто раскрашенных кувшинов, чашек, мисок. Туземное производство.

— Присмотрись‑ка, — попросил Тордина Скорроган. — Ты когда‑нибудь видел старинные изделия? Это — ширпотреб, тысячами изготавливаемый для продажи туристам. Рисунок нарушен, выполнение безобразное. А ведь любая линия, любая черточка этих узоров некогда что‑то обозначала.

Их взгляд упал на кувшин, стоящий рядом с гончарным кругом. И даже не склонный к восторгам Валтам вздрогнул от изумления. Кувшин словно пылал, он казался живым существом. В скупой совершенной простоте чистых линий, в удлиненных плавных изгибах гончар как будто заключил всю свою любовь и тоску. Этот кувшин, почему‑то подумал Тордин, будет жить, когда меня уже не станет.

Скорроган свистнул:

— Настоящая старина! Древняя вещь! — сказал он. — Ему побольше сотни лет! Музейный предмет! Как он попал на эту барахолку?

Столпившиеся земляне стояли несколько в стороне от гигантов‑сконтариан, и Скорроган следил за выражением их лиц с невеселой радостью: научились нас уважать. Соляриане уже перестали ненавидеть Сконтар, считаются с ним. Присылают свою молодежь, чтобы изучала науку, языки и культуру. Кундалоа для них уже не в счет.

Тем временем, какая‑то женщина, перехватив его взгляд, увидела кувшин.

— Сколько? — потребовала она.

— Не продавать, — ответил кундалоанец. Он говорил напряженным шепотом и вытирал о себя разом вспотевшие ладони.

— Продавать, — женщина деланно улыбнулась старику. — Дать много деньги. Дать десять кредиток.

— Не продавать.

— Я дать сто кредиток. Продавать!

— Это моя. Семья иметь много лет. Не продавать.

— Продавать! — женщина размахивала перед ним пачкой банкнот.

Старик прижал кувшин к впалой груди и смотрел черными повлажневшими глазами, в которых выступили недолгие слезы седого возраста.

— Не продавать. Иди. Не продавать самауи.

— Пойдем, — буркнул Тордин. Он схватил Скоррогана за плечо и сильно потянул за собой. — Пойдем отсюда. Возвращаемся на Сконтар.

— Уже?

— Да. Да. Ты был прав, Скорроган. Ты был прав и я хочу публично извиниться пред тобой. Ты — наш спаситель. Но — вернемся домой.

Они заспешили в сторону космопорта. Тордину хотелось поскорее забыть глаза старого кундалоанца. Но он не был уверен, что это когда‑нибудь ему удастся.

Уильям Тенн ИОНИЙСКИЙ ЦИКЛ

I

Крошечный спасательный катер на какое‑то время, казалось, завис — у него работал один кормовой реактивный двигатель. Затем он скользнул набок и начал, яростно вращаясь, падать на отвратительно оранжевую почву планеты.

В узкой каюте доктор Хелена Наксос отлетела от больного, которым занималась, и ударилась о прочную переборку. От боли у женщины перехватило дыхание. Она потрясла головой и поспешно уцепилась за стойку, так как каюта снова накренилась. Джейк Донелли оторвал глаза от видеоэкрана, чтобы не видеть стремительно приближавшейся к нему поверхности чужой планеты, и завопил на пульт управления:

— Великие галактики! Блейн, мягкую струю! Мягкую струю, скорее, прежде чем мы разобьемся вдребезги!

Высокий лысеющий археолог, из тех, кто когда‑то входил в называемую Первую экспедицию на Денеб, растерянно замахал дрожащими руками над скоплением рычажков.

— Какую?.. Какую кнопку нажимать? — нетвердым голосом спросил он. — Я з‑забыл, как вы смягчаете эти штуки впереди.

— Не нажимайте ни на что… подождите‑ка секунду.

Космонавт расстегнул ремни и выбрался из своего кресла. Он ухватился за выступающие края стола и с трудом обогнул его, тогда как спасательный катер стал вращаться еще быстрее, устремившись вниз.

К тому времени, как Донелли добрался до доктора Арчибальда Блейна, беднягу уже основательно прижало к спинке кресла.

— Я забыл, которая кнопка, — пробормотал он.

— Никакой кнопки, док. Я же говорил вам. Вы дергаете этот рычаг — вот так. Поворачиваете эту рукоятку — вот сюда. Затем дважды проворачиваете маленькое красное колесико. Вот таким образом. Ф‑фу! Похоже, становится полегче!

Носовые двигатели, смягчающие падение, заработали и выровняли катер, который теперь стал снижаться плавно. Донелли отпустил стол и опять вернулся к основной панели управления, сопровождаемый Блейком и женщиной‑биологом.

— Море? — наконец спросила Хелена Наксос, отрываясь от видеоэкрана. — Это море?

— Похоже, что именно оно, — ответил Донелли. — Мы израсходовали практически все горючее, пытаясь не свалиться в эту солнечную систему, — если, конечно, можно назвать две планеты системой! Мы как раз тянули на жалких остатках, используя только один основной двигатель, когда «Ионийский Фартук» взорвался. Теперь мы промахнули мимо континента и скользим над морем без плавательной подушки. Здорово, верно? Из чего, он говорил, состоит это море?

Доктор Дуглас ибн Юссуф приподнялся на неповрежденном локте и сообщил со своей койки:

— Согласно спектроскопическим таблицам, которые вы принесли мне час назад, моря на этой планете представляют собой почти чистую фтористо‑водородную кислоту. Здесь в атмосфере много свободного фтора, хотя большая часть его пребывает в форме паров фтористо‑водородной кислоты и аналогичных соединений.

— Часть этих хороших новостей вы могли бы нам и не сообщать, — заметил Донелли. — Я знаю, что фтористо‑водородная кислота способна разъесть все что угодно. Скажите мне лучше, сколько времени продержится защита Гроджена на корпусе? Хотя бы приблизительно, док.

Нахмурив лоб, египетский ученый соображал.

— Если ее не менять… Ну, скажем, что‑нибудь от пяти земных дней до недели. Не больше.

— Чудесно! — радостно заявил бледный космонавт. — Мы отправимся на тот свет задолго до этого. — Его глаза опять обратились к видеоэкрану.

— Вовсе нет, если мы найдем горючее для преобразователя и резервуаров, — резко напомнил ему Блейн. — И нам известно, что в этом мире есть контрауран, пусть даже в небольших количествах. Вот почему мы направились сюда после катастрофы.

— Итак, мы знаем, что здесь есть горючее — добрый старый компактный Q. Хорошо, приземлись мы на одном из континентов, возможно, нам удалось бы совершить чудо и найти немного урана, прежде чем сдохнет преобразователь. Тогда появится шанс отремонтировать другие двигатели и попытаться вновь вернуться на проезжую дорогу, раскочегарить передатчик, послать радиосигнал с просьбой о помощи… ну и тому подобное. Но сейчас, когда нам ничего другого не остается, кроме как плюхнуться на первый же попавшийся остров, каковы, по вашему мнению, наши шансы на спасение?

Блейн сердито оглянулся на двух своих коллег, а затем вновь посмотрел на маленького приземистого космонавта, с которым его связала судьба и дефектный запасной резервуар на «Ионийском Фартуке».

— Но это нелепо! — воскликнул он. — Приземление на остров сведет наши и без того невеликие шансы найти контрауран к полному нулю! Он достаточно редко встречается во Вселенной, и раз уж нам повезло найти планету, где он есть, Джейк, я требую…

— Вы ничего не будете требовать, док, — заявил Донелли, воинственно надвигаясь на тощую академическую фигуру. — Ни‑че‑го не будете требовать. Там, на корабле экспедиции, вы все трое числились крупными шишками со своими учеными степенями и прочими делами, а я был просто Джейком — разжалованным в рядовые космонавты за пьянство, когда мы поднялись с Ио. Но здесь я — единственный специалист, у которого есть право вождения спасательного катера, и по законам космоса командую здесь именно я. Следите за тем, что говорите, док; я не люблю, когда такие, как вы, называют меня Джейком. С этого момента вы обращаетесь ко мне по фамилии — Донелли, а иногда даже можете называть меня мистер Донелли.

В каюте наступило молчание, щеки археолога вспыхнули, а растерянный взгляд зашарил по потолку — словно в поисках достойного ответа.

— Мистер Донелли, — раздался вдруг голос Хелены Наксос, — это, случайно, не остров? — Она указала на видеоэкран, где на фоне моря стремительно росло крошечное пятнышко. Женщина нервно пригладила черные волосы.

Донелли сосредоточенно всматривался в экран.

— Да. Этот подойдет. Не могли бы вы управиться с передними двигателями — э‑э… доктор Наксос. Вы слышали мои объяснения Блейну. Я бы не доверил этому парню даже уронить бейсбольный мяч на Юпитер… «Я забыл, которая кнопка», — передразнил он.

Она заняла место на противоположной стороне пульта управления, тогда как Блейн, сохраняя на лице напряженное выражение, направился к койке Ибн Юссуфа и принялся что‑то сердито шептать раненому.

— Видите ли, — объяснил Донелли, передвигая рукоять на микроскопическое расстояние. — Я хочу попасть на остров ничуть не больше, чем вы, доктор Наксос. Но мы не можем позволить себе израсходовать остатки горючего, пересекая такой огромный океан. Может быть, нам удастся добраться до континента, но тогда воздуха останется не более чем на пятнадцать минут. А при нынешнем раскладе преобразователь продержится еще два‑три дня, что даст нам возможность оглядеться и, возможно, получить какую‑нибудь помощь от коренного населения.

— Если оно здесь есть. — Она смотрела, как стрелка датчика нерешительно ползла к красной черте. — Мы не видели на телеразвертке никаких городов. Хотя, как биолог, я не отказалась бы исследовать существо, способное дышать фтором. Кстати, мистер Донелли, если вы разрешите называть вас Джейком, можете обращаться ко мне по имени — Хелена.

— Что ж, это справедливо — эй, вы следите за прибором? Включайте систему мягкой посадки. Правильно. Теперь поверните до половины. Так держать. Так держать! Вот мы и прибыли! Хватайтесь за что‑нибудь, все, живо! Доктор Юссуф! Прижмитесь к койке, как можно плотнее прижмитесь к койке!

Он легким щелчком повернул рукоять, резко закрепил ее в неподвижном положении и двумя руками крепко ухватился за края пульта управления.

Казалось, что днище корпуса попало на шлифовальный круг. Скрежещущий звук становился все громче, корабль издавал жалобные стоны. Скрежет распространился по всему днищу спасательного катера, поднялся до непереносимо высокого пронзительного воя, от которого дрожала каждая молекула в телах несчастных пассажиров. Наконец жуткий вой прекратился и злобная сила швырнула их куда‑то вбок.

Донелли расстегнул ремни.

— Я видывал первых помощников, которые хуже справлялись с носовыми двигателями, Хелена, — прокомментировал он. — Итак, мы находимся на доброй старой… Кстати, как там она называется‑то, эта планета?

— Никак, насколько мне известно. — Хелена поспешно подошла к Ибн Юссуфу, который лежал, постанывая, закованный в гипсовый панцирь, защищавший его ребра и руку, сломанные во время первого взрыва на «Ионийском Фартуке». — Когда мы проходили мимо этой системы на пути к Денебу неделю назад, капитан Хауберг назвал солнце Максимилианом — наверное, в честь заместителя секретаря Совета Земли? Значит, эта планета не более чем Максимилиан‑II — маленький спутник очень маленькой звезды.

— Какое падение, — проворчал Донелли, — в последний раз, когда мне пришлось выбираться из потерпевшей крушение космической развалюхи, я оказался в самой гуще войны между нашей Солнечной системой и Антарской. Теперь, в приступе умопомешательства, не иначе, я присоединяюсь к экспедиции в ту часть космоса, куда человечество еще даже не заглядывало. И мне достается капитан, который так занят умасливанием ученых и правительственных чиновников, что не утруждает себя проверкой запасных резервуаров с горючим, не говоря уже о спасательных катерах. Я нахожусь в космосе с тремя людьми — не обижайтесь, Хелена, — которые не могут отличить взрывную волну от дыры в Сигнусе и так суетятся, пытаясь закрыть люки в тамбуре, что второй взрыв настигает‑таки нас, выводит из строя двигатели и уничтожает большую часть горючего. В довершение всего мне приходится садиться на планету, которой даже нет на картах, и начинать поиски кварты‑другой контраурана, в надежде, что он все же здесь есть.

Хелена Наксос слегка ослабила повязку на ученом, стараясь устроить его поудобнее, и хмыкнула.

— Печально, конечно, верно? Но наш катер — единственный, который успел отойти от корабля. Нам еще повезло.

Донелли принялся влезать в космический скафандр.

— Нам не повезло, — возразил он, — просто у нас на борту оказался толковый космонавт — я. Схожу‑ка в разведку, посмотрю, есть ли на этом острове с кем разговаривать. Наша единственная надежда — это помощь аборигенов, если они здесь имеются, конечно. Сидите тихо, пока я не вернусь, и не прикасайтесь к приборам, если их назначение вам неизвестно.

— Хотите, пойду с вами… э‑э… Донелли? — Доктор Блейн двинулся к стойке со скафандрами. — Если вы столкнетесь с опасностью…

— …То мне легче будет справиться одному. В этом скафандре у меня есть ультразвук. А вы, док, — вы можете забыть, на какую кнопку нажимать. Великие галактики!

Покачивая головой в шлеме, Донелли начал возиться с механизмом, открывавшим люк.

Оранжевая земля, как выяснилось, оказалась ломкой, она хрустела и расслаивалась под ногами. Несмотря на желтоватый оттенок атмосферы, он смог полностью разглядеть очертания острова с возвышавшегося неподалеку от корабля холма. Это был весьма небольшой клочок суши, словно случайно выступивший из бурного моря фтористо‑водородной кислоты.

Бóльшая часть острова была лишена какой‑либо растительности — лишь кое‑где оранжевую монотонность почвы нарушали маленькие точки черного мха. Между кораблем и морем виднелся участок, покрытый огромными пурпурными цветами на ярко‑алых стеблях футов тридцати высотой, едва заметно подрагивавших в неподвижном воздухе.

Забавно, однако сейчас гораздо важнее решить проблему с горючим.

Карабкаясь на холм, он заметил на его склоне вход в небольшую пещеру. Теперь, спустившись вниз, разведчик увидел, что нижний край отверстия располагается значительно выше земли. Он уже было собрался войти внутрь, но тут же резко остановился.

Внутри что‑то двигалось.

Закованным в металл пальцем он одним щелчком включил фонарь, вмонтированный в шлем, а другой рукой освободил ультразвуковой пистолет из зажимов на боку скафандра и подождал, пока сработает автоматическая система адаптации его к атмосфере планеты. Наконец оружие слегка завибрировало — значит, пистолет приведен в рабочее состояние.

Да, они, безусловно, нуждались в помощи коренных обитателей планеты, но погибать по причине собственной беспечности все же не стоило.

Сразу за входом в пещеру луч его фонаря высветил с десяток крохотных личинкообразных существ, питающихся чьими‑то останками. Каким существам принадлежали прежде эти истонченные фрагменты плоти, распознать было уже невозможно.

Донелли уставился на маленьких белых червей.

— Если вы обладаете разумом, то мне не следует идти дальше. Мне почему‑то кажется, что друзьями нам не стать. Или во мне говорят предрассудки и я ошибаюсь?

Поскольку ни он, ни его вопрос не удостоились внимания, космонавт двинулся в глубь пещеры. Щелчок в наушниках опять заставил его резко остановиться — сердце бешено застучало в груди.

Неужели? Так быстро и легко? Он сдвинул экран со счетчика Гейгера, встроенного в нагрудную часть скафандра. Треск стал громче. Донелли стал медленно поворачиваться, и наконец луч от фонарика высветил возле самой стены микроскопические кристаллы. Контрауран! Самое компактное супергорючее, обнаруженное человечеством в ходе исследования Галактики, горючее, не требующее очистки, так как могло существовать только в чистом виде. Все до единого двигатели и атомные преобразователи на всех до единого космических кораблях, построенных за последние шестьдесят лет, были спроектированы с учетом использования именно этого горючего.

Но шесть кристаллов все же не бог весть что. На таком количестве контраурана спасательный катер может только взлететь, чтобы тут же рухнуть в море фтористо‑водородной кислоты.

«И все‑таки, — подбадривал сам себя Донелли, — это вселяет надежду: ведь удалось найти хоть сколько‑то, да еще так близко от поверхности. Принесу с корабля свинцовый контейнер и сгребу их туда. Но, может быть, там, подальше, у этих кристаллов имеются родственники?»

Урановых родичей он не обнаружил, но кое у кого они тем не менее нашлись.

В задней части пещеры пульсировали на земле четыре больших, высотой ему по грудь, зеленых шара, густо испещренных черными и розовыми прожилками. Яйца? А если не яйца, то что?

II

Донелли осторожно обошел загадочные предметы, однако не заметил в них ни единого отверстия. Каким‑то образом они прикреплялись к земле, однако даже отдаленно не походили ни на какое растение из тех, что пришлось ему повидать за девять лет скитаний по различным планетам. Они выглядели вполне безобидно, и все же…

В самой глубине пещера раздваивалась, и расходящиеся туннели казались выше и шире, чем ее основная часть. Туннели были абсолютно гладкими и вполне могли сойти за норы огромного червя, если бы не расположенные на равном расстоянии друг от друга стропила, сделанные из материала, напоминавшего дерево. Подземные коридоры уходили далеко вперед, затем резко вниз и в разные стороны.

Это была шахта, и здесь поработала инженерная мысль, примитивная, но вполне действенная.

Донелли не хотелось тратить энергию вмонтированного в шлем передатчика, но он рисковал попасть в какую‑нибудь переделку, а трое ученых должны знать о наличии контраурана в этой пещере, пусть даже в ничтожно малом количестве. Ведь может случиться и так, что существа, построившие эти туннели, убедятся в несъедобности пришельца лишь после того, как попробуют его на вкус.

Он включил передатчик.

— Донелли сообщает на корабль! Хорошая новость: я нашел достаточно контраурана, чтобы обеспечить нашу жизнеспособность, даже когда здешняя атмосфера разъест покрытие Гроджена. Мы сможем сидеть кружком в наших скафандрах как минимум еще три дня после того, как корабль будет съеден кислотой. Чудненько, правда? Вы увидите кристаллы почти у самого входа в пещеру. И не забудьте прихватить свинцовый контейнер, когда пойдете за ними.

— Куда вы собрались, Джейк? — услышал он голос Хелены.

— Пара туннелей в задней части пещеры оснащены правильными крестообразными подпорками. Вот почему мы не видели городов, когда спускались. Умные ребятишки на этой планете живут под землей. Я собираюсь попробовать уговорить их заключить взаимовыгодный договор о торговле — если только у нас найдется чем их заинтересовать.

— Погодите минутку, Донелли, — задыхаясь, закричал Блейн. — Если вы встретите каких‑нибудь разумных существ, более чем вероятно, что они не владеют универсальным языком жестов. Это неисследованный мир, который дышит фтором. Я опытный археолог и сумею найти способ общения с ними. Позвольте мне присоединиться к вам.

Донелли заколебался. Блейн, конечно, способный человек, но не всегда правильно оценивает ситуацию.

На связь опять вышла Хелена.

— Я все‑таки рекомендую вам принять его предложение, — произнесла она ровным голосом. — Арчибальд Блейн может спутать кнопки с рычагами, но он один из немногих людей в Галактике, который знает все девять основных языковых моделей Огилви. И если эти подземные жители не среагируют ни на одну из моделей, значит, они вообще не из нашей Вселенной.

Донелли все еще сомневался, и она постаралась привести еще более убедительные аргументы:

— Послушайте, Джейк, вы — наш командир, и мы подчиняемся вашим приказаниям, потому что вы знаете, как обращаться с панелью управления, а мы — нет. Но хороший командир должен правильно использовать своих подчиненных. И если речь идет о налаживании контактов с неизвестными внеземными существами, то Блейн и я обладаем знаниями, которые вам было некогда приобрести. Вы — космонавт, мы — ученые. Мы поможем вам добыть контрауран, и тогда уже вы будете распоряжаться его использованием, а мы — выполнять ваши приказы.

Пауза.

— Хорошо. Блейн, я буду двигаться по правому туннелю. И вот что, Хелена, — проследите, чтобы его скафандр был как следует застегнут, когда он соберется выходить из корабля. А то в этом желтом воздухе недолго и простудиться.

Приземистый бледный космонавт твердо взялся за сверхзвуковой пистолет и осторожно вошел в туннель. Земля здесь была более твердой, чем на поверхности, она выдерживала его вес, не ломаясь и не растрескиваясь. Это хорошо. Что бы или кто бы ни возник из стены, он непременно заметит это первым.

Джейк поднырнул под опору, и луч света на мгновение устремился вниз. Когда космонавт снова выпрямился, то обнаружил, что его одиночеству пришел конец.

Из дальнего конца туннеля, оттуда, где начинался спуск, медленно двигались несколько длинных, разделенных на сегменты существ. По мере их приближения в наушниках раздавался только слабый шорох.

Донелли с облегчением заметил, что только у одного из существ имелось оружие — грубый топор без рукоятки. Тем не менее достаточной силы удар лезвием топора способен разрушить не только скафандр, но — что гораздо опаснее — защитный слой Гроджена, позволив таким образом атмосфере планеты беспрепятственно разъедать металл. Безрадостная перспектива… Однако аборигены не проявляли враждебности.

Они остановились в нескольких футах от человека, затем три пары трехпалых конечностей шевельнулись вновь, и их обладатели оказались возле Донелли. Длинные тонкие волоски‑отростки протянулись от их голов и забегали по его скафандру вопросительно и без страха. Беззубые рты раскрылись, издавая низкие, кулдыкающие звуки.

У аборигенов явно имелся свой язык. Донелли увидел плоские мембраны на их спинах, которые, судя по всему, служили неким аналогом ушей, но тщетно он искал какое‑то подобие глаз. Конечно, живя под землей, в темноте, они были слепы. Да, универсальный язык жестов стал бы просто замечательным подспорьем…

Что‑то в их длинных, разделенных на сегменты телах цвета слоновой кости, частично волочившихся по земле, показалось Донелли смутно знакомым. Он принялся судорожно рыться в памяти.

И тут в наушниках раздался жуткий треск. Три обитателя подземной норы застыли. Донелли обернулся и чертыхнулся.

Только что вошедший в туннель Блейн врезался в одну из крестообразных подпорок и теперь перелезал через поваленное бревно. Его скафандр, кажется, не пострадал, чего нельзя сказать о чувстве уверенности в себе. Кроме того, в том месте, куда прежде упиралась балка, почва неожиданно слегка вспучилась.

Обитатели пещеры потерлись головными волосками о землю, словно определяя ее намерения, и, прежде чем Донелли успел моргнуть, рванули по туннелю к упавшей опоре. Работая очень слаженно, без каких‑либо видимых приказов, они быстро подняли ее и установили в прежнем положении. Затем начали тереться своими отростками о Блейна.

— Дальнего вам космоса, док, — вздохнул Донелли, подходя поближе.

— Ш‑ш‑ш… Помолчите! — Археолог склонился над ближайшим обитателем подземного логова и начал выбивать покрытыми металлом пальцами странный ритм под его ушным отверстием. Существо отпрянуло на секунду, затем принялось нерешительно издавать низкие кулдыкающие звуки в том же ритме, что и пальцы.

— Вы… вы можете говорить с ним? — Донелли с трудом верилось, что этот старик отнюдь не всегда действует как некомпетентный глупец.

— Огилви, модель пять. Я так и знал! Так и знал! Эти ноги с тремя когтистыми пальцами и резкий изгиб топора. Хотелось бы исследовать материал, из которого сделано орудие, — я сразу заметил, что у него заостренное лезвие. В данном случае пятый язык Огилви просто обязан был подойти. Могу ли я говорить с ним? Разумеется! Мне нужна только пара минут, чтобы установить особенности модели.

Уважение космонавта к академическим знаниям стремительно возросло, когда он увидел, как двое других жителей чужой планеты приблизились к покрытой металлом руке и начали, в свою очередь, издавать звуки.

Они явно присоединились к разговору или к попытке такового. Блейн начал поглаживать бок одного из них другой рукой. В их кулдыканье возникла нотка удивления, оно стало быстрым и отрывистым.

— Потрясающе! — через некоторое время воскликнул Блейн. — Они все добывают из‑под земли и наотрез отказываются обсуждать какие‑либо наземные явления. Совершенно необычно, даже для пятой модели Огилви. Знаете, откуда они берут свои подпорки? Это корни растений. По крайней мере, так явствует из их описания. Но — обстоятельство весьма важное для Галактического археологического общества — они, похоже, не в состоянии осознать, что такое цветение растений, ибо знакомы только с корневой системой и основанием стеблей. А что касается их общественной жизни, то, как ни странно, она довольно сложна для столь примитивной культуры. Но, быть может, лучше называть ее элементарной? Учитывая те факты…

— Вот и учитывайте их, — предложил Донелли, — а я думаю о контрауране, который нужен нам позарез. Необходимость пользоваться скафандрами резко сокращает время гарантированного обеспечения воздухом — слишком велик расход энергии. Выясните, что может их заинтересовать, дабы заключить взаимовыгодную сделку, и предложите перейти в переднюю пещеру — я покажу, как выглядит контрауран. Мы дадим им свинцовые контейнеры, и пусть они наберут в них как можно больше горючего. Как далеко идут эти туннели?

— Полагаю, под всей поверхностью планеты — будь то море или суша — существует разветвленная сеть таких коридоров. Я не предвижу никаких сложностей. Будучи доминантной формой жизни на этой планете, они на самом деле не плотоядны и вполне дружелюбны.

Пальцы Блейна вопросительно щелкнули перед ближайшим жителем планеты, затем он погладил его по боку — сначала несколькими короткими, потом длинными движениями руки. Существо, казалось, растерялось и кулдыкнуло что‑то своим товарищам. Затем оно отодвинулось. Блейн снова щелкнул пальцами и погладил.

— В чем дело, док? Похоже, они рассердились.

— Это из‑за моего предложения отправиться в пещеру. Входить туда им явно строжайше запрещено. Видите ли, они варвары и только‑только начинают входить в период религиозной культуры, а потому могучее табу берет верх над инстинктом. Кроме того, живя в туннелях, они, вероятно, страдают агорафобией…

— Осторожно! Им пришла на ум какая‑то чертовщина!

Один из обитателей туннеля бросился под ноги Блейну.

Археолог покачнулся и рухнул на землю. Два других инопланетянина зажали его длинные руки между своими когтистыми конечностями. Блейн отчаянно боролся — он брыкался и извивался, напоминая при этом изумленного слона, на которого напали шакалы.

— Донелли, — выдохнул он. — Я не могу говорить с ними, пока они держат меня за руки! Они… Они уносят меня!

Пара подземных жителей мягкими, но настойчивыми рывками тащила старика по туннелю.

— Не беспокойтесь, док. Они не уйдут от меня. Похоже, упоминание о пещере действительно стало нарушением какого‑то строгого табу.

Джейк двинулся наперерез похитителям, но к нему стремительно бросился тот инопланетянин, который свалил с ног археолога. Небольшое лезвие топора было отведено вверх и слегка назад — для удара.

— Послушай, парень, — сказал Донелли примирительно, — мы не хотим ссориться с вами, но у нас сейчас не слишком много энергии, а скафандр дока выйдет из строя очень быстро, если вы утащите его еще глубже. Почему бы вам не поступить по‑деловому — позвольте все же показать, что нам необходимо.

Космонавт понимал, что сами по себе слова не имеют ни малейшего значения, но достаточно богатый опыт общения с необычными организмами подсказывал что тихий голос и спокойные слова часто действуют умиротворяюще.

Однако, как оказалось, здесь это правило не сработало. Конечность аборигена внезапно дернулась вперед, и лезвие топора с неожиданной скоростью устремилось к прикрытому забралом шлема лицу Донелли. Тот резко отшатнулся в сторону и почувствовал, что заостренное лезвие топора царапнуло по боковой поверхности шлема. Легкое жужжание в правом ухе сменилось ревом — наушник вышел из строя, а стало быть, покрытие Гроджена повреждено и пары фтористо‑водородной кислоты могут свободно въедаться в металл.

— Э‑э, нет, так не годится. Полагаю, мне придется…

Обитатель подземного логова молниеносным движением вернул топор в прежнее положение и приготовился к следующему броску. Донелли поднял свое ультразвуковое оружие, с удивлением отмечая про себя потрясающую меткость незрячего существа. Длинные волоски на голове аборигена помогали определить местоположение противника лучше, чем самый совершенный комплекс радаров на новейших космических кораблях.

Перед тем как выстрелить, он ухитрился перевести рычажок интенсивности на верхушке оружия до несмертельной отметки. Прямой луч высокочастотного звука упал на инопланетянина и застал его с поднятым и отведенным вверх когтем. Он завис в воздухе, покачнулся назад и наконец рухнул без сознания на оранжевый пол туннеля. Топор выпал из разогнувшейся когтистой лапы.

Блейн пыхтением выразил свой протест, когда двое других уронили его на землю, бросившись к упавшему товарищу. Донелли поднял оружие, готовый к дальнейшему сопротивлению.


То, что произошло затем, безмерно удивило землянина.

Последовала целая серия движений, таких быстрых, что он едва успел проследить за ними взглядом: один из инопланетян подхватил топор, тогда как другой поднял товарища, которого Донелли ультразвуковым выстрелом опрокинул на спину. Они быстро взлетели по склону туннеля и проскочили мимо космонавта. Стремительные движения аборигенов вызвали треск во фтористой атмосфере. К тому времени, как космонавт успел обернуться, они уже были у дальнего конца туннеля, там, где он нырял вниз, в самое нутро планеты.

— Да уж, они умеют быть проворными, когда чувствуют, что в этом есть необходимость, — прокомментировал Доннели, помогая спутнику подняться на ноги. — Именно этому следует научиться и мне, если я хочу добраться до корабля раньше, чем начну чихать фтористо‑водородной кислотой.

Пока они торопливо — насколько только позволяли тяжелые скафандры — шли к выходу, Блейн, тяжело дыша, пустился в объяснения:

— Они вели себя вполне дружелюбно, пока я не упомянул пещеру. Видимо, по их представлениям, это настолько святое место, что одно мое приглашение пойти туда превратило меня из объекта величайшего интереса в нечто вызывающее крайнее отвращение. Они оставались абсолютно равнодушными к любым нашим нуждам, связанным с этой пещерой. Но предложения взять их туда оказалось достаточно для того, чтобы вызвать яростную атаку.

Донелли задал себе вопрос, кажется ли ему, или он на самом деле ощущает жжение в глазах. Может быть, фтор начал просачиваться сквозь скафандр? К счастью, они уже подошли к выходу из пещеры.

— Не слишком удачно, — заметил он. — Здешних запасов контраурана не хватит нашему кораблю даже на то, чтобы со вкусом откашляться, а без помощи местных жителей нам не найти новых залежей. Но мы не сможем объяснить, что нам нужно, если они не пойдут с нами в пещеру. Кроме того, после этой потасовки их, возможно, сложновато будет разыскать. Почему они пытались уволочь вас?

— Возможно, хотели принести в жертву какому‑то примитивному божеству, чтобы умилостивить его. Помните, они находятся на самой ранней стадии варварства. Единственная причина, по которой они не напали на нас сразу, состоит в том, что они с легкостью заняли доминирующее положение среди всех форм жизни в этом мире и уверены в своей способности справиться с любыми неизвестными им существами. Не исключено также, что они намеревались меня исследовать — вскрыть, чтобы определить мою потенциальную пригодность в качестве пищи.

Они нажали сигнальную кнопку у входа в люк корабля и вошли внутрь.

III

Донелли поспешно выбрался из скафандра. В том месте, где была повреждена защита Гроджена, на шлеме осталась тонкая царапина и пары фтористо‑водородной кислоты уже начали въедаться в металл. Пробудь он еще немного снаружи — и стопроцентная вероятность гибели гарантирована.

— Привет! — Только сейчас он заметил, что почти треть каюты занимала огромная прозрачная клетка, в углу которой в совершенно расслабленном состоянии находилась красная тварь со сложенными черными крыльями. — Когда прибыл этот детеныш вампира?

— Десять минут назад, — ответила Хелена Наксос, подсоединяя к клетке прибор, измеряющий температуру и давление. — И он (а быть может, она или оно) вовсе не прибыл. Я сама принесла его сюда. После того как доктор Блейн ушел, я обошла остров с телесканером и увидела, как со стороны моря приближается это существо. Оно подлетело прямо к тем пурпурным цветам, начало срезать части лепестков и складывать их во что‑то вроде планера, сделанного из ветвей и лиан, который тащило за собой. Эти твари культивируют растения. Та рощица — один из их садов.

— Подумать только! — выдохнул археолог. — Еще одна цивилизация в зачаточном состоянии — на этот раз птичья. Такая цивилизация вряд ли станет строить города — в ней планер появляется раньше колеса.

— Итак, вы надели скафандр и вышли, чтобы поймать ее. — Донелли покачал головой. — Вам не следовало так поступать, Хелена. Это существо вполне могло нанести сильный удар.

— Да, я учла такую возможность. Но я не знала, нашли ли вы там что‑то важное, а крылатая тварь, как мне показалось, вполне могла оказаться связующим звеном между нами и этим миром. Особенно ценной могла бы оказаться ее способность летать, в то время как мы прикованы к земле. Когда я подошла, она оставалась совершенно спокойной, не выглядела ни напуганной, ни рассерженной. Поэтому я попыталась воспользоваться своими весьма скромными познаниями в Огилви и применить модель номер один. Не сработало.

— Естественно, — авторитетно заявил доктор Блейн. — Тут совершенно очевидно необходима модель номер три. Ну как же: створчатые крылья, примитивный планер, о котором вы говорили, разведение цветов… Это безусловно Огилви номер три.

— Ну, я‑то этого не знала, доктор Блейн. Да если бы и знала, едва ли толку было больше. Глубокие познания в Огилви — слишком большая роскошь для бедной женщины‑биолога. В любом случае, после того как контакт сорвался — или так и не начался, — эта тварь совершенно перестала обращать на меня внимание и собралась улетать с нагруженным планером. Я выстрелила в нее ультразвуком — конечно, самым маломощным, — оставила лежать внизу и пришла спросить совета у доктора Ибн Юссуфа: как построить клетку, которая позволит нам держать существо на корабле так, чтобы оно не умерло от отравления кислородом.

— Вы, должно быть, потратили чертову прорву контраурана, Хелена! Я вижу, что у вас тут достаточно сложный контроль за температурой и давлением, а еще высокочастотные увлажнители и вставные контакты. Да и система громкой связи жрет массу энергии.

— Это действительно уменьшит наш запас контраурана до весьма опасного предела, Донелли, — со стоном приподнявшись на койке, вмешался в разговор доктор Ибн Юссуф. — Но мы решили, что в создавшихся обстоятельствах такой расход оправдан. Наша единственная надежда — получить помощь от обитателей этой планеты, а мы можем рассчитывать на нее только в том случае, если нам удастся задержать их достаточно долго, чтобы объяснить наше положение и наши нужды.

— В этом что‑то есть, — признал Донелли. — Надо было и мне постараться — приволочь одного из тех, на кого мы нарвались. Впрочем, едва ли от этого было бы много пользы, судя по тому, как они действовали. Надеюсь, вам больше повезет с этой птичкой. Отнеситесь к нему… к ней… в общем, к этому существу с любовью, потому что оно… он… она — наш последний шанс.

Затем они с Блейном рассказали Хелене о подземных обитателях.

— Жаль, что меня с вами не было, — воскликнула она. — Подумать только! Две варварские цивилизации на планете — одна на поверхности, другая под землей — развиваются в полном неведении одна о другой! Ведь обитатели подземных нор ничего не знают о птицах! Я права, доктор Блейн?

— Абсолютно ничего. Они даже отказываются обсуждать этот вопрос. Жизнь на поверхности совершенно чужда им. Их агорафобия — боязнь открытых пространств — возможно, объясняет их нежелание проводить нас в пещеру или к выходу из туннеля. Агорафобия — хм‑м‑м‑м. Тогда эти крылатые твари, возможно, страдают клаустрофобией! Это была бы просто катастрофа! Впрочем, через секунду мы все узнаем. Существо открывает глаза. Где тут устройство, связанное с громкоговорителем?

Хелена уверенно подошла к микрофону и повернула рычажок настройки на несколько делений.

— Возможно, вы правильно угадали модель Огилви, доктор, но для того, чтобы подобрать наилучшую для него звуковую частоту, нужен биолог!


Когда Блейн для пробы издал в микрофон ряд гудящих и жужжащих звуков, создание в прозрачной клетке распахнуло крылья и продемонстрировало ярко‑красную окраску своего небольшого тела. Оно подползло к громкоговорителю и широко раскрыло рот, щель которого располагалась не горизонтально, а вертикально. Когда пленник проявлял явный интерес, его крылья медленно постукивали и в их складках появлялись желтые полоски. Два щупальца под челюстью утратили неподвижность и затрепетали во все возрастающем возбуждении.

Переговоры заняли немало времени. Донелли подошел к телесканеру и повернулся лицом к доктору Дугласу ибн Юссуфу.

— Предположим, этот парень согласится нам помочь. Где мы должны посоветовать ему искать контрауран?

Химик лег на спину и задумался.

— Вы знакомы с теорией Квентина о происхождении нашей Галактики? Ну, о том, что поначалу существовали две огромные звезды — земная и контраземная? Затем они столкнулись, а сила взрыва расколола сам космос и наполнила его земными и контраземными частицами, энергия которых деформировала материю и создала новую Галактику. По теории Квентина, возникшая в результате Галактика состоит из земных звезд, до которых периодически долетают контраземные частицы и превращают их в новые звезды. Единственным исключением является контрауран — элемент, противоположный последнему в нормальной периодической системе элементов, который не взрывается, пока он изолирован от тяжелых элементов, расположенных рядом с его оппонентом в таблице. Следовательно, во фтористой атмосфере, с почвой, состоящей из бромистых соединений и…

— Послушайте, док, — устало перебил его Донелли. — Я проходил это в школе много лет назад. Дальше вы начнете рассказывать мне, что в силу своего взрывчатого контраземного характера он в тысячу раз мощнее, чем обычное атомное горючее. Почему так происходит, что вы, ученые, даже в таких чрезвычайных обстоятельствах, как сейчас, должны обсудить всю историю Вселенной, прежде чем дать парню ответ на простой вопрос?

— Извини, сынок. Даже в ситуации смертельной опасности трудно расстаться с выработанными в течение всей жизни академическими привычками. Твое преимущество в том и состоит, что ты привык принимать решение и действовать в доли секунд, тогда как мы тщательно исследуем проблему и лишь после этого пытаемся построить гипотезу. Видишь ли, наука — это дисциплина, порождающая осторожность, и… Ну хорошо. Я не стану влезать в обсуждение научных подходов к делу. Где стали бы вы искать контрауран на планете, которая явно его содержит? Я бы сказал, близко к поверхности, где в изобилии залегают более легкие элементы. Вы ведь уже нашли какое‑то его количество в пещере на этом острове? Это показывает, что взрывом его выбросило на поверхность, то есть на единственное место, где он мог существовать, когда планета была в стадии формирования. Если здесь имеется еще какое‑то количество контраурана, то должны найтись пещеры, аналогичные этой.

Донелли махнул рукой, призывая ученого к молчанию, и склонился к телесканеру.

— Ну что ж, это вполне понятно. Далекий космос, док, это все, что я хотел узнать! Теперь посмотрим, что удастся найти, прежде чем иссякнут жалкие остатки энергии.

Джейк принялся обводить лучом тошнотворное на вид море и береговую линию континента до тех пор, пока не увидел темное пятно на оранжевой почве. Направив телелуч в пещеру, он наконец обнаружил несколько мерцающих кристаллов бесценного контраурана. Таким же образом обследовав другие отверстия, он пришел к выводу, что при наличии в каждой пещере хотя бы небольшого количества столь необходимого им горючего в целом на планете его окажется гораздо больше, чем им сейчас требуется. Сознание того, что они не в силах добраться до всего этого контраурана, который кажется столь доступным лишь на экране телесканера, заставило Донелли вспотеть от гнева и раздражения.

Он сделал еще одно открытие. В глубине каждой пещеры располагался как минимум один туннель, что говорило о присутствии подземных обитателей.

— Если бы только мы могли заставить их понять… — пробормотал Донелли. — Единственной проблемой осталась бы только орбита…

Он поднялся и повернулся, чтобы посмотреть, чего смогли добиться его товарищи в общении с крылатым инопланетянином.

— Великие галактики, что вы с ним сделали?!

Крылатая тварь снова забилась в угол заполненной фтором клетки и сложила черные крылья, полностью закрыв ими тело и так плотно сжав, как будто пыталась отгородиться от всего, что ее окружало.

Доктор Арчибальд Блейн, держа ладони ковшиком над микрофоном, настойчиво издавал какие‑то шипящие звуки, периодически гудел и отчаянно жужжал. Никакого видимого эффекта. Черные крылья все плотнее смыкались вокруг туловища пленника. Из громкоговорителя на стене раздавался устрашающий приглушенный клекот, похожий на рыдание.

— Это произошло после того, как он опять упомянул о пещере, — объяснила Хелена Наксос с тревожным выражением на миловидном лице. — У нас все шло так хорошо, мы перешли от простых приветствий к вполне доверительной беседе — девочка уже начала рассказывать нам о своей сложной личной жизни, и тут доктор Блейн спросил, бывала ли она когда‑нибудь внутри пещеры. И все, точка! Она уползла и закрылась от нас.

— Они не в состоянии помочь нам! — закричал Донелли. — Эта планета буквально напичкана контраураном, но мы не можем его добыть, потому что у нас нет контраурана, чтобы перебраться через море фтористо‑водородной кислоты. Единственный способ получить горючее — это умолять этих крошек доставить его нам либо по подземным туннелям, либо по воздуху. И при этом каждый раз, когда Блейн начинает говорить о пещерах, в которых лежит контрауран, они впадают в истерику. В чем же дело с этими проклятыми пещерами? Почему они им так не нравятся? Вот лично мне пещеры нравятся!

— Расслабьтесь, Джейк, — успокаивала его Хелена. — Мы натолкнулись на строжайшее табу в двух различных культурах. Для этого должна быть причина. Как только мы выявим ее, проблема разрешится сама собой.

— Знаю. Но если мы в самое ближайшее время не выясним, в чем же состоит эта проклятая причина, то непременно превратимся в самые натуральные фтористые соединения.

Женщина вернулась к доктору Блейну.

— Быть может, вам удастся ее вновь заинтересовать, предложив какой‑нибудь подарок? Например, превосходный планер или полет в летательном аппарате с двигателем?

— Именно это я и пытаюсь сделать, — раздраженно откликнулся тот, отодвигаясь от микрофона. — Однако у существ, находящихся на пороге цивилизации, предрассудки берут верх над интересом к техническим новинкам. Если только мы имеем дело с предрассудком — мы еще не знаем этого наверняка. Может быть, они боятся именно контраурановых кристаллов?

Доктор Ибн Юссуф приподнялся на здоровой руке.

— Это сомнительно. Если верить спектроскопу, их химический состав не содержит более тяжелых элементов, чем барий. Следовательно, соприкосновение их тел с кристаллами не может привести к какой‑либо цепной реакции. Может быть, их тревожит само существование этих кристаллов.

Блейн нахмурился.

— Нет. Едва ли. Должен быть фактор, тем или иным образом тесно связанный именно с ними. Если бы мне только удалось привлечь ее внимание! Но, что бы я ни говорил, она лишь теснее забивается в угол и клокочет.

Ученый опять принялся настойчиво жужжать, пытаясь вложить в это занятие весь свой археологический опыт и знания, накопленные за довольно долгую жизнь.

Донелли взглянул на индикаторы горючего. На губах космонавта появилась кривая ухмылка.

— Мне придется выйти и взять те кристаллы контраурана в пещере. Эта клетка, возможно, создала вполне комфортабельные условия для птички, но нас она оставила на бобах.

— Подождите, я пойду с вами, — предложила Хелена. — Может быть, мне удастся понять, что делает эти пещеры столь устрашающими.

Она надела скафандр. Донелли, бросив горестный взгляд на свой поврежденный шлем, вытащил из шкафа другой металлический головной убор. Оба тщательно проверили ультразвуковые пистолеты. Космонавт подивился про себя неожиданному мастерству женщины.

— Видите ли, — услышал Донелли ее голос в наушниках, когда они уже направлялись к холму. — Если доктор Блейн сумеет добиться успеха в налаживании контакта с этим существом и мы сможем добраться до оживленной орбиты и спастись, у него будет просто сенсационное сообщение для Галактического археологического общества. Шутка ли! Две существующие одновременно, но не связанные между собой цивилизации! Я сама смогу сделать маленький доклад о биологической природе этих существ на основании тех немногих выводов, которые успела сделать, не имея возможности изучить их внутреннее строение. Даже доктор Ибн Юссуф, хоть он и прикован к постели, обдумывает весьма интересную идею относительно химического состава бромистой почвы. А вы — ну, я представляю себе, как вам хочется добраться до места, где вы сможете наконец выпить.

— Нет.

На скрытом под шлемом лице женщины возникло вопросительное выражение.

— Нет, — продолжал Донелли. — Если мы выберемся отсюда, я собираюсь извлечь все преимущества из закона о спасательных катерах. Слышали о таком?

Хелена понятия не имела. Ее глаза за забралом шлема заблестели от любопытства.

— Закон спасательного катера — один из самых старых космических законов. Любой космонавт — старший или рядовой, — который при определенных обстоятельствах вынужден принять на себя командование спасательным катером и благополучно приводит его в безопасное место, подает письменное заявление и получает лицензию на звание третьего офицера. Это называется законом спасательного катера, потому что именно к нему относится. Опыт у меня есть. Мне нужна всего лишь лицензия.

— Вот как?! А что вы намереваетесь сделать, получив звание третьего офицера? Напиться, как только выберетесь с Ио?

— Нет, представьте себе. Трудно объяснить — может быть, вы не поймете, — но в качестве третьего помощника командира корабля я бы не стал напиваться. Быть просто космонавтом — это весьма утомительная и непрестижная работа, вот почему после взлета из космопорта не остается ничего другого, кроме как постоянно надираться. И чем дольше вы в космосе, тем больше вы пьете. А получив должность третьего помощника, я бы вообще перестал пить — ну разве что позволил бы себе расслабиться в отпуске. Я прослыл бы самым трезвым и чопорным третьим помощником из всех, кого травит своей стряпней повар, а кроме того, самым дисциплинированным и отчаянным. Вот так‑то!

— Взгляните туда! — вскрикнула Хелена и замерла, стоя спиной к входу в пещеру.

IV

Джейк Донелли повернулся и взглянул на корабль. Наискосок от него, в рощице мясистых пурпурных цветов, он увидел как минимум десяток крылатых созданий, похожих на то, которое Блейн пытался заинтересовать разговором. Далеко над морем виднелись множество точек, которые становились все больше и по мере приближения превращались в таких же птиц. Некоторые из них тащили за собой планеры. Другие несли легкие трубки. Что это? Духовые ружья?

— Интересно, как они узнали о Сьюзи? — поразился космонавт. — Она не вернулась в обычное время, и ее родичи отправились на поиски? Или они — телепаты?

— Возможно, и то и другое. Они, кажется, чувствуют, когда один из них в беде. Как вы считаете, они настроены воинственно?

— Ну что вы! Просто решили поразмять крылья. Они же не знают наших намерений — то ли мы решили сделать из Сьюзи фрикасе, то ли просто сварить. Давайте лучше нырнем в пещеру.

Едва увидев белых червей, биолог оживилась.

— Жаль, что я не в состоянии точно сказать, чем они питаются. Не исключено, что могу ошибиться. Такое вполне возможно, Джейк. А где те яйца, о которых шла речь?

— Яйца? Там, сзади. Странные, однако, яйца.

Хелена скользнула вперед, свет ее фонарика выхватил огромные, по грудь высотой, шары. С невнятным восклицанием она наклонилась и внимательно осмотрела один из них. Он медленно раскалывался вдоль розовой прожилки. Донелли с надеждой ждал.

— Нет, — она выпрямилась. — Все это не поддается логике. Даже если допустить такую возможность, что те мелкие червеобразные существа у входа в пещеру — живые детеныши обитателей туннелей, а эти яйца — птичьи, это все равно не объясняет причину того, что от среды обитания родителей их отделяет такое расстояние. Будь это детеныши одного из видов, все оказалось бы наоборот. С их абсолютными табу и соответствующими фобиями птицы не залетали бы так далеко в пещеру, а обитатели подземелья не подползали бы так близко к поверхности. Более того, они бы неизбежно когда‑нибудь столкнулись и узнали о существовании друг друга. Опять же, даже если принять во внимание, что врожденные табу очень распространены среди всех примитивных рас, они все‑таки вряд ли принимают форму психоза, который демонстрируют оба вида, когда дело касается пещер. Мне понадобятся длительные изыскания и тщательные анализы, чтобы решить эту проблему.

— Чертовщина какая‑то! — выругался он. — Речь идет не о исследовательской работе для научного общества или о чем‑либо в том же духе! Мы спешим. Это вопрос жизни и смерти, женщина! Не можете ли вы думать чуток побыстрее?

Она беспомощно развела руками в своем неуклюжем скафандре.

— Простите, Джейк. Я стараюсь изо всех сил, но у меня просто нет достаточного числа фактов, чтобы основать на них анализ двух отдельных, незнакомых сообществ. Я не социолог, а биолог. И что касается этих тварей, большего сказать не могу — я дошла до предела возможного.

— Мы все дошли до ручки, — пробормотал Донелли. — Пещеры — это порог, ведущий к нашему выживанию, если мы сумеем заставить этих крошек собрать контрауран и принести его нам. Птицы летают у порога подземного царства, но не переступают его, тогда как подземные жители подползают к порогу, ведущему на поверхность, но не идут дальше.

— И обе расы находятся на пороге цивилизации. Интересно, сколько уже времени они тут существуют.

Космонавт поставил на землю свинцовый контейнер, готовясь собирать кристаллы контраурана.

— В любом случае, почему они так боятся этих пещер? Что, по их мнению, с ними произойдет, если они переступят этот порог?

— Что… по… их… мнению… с… ними… произойдет? — медленно повторила Хелена. — Чего мы все опасаемся, страх чего присущ любому животному? Но… яйца… Господи, да конечно! Конечно!

Женщина быстро наклонилась к нему, и Донелли услышал, как звякнули друг о друга их шлемы.

— Простите, — сказала она, — я забыла. Я пыталась поцеловать вас. Какой прекрасный аргумент, Джейк!

— О чем это вы? — Он чувствовал себя до ужаса неловко и… виноватым в своем невежестве.

— Мне придется обдумать все детали по дороге. Полагаю, доктор Блейн — когда я перескажу ему ваши слова — сумеет помочь. Как это чудесно, когда стоит только убрать один камень из пирамиды невежества — и вся структура рушится. А теперь, Джейк, не могли бы вы пойти в этот туннель и доставить одного живого, но слегка оглушенного его обитателя? Видите ли, это необходимо.

— Я… полагаю, что могу. Куда вам его доставить?

— Это, Джейк, это, а не его! Несите прямо сюда, на середину пещеры. Я буду вас ждать. Скорее!

Она выбежала из пещеры и бросилась к кораблю. Донелли посмотрел ей вслед, недоумевая, какие же особенно умные аргументы привел, затем переключил свой ультразвуковой пистолет на самую низкую частоту и направился в сторону туннелей.

Перед развилкой он помедлил. Их с Блейном небольшая стычка с обитателями подземелья произошла в правом туннеле, и, вполне вероятно, теперь там установлена какая‑нибудь хитрая западня; поэтому он предпочел войти в левый коридор.

Этот проход ничем не отличался от того, в котором Джейк уже побывал. Тщательно вырезанные опоры и здесь располагались через равные промежутки, а закругленные стены выглядели гладкими. Подойдя к началу крутого спуска, он стал передвигаться с предельной осторожностью. Стоит только поскользнуться и полететь вниз, в какую‑нибудь дыру, неизвестно, сколько придется падать.

Склон становился все более отвесным. Фонарь в шлеме Донелли неожиданно высветил впереди еще одну, более сложную развилку, куда выходили шесть туннелей. Перед одним из них два подземных жителя вырезали конец огромного корня из потолка туннеля.

Когда луч фонаря упал на них, они одновременно развернулись и на долю секунды устремили к нему волокна на головах. Затем, сверкнув телами цвета слоновой кости, оба бросились к входу в туннель.

Донелли показалось, что он промахнулся. Он поднял оружие в тот момент, когда они прыгнули. Однако один все же упал на пол, уронив топор. При этом абориген оставался в сознании, слабо кулдыкая на приближавшегося космонавта. Донелли перебросил его через плечо и поспешил обратно. Существо слабо извивалось под его рукой.

За спиной раздался странный, настойчивый топот множества ног. Преследуют. Ну что ж, они не осмелятся побежать за ним в пещеру. Однако жаль, что скафандр такой тяжелый. Джейк часто оглядывался, но туннель позади пока оставался пустым. Неприятно, когда на тебя нападают сзади в удушливых подземельях чужой планеты. Добравшись до пещеры, Донелли сразу почувствовал себя лучше, в то время как украденный обитатель подземелья буквально окоченел от страха. Топот стал громче, затем смолк, затем возобновился в замедленном темпе.

Хелена Наксос и Блейн сидели на корточках около четырех огромных шаров с прожилками, птица слабо трепыхалась между ними. Они держали ее под прицелом ультразвукового ружья. Крылатое создание явно получило свою дозу ультразвука, как и пленник Донелли. На том же самом жужжащем и гудящем языке Блейн словно пытался убедить ее в чем‑то, но явно без особого успеха.

— Положите это сюда, рядом с ней, — приказала Хелена, — еще немного времени и воображения — и мы сумеем выбраться из этой переделки. Однако не станем забегать вперед. Джейк, вам придется выступить чем‑то вроде вооруженной охраны на этой конференции. Нас нельзя беспокоить. Соратники Сьюзи слишком напуганы, чтобы проникнуть в пещеру, но с тех пор, как мы перенесли ее с корабля в пещеру, они не перестают дико скандалить.

— Я присмотрю за ними, — пообещал космонавт.

Подойдя к выходу из пещеры, он ахнул от изумления. Шафрановое небо потемнело от множества чернокрылых птиц, описывающих короткие круги. Рой таких же созданий окружил корабль, и космонавт заметил, что им удалось оторвать его от поверхности и слегка сдвинуть в направлении моря. Похоже, в данном случае речь шла отнюдь не о попытке умилостивить божество, а только о мести — о возмездии за те невыразимые пытки, которым, с их точки зрения, люди подвергли пленницу.

Ультразвуковой луч слабой мощности отшвырнул от корабля ошеломленную черную массу. Их место заняли другие. Донелли и им выдал достаточную порцию ультразвука.

После этого они оставили корабль в покое и, зажав в клювах свои трубки, принялись носиться низко над космонавтом. Вокруг противно жужжали зазубренные дротики. Донелли почувствовал, как один из них, ударившись, отскочил от его груди, — оставалось только надеяться, что они не смогут так сильно повредить защиту Гроджена, как оружие обитателей подземелья. Он отодвинулся в тень пещеры.

Хелена, доктор Блейн и два аборигена приблизились сзади и встали за его спиной около белых червей у входа в пещеру.

— Здесь довольно опасно, — предупредил он. — Эти ваши птички — весьма меткие снайперы.

— С этим ничего нельзя поделать, — ответила женщина. — Мы уже почти у цели. Полагаю, что они прекратят метать дротики, как только хоть мельком увидят сестричку Сьюзи. Мы будем в безопасности, пока находимся рядом с ней. Сейчас гораздо важнее каким‑то образом утихомирить нападающих с противоположной стороны. Эти подземные жители швыряются чем‑то жутким, причем с довольно большого расстояния.

Джейк прошел мимо них к задней части пещеры, обратив внимание, что как крылатое, так и когтистое существа уже не находятся под воздействием ультразвука, но оба напряженно слушают доктора Блейна, который то щелкает одному, то гудит другой. Хелена жестом указала существам на белых червей и их отвратительную еду, а потом махнула рукой в их сторону.

«По крайней мере, — мрачно подумал Донелли, — нам удалось вызвать их интерес».

Он начал кашлять. Ошибки быть не могло: через какую‑то царапину в скафандре просачивались пары фтористо‑водородной кислоты. Фтор разъедал легкие. Однако думать о собственном здоровье времени не было.

Существа цвета слоновой кости установили нечто вроде примитивной баллисты в нескольких футах от конца туннеля и с вполне приличной скоростью метали топоры в пещеру. От этих снарядов было легко уклониться, но голова Донелли стремительно тяжелела, пару раз он даже споткнулся. Не успевало его ультразвуковое оружие смести их в сторону от баллисты, как они тут же они упрямо и решительно возвращались обратно. Медленный, злобный огонь поселился в груди Донелли и жгучими пальцами неумолимо тянулся к горлу.

Он оглянулся через плечо. В поглощенную беседой группу у входа в пещеру больше не летели дротики. В отличие от подземных обитателей птицы бережно относились к своим сородичам. Но едва Джейк начал поворачивать голову, как тяжелый предмет врезался сзади в его шлем. Космонавт почувствовал, что падает. Он все же успел увидеть, что житель подземелья, захваченный им ранее в плен, присоединился к сотоварищам, а Сьюзи вылетела навстречу ожидавшей ее туче птиц, и все они жужжат и гудят как ненормальные.

«И все зря, все впустую, — подумал он, ощущая, как огонь начинает пожирать его мозг. — Хелена позволила им сбежать».

Сквозь мерцающий туман желтой боли он вроде бы увидел поспешно приближающихся к нему Хелену и доктора Блейна. Ему также почудилось, будто один из огромных шаров раскололся вдоль розовой прожилки и оттуда что‑то вылезло.

Но Джейк не был уверен ни в чем, кроме удушливой темноты, в которой корчилось его тело, ни в чем, кроме невероятной боли в груди…

Донелли очнулся и тут же уверенно — насколько позволял ему опыт бывалого космонавта — определил, что двигатель корабля работает идеально. Тело казалось неправдоподобно легким. Джейк попытался сесть, но, оказалось, сил для этого было явно недостаточно — ему удалось лишь слегка повернуть голову и увидеть спины двоих мужчин. Через несколько мгновений он узнал Арчибальда Блейна и Дугласа ибн Юссуфа. Доктор Юссуф был без гипса и весьма оживленно спорил с доктором Блейном по поводу топора, заключенного в пластиковый футляр.

— Надо же, я — в койке доктора Юссуфа, — глуповато пробормотал Донелли.

— С возвращением! — В поле зрения его повлажневших глаз неожиданно возникла Хелена. — Долго же вы отсутствовали.

— Отсутствовал?

— Попавшей в ваш организм фтористо‑водородной кислоты оказалось бы вполне достаточно, чтобы вывести из строя целый стеклянный завод. Мне пришлось вывернуть наизнанку все свое биологическое образование, чтобы спасти вашу воинственную жизнь. Мы использовали почти все имеющиеся на корабле лекарства, а органический деконвертер‑и‑респиратор доктора Юссуфа, который он сконструировал и опробовал на вас, сделает его первым физхимиком, который получит Премию Солнечной системы в области медицины.

— Когда… когда мы взлетели?

— Давно, много дней назад. Мы уже где‑то поблизости от оживленной орбиты, не говоря уже о галактическом патруле. Наши резервуары забиты контраураном, второй двигатель работает, хотя и с перебоями, а преобразователь функционирует бодро как никогда. В благодарность за оказанную нами помощь обитатели Максимилиана‑II принялись столь рьяно собирать контрауран, что забили им до отказа все до единого свинцовые контейнеры. Если поначалу они воспринимали нас как олицетворение смерти, то потом пришли к выводу, что люди, напротив, несут спасение от нее или, как минимум, избавление от страха смерти. И все это сделал Джейк Донелли.

— Я?! Да неужели? — осторожно осведомился Джейк.

— А разве нет? А кто же, как не вы, подал идею о том, что пещеры — порог между жизнью и смертью? Я слышала это собственными ушами. Ваши слова стали той единственной — и решающей — подсказкой, которая мне понадобилась. Пещеры имеют отношение не только к священному таинству рождения, но и — что гораздо более важно для примитивного ума — к ужасному страху смерти. Вы назвали их своего рода пределом, порогом. И они действительно служили порогом — и не только между жизнью и смертью, но и между подземными жителями и птицами. Как только вы подбросили мне эту мысль, осталось лишь проверить небольшую научную гипотезу — и стало абсолютно ясно, почему все делается в обратном порядке: яйца подземных жителей оставляют у выхода на поверхность, яйца птиц кладут в глубине — и почему они никогда не встречаются друг с другом.

Космонавт ненадолго задумался, затем медленно кивнул.

— Как все просто, — пробормотал он. — Да, именно просто. А эта ваша маленькая научная гипотеза — в чем она состояла?

— В том, что птицы и подземные обитатели — это формы одного и того же существа на разных стадиях жизненного процесса. Когда силы крылатых созданий начинают угасать, они спариваются, находят пещеру и умирают в ней, прежде чем из яиц успевает вылупиться потомство. Их детеныши, те самые белые черви, питаются останками родителей до того времени, когда у них отрастают когтистые лапы, после чего уходят вниз, в туннели, где становятся уже подростками.

Эти подземные жители, таким образом, всего лишь личинки, причем бесполые. Тем не менее они весьма искусно укрепляют туннели, а созданную ими технологию земляных работ доктор Блейн и доктор Юссуф находят весьма впечатляющей. Через несколько лет тот или иной житель туннеля выходит в пещеру и обратно уже не возвращается — вот почему остальные подземные обитатели уверены в его смерти. На самом же деле он превращается в куколку — именно их мы и обнаружили — и остается в таком виде до тех пор, пока внутри кокона полностью не разовьется крылатое существо. Затем оно вылетает из пещеры на воздух, где так называемые птицы принимают его как младшего члена семьи. Память о личиночном состоянии у них явно не сохраняется.

Вот таким образом и возникают две не ведающие одна о другой цивилизации, совершенно различные, но имеющие единое происхождение. Представители обеих цивилизаций на любой стадии своего развития осознают теснейшую связь пещер с таинствами рождения и смерти — одни приходят туда умирать, другие там рождаются. Насколько дело касается этого организма в любой стадии, он приходит в пещеру только умирать, и из пещеры, неким таинственным для него способом, происходит и его собственный вид. Поэтому табу, причем самое строжайшее, существует по обе стороны порога, и сама мысль о нарушении его вызывает психическое расстройство у обитателей как подземелий, так и небесных сфер. Это табу, конечно, решающим образом воздействовало на их развитие в течение многих веков, может быть, даже тысячелетий. Вам интересно?

— Еще бы!

— Ключ, подсказка, намек — вот что было важно, Джейк. Получив его, я смогла сопоставить жизненный цикл обитателей Максимилиана‑II с особенностями вида гома на Венере, чешуекрылых на Земле и сисменсинси на Алтере VI. А решающим аргументом, подтвердившим правильность моей гипотезы, оказался тот факт, что одно из крылатых существ вылупилось из кокона как раз в тот момент, когда я заканчивала свои объяснения.

— Ну и как они все это восприняли?

— Поначалу были ошеломлены. Однако мне удалось в полной мере удовлетворить их интерес, а главное — навсегда освободить от гнетущего страха. Конечно, они по‑прежнему умирают в пещерах — в этом плане все, естественно, осталось неизменным. Но теперь они получили возможность воспринимать жизнь как совершенный репродуктивный цикл, а пещеры — как ключевую точку своего развития. А какую совместную деятельность они могут развернуть! Да, собственно, уже разворачивают.

— Совместную деятельность? — Донелли почти удалось сесть. Хелена обтерла ему лицо мягкой тканью.

— Разве вы не догадываетесь? Жители подземелья повреждали птичьи сады, выкапывая корни. Теперь они будут использовать только старые, сильные растения, которые наземные существа специально оставят для них. Кроме того, обитатели туннелей обеспечат корням растений питательное пространство для роста. В ответ птицы принесут им прежде недоступные наземные растения, а они, в свою очередь, обеспечат крылатых тем, что добывают и создают в своих шахтах. А какое интеллектуальное развитие отныне получат их детеныши, пусть и на расстоянии. А когда система ламп дневного света, которую специально для них разработал доктор Юссуф, станет повсеместной, птицы смогут свободно путешествовать по туннелям и выведут их обитателей на поверхность. Все инстинктивное и случайное будет вскоре вытеснено развитой наукой.

— Неудивительно, что они с таким энтузиазмом добывали контрауран. И после того, как вы столько для них сделали, пришлось еще чинить корабль, возиться со мной, взлетать и прокладывать курс к ближайшей космической трассе?

Она пожала плечами.

— Доктор Блейн помог со взлетом. На этот раз он не перепутал кнопки! Кстати, что касается отчета, корабль мы поднимали в воздух под вашим прямым руководством.

— Вот как?

— Именно. Верно, доктор Блейн?

Археолог нетерпеливо оглянулся.

— Ну‑у, разумеется… Разумеется! С тех пор как на борту «Ионийского Фартука» произошла катастрофа, я все время выполнял приказания мистера Донелли.

Возникла пауза, в течение которой доктор Блейн опять принялся втолковывать что‑то насчет топора доктору Юссуфу.

— Сколько вам лет, Хелена? — спросил Донелли.

— О… уже много.

— Вы хотите сказать, что слишком умны и образованны для меня?

Женщина кокетливо склонила голову и загадочно улыбнулась.

— Возможно, и так. Посмотрим. Для начала нам необходимо вернуться на оживленную космическую трассу и убедиться в том, что опасность нам больше не грозит. Потом вам предстоит еще получить лицензию третьего помощника… Эй! Над чем это вы хохочете? Я что, сказала что‑то смешное?

Донелли никак не мог справиться с приступом смеха.

— Нет‑нет, я просто подумал о том, как мы в конечном итоге раздобыли контрауран. Мы всего лишь объяснили скопищу гусениц, что детей приносят бабочки!

Филип Жозе Фармер ЧУЖОЕ ПРИНУЖДЕНИЕ

Доктор Галерс потягивал кофе, лениво глядя на зависший над лунными кратерами диск Земли, когда раздался телефонный звонок. Нажав кнопку, он услышал знакомый голос:

— Марк, привет, это Гарри. Я на борту «Короля Эльфов», есть одно дело. Будет лучше, если подъедешь с ассистентом. Примерно через пять минут в твоем распоряжении будет вездеход. На звездолет с тобой отправится лейтенант Рэсполд.

— Кто‑то кого‑то убил?

— Не знаю. Но один член экипажа исчез сразу после выхода «Короля Эльфов» из подпространства. Капитан сообщил об этом только сейчас. Такую небрежность он объясняет беспокойством из‑за болезни дочери.

— О'кэй. Я позвоню Роде. Пока.

Галерс включил настенный экран, на котором появилась невысокая стройная девушка в зеленой кофте и такого же цвета брюках. Закинув ногу на стол она что‑то читала. Марк увеличил изображение, чтобы разобрать слова на обложке.

— Снова Генри Миллер, Рода? Неужели ты читаешь только классику?

Рода Ту, отложив книгу, поправила короткие черные волосы и озорно сверкнула темными раскосыми глазами.

— Когда в реальной жизни нет ничего волнующего, приходится искать это в книгах. Вы ведь упорно придерживаетесь сугубо профессионального отношения ко мне.

Галерс приподнял рыжеватые брови.

— Я не единственный мужчина на Луне, Рода.

Она улыбнулась и хотела что‑то сказать, но он строго посмотрел на нее и спокойно добавил:

— Прихватите свою аппаратуру. Попахивает жареным.

Девушка вскочила.

— Сию минуту, доктор.

Экран погас. Марк проверил содержимое врачебного саквояжа и уже одевал зеленый пиджак, когда в комнату вошла Рода, втащив за собой тележку с громоздким металлическим автодиагностом, оборудованным множеством различных шкал и гнезд для кабелей.

— А кто пациент, доктор?

— Насколько я понимаю, дочь капитана недавно прибывшего звездолета.

— Опять! Я так мечтала, чтобы это оказался мужчина! Этакий, знаете ли, крупный, зрелый, но слегка прихворнувший самец, который, придя в себя, влюбится в меня с первого взгляда.

— И снова лишится чувств, если захочет, чтобы с ним ничего не случилось.

Так, перебрасываясь репликами, они прошли через качающийся переход шлюза. Рода тащила за собой тележку с автодиагностом. Зеленый огонек свидетельствовал, что в шлюз можно входить без опаски. Там уже ждал вездеход. Девушка подала прибор и тележку водителю, тот одной рукой принял груз и разместил его внутри. Рода, подпрыгнув на три метра, оказалась в кабине. Галерс сел рядом с нею. За ними последовал еще один мужчина и сел напротив. Дверь захлопнулась, шлюз отворился, и вездеход выехал на дорогу.

Никто из пассажиров не смотрел сквозь затемненное стекло на окружающую их безжизненную равнину и далекие горные кряжи.

— Ну, как там ваши сыскные занятия, Рэсполд? — попыхивая сигаретой, спросил Галерс.

Рэсполд, высокий мужчина с блестящими черными волосами, темными проницательными глазами и носом ищейки, лениво ответил:

— Честно говоря, скука заедает. Преступление на Луне — штука крайне редкая. — Голос его звучал спокойно и уверенно, компенсируя недостатки внешности. — Убиваю время рисуя голых красоток или лунные пейзажи.

— Не буду больше вам позировать, — сказала Рода. — На ваших рисунках я выхожу слишком толстой.

Рэсполд улыбнулся, обнажив длинные белые зубы.

— Ничего не могу с собой поделать. Мое подсознание тоскует по рубенсовским женщинам. Таких не сыскать теперь. По крайней мере, на Луне.

— Вы, кажется, подавали заявление о переводе? — поинтересовался Галерс.

— Да, но ответа не получил. Просил послать меня на Виденвулли. Эту планету только начинают осваивать. Это фронтир, где через каждые десять шагов встречается индивидуалист, или неврастеник. Оттуда прибыл запрос на детектива, который не боится тяжелой и грязной работы. — Он мечтательно улыбнулся. — А когда вы‑то вылетаете, Галерс?

— Как только найду подходящего зверя. На выбор отпущено тридцать дней. Тут надо быть очень осторожным. Если я не уживусь с капитаном или командой, жизнь на звездолете может стать сущим адом.

— А вы не хотите подобрать себе планету по вкусу?

— И застрять там на десять лет, пока не выплачу компании долг за медицинское образование? Нет, благодарю покорно. Оставшись корабельным врачом, можно сделать это за шесть лет, посетив при этом множество планет и, хвала небу, проводя отпуск на Земле.

— Но при всем этом много времени придется проводить, между прочим, копаясь в кишках зверей.

— Знаю. Но, надеюсь, стерплю. А потом буду работать на Земле. Такая перспектива меня вполне устраивает.

— А меня — нет. Слишком много сыщиков и мало преступников. Там я никогда не дождусь повышения. Виденвулли меня устраивает больше.

— Кажется, — заявила Рода, — мне тоже придется туда отправиться. За мужем. Говорят, там на пять мужчин приходится одна девушка. Замечательно, просто замечательно!

Мужчины угрюмо уставились на нее, и в кабине воцарилось молчание до самого дока номер 24.

Подхватив свой саквояж, Галерс спрыгнул на землю. Пройдя через шлюз, он очутился на левом борту «Короля Эльфов», где его встретил таможенный инспектор Гарри Харази.

— Сюда, Марк. Девушка находится в своей каюте. Уверен, такой хорошенькой ты еще не видел. Хотя сейчас она бледноватая и осунувшаяся. И язык у нее какой‑то изжеванный.

— А кто находился поблизости, когда она заболела?

— Ее отец, насколько нам известно. Он и сейчас в ее каюте. Не хочет оставлять дочку одну до прихода врача. То есть тебя.

— Спасибо за информацию.

Пройдя коридор, они поднялись на другую палубу, миновали помещение, где члены экипажа раздевались для таможенного и медицинского досмотра, и по узкой винтовой лестнице добрались к каюте девушки. Харази постучался, и из‑за двери раздался низкий мужской голос:

— Войдите.

В просторной каюте размещалась двойная койка, туалетный столик с трюмо и еще один стол, откидной от стенки. В углу стояла шагающая кукла высотой более метра. На стенке висели две полки: одна — с книгами и микрофильмами, другая — с морскими раковинами, добытыми в морях двух десятков планет. Над второй висела фотография женщины. Дверь между койкой и туалетным столиком вела, судя по всему, в ванную, которая, в свою очередь, соединялась с соседней каютой, где через чуть приоткрытую во вторую каюту дверь виднелась развешанная на стоячей вешалке одежда белого цвета.

Такой же белой была и форма капитана звездолета Асафа Эверлейка. Галерс удивился, ибо компания «Саксвелл Стеллар» требовала, чтобы ее служащие носили только зеленую форму. Однако одного взгляда врача на лицо капитана было достаточно, чтобы понять: этот человек в состоянии настоять на удовлетворении своих прихотей даже перед таким гигантом, как «Саксвелл». Суровое и энергичное лицо Рэсполда казалось нежным и кротким по сравнению с лицом Эверлейка.

На нижней койке лежала девушка в белом. Цвет ее лица почти не отличался от одежды. Глаза были закрыты, а окровавленный рот чуть‑чуть приоткрыт. За искусанными губами виднелся распухший, как будто изжеванный, язык.

— Снаружи ждет Рода, — сказал врач, обращаясь к Харази. — Попроси ее включить свою машинерию в коридоре. Здесь нет места.

Пульс девушки был учащенным. Он надавил на глазные яблоки. Твердые.

— Скажите, капитан, у нее были такие приступы раньше?

— Ни разу.

— А когда начался этот?

— Час назад по корабельному времени.

— Где?

— Здесь.

— Вы присутствовали?

— С самого начала.

Галерс еще раз взглянул на капитана. Создавалось впечатление, что, отвечая на вопросы, он делает ударение на каждом слоге, словно выравнивая слова молотом на наковальне.

Глаза капитана полностью соответствовали голосу. Они были светло‑голубые, со стальным оттенком, и взгляд их казался твердым, как броня. Длинные брови цвета высохшей крови торчали над глазами, как ощерившаяся копьями фаланга. По сути, отметил про себя Галерс, капитан Эверлейк — человек острый во всех отношениях. Даже неподвижный и молчащий, он производил впечатление вооруженной твердыни.

В двери показалась голова Роды.

— Мне нужно пять проб крови, — велел Галерс. — На сахар, на уровень инсулина и адреналина, клеточный состав и общий анализ. Особое внимание следует уделить инородным телам. И не забудьте включить электроэнцефалограф. Да, еще понюхайте для меня ее дыхание.

Рода склонилась над лицом девушки.

— Запаха ацетона, доктор, я не ощущаю. Чувствуется только запах рыбы.

— Она ела недавно рыбу? — спросил Марк у капитана.

— Возможно. По корабельному времени сегодня пятница. Справьтесь у кока. Я рыбы не ел.

Галерс взял чувствительную головку, присоединенную к установке длинным шнуром, и начал медленно водить ею над головой девушки, то и дело щелкая тумблером. Потом попросил капитана описать приступ.

Время от времени он кивал, слушая рассказ о судорогах, характерных для эпилепсии, адреналинового или инсулинового шока. На приступ диабета не очень похоже. После анализа крови можно будет сказать что‑либо определенное. Возможно, в теле девушки затаилась какая‑то внеземная инфекция или паразит. Этого очень опасались таможенники. Однако Галерс так не думал. Скорее всего, ее поразила одна из обычных земных болезней.

И все же, уверенности пока не было. А вдруг она заражена каким‑то новым ужасным микробом, который может распространиться, подобно Черной Смерти, если его не изолировать здесь, внутри корабля?

Внезапно глаза девушки открылись и прежде, чем врач успел сказать ей что‑нибудь ободряющее, она отпрянула от него. Лицо ее исказил страх, но отец тотчас же оказался рядом, вынудив врача посторониться.

— Все хорошо, Дебби. Я здесь. Тебе нечего бояться. Успокойся. Ты слышишь меня? Успокойся, все будет хорошо.

Девушка продолжала хранить молчание. Глаза ее, светло‑голубые, как у капитана, но не такие суровые, были устремлены мимо отца, на Марка Галерса, она приподняла голову и стало заметно, что волосы ее очень светлые и длинные. Это само по себе было примечательным в мире, где господствовали короткие стрижки.

— Кто это? — сдавленно спросила девушка, роняя голову на подушку.

Галерс повернулся и вышел из каюты, забрав с собой чувствительную головку.

Рода продолжала колдовать над своими приборами.

— Общий анализ еще не готов. Остальные вот, — сказала она, протягивая Марку полоску бумаги со столбцами цифр.

— Это мог быть адреналиновый шок, — задумчиво произнес он.

— А внеземного у нее ничего нет? — поинтересовался Харази. — Нет? Очень хорошо. А что такое, между прочим, адреналиновый шок?

Галерс решил, что у него есть время для разъяснений.

— Когда содержание сахара в крови становится очень низким, спинная адреналиновая железа выделяет гормон эпинефрин. С его помощью крахмал превращается в печени снова в сахар, и содержание его в крови повышается. Но для организма впрыскивание в кровеносную систему адреналина — крайнее средство. Увеличение его содержания приводит к учащению сердцебиения, судорогам и конвульсиям. Симптомы точно такие же, как и при приступе диабета, только там следует инсулиновый шок, а здесь — что‑то вроде эпилепсии. Однако полной уверенности у меня в этом диагнозе нет. Нужно дождаться результатов общего анализа. Может выявиться еще какой‑нибудь фактор, обуславливающий наличие эпинефрина в крови. К тому же, данные предварительного анализа не указывают на столь низкое содержание сахара, чтобы вызвать адреналиновый шок.

— Так из‑за чего же понизилось содержание сахара в крови?

— Если бы я знал, то уже сейчас бы принял определенные меры.

К ним неслышно подошел Рэсполд.

— Ребята из таможни и карантинной службы утверждают, что корабль чист, — сказал он и потянул воздух носом ищейки. — Кто тут прячет дохлую рыбу?

— Дохлую рыбу? — недоуменно произнес Галерс. — Я не ощущаю никакого запаха!

— Значит вам повезло. В этом мире плохих запахов гораздо больше, чем хороших. — Детектив обернулся к Харази. — Не следует ли вам поискать причину этой жуткой вони?

— У меня нет такого собачьего обоняния, Рэсполд, — возразил Харази. — Когда я стоял у открытой двери, мне чудился слабый запах рыбы, но здесь, снаружи, невозможно…

— Туда можно, док? Могу я переговорить с ними? Похоже, никто из команды толком ничего не знает об этом исчезнувшем.

— Переговорить с капитаном можно здесь, в коридоре. Но мисс Эверлейк, думаю, не в состоянии разговаривать.

— Будьте добры, попросите его выйти.

— Я‑то попрошу, но это вовсе не значит, что он выйдет. Таким, как этот капитан, вряд ли можно что‑либо приказывать.

Капитан Асаф сидел на краешке койки, присматривая за дочерью. Она протянула руку, но он не взял ее. Лицо его было жестким, как мокрая простыня на морозе.

Выслушав просьбу, он кивнул в знак согласия и, выходя из каюты, еще раз посмотрел на неподвижно лежавшую дочь. Затем его глаза встретились с глазами Галерса. Молодой врач выдержал этот взгляд, полный предупреждения и угрозы. Это было очень неприятно. Он решил, что становится слишком уж чувствительным. Глаза сами по себе не несут определенной информации. Тем не менее, взгляд человека может отражать всю неподатливость его личности. И от этого никак нельзя отмахнуться.

Оглянувшись на девушку, Галерс увидел, что глаза ее снова открыты, а пальцы чуть‑чуть согнуты, словно она хотела взять что‑то, но не могла и была этим удивлена. Но это его не касалось. Во всяком случае, сейчас. Он находился здесь на случай крайней необходимости, и впереди было достаточно работы.

— Пожалуйста, сожмите и разожмите несколько раз кулак, — сказал он, склонившись над девушкой. — Я хочу сделать укол глюкозы.

Она смотрела непонимающе. Галерс повторил просьбу. Девушка бросила мимолетный взгляд на свою руку и снова лицо ее стало отрешенным.

— Особой необходимости в этом нет, — пояснял Марк, — но таким образом легче отыскать вену.

Она опустила веки. По ее лицу и телу пробежала дрожь. Девушка как будто боролась сама с собою и, наконец, произнесла, не открывая глаз:

— Хорошо, доктор.

Он без особого труда нашел вену.

— Вы за последнее время сильно похудели?

— С тех пор, как покинули Мелвилл — на четыре кило.

— Мелвилл?

Она открыла глаза и пристально посмотрела на врача.

— Мелвилл — вторая планета Беты Скорпиона. Арабы называли эту звезду «Северным когтем». Это единственная зеленая звезда, видная с Земли невооруженным глазом.

Галерс вынул иглу из вены.

— Когда‑нибудь проверю. Единственное, что мне нравится на Луне — это прекрасный обзор небес. И больше ничего.

Нужно втянуть ее в разговор, подумал он.

— А что вы делали на Мелвилле?

— Остановились, чтобы выгрузить медикаменты. О, нам очень повезло — как раз в то время проводился фестиваль. — Увидев его приподнятые брови, девушка пояснила: — В этот день мы отмечаем рождество Ремо.

Наконец Галерс понял, что означают белые одежды и длинные волосы Эверлейков.

Ремо был основателем неопуританской секты, возникшей на Земле около 50 лет назад. Через некоторое время лидеры ее, обнаружив, что первоначальный пыл пропадает и молодежь ускользает от них, добились переселения своих приверженцев на эту планету, название которой Галерс позабыл — Мелвилл. Чтобы осуществить это, они распродали всю свою собственность и всеми способами добывали деньги, что довело их до крайней нищеты. Космическое путешествие — дорогое удовольствие. И билеты, и багаж обходятся недешево. Поэтому на Мелвилле крохотная колония ремоитов высадилась с абсолютно пустыми карманами, минимумом инструментов и оборудования.

— Каким же образом вашему отцу удалось стать астрогатором? — удивился Галерс. — Мне казалось, что вы потеряли всякую связь с Землей.

— "Саксвелл" и другие компании содержат там свои форпосты. Они не только торгуют с нами, но и вербуют молодых людей. Кто‑то хочет отправиться в космос, чтобы подзаработать, кто‑то — подыскать себе жену. У нас в этом вопросе положение прямо противоположное тому, что сложилось на Земле. На каждую девочку рождается в среднем два мальчика.

— Должно быть, это совсем нетрудно сделать — достаточно побывать на Земле.

— К сожалению, очень немногие женщины соглашаются стать последовательницами Ремо. Это слишком большая перемена в жизни. Они привыкли смотреть на жизнь проще. А ни один мужчина‑ремоит не женится на девушке, не исповедующей его веры.

Галерс взглянул украдкой на женский портрет на стене. Девушка перехватила его взгляд и пояснила:

— Моя мать была родом с Земли. Она родила меня на «Синей бороде». В то время папа командовал этим звездолетом. Затем они осели в Мелвилле. Когда мама умерла, он снова отправился в космос. «Саксвелл» был рад его возвращению. Папа — хороший капитан. Он неподкупен, а это очень высоко ценится. Вы же знаете, сколько хлопот доставляют компаниям служащие, которые не могут противостоять искушению быстро разбогатеть на осваиваемых планетах.

Галерс кивнул.

Глюкоза подействовала быстро. Щеки девушки порозовели, глаза заблестели, движения стали энергичнее. Отец наверняка велел ей помалкивать, но она была очень разговорчивой. Галерс подумал, что ей, наверное, очень одиноко. Она мало общается с другими девушками и парнями, а характер отца очень замкнут.

Вошедшая Рода прервала их разговор. Она принесла энцефалограмму. В глаза бросалась нерегулярность ритмов мозга, но это не имело особого значения, так как могло быть вызвано недавним приступом, или являться характерной особенностью организма.

Галерс попросил Роду повторить энцефалограмму после следующей пробы крови, чтобы проверить, возрастает ли содержание сахара. Как только ассистентка вышла, он сел рядом с девушкой, взял ее за руку. Она не отдернула ее, но вся напряглась. Врач отпустил руку, поскольку его интересовали двигательные рефлексы больной.

— Как вы себя чувствуете сейчас?

— Очень слабой. К тому же, немножко волнуюсь, — ответила девушка и, поколебавшись, пояснила — У меня все время такое ощущение, будто я вот‑вот взорвусь.

— Взорветесь?

Она положила руку себе на живот бессознательным движением.

— Да. Такое впечатление, словно меня с минуты на минуту разнесет в клочья.

— А когда это ощущение появилось впервые?

— Около двух месяцев назад по корабельному времени.

— Еще что‑нибудь необычное было?

— Нет. Но появился зверский аппетит, а вес не прибавлялся. Только немножко увеличился живот, и я старалась есть поменьше. Но меня одолевала такая слабость, что долго выдерживать диету я просто не могла. Поневоле приходилось есть все больше.

— Чем же вы в основном питались? Жирами, сладким или протеином?

— О, всем, что попадалось под руку. Разумеется, много жиров я не потребляла. Но никогда не пренебрегала шоколадом. От него, по‑моему, моей коже нет никакого вреда.

Он вынужден был согласиться. Такой кремовой, красивой кожи ему не приходилось видеть раньше. Теперь, когда к девушке возвращался обычный цвет лица, она стала настоящей красавицей. Разумеется, у нее еще несколько выдавались скулы и ей не помешало бы немного пополнеть, но фигура ее была превосходной, черты лица — пропорциональны.

Марк улыбнулся про себя, довольный произведенным осмотром женской красоты, однако поспешил вернуться к делу.

— Это ощущение близкого взрыва не покидает вас все время?

— Да. Даже когда я просыпаюсь среди ночи.

— А чем вы были заняты, когда впервые это заметили?

— Смотрела видеофильм «Пелея и Мелисанду» Дебюсси.

Галерс улыбнулся.

— Родственная душа! Вы любите оперу? Мы поговорим об этом позже, когда вы будете чувствовать себя лучше. В наше время так редко встречаются истинные ценители… Ну, вы понимаете. А помните то место в начале первого акта? "Не бойтесь, нет у вас причин меня бояться. Откройтесь мне. Что вынудило вас плакать здесь, в тиши? — тихо напевал он.

Однако девушка не ответила так, как ему бы хотелось. Ее нижняя губа жалко задрожала, голубые глаза наполнились слезами, и неожиданно она расплакалась навзрыд.

— Я сделал что‑то не так? — смутился Галерс.

Девушка закрыла лицо руками.

— Извините, если я чем‑нибудь вас обидел. Мне просто хотелось немного развлечь вас.

— Дело вовсе не в этом, — успокаиваясь, дрожащим голосом ответила она. — Просто я очень рада тому, что есть с кем побеседовать, что кто‑то рядом… — Маленькая красивая рука робко потянулась к нему, но на полпути остановилась. — Вы… вы не находите… ничего неприятного во мне, правда?

— Не нахожу. Почему вы так думаете? Я никогда не видел такой красивой девушки. И ведете вы себя очень скромно.

— Я совсем не это имею в виду. Не обращайте внимания. Если вы не… Только сейчас… За последние три года я ни с кем не разговаривала, кроме Клакстона и папы. Затем отец запретил мне…

— Что запретил?

Быстро, словно опасаясь, что кто‑то войдет и помешает ей, она выпалила:

— Разговаривать с Питом. Он сделал это два месяца назад. С тех пор…

— Неужели?

— Да. С тех пор даже сам папа говорит очень мало, а я имела возможность поговорить с Клакстоном наедине всего лишь раз. А потом потеряла сознание. По сути… — Она замешкалась, но, поборов себя, решительно выпалила: — По сути, я потеряла сознание, когда беседовала с ним.

Галерс взял ее руку и погладил. Вид у нее был несколько растерянный, но руку она не убрала. Да и сам он удивился тому, как отреагировал на прикосновение к ее бархатистой коже. Ему пришлось, затаив дыхание, скрывать подлинные свои ощущения — то ли восторга, то ли страдания.

— А кто это Пит Клакстон? — спросил Галерс и снова удивился, почувствовав, что испытывает внутреннее волнение из‑за этого парня, который что‑то для нее значил.

— Второй помощник, навигатор. Он старше меня, но хороший, очень хороший.

Марк ждал дальнейших объяснений, но Дебора Эверлейк, казалось, уже раскаивалась в своей откровенности и непринужденности. Закусив губу, она пустым взглядом смотрела куда‑то вдаль. И, как это часто случается с людьми, у которых светло‑голубые глаза, этот отрешенный взгляд более походил на взгляд животного или восковой фигуры, чем живого человека.

Ему это очень не понравилось, так как лишило девушку красоты. Вот в чем кроется единственный недостаток таких светлых глаз. Возможно, именно из‑за этого он отдает предпочтение темноглазым женщинам.

Испытав неловкость, Марк поднялся.

— Я сейчас вернусь.

Открыв дверь, он едва не столкнулся с капитаном. Тот не обратил на него ни малейшего внимания и прошел в каюту, как если бы дверь открылась автоматически по сигналу фотодатчика.

Вспомнив суровое лицо капитана, Галерс подумал, что одного его вида достаточно, чтобы здоровой девушке стало нехорошо.

— Рода, — произнес он, когда за его спиной закрылась дверь. — Вы…

И не закончил.

Дикий, протяжный женский крик оборвал его на полуслове. Марк рванулся было назад, но его остановила сильная жилистая рука Рэсполда.

— Похоже на то, что он рассказал ей о случившемся.

— А именно? — спросил Галерс, уже предугадав ответ.

— Его дочь не знала, что исчез именно Пит Клакстон.

Марк выругался.

— Вот скот! Неужели он не мог как‑то осторожно рассказать ей об этом?

— У меня сложилось впечатление, что он торопился это сделать, — заметил Рэсполд. — Я поинтересовался, знает ли она, и хотел сам поставить ее в известность, но капитан не стал слушать моих аргументов и поспешил сюда. Я последовал за ним, догадываясь о его намерениях.

— И что теперь?

— Не знаю. Понимаете, он признался, что видел Клакстона последним, за час до его исчезновения. Но этого еще недостаточно, чтобы делать какие‑либо выводы.

Интересно, подумал Галерс, знает ли лейтенант о том, что Клакстон был в каюте девушки, когда у нее начался приступ. Как бы упреждая его вопрос, Рэсполд продолжал:

— Эверлейк утверждает, что они втроем беседовали в каюте дочери, когда у нее начались конвульсии. Он послал Клакстона за помощью, и больше его не видел.

— А где бортовой врач «Короля Эльфов»?

Рэсполд криво улыбнулся.

— Утонул во время фестиваля на Мелвилле.

Галерс повернулся к Роде.

— Каково теперь содержание сахара в крови?

— Около 120 миллиграммов, док.

— Растет быстро. Нужно внимательно наблюдать за ее состоянием. Жаль, что у нас нет прибора, который мог бы давать ежеминутные показания. Гарри, ты позволишь забрать ее с корабля?

— Пока ты не докажешь, что болезнь не связана с чем‑либо не земного происхождения, она будет оставаться здесь, на борту на борту, этого звездолета. Так же, как и все остальные.

— Включая тебя?

— Включая меня, — кивнул Харази. — Такая уж служба, Марк.

— Мое расследование тоже далеко от завершения, — сказал Рэсполд. — Мне бы хотелось получить от властей разрешение на применение «препарата правды». Однако, должен признаться, у меня нет еще ничего настолько существенного, чтобы добиваться ордера на проведение принудительного дознания.

— Вы могли бы попросить подозреваемых пойти на это добровольно.

— Полегче, док, — фыркнул Рэсполд. — Я пока что не смею употреблять термин «подозреваемый». За это меня могут привлечь к суду. И зря вы думаете, дружище, что капитан согласится сказать хоть что‑нибудь еще! Я обследовал участок корабля, где размещалась недостающая спасательная лодка, и обнаружил потрясающие улики. Там имеются отпечатки всех, кто есть на борту корабля, и даже тех, кого нет!

Марк вопросительно посмотрел на детектива.

— В сейфе корабля, в личных делах, — пояснял тот, — хранятся отпечатки пальцев всех членов экипажа и пассажиров. Проверка не требует долгого времени.

Галерс вернулся в каюту. Он чувствовал, что девушка уже достаточно выплакалась, и самое время несколько рассеять ее печаль. Теоретически особого вреда для пациента в этом нет, но в данном конкретном случае Галерс, как врач понимал, что вряд ли можно ожидать чего‑либо хорошего от такого общения девушки с суровым отцом.

Более того, ему самому хотелось побыть с нею, и причины тому были не только профессиональные. Она все больше и больше привлекала его.

Капитан, сидя на краю койки, тихо разговаривал с дочерью. Она лежала к нему спиной, свернувшись калачиком и закрыв лицо руками. Плечи ее содрогались от всхлипываний.

Услышав звук отворяющейся двери, Эверлейк поднял голову.

— Эта новость, — решительно произнес Галерс, — очень потрясла ее. Особенно учитывая состояние вашей дочери. Было бы гораздо лучше, если бы вы были более осторожны.

Эверлейк поднялся во весь рост.

— Вы превышаете свои полномочия врача, Галерс.

— Отнюдь нет. В мои обязанности входит как лечение пациентов, так и сохранение их здоровья. Вы сами прекрасно понимаете, что профилактика — лучшее лекарство.

Он занял место капитана на койке и притянул девушку к себе. Она сама потянулась к нему и, не сопротивляясь, позволила себя приподнять. Однако плакать не перестала. Марк ненавязчиво проверил ее пульс и обнаружил, что он поднялся до 120. Лицо ее снова сильно побледнело.

Уложив девушку, он обернулся к капитану, который не сводил с дочери своих стальных глаз.

— Если бы я знал, что вы так поступите, то не пустил бы вас сюда. Ее состояние ухудшилось. А теперь, если вы не возражаете, я прошу вас выйти. Мне нужно работать.

Эверлейк продолжал стоять неподвижно, чуть шевелились только губы на окаменевшем лице:

— Я — капитан «Короля Эльфов». На его борту никто не смеет указывать мне, что я могу и чего не могу делать.

— Корабль находится не в космосе, — возразил Галерс. — Он поставлен в док. Согласно параграфу 30, насколько я помню, а в своей памяти я абсолютно уверен, врач в подобных случаях обладает полномочиями, превышающими полномочия капитана. И даже в полете полномочия врача, если дело касается медицинских аспектов, выше, чем полномочия капитана, при условии, что его решения не грозят безопасности других лиц на борту.

Белая фигура продолжала непоколебимо стоять на том же месте, словно никакие силы не были в состоянии ее сдвинуть. Затем неожиданно жесткие контуры ее сломались, и капитан Асаф Эверлейк покинул каюту.

Галерс вздохнул с облегчением, так как не был вполне уверен, что его апелляция к закону окажется действенной, хотя у него и было смутное предчувствие, что такие люди, как Эверлейк, законы уважают и соблюдают. Они привыкли к тому, что их приказания выполняются неукоснительно, и отказ повиноваться с их стороны означал бы глубокий конфликт с собственными убеждениями.

Галерс погладил девушку по плечу, затем подошел к двери, в которой стояла Рода, подняв вверх большой палец в знак того, что общий анализ не показал наличия в крови инородных тел. Он вышел в коридор и сообщил об этом Харази, который сразу же заметно повеселел.

— Жена не любит, когда я задерживаюсь на работе и опаздываю к обеду. Грозится, что мне придется подыскать другую работу. А я люблю Луну и чувствую себя здесь гораздо лучше, чем на Земле.

— А я бы хотел убраться отсюда как можно скорее, — признался Галерс, и бросив взгляд вдоль коридора, поинтересовался: — А где капитан?

— Его утащил Рэсполд. Для чего — не знаю. Доктор, как ты отнесешься к тому, что я уговорю шефа, О'Брайена, завизировать твой отчет? Твоя медслужба будет удовлетворена, я смогу снять карантин и отпустить всех по домам. К тому же администрация «Саксвелла» не высказывает особого восторга, когда корабли подолгу отстаиваются в доках. А уж она может при желании сделать жизнь таможенника совершенно невыносимой. — Он возвел глаза к небу. — Боже всемогущий! Скольким же людям я должен угодить! Капитану, команде, медикам, «Саксвеллу», и наконец, а это далеко не последнее, собственной жене! Все брошу и умотаю куда‑нибудь подальше!

— С моей стороны препятствий не будет. Но есть еще одно лицо, от которого зависит решение — Рэсполд. Он еще не завершил предварительного расследования.

Гарри сразу ушел, а Галерс и Рода Ту вернулись в каюту. Рода подтянула свою тележку прямо к койке и начала раздевать девушку. Дебби глядела на медиков распухшими от слез глазами.

— Не бойтесь, — попытался успокоить ее Марк. — Мы попробуем вас подлечить. Может быть, вам и станет больно, но только для вашей же пользы. Это нужно, чтобы освободить вас от того, что, накапливаясь годами, прорвалось в самый неподходящий момент, и уложить вас в больницу.

Он сознательно опустил слово «психиатрическую», так как оно пугало пациентов даже в эту, казалось бы, просвещенную эпоху.

Рода произвела еще один анализ крови, а Галерс прикрепил чувствительный элемент электроэнцефалографа к голове девушки и обмотал проводом, чтобы она не могла нечаянно сорвать его.

— Пожалуйста, не впускайте сюда отца, чтобы он не увидел меня раздетой, — умоляющим тоном попросила Дебби.

Галерс пообещал и решил ознакомиться попозже с характерными особенностями религии ремоитов. Такую скромность теперь можно было встретить разве что у психопаток. На вид девушка была психически здоровой, и причиной ее просьбы могло быть только ненормальное воспитание, полученное на Мелвилле.

Рода активировала электромагнитный дверной замок, а Галерс тем временем прикрепил к телу пациентки два небольших плоских диска: один чуть выше сердца, другой на животе. От них к тележке тянулись провода.

— Этот датчик регистрирует сердцебиение, а вот этот — мышечную активность, — объяснял он.

— А что вы намерены делать? — слегка обеспокоенно спросила девушка, переставая плакать.

Марк взял из рук Роды шприц.

— Здесь десять кубиков азефина и десять — глюкозы. Я намерен сделать внутримышечную инъекцию, которая очень быстро подействует на вашу нервную систему на психоматическом, то есть подсознательном уровне. Она высвободит… должна высвободить все побочные эффекты недавних событий. И это высвобождение, сколь бы мучительным оно ни было для вас, принесет вам огромную пользу. После того, как взрыв вашей активности угаснет сам по себе, вам станет неизмеримо лучше. И в будущем не придется опасаться подавленных в подсознании горестных воспоминаний.

— А если я откажусь принимать это лечение? — дрожащим голосом спросила она.

— Мисс Эверлейк, я вовсе не собираюсь ограничивать вашу свободную волю. И не ввожу вас в заблуждение, утверждая, что вам станет гораздо лучше. Не спорю, азефин — новое средство. Но он прошел лабораторную проверку в течение пяти лет и уже три года применялся в медицине. Я сам прибегал к его помощи несколько раз при лечении своих пациентов. И могу утверждать, что действие его полностью предсказуемо.

— Хорошо, доктор, я вам верю.

Галерс сделал ей инъекцию и произнес:

— Теперь крепитесь. Не пытайтесь сдерживать порывы своего тела. Захотите говорить — говорите. Возможно, вы обнаружите, что говорите нечто такое, что не предназначено для чужих ушей, и в чем вы раньше сами себе не сознавались. Но пусть вас не смущает наше присутствие. По ту сторону этих стен не просочится ни одно слово из сказанных вами. И наше отношение к вам нисколько от этого не изменится.

Она вытаращила глаза.

— Почему вы сразу не предупредили?

— А вы бы согласились? Люди бояться извержения своего подсознания, боятся сами себя. Они, по‑видимому, где‑то в глубине души считают себя плохими, и не хотят, чтобы это обнаружил кто‑либо еще. Довольно нелепое к себе отношение. Никто не является сущим ангелом или сущим дьяволом. В каждом из нас есть частица всего, что присуще Земле в целом. И ничего плохого в том, что мы честно признаемся, нет. А в случае, когда мы отказываемся что‑либо открыть сами, оно прорывается против нашей воли и может раздавить нас физически или повлиять на наш ум.

Он взял второй шприц.

— Смотрите. Здесь противоядие. Действие азефина будет тотчас же нейтрализовано. Только скажите, и я сделаю укол. Как хотите. Может быть, вы согласны и дальше жить с бомбой замедленного действия, притаившейся в вашей психике, уповая на то, что она никогда не взорвется. Решайте.

Девушка в нерешительности прикусила губу.

— Поверьте, Дебби, вы не скажете ни одного слова, какого бы мне уже не приходилось слышать от своих пациентов. Зато очиститесь от всех токсичных для вашей психики элементов, которые накопились в ней за последнее время. Более того, вы будете сознавать, о чем говорите, и по первому требованию я впрысну противоядие.

Она молчала, беспомощно глядя на шприц. Он подошел и приготовился сделать укол, но девушка отвела его руку.

— Не надо. Я согласна.

— Спасибо, Дебби.

Галерс повернулся, чтобы положить на место шприц, и встретил взгляд Роды. Она смотрела на него с упреком. Да, он поступил не вполне этично. Следовало бы действовать строго по инструкции. Марк же рассказал девушке только о том, что инъекция эта каким‑то неожиданным для нее образом раскрепостит ее психику. Но опыт подсказывал, что не следует говорить всю правду о азефине тем, кто в нем нуждается. Деборе Эверлейк инъекция была крайне необходима. И он, несмотря ни на что, должен был ее произвести. Легкая подстраховка себя оправдала.

Выйдя в коридор, Галерс ознакомился с личной карточкой девушки, которую по ходу дела отыскала Рода в корабельном архиве. В ней не было записей о каких‑либо прошлых болезнях. Однако, самое главное, имелась информация о совершенно здоровом сердце. Собственно, если оно было в состоянии выдержать недавний загадочный приступ, то должно перенести и сильную, но кратковременную перегрузку, которую вызовет азефин.

Расположившись рядом с автодиагностом, Марк одним глазом поглядывал на стрелки приборов, а другой не отрывал от пациентки. Действие азефина начало проявляться ровно через три минуты после инъекции.

Сначала по обнаженному телу девушки пробежала дрожь. Она с тревогой посмотрела на врача. Марк улыбнулся. Дебби попыталась улыбнуться в ответ, но тут по всему ее телу прошла вторая волна, стерев созревающую на лице улыбку, как морская волна размывает песчаный замок на пляже. Наступила вторая пауза, более короткая чем первая, после чего не заставила себя ждать еще одна, на этот раз более сильная волна дрожи.

— Расслабьтесь, — велел врач. — Старайтесь не сопротивляться. Представьте себе, что вы катаетесь на доске в полосе прибоя, и ваше тело находится на гребне волны.

Только не допускайте, чтобы волна сбросила вас с доски и утопила в бездне, добавил он про себя. Там, где все тихо и покрыто красивой буйной зеленью, где вы станете мирно дрейфовать по течению и где не будет никаких превратностей жизни…

В этом‑то и заключалась опасность применения азефина. Девушка могла не выдержать, забиться в самый дальний угол своей личности, в такие темные глубины подсознания, откуда уже никто, даже она сама, не в состоянии будет ее извлечь.

Вот почему он так внимательно следил за показаниями приборов. Если некоторые параметры приблизятся к критическому порогу, придется дать ей противоядие. И притом незамедлительно. В противном случае она может окаменеть и так остаться в этом состоянии, будучи глухой к голосам и прикосновениям снаружи. Тогда ее поместят в один из санаториев на Земле, где подвергнут длительному курсу лечения, в результате которого она, в конце концов, станет напоминать ту девушку, которой была первоначально, и, что не исключено, выздоровеет вообще. Но возможен и такой исход, при котором она так и останется в трансе, похожем на смерть, неспособная пошевелить ни одним из внешних органов, до тех пор, пока не откажут и внутренние.

Такой была опасность недостаточно квалифицированного применения азефина. Тем не менее, Галерс рискнул, потому что был уверен в себе, потому что у него была возможность своевременно вмешаться в процессы, происходящие в ее организме. А главное — он опасался ее отца, который мог бы отдать распоряжение на вылет «Короля Эльфов» до того, как закончится курс лечения. А это означало, что она пропадет. Пропадет и для самой себя, и (он вынужден был признаться себе в этом) для него. Поэтому Марк следил за каждым движением девушки. В данный момент его занимала пульсация, начавшаяся в области живота и распространяющаяся по всему телу, как круги от брошенного в воду камня.

Через несколько секунд начались серьезные схватки, и стрелка одного из приборов, как ракета, взметнулась к критическому порогу. Начали раскачиваться, не переставая вздрагивать, бедра. Лицо девушки исказилось, словно от мучительной боли, голова беспорядочно металась по подушке. Это свидетельствовало о страшной борьбе внутри ее организма, о том, как тяжело ей превозмочь чувство страха и стыда за свое обнаженное тело.

Догадавшись об этом, Галерс дал знак Роде, чтобы она набросила на девушку простыню.

— Вы не должны бороться с этим, Дебби, — умолял он пациентку. — Вы просто подвергаете свой организм ненужному износу, сжигаете азефин и не даете ему возможности выполнить свое предназначение. Уступите!

— А что, по‑вашему, я сейчас пытаюсь делать? — воскликнула она.

— Это вам кажется, что вы уступаете, а на самом деле противитесь. Расслабьтесь. Это будет способствовать действию препарата. Не обращайте на нас внимания. Мы вам не судьи.

— Постараюсь.

Одна стрелка оставалась на том же месте шкалы в весьма опасной зоне.

— Дебби, я повернусь к вам спиной и буду только наблюдать за приборами. Хотите?

Девушка кивнула. Через секунду после того, как врач отвернулся, она вскрикнула, затем еще и еще. Стрелка прибора быстро поползла назад. Марк улыбнулся. Первая фаза завершилась. Вскоре стрелка снова поползет в сторону опасной зоны, наступит новая стадия борьбы и, если девушка снова победит, вернется, торжествуя, к середине шкалы.

Так и произошло. Некоторое время Дебби лежала неподвижно, тяжело дыша и постанывая. Затем разрыдалась, да так, как никогда раньше. Галерс слушал молча, лишь изредка вставляя то или иное слово, чтобы напомнить ей об исчезнувшем человеке. И каждый раз был вознагражден свежим взрывом рыданий, что приносило ему все большее удовлетворение. Он до конца выкачает из нее память про этот печальный эпизод. Но внутри него одновременно поднималась волна ревности к человеку, таинственное исчезновение которого послужило причиной такой сильной психологической травмы.

Через некоторое время он проинструктировал Роду, что делать дальше, а сам начал осматривать Дебби, чтобы определить, нет ли у нее повреждений. Она покорно повиновалась, но глаза ее были закрыты, словно девушка не хотела встречаться с этим взглядом. Он погладил ее по плечу и спросил, нуждается ли она в чем‑нибудь успокаивающем, чтобы заснуть.

— Самое забавное, — слабо произнесла Дебби, — что я действительно чувствую себя отдохнувшей, как будто этот… как вы его называете… азефин принес мне пользу. Похоже, засну я без труда. И что меня не будут больше мучить кошмары.

— Медицина здесь ни при чем, — сказал Галерс. — Вы совершили это сами. Укол просто помог выйти наружу тому, что необходимо было вывести.

Он поправил простыню у ее подбородка.

— Я пришлю сестру, чтобы она последила за вами, пока вы не проснетесь. Не возражаете?

Девушка сонно улыбнулась.

— И никто не станет меня будить?

— Никто.

«Даже ее отец, капитан звездолета», — поклялся Марк себе.

— Приятных вам сновидений.

Он тихо прикрыл дверь в каюту и, засунув руки глубоко в карманы халата, побрел к радиорубке. По дороге ему встретился Рэсполд. Глаза детектива сверкали.

— Есть новости, Марк. Радар на спутнике номер 5 только что передал сообщение, что часа два назад был зарегистрирован предмет, размером с спасательную шлюпку «Короля Эльфов», вошедший в земную атмосферу. Как раз тогда, когда, по нашим предположениям, исчез Клакстон.

Лицо Галерса стало серьезным.

— И что?

— Она воткнулась в атмосферу с такой скоростью, что вспыхнула, как болид. То, что не успело сгореть, упало в Тихий океан.

* * *
Марк стоял на отправочной платформе концерна «Саксвелл Стеллар». Все, что было разрешено взять на борт «Короля Эльфов», размещалось в двух небольших чемоданах. В некотором удалении от него Рода Ту прощалась с друзьями. До него доносились отрывки разговора, который показался ему весьма забавным: одна из подруг рассказывала ей, каким образом можно подцепить себе мужа на Виденвулли. Сам по себе совет был не плох, хотя эта подруга до сих пор никого не подцепила.

— Что касается меня самой, дорогая, то я лучше останусь здесь, в цивилизованном мире, и попытаюсь, что‑либо предпринять в этом направлении на месте. Ну, в крайнем случае приобрету лицензию на бигамию, ведь существует вероятность, что мужчина сделает меня первым номером, и…

Подошедший Рэсполд не дал дослушать.

— Послушайте, Марк, — начал он без какого‑либо вступления. — Мое заявление о переводе отвергли. Я не смогу отправиться с вами на «Короле Эльфов». Поэтому, прошу вас, в качестве любезности не только для меня лично, но и для человечества в целом, понаблюдать…

— За чем?

— Видите ли, Марк, каюта Дебби Эверлейк — не единственное пропахшее рыбой место на этом корабле. Весь «Король Эльфов» требует тщательного обследования, однако мое начальство не дало на это разрешение. Оно сочло, что мне не удалось найти ни одной мало‑мальски существенной улики, которая могла бы оправдать применение наркотика, выявляющего истину. Начальство уверено, что Клакстон совершил самоубийство в момент умопомрачения, и предлагает мне забыть об этом случае. Но я не могу этого так оставить и прошу вас краем глаза присматривать за Эверлейками.

— Это не так уж сложно.

— Еще бы. Все ваши мысли занимает Дебби. Она, разумеется, девушка необыкновенной красоты, но худовата… Да и откуда взяться мясу на этих нежных костях, если отец испепеляет ее каждым своим взглядом?

В это время было объявлено, что вездеход, следующий к «Королю Эльфов» подан в шлюз номер 6. Галерс пожал Рэсполду руку.

— Я согласен с вами. В инциденте с Клакстоном все далеко не так ясно. Это является еще одной причиной моего заявления о принятии на корабль Эверлейка.

Рэсполд нахмурился.

— Я догадываюсь, что вас влечет не только профессиональный интерес. И все же, скажите мне откровенно, какое у вас сложилось мнение относительно перенесенного девушкой приступа?

— Со здоровьем у нее в порядке, если можно сделать такой вывод в отношении человека, содержание сахара в крови которого падает гораздо ниже нормального уровня, стоит ему перестать за двоих потреблять сладости и другие продукты, богатые углеводами. Я советовался с несколькими специалистами, но особого прояснения не обозначилось. Какой‑то, неведомый нам фактор, заставляет падать содержание сахара и, тем не менее, все органы функционируют вполне нормально. Мы установили, что, как я и предполагал, ее схватки и окаменение не были вызваны адреналиновым шоком. Да, в крови оказалось определенное количество адреналина, но недостаточное, чтобы вызвать такое состояние. Более того, она пришла в себя и оживилась гораздо быстрее, чем я мог предполагать. Похоже, у нее был приступ эпилепсии.

— А это согласуется с низким содержанием сахара в крови?

— Ну, конвульсии и остолбенение часто являются результатом избытка инсулина. Но в данном случае ничего подобного не было. Железы Дебби вырабатывают нормальное его количество. Понимаете, работа желез внутренней секреции зависит от очень многих факторов. Например, от общего состояния организма, от…

— Идем, док, — потянула его за руку проходящая мимо Рода. — Мы можем опоздать.

Марк распрощался с детективом, и через 15 минут они были уже на борту «Короля Эльфов». Рода, теперь уже не ассистентка, прошла в пассажирский отсек. Марк же разместил свои вещи в каюте, где, кроме него, жил еще первый помощник. Затем, повинуясь команде по селектору, прошел в стартовый салон, где его привязали к креслу на период максимального ускорения. Еще через 10 минут он отправился в крохотную каморку, которая была его врачебным кабинетом.

Теперь корабль увеличивал скорость с ускорением земного притяжения и был уже где‑то в сорока световых годах от Солнца и в сорока пяти — от места назначения, планеты Виденвулли в системе Дельты Волопаса. Где‑то в течение следующего получаса они совершат второй переход и окажутся на расстоянии около половины светового года от этой звезды. Еще одно преобразование координат в подпространстве выведет корабль на расстояние в пять триллионов миль от цели, после чего кенгуриные прыжки сменятся блошиными, а по мере приближения к Виденвулли амплитуда их будет становиться все меньше и меньше. Последний отрезок пути корабль совершит в обычном пространстве, и останется в нем до отправления в следующую точку назначения.

Поскольку грузов почти не было, вся команда по прибытии на планету осталась на борту. На прощанье Галерс поцеловал Роду и искренне пожелал ей найти себе хорошего мужа.

— Почему им не захотели стать вы, Марк? — всхлипывая спросила девушка. — Тогда мне не пришлось бы забираться в это богом забытое место.

— Мне очень жаль, — произнес он. Честное слово! Ты будешь очень хорошей женой. Я завидую этому мужчине. Просто я не был влюблен в тебя…

Впервые за все время знакомства она дала волю своему темпераменту.

— Любовь! Как можно быть таким романтическим простофилей! Если бы вы предоставили мне возможность, я бы заставила вас влюбиться!

Рода ушла, а Галерс остался, моргая в недоумении и думая, что, скорее всего, она права, а он в очередной раз упустил очень желанную женщину. Когда ее большие черные глаза сверкнули гневом, а линия губ презрительно изогнулась, он почувствовал в ней огонь, который бы понравился ему. Почему же она так долго ждала? Если бы это объяснение произошло на Луне, до появления Дебби, он бы, скорее всего, предложил ей стать его женой.

Макгоуэн, первый помощник, протянул ему сигарету.

— Почему вы так бледны, приятель?

— Потому что в очередной раз убедился, что, как только узнаешь человека по‑настоящему, тут же теряешь его. Он или уезжает, или умирает, или с ним еще что‑нибудь случается.

— Да уж… А эта Рода очень соблазнительна. Признайтесь, у вас было с ней что‑то?

— Нет. Я мог бы добиться ее благосклонности, но мои убеждения, кои мало кто разделяет в современном мире, не позволили мне сделать это. Во‑первых, соотношение, при котором на трех женщин приходится один мужчина, очень облегчает жизнь последнего. Дело о разводе по причине супружеской неверности возбудить невозможно, если не являешься членом узаконенной секты, которая официально запрещает это. Кроме того, у меня такой склад психики, что женщина, чтобы понравится мне, должна меня обожать. Может быть, это звучит самонадеянно, но я таков и с этим уже ничего не поделаешь. Благодаря этому возникает нежность во взаимоотношениях, чего не бывает при случайных встречах.

Макгоуэн выпустил изо рта дым.

— Но Рода, если я правильно понял, любила вас.

— Да. Но она была моей помощницей. Я не мог позволить чему‑то личному войти в нашу жизнь, ибо это бы отразилось на работе. Понимаете, всякие там трения… Она начала бы требовать от меня такое, что я не склонен был бы выполнять. Одним словом, стала бы вести себя так, словно мы — муж и жена.

— А я очень сожалею, что не встретился с Родой раньше, — признался Макгоуэн. — Был бы рад поволочиться за нею. Моя жизненная энергия не растрачена на множество женщин — жизнь астронавта одинока и сурова. Между прочим, не сочтите меня слишком любопытным, но что вы собираетесь делать с дочерью капитана?

— Я хочу определить причину ее заболевания.

— Вы неправильно поняли меня, док. Я имел в виду ваш к ней очевидный и далеко непрофессиональный интерес. Вы ведь прекрасно понимаете, что в нашем мире повышения в должности можно добиться, только вступив в брак, не так ли? А вы не сможете жениться на ней, пока не присоединитесь к последователям Ремо. Вы обратили внимание на толстое золотое кольцо на среднем пальце левой руки, на котором изображен треугольный щит, отражающий брошенное копье? Это кольцо девственницы. Девушка носит его до замужества. Она снимает его, расстегнув специальную застежку, и одевает на палец мужчины. С этого момента она принадлежит ему и только ему. Торжественное празднование, устраиваемое после этого, является просто обнародованием случившегося. Разумеется, старшие поднимают гвалт, если с ними не посоветоваться и не спросить разрешения, однако пара решительная вполне может обойтись и без них.

— На Луне я прочел все, что имелось в тамошней библиотеке о ремоитах, — сказал Галерс. — Однако описания этого обычая мне не попадалось. Может быть, вы могли бы рассказать мне то, чего я не знаю.

Макгоуэн любил поговорить, а капитан не предоставлял ему особых возможностей для словоизлияний. Теперь, когда рядом оказался благодарный слушатель, он с удовольствием наверстывал упущенное.

Многое из того, что услышал Галерс, было ему уже известно. Культ этот зародился в маленьком городишке в Оптиме — государстве, возникшем после рекультивации пустыни Гоби несколько сотен лет тому назад. Ремо и его последователи выступили против либеральной морали окружавшего их общества той эпохи и организовали небольшую, тесно сплоченную группу религиозных фанатиков. Обнаружив, однако, что они теряют многих молодых приверженцев из‑за бесчисленного множества искушений, которые подстерегали их за пределами клана, последователи культа Ремо эмигрировали на Мелвилл. Там они беспрепятственно могли прививать свою мораль детям. Подкреплялись заповеди верованиями, заимствованными из индуизма, согласно которым неукоснительное соблюдение моральных норм в этой жизни избавляет от последующего возрождения в более низких формах.

— Вы заметили, что они носят одежду только белого цвета и не стригут волосы? У них есть и другие особенности. Они никогда не лгут.

— Никогда?

— Ну, почти никогда, — улыбнулся помощник капитана. — У них практикуется абсолютная моногамия. Причиной распада брака может стать только смерть одного из супругов. Даже супружеская неверность не является основанием для разрыва брачных уз. «Провинившийся» в течение года обязан одеваться во все черное в знак раскаяния за свой проступок. Они, видите ли, не прибегают к старомодному слову «грех». Но и это еще не все. Неверный не имеет права сожительствовать со своей половиной в течение года. К концу этого срока, если поведение его было безупречным, он получает право одеваться снова в белые одежды и теоретически становится таким же безгрешным, как и прежде. Разумеется, это утяжеляет жизнь ни в чем не повинного партнера, который вынужден соблюдать воздержание так же, как и виновная сторона.

— Может быть, это не такая уж плохая система, — заметил Галерс. — Супруги должны хорошенько следить друг за другом, чтобы не навлечь неприятности на обоих. Это — система дублированной проверки.

— Я как‑то не задумывался над этим. Кстати, у них еще есть множество различных экономических, социальных и религиозных мер, употребляемых в качестве принуждения и наказания. Они, например, никогда не бьют детей, создавая вместо этого вокруг ребенка «атмосферу порицания». Не богохульствуют. Имеют некоторые личные вещи, например, одежду и книги, а большую часть своих доходов вносят в казну общины. Это основная причина, побуждающая мужчин‑ремоитов отправляться в космос. Там они могут заработать для общины больше, нежели дома. Кроме того, у ремоитов отсутствует промышленная база для производства омолаживающей сыворотки и, чтобы добыть достаточно денег для ее приобретения, молодым мужчинам приходится подписывать контракты с космическими компаниями. Вы можете им только посочувствовать, док. Ведь вам самому придется списать часть своей жизни в пользу «Саксвелла», не так ли?

— Да, мне предстоит ждать свободы еще пять лет, одиннадцать месяцев и десять дней.

— Доктор Джинас тоже был законтрактован. Ему оставался всего лишь месяц, а он утонул. Какой нелепый конец. Он был неплохим малым. Я все видел, но ничем не мог помочь.

— А что с ним случилось?

— Я с берега наблюдал за ремоитами, стоявшими по пояс в воде озера. Они проходили обряд очищения. Док плавал в лодке совсем рядом с ними, на расстоянии протянутой руки, не обращая на них ни малейшего внимания. Он набирал воду в маленькие бутылочки и закупоривал их. Для чего — до сих пор неизвестно.

— А проверка этих проб была произведена?

— Когда лодка опрокинулась, они утонули. Их не смогли найти.

Галерс нахмурился.

— Но почему она перевернулась? И почему он утонул там, где воды было всего по пояс?

— Каким же было заключение проведенного расследования?

— Покончил с собой, избрав для этого столь нелепый и мучительный способ. Нужно было проплыть под водой как можно дальше от толпы и в как можно более глубокое место.

— А кто входил в состав комиссии по расследованию?

— Старейшины ремоитов и, естественно, агент «Саксвелла».

— Вы были свидетелем?

— Разумеется. Но не смог дать каких‑либо показаний, так как почти ничего не видел. Большую часть произошедшего я не видел из‑за толпы ремоитов. Спасать Джинаса бросилось очень много людей.

— И на таком мелководье не были найдены бутылочки?

— Нет. Было выдвинуто предположение, что при попытках спасти его их оттолкнули на более глубокое место.

Макгоуэн замолчал. По его лицу Галерс видел, что он еще что‑то хочет сказать, но не знает, с чего начать.

— Послушайте, док, — решился, наконец, помощник. — Вы неплохой парень. Я понял это еще на Луне. И понял еще кое‑что, да и не только я. Всем ясно — вы по уши влюбились в Дебби Эверлейк. Знает об этом, разумеется, и капитан. Его отношение к вам, правда, не изменилось, но просто потому, что он не может стать еще более суровым и недружелюбным, чем есть. И, кроме того, он ни за что не покажет, что им владеют какие‑то новые чувства. Но он не спускает с вас глаз… Собственно, я хотел сказать не это. Так вот. Дебби — чертовски хорошенькая девка, не правда ли? А у вас не вызывает удивления то обстоятельство, что команда ее тщательно избегает?

Марк открыл рот от удивления.

— Если это на самом деле так… Я пробыл здесь слишком мало, чтобы заметить… Да и почему они обязаны за ней волочиться? Ведь она — дочь капитана.

Макгоуэн ухмыльнулся.

— Да ведь трудно даже представить себе такое: на борту корабля красивая девушка, а двадцать мужчин, лишенных на длительный срок женского общества, не обращают на нее внимания! Более того, даже не разговаривают с нею. А если и разговаривают, то держатся при этом на некотором удалении.

Марк покраснел и сжал кулаки.

— Я не собираюсь вас обидеть, док. Просто излагаю факты. Вы ничего не замечаете, а я хочу вам помочь.

— Валяйте.

— Так вот, док, если честно, то от Дебби… воняет… О, какой темперамент! Вспомните, ваша ассистентка обнаружила запах рыбы. Спросите у нас, и мы вам скажем, что из каюты Дебби всегда доносится резкий неприятный запах рыбы, а от нее самой буквально разит треской. От этого можно сойти с ума… Я говорю вам об этом ради вашего же блага.

Врач разжал кулаки.

— Понимаю. Но легче от этого не становится.

— А почему это так вас затрагивает? Если бы она сломала ногу, а я сообщил вам об этом, вы тоже стали бы на меня гневаться? Просто с ней творится что‑то неладное, в результате чего от нее разит рыбой. Разве она виновата в этом? Боже всемогущий, док, неужели мне нужно вам это объяснять?

— Но это касается меня лично!

— Понимаю. И именно поэтому заговорил с вами об этом. Знаете, Дебби не единственная в своем роде. Принюхайтесь, и вы узнаете, что такой же запах исходит от капитана.

— Что?

— Если верить тем, кто знает его давно, то от него воняет уже много лет.

Глаза Галерса заблестели.

— А как давно… страдает этим Дебби?

— Я впервые заметил это… э… где‑то около двух с половиной месяцев назад.

— Вот так‑так!

Теперь настала очередь удивляться Макгоуэну.

— Что такое?

— Пока не могу сказать ничего определенного. Скажите, Мак, а какой была Дебби до этого?

— Вы бы ни за что ее не узнали. Такая яркая, веселая, полная задора… Она не позволяла мужчинам никаких вольностей, но с удовольствием брала на себя роль их младшей сестры. И, что самое поразительное, большинство членов экипажа именно так к ней и относились. Разумеется, время от времени какого‑нибудь шалопая прорывало, но мы тут же ставили его на место.

— А как она вела себя в присутствии своего отца?

— Особо счастливой не казалась. Он мог бы, в чем вы уже должны были убедиться, погасить даже солнце. Но, по крайней мере, прежде он хоть разговаривал с ней. Теперь же отец никогда не бывает с ней вместе, а общаться предпочитает только по корабельному интеркому. И никогда не ест с ней.

В голове Галерса промелькнула мысль.

— Погодите! А как же Пит Клакстон? Его, похоже, это не очень беспокоило. Согласно показаниям Дебби и ее отца, как раз тогда, когда у нее начался припадок, Пит просил у Эверлейка руки его дочери. Разве его не тревожило то, о чем вы мне рассказали? Или он был, как и я, человеком с очень плохим обонянием?

Макгоуэн улыбнулся, будто собираясь отпустить какую‑то шутку, но затем произнес совершенно серьезно:

— Да нет. С обонянием у него было все в порядке. Только в данном конкретном случае он ничего не замечал. Да иначе и быть не могло — от него шла такая же ужасная вонь!

Раздался сигнал интеркома. Макгоуэн поднялся.

— Меня вызывают. Пока, док.

* * *
Галерс долго бродил по коридорам звездолета, угрюмо глядя себе под ноги. Остановившись, в конце концов, он поднял голову и поразился, что ноги бессознательно завели его именно сюда. Конечно, было бы лучше уйти, но вместо этого он тихо постучался в дверь каюты. Ответа не было.

— Дебби? — негромко окликнул девушку Марк.

Дверь немного приоткрылась. Внутри было темно, однако он мог различить белое платье и темный овал лица.

Голос девушки был тихим и печальным.

— Что вы хотите?

— Можно с вами поговорить?

Ему показалось, что она неожиданно затаила дыхание.

— Зачем?

— Не надо изображать удивление. Вы же знаете, что я уже несколько раз пытался поговорить с вами наедине. Но вы избегаете меня. От вашего дружелюбия не осталось и следа. Что‑то случилось. И это мне совсем не нравится. Поэтому‑то мне хочется поговорить с вами.

— Нет. Нам не о чем говорить.

Дверь начала медленно закрываться.

— Обождите! Объясните мне хотя бы, почему вы удалились от всех? Почему замкнулись в себе? Что я сделал вам плохого?

Дверь продолжала закрываться. Он просунул руку между дверью и косяком и взмолился:

— Помните, Дебби, «Пелея и Мелисанду»? Помните, что Голад сказал Мелисанде? «Где то кольцо, которое одел тебе на палец? Женитьбы нашей знак! Так где же оно?»

И прежде, чем она успела что‑либо ответить, он, поймав ее руку, вытащил ее на свет.

— Где то кольцо? Где кольцо девственницы, Дебби? Почему его нет на вашей руке? Что с ним случилось? Кому вы отдали его?

Девушка слабо вскрикнула и попыталась выдернуть руку. Галерс удержал ее.

— Теперь вы меня впустите?

— Отцу это не понравится.

— Он не узнает об этом. Положитесь на меня, Дебби. Вам нечего опасаться. Я пальцем не притронусь к вам.

— Так же, как и никто другой, — неожиданно резко произнесла девушка, затем смягчилась. — Хорошо. Проходите.

Галерс проскользнул внутрь каюты и притворил за собой дверь. Одновременно он ощупью нашел выключатель и зажег свет. Затем положил руки ей на плечи и заметил, что от этого прикосновения девушка вся сжалась и отвернула лицо.

— Не бойтесь вызвать во мне неприязнь, — ласково сказал Марк.

Она продолжала отворачиваться.

— Я понимаю, что вряд ли причиню вам беспокойство, — прошептала Дебби. — Но я так привыкла к тому, что меня все избегают, что поневоле чувствую себя неловко в чьем‑либо присутствии. Конечно, мне известно, почему вы поступаете не так, как все остальные. Если бы у вас не было этого недостатка, вы ничем бы от них не отличались и отпускали бы шутки в мой адрес у меня за спиной.

Галерс приподнял за подбородок голову девушки.

— Не думайте об этом. Мне действительно нужно кое‑что узнать у вас. Могу поспорить, Дебби, что, если бы Пит не сгорел, а его тело нашли где‑нибудь в Тихом океане, то на его пальце обнаружили массивное золотое кольцо. А на нем — треугольный щит, отражающий летящее копье. Я прав?

— Да. Но раз вам это было известно, почему вы ничего не спрашивали во время дознания?

— Мне рассказал об этом обряде Макгоуэн. Всего несколько минут назад. И я вспомнил, что не видел у вас кольца. Нетрудно было предположить, что, вероятнее всего, вы одели его на палец Клакстону. А поскольку об обручении объявлено не было, то это произошло перед самым его исчезновением. Ведь это так?

И без того бледное лицо девушки стало еще бледнее.

— Да, мы любили друг друга. И не могли дождаться возвращения на Мелвилл. Пит сделал мне предложение, когда мы однажды в моей каюте просматривали кассету с «Пелеем и Мелисандой». И сразу после этого в каюту зашел отец. Он шумно негодовал. Заявил, что Пит не увидит меня до возвращения на землю Ремо. Настаивал, чтобы я забрала кольцо и хранила его у себя, пока мы не получим разрешение Старейшин.

Галерсу было весьма трудно представить сурового и невозмутимого Эверлейка в обличье взволнованного и негодующего родителя.

— Но почему вы молчали на дознании, а сейчас так спокойно рассказываете мне об этом?

— На дознании меня об этом не спрашивали. Если бы спросили, я бы рассказала всю правду. Мы, ремоиты, никогда не лжем. Но отец решил, что все будет гораздо проще, если мы не будем упоминать о ссоре. У этого детектива Рэсполда, сказал он, могут возникнуть всякие необоснованные подозрения, и он может доставить нам немало неприятностей… С вами все по‑другому. Вы задали прямой вопрос. Я могла бы отказаться от ответа. Но предпочла сказать правду.

Галерс отпустил ее руку.

— Почему?

Она отвернулась. Голос ее звучал глухо.

— Потому что я так одинока… Потому что мне хочется с кем‑нибудь говорить. И, главным образом, потому что меня не покидает ощущение, что я вот‑вот взорвусь. И если я не буду делать ничего, чтобы снять внутреннее напряжение — говорить, танцевать, петь, кричать, все, что угодно — то сойду с ума. И это самое ужасное. Каждый раз, когда мне хочется что‑нибудь сделать, я не могу повиноваться побуждению, потому что нахожусь под постоянным контролем. Я не могу высвободиться. А очень, очень хочу!

Она положила руку на живот.

— Оно где‑то здесь, это ощущение — желание взорваться и неспособность это сделать… Я боюсь… Я так боюсь…

Галерс внимательно смотрел на девушку. Она была вся напряжена и стала очень похожа на своего отца. Он положил руку на ее худенькое плечо, девушка слегка вздрогнула, но не отстранилась.

— Вы многое скрываете от меня, — сказал он ласково. — Должно было произойти что‑то из ряда вон выходящее, чтобы Клакстон бросился в спасательную лодку и сломя голову нырнул в земную атмосферу. И это что‑то, скорее всего, произошло здесь. Что же именно? Я не верю, что на Пита так повлияла отсрочка вашего брака.

— Не знаю. И откуда мне знать? У меня начался приступ. Когда я очнулась, Питера в каюте уже не было. Отец отослал его за помощью, и после этого Клакстона уже никто не видел.

— Но ведь вы, Дебби, знали, что Пит был сам не свой уже в течение довольно долгого промежутка времени. Знали и о том, что он должен был пройти на Луне глубокую психосоматическую проверку. В его поведении наблюдались подозрительные странности.

— Да, вы правы. Поэтому‑то все думают, что он совершил самоубийство. Но почему ему захотелось лишить себя жизни, а мне нет? Ведь он страдал от того же, что и я. А в остальном был ничуть не хуже, чем другие. Пит должен был пройти проверку, потому что только‑только перешел в нашу веру, а агенту «Саксвелла» на Мелвилле захотелось проверить, не является ли это следствием нарушения душевного равновесия. Считается невероятным, чтобы молодой человек в здравом уме, не выросший среди ремоитов, вдруг захотел присоединиться к совершенно чужим для него людям, чтобы обрести среди них новое счастье.

— Если взять в качестве примеров вас и вашего отца, — заметил Галерс, — то вряд ли можно заявлять, что ремоиты — счастливые люди. Правда, счастливчиков сейчас вообще нигде нет… Значит, Клакстон был среди тех, кто находился в воде во время празднества! Он был крещен вместе с другими?

Девушка кивнула.

В голове Марка все перемешалось. Постепенно перед ним начала вырисовываться картина произошедшего, но он не имел пока еще ни малейшего представления о том, что все это значит.

— Мы, кажется, через месяц совершим посадку на Мелвилле? И пробудем там неделю, верно?

— Да. Как раз в это время состоится Праздник Жертвоприношения. Присутствовать на нем стремятся все ремоиты, даже астронавты.

— Послушайте, Дебби. У вас может сложиться впечатление, будто я сую нос в ваши дела из праздного любопытства. Это не так. Во‑первых, я врач, и стремлюсь вас вылечить. Во‑вторых… я думаю, что вы догадываетесь…

Он повернул девушку к себе лицом и выжидающе посмотрел в глаза. Она опустила ресницы, плотно сжала губы.

— Черт побери, неужели же вы не догадываетесь, что я люблю вас!

— Разве это возможно? Ведь я — порченная.

— Что за вздор!

Он прижал ее к себе и поцеловал. На какое‑то мгновенье губы ее открылись и стали податливыми, а тонкие руки обвили шею. И вдруг она с силой оттолкнула Марка и, отвернувшись, вытерла рот тыльной стороной ладони. Лицо снова стало замкнутым, печальным.

— Уходите! — закричала девушка. — Уходите! И больше никогда и близко не подходите ко мне. Я ненавижу вас! Ненавижу всех мужчин! Даже Пита Клакстона! Но вас — больше всех!

Он протянул к ней руки но, увидев отвращение на ее лице, резко развернулся и вышел из каюты. У него было ощущение, будто какая‑то его часть осталась там, за закрытой дверью.

* * *
Прошел месяц. «Король Эльфов» посетил 20 планет, принимая различные грузы, пассажиров и почту. Работы у врача было по горло. В каждом пункте посадки его дожидались в представительствах компании «Саксвелл» пациенты, которых надо было лечить, или культуры заболеваний внеземного происхождения, которыми он должен был интересоваться, как молодой врач.

Когда же корабль находился в полете, Галерс продолжал вести наблюдения за капитаном и его дочерью. Постепенно он понял, что в своем рассказе Макгоуэн не погрешил против истины — капитан Эверлейк и Дебби никогда не бывали вместе. Общались они между собой только посредством интеркома. Марк заметил, что отец Дебби вовсе не является таким уж лишенным эмоций и привязанностей человеком, каким казался вначале. В его жизни была страсть. Единственная страсть. И страстью этой был «Король Эльфов».

Когда капитан отдавал различные распоряжения, касающиеся поддержания порядка на корабле, на лице его возникало некое подобие улыбки, глаза излучали тепло. Он непрерывно рыскал по кораблю, следя, чтобы все было не только в прекрасном рабочем состоянии, но чтобы на оборудовании не было ни одной пылинки. Брал на себя все бремя навигации и пилотирования, а когда «Король Эльфов» отстаивался на поверхности планет или их спутников, ему, казалось, не терпелось отправиться в глубины космоса. И по этой причине (так, во всяком случае, казалось Галерсу) он становился весьма раздраженным, ибо в доках корабль проводил гораздо больше времени, чем в полете. Использование подпространства сделало близкими расстояния между звездами.

На Мелвилл «Корабль Эльфов» прибыл строго по расписанию, совершив посадку среди невысоких холмов и множества озер, берега которых поросли похожими на сосны деревьями. В Каритополисе, столице земли Ремо, проживало 30 тысяч человек. Большинство жило в похожих на коробки деревянных домах с выкрашенными белой краской стенами и черепичными крышами. Город был расположен на берегу морской бухты. С другой его стороны простиралось обширное озеро, берега которого окаймляли леса. Именно в нем утонул доктор Джинас.

Галерс был освобожден и собирался посетить город, но прошел сначала в жилой отсек для экипажа, где нашел нужного человека — корабельного повара. Вынув записную книжку, Марк напустил на себя сугубо профессиональный вид.

— Мне необходимо выяснить, к какой еде наблюдаются пристрастия у отдельных членов экипажа. У кого, кроме мисс Эверлейк, особый рацион из шоколада и другой сладкой пищи!

Коку не терпелось поскорее покинуть борт корабля.

— Ну, хотя бы у капитана. Еще… Послушайте, док, а вы не могли бы отложить это выяснение на другой раз?

Галерс рассмеялся.

— Разумеется. Желаю хорошо провести время.

Сунув записную книжку в карман, он покинул жилой отсек и уже через несколько минут шел по широкой мощеной улице Каритополиса. Казалось, на Праздник Жертвоприношения собрались все обитатели земли Ремо. Дома были переполнены приезжими, на холмах, окружающих столицу, как грибы, выросли палатки. Галерс в своей небесно‑голубой рубахе, розовых брюках и золотистого цвета туфлях резко выделялся среди обтекающей его толпы, сплошь одетой в белое. Он был недоволен своей непредусмотрительностью. Надо было одеться соответственно. Но теперь уже поздно что‑либо предпринимать.

Сначала Марк нанес визит доктору Флаккоу, с которым познакомился во время карантинного осмотра корабля, чтобы задать ему несколько вопросов, касающихся заболевания Дебби. Но врач сослался на то, что торопится и предложил обсудить эти вопросы в другой раз. Он боялся опоздать на начало церемонии.

— Даже если вы никогда не слыхали о ваших соотечественниках с низким содержанием сахара в крови, то что можете сказать о рыбном духе изо рта? — настаивал Галерс. — Вы замечали такое?

Доктор Флаккоу был таким же высоким, худощавым и прекрасно владеющим собой мужчиной, что и капитан Эверлейк. Он весь подобрался и отрезал:

— Ни разу!

Марк поблагодарил его и ушел, поняв, что доктор ничего не расскажет. Эти ремоиты слишком замкнуты. Они считают себя избранным народом, которому, в отличие от других, доступен свет истины. Расспросы и любопытство со стороны посторонних вызывает у них только возмущение.

Затем Галерс посетил Ясона Крама, представителя «Саксвелла», и задал ему те же вопросы. Крам сморщил загорелый лоб и заявил, что не слышал ни о чем подобном. Но это еще ничего не значило, ибо его контакты с ремоитами было сугубо деловыми. Он пообещал присмотреться к ним повнимательнее и поинтересовался, чем вызвано беспокойство врача. Галерс уныло признался, что именно это очень хотел бы узнать сам.

На обратном пути к кораблю он с трудом пробирался сквозь густые толпы ремоитов — Праздник Жертвоприношения был в самом разгаре.

Это было пышное зрелище, в котором принимало участие огромное количество верующих, изображавших гонения и мученичество Виктора Ремо. Некоторые настолько отдавались во власть эмоций, что падали в обморок или катались, корчась, по земле. Галерс впервые встречался с таким фанатичным проявлением глубоких религиозных чувств. Это казалось ему крайне неприятным. Эффект еще больше усиливался тем, что необузданность поведения резко контрастировала с теми качествами, которые считались обычными для ремоитов — их сдержанностью, серьезностью, осмотрительностью и подчеркнутой официальностью.

Добравшись, наконец, до «Короля Эльфов», Марк сразу же справился у робота‑охранника о местонахождении капитана и его дочери. Оказалось, что оба они не покидали борт корабля. Галерсу это показалось очень странным, ибо посещение Праздника Жертвоприношения считалось обязательным для каждого взрослого ремоита. Что же заставило их отказаться от участия в Празднике?

Пожав плечами, он решил, что это — всего лишь еще одна грань загадки, с которой ему пришлось столкнуться.

Приготовив в лаборатории бутылки для проб, Галерс дождался полуночи и перед тем, как покинуть корабль, постучался в каюту Дебби. За дверью еле слышно раздавалась одна из мелодий «Пелея и Мелисанды». Он постучался еще раз. Дверь оставалась запертой.

Уже выходя из корабля, Галерс неожиданно столкнулся с капитаном. Вид у Эверлейка был унылый и изможденный. Звон бутылок в сумке привлек его внимание. Небрежно кивнув в ответ на приветствие Марка, он буквально хлестнул взглядом по сумке. Опускаясь по сходням, Галерс ощущал спиной сверлящий взгляд и полностью пришел в себя только на берегу озера.

Здесь он взял, не спрашивая разрешения у отсутствующего владельца, одну из маленьких лодок и стал грести в направлении широкого пляжа, где всего полчаса назад проходила грандиозная церемония очищения в воде. Марк видел конец церемонии и понял, что все покидают берег озера, чтобы продолжить Праздник в другом месте города. Было уже темно, и он решил, что его никто не увидит. Огни Каритополиса довольно слабо освещали поверхность озера, а луна еще не взошла. Но, даже если бы кто‑нибудь его и увидел, он, насколько ему было известно, не совершал ничего противозаконного.

Оказавшись на мелководье, где толпа, проходившая обряд очищения, должна была быть особенно многочисленной, Галерс перестал грести и, откупорив бутылочки, начал наполнять их водой, напряженно озираясь по сторонам. Но все было тихо, разве что изредка на воде появлялась поблескивающая рябь, поднятая какой‑нибудь рыбой, проплывшей близко к поверхности озера. Тем не менее, управившись со своим занятием, Марк перегнулся за борт лодки и заглянул в темную воду. Ничего. Облегченно вздохнув, он взялся за весла…

И в то же мгновение что‑то с силой шлепнулось о борт лодки, она начала крениться. В первую секунду замешательства до него не дошло, что лодку куда‑то тянет, однако затем он увидел два темных, похожих на захваты, предмета, обхватывающих борт. За ними из воды показался большой шар из какого‑то непонятного вещества. Не дожидаясь, что выплывет из глубины еще Галерс, крепко зажав в руке одну из закупоренных бутылок, упал спиной в воду. В тот же самый момент шар полоснул по нему узким лучом света. Если бы это был лазер, он бы срезал его ноги. Однако эффект от этого луча получился почти такой же — ноги практически потеряли чувствительность.

Ударившись спиной о поверхность воды, Галерс сразу же перевернулся на живот и нырнул под прямым углом к лодке. Отплыв под водой как можно дальше, он высунул голову, набрал полные легкие воздуха и снова поплыл в сторону, противоположную берегу. Инстинкт побуждал его плыть к суше, но нападавший, кем бы он ни был, наверняка именно этого от него и ждет. Он старался убедить себя, что в темной воде, если не поднимать большого шума, найти его будет очень нелегко. Но все же ему казалось, что сейчас его что‑то схватит за ноги и потащит на дно, где борьба будет очень короткой.

Поднявшись еще раз на поверхность, Галерс быстро огляделся, но не увидел ничего, кроме силуэта перевернутой лодки на фоне огней города. Затем, снова нырнул и повторил этот маневр еще несколько раз, пока, тяжело дыша и отплевываясь, дрожа от усталости и страха, не выполз на берег почти в полукилометре от того места, где очутился в воде.

Некоторое время он просидел под деревом, выжидая, когда восстановится дыхание и сердцебиение придет в норму, а потом поплелся к «Королю Эльфов», до которого теперь было не меньше двух километров. Нежный, теплый весенний ветер полностью высушил его одежду, поэтому он не стал переодеваться и сразу же отправился в лабораторию, чтобы произвести анализ содержимого прихваченной во время бегства бутылки.

Собственно, процедура эта была бессмысленной — Галерс даже не знал толком, что именно он ищет. Но даже, если бы ему было это известно, шансы, что искомое обнаружится в первой же бутылочке, были равны нулю. И все же эту воду он должен был тщательно обследовать, чтобы найти хоть какую‑нибудь ниточку, за которую можно будет уцепиться.

К счастью, на борту корабля было все необходимое оборудование. Микроскоп Савари в сочетании с автодиагностом и еще несколькими приборами нарисует полную картину и рассортируют полученные данные по определенным направлениям.

Поместив пробу в нужное место, Галерс включил приборы и задумался. Что же, все‑таки, с ним произошло? Что за существо пыталось затащить его в воду и, по всей видимости прикончить? Ведь именно это произошло с доктором Джинасом, да еще среди бела дня.

Вдруг ход его мыслей прервался. Он щелкнул пальцами и чуть не закричал:

— Как же это я сразу не проверил?

Выскочив из лаборатории, Марк помчался к шлюзам запасного выхода. Поскольку они всегда были открыты, особых затруднений при проверке эластичности висящих в отсеках скафандрах он не встретил. Первые двенадцать его разочаровали. Но тринадцатый… Поначалу он показался таким же сухим, как и все остальные, однако один ботинок был еще влажным.

Именно это искал Галерс. Однако часть добытых им фактов начала состыковываться с другой, но до полноты картины было еще далеко.

Какой‑то твердый предмет уткнулся ему в спину, прервав ход рассуждения. Марк напрягся и замер, услышав знакомый суровый голос.

— Вы слишком сообразительны, Галерс. Я расцениваю это как недостаток.

— Не совсем так. Будь я посообразительней, то догадался бы, что вы не теряете бдительности, капитан Эверлейк.

— Верно. И вам следовало бы обеспечить собственную безопасность.

Голос капитана был таким же твердым, как дуло пистолета, приставленного к спине Галерса. Однако в нем не было даже оттенка высокомерия. Он был просто монотонным.

— Ступайте в лабораторию. Руки впереди себя. Не вздумайте звать на помощь. Ваших криков никто не услышит. Вся команда в городе.

А где же Дебби, подумал Марк. По коже его побежали мурашки, в животе защемило. А вдруг ей известно о том, что делает ее отец? Может быть, она даже помогала ему?

Мысль эта была невыносимой, и он сразу же отбросил ее. Словно читая его мысли, капитан произнес:

— Не рассчитывайте, что моя дочь сможет вас услышать. Каюта далеко отсюда, к тому же она слушает оперу.

У Галерса отлегло от сердца. Теперь оставалось только побеспокоиться о том, как выпутаться живым из создавшегося положения. Ну и отлично!

Они вошли в лабораторию. Эверлейк прикрыл дверь. Марк продолжал идти, пока на его пути не оказался стоящий в центре помещения стол. Здесь он, не спрашивая разрешения, медленно повернулся к капитану лицом. У того это не вызвало возражений.

— По‑моему, применение оружия противоречит принципам вашей религии, — спокойно произнес Галерс, указывая на дуло многозарядного пистолета.

Будто легкая рябь пробежала по лицу капитана.

— Я выбрал меньшее из двух зол. И, если мне придется убить, чтобы предотвратить еще больший грех, то я убью.

— Вот уж не знал, что существует больший грех, чем убийство, — на удивление твердым голосом сказал Марк.

— Существует. И пусть мне по всей тяжести воздастся в следующей жизни, но я не позволю запятнать себя в этом.

— Значит, это вы убили Джинаса? И Клакстона?

Капитан кивнул.

— Так же, как и вынужден буду убить вас.

Впервые в его голосе появился хоть какой‑то намек на эмоции.

— Великий боже, у меня нет выбора!

— Почему нет? Теперь уже никого не сажают на электрический стул. Вас поместят в больницу, вылечат и выпустят.

— Моя болезнь неизлечима. И — клянусь вам, что все, что я совершил, было сделано ради Дебби, — ее тоже нельзя вылечить!

Кровь отлила от лица Галерса. Чтобы не закачаться, он оперся руками о стол.

— Что вы хотите этим сказать?

Лицо капитана снова стало бесстрастным.

— Я не намерен открывать вам что‑либо еще. Если вы, благодаря какой‑то непостижимой случайности, спасетесь, то принесете мне огромный вред. Разумеется, я опровергну то, что уже сказал вам, но отрицать остальное не смогу.

Галерс протянул руку к автодиагносту, в котором до сих пор находилась принесенная бутылочка.

— Полагаю, анализ пробы покажет то, что искал Джинас?

На какое‑то мгновение на губах капитана появилась улыбка.

— Для того я и привел вас сюда, чтобы вы своими собственными руками вынули эту бутылку, избавив меня от необходимости оставлять на ней отпечатки своих пальцев. Возьмите ее, вылейте содержимое в отлив, а затем уберите из машины отпечатанный анализ.

Галерс медленно и неохотно взял бутылочку.

— А что все‑таки показал бы анализ? — спросил он, не оборачиваясь.

— Скорее всего, ничего. Или, может быть… Делайте то, что я вам велел!

Марк хотел быстро развернуться и швырнуть бутылочку в лицо капитану, но пришедшая в голову мысль удержала его от этого — такой поступок только ускорит неизбежное, а умирать ему определенно не хотелось.

После того, как он разделался с бутылкой, капитан взмахом пистолета указал ему на дверь. Очевидно, он должен будет идти впереди Эверлейка. Куда — об этом нетрудно было догадаться.

— Послушайте, капитан, — сказал Галерс. — Бросайте это дело. Пока что вам удавалось выходить сухим из воды. Ну, уберете еще нескольких. А ваша вера запрещает вам…

— Моя вера запрещает мне многое. — В голосе Эверлейка появились сердитые интонации. — Но наступает время, когда не приходится больше полагаться только на свою совесть. Нужно выбирать из двух грехов. Я свой выбор сделал, и ничто ни на Небесах, ни в Преисподней не свернет меня с избранного пути!

Галерс понял, что это конец.

То, что в устах другого человека могло быть просто бахвальством, в устах капитана было грустной констатацией факта.

Пожав плечами, он двинулся вперед, чтобы пройти мимо Эверлейка, и в тот же момент дверь лаборатории распахнулась.

На пороге стояла Дебби.

— Отец, я слышала голоса…

Увидев Марка, девушка остановилась, как вкопанная.

— Меня удивило, что мы не ушли в город, — более спокойно произнесла она.

— Возвращайся в свою каюту! — резко приказал Эверлейк. — И забудь то, что ты здесь видела!

Галерс сделал шаг в сторону, чтобы она смогла заметить наведенное на него оружие. Не обращая внимания на Марка, Дебби подошла к отцу.

— Вернись, Дебби! Ты не осознаешь своих действий! — повысил голос капитан и, взмахнув в сторону Марка пистолетом, добавил: — Не пытайтесь бежать, Галерс! Я буду стрелять, предупреждаю!

По‑прежнему не обращая внимания на происходящее вокруг, девушка, как лунатик, приближалась к отцу, не сводя с него глаз. Эверлейк медленно отступал, пока не наткнулся на стол. В глазах его мелькнуло отчаяние. Дочь подошла к нему вплотную.

— Отец, разве ты мог бы убить? Мог бы?

— Прекрати это, Дебби! — вскричал капитан. — Ты не понимаешь, что делаешь со мной!

Неожиданно он вскинул руку, словно защищаясь от удара. Дебби посмотрела на него понимающе, но вдруг вскрикнула, словно от боли. Они неотрывно глядели друг на друга, тяжело дыша. Черты их лиц начали смягчаться. Марк видел, как губы Дебби вспухли от внезапного прилива крови, грудь поднялась…

Эверлейк тихо застонал.

— Нет… нет…

Он выронил пистолет и обнял девушку.

У Галерса хватило присутствия духа метнуться вперед и подхватить пистолет. Ткнув дулом капитана в ребра, он громко произнес:

— Эверлейк, мне непонятно, что здесь происходит, но я бы советовал прекратить это прямо сейчас.

Отец и дочь не обращали на него ни малейшего внимания. Он повторил свое распоряжение. Никакой реакции. Тогда, схватив пистолет за дуло, Галерс ударил капитана рукояткой по голове. Эверлейк, даже не вскрикнув, грузно опустился на пол. Вместе с ним скользнула вниз прижавшаяся к нему девушка.

Оторвав ее от капитана, Галерс, не в силах сдерживать испытываемое им отвращение, отшвырнул Дебби к стене. Затем склонился над ее отцом, чтобы осмотреть рану на голове, но тут же был вынужден выпрямиться, чтобы еще раз отпихнуть девушку. Поняв, что она не остановится, что ее будто подгоняет что‑то изнутри, он повалил ее на пол и попытался связать подвернувшимся под руку кабелем от датчика автодиагноста. Дебби отчаянно царапалась и кусалась, и ему пришлось ударить ее по затылку ладонью, а затем нанести удар коленом под подбородок. Она упала на четвереньки и, прежде чем успела подняться, была туго связана. Отдышавшись, Галерс связал и капитана, уже начавшего приходить в себя.

Казалось, какая‑то внутренняя сила старается вырваться из Эверлейка наружу, прорвать его плоть, словно чрезмерно раздутый воздушный шар. Глаза капитана выкатились, рот широко открылся, спина изогнулась дугой…

— Ради всего святого, Галерс, — хватая воздух ртом, взмолился он, — выпустите меня! Я не перенесу этого! Какой стыд!

Врач шагнул к нему, но капитан, видимо, неверно понял его намерения, и снова закричал:

— Нет, я не это имел в виду! Не развязывайте меня! Я не хочу делать этого!

Стальной панцирь его сдержанности внезапно раскололся, лицо исказилось. А затем, будто мускулы лица сыграли лишь увертюру перед громом оркестра всей человеческой сущности, такие же движения охватили все тело капитана.

Ошеломленный Галерс понял, что у него припадок эпилепсии. Не успел он подойти к Эверлейку, как услышал шум у себя за спиной — у девушки тоже начались конвульсии, изо рта шла пена. Марк быстро сунул ей в зубы платок, чтобы она не могла искусать губы и язык. Как только первый приступ прошел (а длился он примерно полминуты), он вынул платок, приподнял девушку и приготовился сделать ей два укола: глюкозы и лазарина. Второй препарат был стимулятором, вошедшим во врачебную практику незадолго до его назначения на «Короля Эльфов». Хотя такая инъекция и не гарантировала оживление трупа, изготовители лазарина утверждали, что, кроме этого, он способен совершить все, что угодно. Единственным противопоказанием к его применению было слабое сердце. Поэтому Галерс уверенно ввел препарат обеим Эверлейкам и приготовил два шприца с инсулином на тот случай, если содержание сахара в крови начнет быстро нарастать. Сколько чего им давать, он не знал, однако небольшой опыт лечения Дебби и интуиция подсказывали ему, что делать.

Марк внимательно наблюдал, как приходят в себя пациенты, ибо, по его мнению, механизм действия лазарина не был еще изучен в достаточной мере. Более того, вещество это столь быстро сгорало в организме, что нужно было время на распознавание признаков понижения его в организме, чтобы немедленно сделать второй укол. Производить третью инъекцию разрешалось только в особых случаях, при крайней необходимости.

Как только щеки и глаза капитана приняли нормальный вид, Галерс поднял его и подтащил к стене. Потом развязал Дебби. Во время судорог провод глубоко впился в ее тело, и он испытывал раскаяние за причиненные ей ненужные мучения, хотя иного выхода у него просто не было.

Девушка подняла на него большие светло‑голубые глаза.

— Вы чувствуете себя нормально? — спросил Марк, улыбаясь.

— Немного слаба, — прошептала она.

— Вы осознаете, что с вами произошло?

Дебби отрицательно покачала головой.

— Я верю вам, — сказал Галерс и повернулся к Эверлейку. — Мне нужно знать абсолютно точно, что произошло с вами на самом деле. По моим предположениям, вся община ремоитов чем‑то поражена, причем очень серьезно. Я прав?

Капитан молчал. Твердая линия его челюстей ясно показывала, что отвечать он не собирается.

— Зря упираетесь. В ходе следствия под действием специальных препаратов вы все равно расколитесь, как миленький. Но произойдет это только на Земле, а я хочу знать уже сейчас, чтобы иметь возможность помочь Дебби. Улетев отсюда, мы, возможно, никогда уже не вернемся на Мелвилл. Вашу дочь, скорее всего, поместят в клинику и не выпустят до тех пор, пока не прояснится окончательный характер ее заболевания. Если бы я располагал всеми необходимыми данными сейчас, то смог бы оказать ей медицинскую помощь, которая, может быть, вылечила бы ее. В противном случае…

Он с надеждой вглядывался в лицо капитана, однако не заметил никаких признаков расслабления окаменевших мышц.

— Так вот. То, что я намерен сейчас сделать, будет жестоко по отношению к Дебби, но, по крайней мере, это заставит вас говорить… Прости, дорогая, прошептал он девушке.

Затем быстро поднял ее на руки и, прежде чем она успела хоть как‑нибудь выразить свой протест, понес к отцу.

— Не делайте этого! — закричал Эверлейк, поняв его намерения. — Держите ее подальше! Я все расскажу! Все, что вы хотите!

Галерс опустил Дебби. Она укоризненно посмотрела на него, шатаясь подошла к столу, села и уронила голову на руки. Эверлейк с болью смотрел на нее.

— Вы — сущий дьявол, — процедил он сквозь зубы. — Вы нашли единственный способ заставить меня говорить. Знали, что я не перенесу этого!

Дрожащей рукой Галерс зажег сигарету.

— Верно. Поэтому давайте поговорим.

Капитан говорил целый час, прервав свое повествование лишь дважды — чтобы напиться воды и тогда, когда Галерс сделал им с дочерью еще по одному уколу глюкозы и лазарина. Закончив, он откинулся к стенке и разрыдался.

— Значит, название этой штуки — онерс. По имени врача Гидеона Онерса, первого человека, в котором она поселилась, — резюмировал рассказанное Галерс. — И эти онерсы, насколько я понял, являются эндопаразитами, которые пронизывают своими нитчатыми микроскопическими щупальцами все мягкие ткани «хозяина», как бы опутав его сетью. Они образуют такого же рода плоть, как клетки человеческого мозга. И, подобно нашему мозгу, онерс питается исключительно сахаром из крови.

Эверлейк кивнул. Галерс украдкой взглянул на Дебби и тотчас же отвернулся — в ее остекленевших глазах застыл ужас, кожа стала мертвенно‑бледной. Девушка поняла, что все ее тело инфильтровано чуждым организмом, что она является всего лишь каркасом, внутри которого плетет паутину вампир. И его нельзя выгнать никакими средствами, он может заставить ее делать такое, на что она не согласилась бы ни при каких обстоятельствах…

Врач задумался, способна ли будет ее психика выдерживать то чудовищное напряжение, которое постоянно испытывал капитан. Нет, не выдержала бы. Но отец, пока он был еще в здравом уме, не мог…

Он заговорил снова, заговорил быстро, надеясь отвлечь ее внимание.

— Неудивительно, что рентген ничего не показывал. Нити так тонки, что их невозможно обнаружить при обычном просвечивании. Насколько я понял из того, что вы рассказали об исследованиях Онерса на самом себе и других прежде, чем он сошел с ума, паразит разветвляется по телу «хозяина» из крохотной, лишенной мозга головки, располагающейся в желудке. К головке прикреплен мешочек для размножения. Укоренившись, онерс распространяет одну из своих немногих специализированных структур во вполне определенном направлении. Если он находится в теле мужчины, то отращивает трубочку с волосок толщиной из этого мешочка к мужским семенным пузырькам. Если в теле женщины — то к женским органам размножения. И делает все это, разумеется, чисто инстинктивно. Инфильтрованный им организм издает характерный рыбный запах. «Хозяин» испускает его как дыханием, так и кожей. Как только один из «хозяев» приближается к другому настолько, что может ощущать этот запах, органы обоняния онерса также обнаруживают его. Посредством своих контактов с нейронами «хозяина» онерс посылает импульсы, возбуждающие парасимпатическую нервную систему, определяющую чувственные побуждения, и в железы, с нею связанные. Это вызывает непреодолимое влечение, и никакие моральные запреты не имеют уже никакого значения — онерсы способны разрушить их до основания. Насколько я понял, доктор Онерс был одним из первопоселенцев на Мелвилле. Твердый руководитель, высокопорядочный человек, чье поведение было безупречным. Так считали до того дня, когда его застукали с молоденькой девушкой. Расследование показало, что от него уже забеременело немалое количество женщин, все из которых, как выяснилось позже, были поражены паразитом от Онерса или независимо от него — этого так никто не узнал. Тем временем сам Онерс сопоставил феномен появления рыбного запаха и соответствующего ему аморального поведения, и обнаружил, что же собственно поселилось в нем и во многих других. Он рассек тела нескольких известных «хозяев» и отделил соматическую структуру паразита. В течение того долгого года «покаяния» одетый во все черное, Онерс снова и снова становился жертвой непреодолимых желаний паразита. Поэтому его заслали в лесную глушь и поместили в охраняемый лагерь с другими пораженными.

Эверлейк кивнул.

— Туда уходят все, в ком поселился онерс. Их изгоняют на всю оставшуюся жизнь.

— И самое ужасное заключается в том, что им запрещены любые телесные контакты с себе подобными?

— Да, — простонал капитан. — Они обречены всю жизнь испытывать ощущение близкого взрыва и страха, что это вот‑вот произойдет. Эта пытка усугубляется еще и тем, что несчастных уверяют, будто они страдают за грехи в этой и других жизнях.

— И вы этому верите? — спросил Галерс.

— Разумеется.

Галерс знал, что человеку с таким образом мышления бессмысленно доказывать, что зараженные онерсами люди страдают главным образом из‑за невежества и завесы секретности, которой старейшины ремоитов отгородили общину от внешнего мира. Они прекрасно понимали, что онерсы не что иное, как создания из плоти и крови, которые живут, повинуясь определенным физиологическим побуждениям, называемым инстинктами. И, тем не менее, упорствовали в обвинениях людей, в телах которых поселились онерсы, называя это карой за прегрешения их самих, либо даже их предков.

— Послушайте, капитан, — сказал Галерс. — Вы — человек умный, одаренный. Иначе вам не доверили бы командование «Королем Эльфов». Почему вы, черт побери, не обратились к земным медикам, почему не попросили их обследовать вас? Или вы думаете, что нет лекарства? Да вы просто лишили себя возможности излечиться из‑за страха и невежества! А Дебби? Неужели вы не понимаете, что обрекаете свою дочь на пожизненное заключение внутри «Короля Эльфов», где она не сможет познать радость любви и счастье? Что ждет ее? Муки одиночества?

Только теперь Галерсу стало понятно, почему отец не разрешил ей покинуть борт корабля во время Празднества Жертвоприношения. Дебби могли бы тайно похитить и увезти в один из лагерей. А Эверлейк, как верноподданный член своей общины, не стал бы протестовать против этого. Ему самому приходилось избегать тесных контактов с соплеменниками из страха, что и его упекут в такой же лагерь. Какую же одинокую жизнь приходилось вести этому несчастному!

Теперь Марк понимал, какие именно соображения руководили поведением Эверлейка. Но дальше так продолжаться не могло. Сама природа онерсов и способы, с помощью которых они маскировались, делали неизбежным их широкое распространение не только на Мелвилле, но и по всей Галактике. Для борьбы с ними необходимо было привлечь возможности всех цивилизованных планет. Ему стало не по себе при мысли, что уже сейчас сотни или тысячи мужчин и женщин, разбросанных по многим планетам, разносят эту чудовищную заразу.

— Послушайте, капитан, — попробовал Галерс еще раз воззвать к рассудку Эверлейка. — Вы должны рассказать мне все, что вам самому известно по этому вопросу, чтобы я мог как можно скорее приступить к работе. Мое правительство, разумеется, будет поставлено в известность, чтобы можно было объявить всегалактическую тревогу. Естественно, ваши соплеменники не желают разоблачения. По вполне понятным причинам. Во‑первых, онерсы могут стать таким же клеймом, как когда‑то проказа или сифилис. Однако эти две болезни давным‑давно искоренены, и также можно уничтожить онерсов. Во‑вторых, вы осознавали, что на Мелвилл будет наложен карантин, а это сократит доходы общины, поступающие от ушедших в космос ваших мужчин, что лишит вас возможности приобретать вакцину для омолаживания. Но приходило ли вам в голову, что перед человечеством вы гораздо в большем долгу, чем перед своей небольшой группой людей!

— В своей жизни я достаточно наслушался поучений! — рявкнул Эверлейк. — И больше не желаю, тем более от посторонних!

— Ладно, — произнес после некоторой паузы Галерс. — Но вы еще не объяснили мне, почему вам пришлось убить Джинаса.

— Он стал излишне подозрителен. Пришел ко мне, задавал вопросы, но я отделался от него. А когда мы остановились здесь в прошлый раз — это было во время Праздника Коронации, — он исчез и не показывался три дня. А потом пришел ко мне и рассказал, что побывал в каком‑то захолустье, где беседовал с женщиной, мужа которой забрали куда‑то в глубь страны. Сделано это было, разумеется, по приказу Старейшин, так как в нем поселился онерс. Не знаю, каким образом ему удалось выудить это признание. Возможно, он соблазнил ее. Эти женщины вероломные дуры!

Последние несколько слов он буквально выплюнул.

— Джинас заявил, что всего этого достаточно, чтобы разоблачить создавшееся здесь положение. Сказал, что знает: во мне тоже сидит онерс, и если я думаю, что виной тому мои прегрешения, то глубоко заблуждаюсь. Спросил, действительно ли моя жена была поражена паразитом и отправлена в лагерь. Я подтвердил, хотя дочь считает, что она умерла.

У Дебби вырвался стон, но отец даже не взглянул в ее сторону.

— Когда это случилось, я старался позабыть ее, потому что обвинял в неверности. Однако через год онерс поселился и во мне. Только тогда я понял, в какое положение попала моя жена. Ведь я сам, давший приют этому грязному паразиту, был абсолютно невинным перед собственной совестью и не совершил ничего предосудительного. С тех пор, как это произошло, «Король Эльфов» очень редко бывал на Мелвилле — я пытался изолировать от этой планеты Дебби. К несчастью кто‑то из старейшин пронюхал о ее красоте, и она была избрана Девой Озера на тот год. В то же самое время ко мне пришел Джинас и стал объяснять, как можно заразиться онерсом, не вступая с кем‑либо в телесные контакты. Оказывается, у каждого онерса в мешочке для размножения имеются и мужские, и женские клетки, но соединиться, чтобы возник зародыш, они не могут. Оплодотворение происходит во время сексуальных контактов между «хозяевами», когда онерс, находящийся в теле мужчины, избавляется от своих половых клеток одновременно с ним. После этого, они соединяются с половыми клетками онерса, живущего в теле женщины. Так образуется зародыш, который некоторое время живет в организме одного из «хозяев», пока не появится возможность обзавестись собственным. Вам ясен механизм? Джинас сказал, что это весьма сложный метод размножения, не гарантирующий выживания большого количества онерсов. Наверное, поэтому паразит распространяется не очень быстро. По его оценке, онерсы поселились в организмах не более, чем пяти процентов от общего числа ремоитов. Поэтому, скорее всего, знает о существовании паразитов не более пятнадцати процентов населения. Старейшины, как только могут, скрывают это. Надо учитывать и тот факт, что ремоиты практически не имеют контактов с обитателями других планет, ограничиваясь только агентами космофлота и представителями Земного Правительства.

Голос Эверлейка был на удивление спокойным и монотонным.

— Джинас считал, что эмбрионы или половые клетки онерсов довольно быстро погибают, если не вступают в контакт с человеческим телом. Однако, согласно его гипотезе, во время церемонии очищения, в которой принимает участие вся община ремоитов, те из пораженных онерсом, которых еще не выявили, выделяют в воду как мужские, так и женские половые клетки паразита. Это, по‑видимому, объясняется тем, что некоторые реакции организма, сопутствующие религиозному экстазу, в чем‑то сродни половому возбуждению. Вполне вероятно, что эти микроскопические твари могут некоторое время оставаться живыми в теплой воде. Он сказал, что онерса можно сравнить с недоразвитой личинкой рачка. Более того, аналогичное животное имеется на Земле.

Галерс удивленно поднял брови.

— Да, — продолжал Эверлейк. — Джинас утверждал, что земное ракообразное, называемое саккулиной, являющееся близким родственником морской уточке, прикрепляется к телу краба карцинуса. Саккулина проникает сквозь его хитин, теряет обычную свою структуру и проникает в ткани краба, пока не образует сеть из тончайших нитей по всему телу «хозяина». Устроившись таким образом, рачок питается продуктами пищеварения краба. У него тоже имеется мешочек для размножения, который торчит из отверстия в брюшке краба. Основное различие между земной саккулиной и мелвиллским онерсом заключается в том, что жертвой последнего является человек, и что он имеет более сложное строение и большую специализацию органов. Джинас доказывал, что онерсы распространяются так же во время культовых омовений. Он был намерен уведомить обо всем этом земные власти. Я убил бы его еще тогда, но доктор собирался взять пробы воды в озере, и мне пришла неплохая мысль.

— Вы вошли в озеро с поросшего лесом берега, — перебил его Галерс. — На вас был скафандр. Вы перевернули лодку и затащили его на глубину с помощью реактивных двигателей, которыми оснащен скафандр. То есть, сделали с ним то же самое, что собирались сделать и со мной.

— Я не собираюсь защищаться, — надменно ответил Эверлейк. — Это было сделано ради веры Ремо.

Тут в разговор вклинилась Дебби.

— Все мы — отец, Пит и я, должно быть, заразились во время церемонии. А через неделю я почувствовала недомогание и стала налегать на шоколад. Как раз тогда ты стал сурово обращаться со мной, избегать меня. И велел мне держаться подальше от Пита.

— Да, дитя мое, — произнес капитан, и в голосе его прозвучала непривычная ласка. Я не мог рассказать тебе, в чем заключается болезнь. Полагал, что сумею сохранить тебя в безопасном неведении. Но оставаться подле тебя не мог. Думаю, теперь ты понимаешь, почему?

— Да. Только зачем тебе понадобилось убивать Пита?

— Один из членов экипажа доложил мне, что Клакстон вошел в твою каюту. Зная, что случится неизбежное, я поспешил к тебе и велел ему выйти. У него на пальце блестело твое кольцо. Я вызвал у тебя такой испуг, что контроль со стороны онерса стал слабее, так как был отвлечен в другую сторону. А еще через некоторое время вы с Питом забились в припадке…

— Почему? — спросил Галерс.

— Если воздержание длится слишком долго, онерс вызывает возбуждение всей нервной системы. Он теряет особый контроль над половыми железами и стимулирует полное расстройство нервной системы, что выражается в припадке «хозяина».

— Значит, я оказался неправ, выдвигая гипотезу об эпилепсии, — сказал Галерс. — А что тогда обуславливает падение сахара в крови и появление инсулина?

— Во время полового возбуждения «хозяина», — пояснил Эверлейк, — онерс пожирает необычайно большое количество глюкозы. Она нужна ему для выработки необходимой нервной энергии, чтобы возбудить «хозяина». И еще для того, чтобы началось выделение половых клеток из мешочка. Это‑то и понижает содержание сахара в крови. Обычно особого вреда это не приносит, так как возбуждение длится, как правило, не более нескольких минут. Но в том случае, когда «хозяева» сдерживаются в присутствии друг друга, что и произошло в данном случае, потребление сахара продолжается. Резкое его падение вызывает защитную реакцию организма в виде выделения адреналина, сначала из головного, а затем — из спинного мозга. Но в кровь его попадает недостаточно, чтобы стать причиной адреналинового шока. Когда «хозяин» теряет сознание, в аналогичную ситуацию попадает и паразит. Он прекращает пожирание глюкозы, пока не придет в себя. Но к тому времени, если убрать сексуальное стимулирование со стороны другого «хозяина», онерс возобновляет свое обычное, спокойное функционирование.

Оглянувшись на дочь, капитан сделал небольшую паузу.

— Когда у Дебби и Клакстона начался приступ, я понял, что наделал. Нужно было сказать им, что их ожидает. Я чувствовал себя очень виноватым, но расслабляться было никак нельзя. Я не доверял Клакстону. Он совсем недавно перешел в веру Ремо. У него был еще чуждый нашему образ мышления и совсем другое понимание общественного долга. Он мог проболтаться обо всем этом властям. И… Повторяю, я не доверял ему и не хотел, чтобы он был с моей дочерью.

Галерс внимательно посмотрел в глаза Эверлейку. За монотонным потоком слов он сумел разглядеть с трудом сдерживаемый гнев.

— Отдавая себе отчет в том, что Клакстон ни за что не прекратит попытки встречаться с моей дочерью, я решил, что… еще одна… еще одна смерть не сделает мои прегрешения более ужасными, чем они были уже к тому времени. Поэтому, я связал его, поместил в спасательную лодку и отправил в земную атмосферу. И только после этого известил Лунную Станцию о болезни, находящейся на борту дочери. Пришлось, разумеется, притворяться несведущим в отношении того положения, в котором она на самом деле очутилась.

Галерс взглянул на Дебби и прочел на ее лице тот же вопрос, который вертелся на языке у него самого.

— Как же вам удавалось избегать воздействия онерса, когда вы сами находились рядом с Дебби как до припадка, так и после?

Эверлейк закрыл глаза.

— Настоящий мужчина способен многое выдержать. — В голосе его снова зазвучал гнев. — Больше я ничего не могу вам сказать. Вы можете только догадываться, почему я не был подвластен онерсу тогда и поддался ему сейчас. Если бы я знал, что должен встретиться лицом к лицу с Дебби, то надлежащим образом подготовился бы к встрече. Однако… Нет, Галерс, давайте не будем больше об этом говорить. По‑моему, я и так уже сказал… наговорил… натворил… более, чем достаточно.

Марк был с ним абсолютно согласен. Он посмотрел на Дебби, которая все еще сидела у стола, и погладил ее по плечу.

— Я вернусь, дорогая. Очень жаль, что мне приходится передать твоего отца властям, но иначе нельзя. Понимаешь?

Она кивнула и, как бы преодолевая какое‑то внутреннее противодействие, слегка прикоснулась к Галерсу.

Он прошел в радиорубку, связался с агентом «Саксвелла», изложил ему возникшую ситуацию и через двадцать минут вернулся в лабораторию. На груде перекушенных проводов лежали кусачки. Дебби сидела за столом.

— Он сказал, куда идет?

Она подняла на Галерса заплаканные глаза.

— К озеру. Сейчас уже подплывает, наверное, к середине.

— Значит, бессмысленно посылать кого‑то в погоню?

— Разумеется. Все равно не успеют. И я не хочу, чтобы успели. Это самое лучшее. Он любил «Короля Эльфов» больше, чем меня, и не смог бы жить взаперти в сумасшедшем доме.

— Знаю. Но меня удивляет, что он не забрал тебя с собой.

— Отец сказал, что у меня есть еще кое‑что, ради чего стоит жить. А сам не смог перенести мысли о том, что все, что он сделал, оказалось напрасным.

Она протянула Галерсу левую руку.

— Перед тем как уйти, папа вернул мне это. А я была уверена, что оно осталось у Пита.

На пальце девушки блестело массивное золотое кольцо со щитом, отражающим брошенное в него копье.


ЭПИЛОГ


Как только был объявлен карантин и все ремоиты, служившие в космосе, выявлены и проверены, Галерс принялся за работу. Он пришел к выводу, что онерс, будучи животным внеземного происхождения, притом с узкоспециализированной физиологией, не смог бы так быстро приспособиться к анатомии человека, если бы предварительно не обитал в подобных человеку существах. Отсюда следовало, что на Мелвилле такие существа есть.

Так оно и оказалось. На других материках Мелвилла обитатели гуманоиды, с которыми у землян не было почти никаких контактов, вследствие политики невмешательства, проводимой Земным Правительством. Эта политика предусматривала запрещение космическим компаниям вести дела с аборигенами, пока они не будут тщательно обследованы антропологическими экспедициями. За последние 50 лет в этом и не было особой необходимости. Самим же ремоитам было разрешено поселиться на планете только потому, что их материк еще не был открыт и, тем более, освоен коренными обитателями планеты, уровень развития которых соответствовал земному средневековью.

Тем не менее, по мнению Галерса, было совершенно невероятным, чтобы ремоиты тайно, в обход законов, не сделали бы попытки обследовать аборигенов на предмет заболеваемости онерсом. И вполне могло оказаться так, что у этих, хотя и неразвитых, с точки зрения земной цивилизации, разумных существ есть способы разрешения этой проблемы.

Молодой врач оказался прав в том, что касалось аборигенов. А ремоиты, пытающиеся скрыть свои «грехи» под покровом тайны, понапрасну страдали почти полстолетия, потому что у обитателей других материков уже тысячи лет существовали свои методы борьбы с онерсами. Они были жестокими, и вследствие недостаточного развития медицины пациенты обычно погибали. Но у этих методов было и преимущество (с их точки зрения). Оно заключалось в том, что при их применении всегда погибал паразит.

Для этого местные жители всегда возбуждали у «хозяина» искусственную лихорадку. Не в силах вынести жар, онерс постепенно втягивал свои нити назад, в брюшную полость, и сворачивался комком, даже образовывал восковую оболочку, чтобы предохранить себя от жара. Когда лихорадка прекращалась, пробудившийся от спячки онерс, сбрасывал воск и снова разветвлялся по всему телу. Но знахари обычно опережали его, разрезая живот пациента для извлечения паразита.

Взяв на вооружение достижение современной науки, Галерс прооперировал большое число туземцев. Все операции прошли успешно — погибали только онерсы. Затем наступил день, когда точно такую же операцию он сделал Дебби.

Двадцатью четырьмя часами позже Галерс вошел в палату, где лежала выздоравливающая девушка.

— Ты чувствуешь себя лучше? — задал он традиционный вопрос.

— Кажется, я вот‑вот взорвусь.

Влюбленного врача охватила тревога. Неужели онерс оставил шрамы в ее психике?

— Глупец! — рассмеялась она. — Я взорвусь, если ты не обнимешь меня и не поцелуешь!

Но взрываться ей не пришлось.

Шоу Боб ВСТРЕЧА НА ПРАЙЛЕ

Перевод с англ. Н.Колпакова


Кендар ждал несколько тысяч лет, прежде чем увидел второй космический корабль. На первом его привезли и оставили на этой планете, где не было даже признаков пищи, где два раскаленных солнца семнадцать месяцев в год непрерывно изливают потоки света, так что скалы расплавляются и растекаются черными реками. Если бы не способность Кендара изменять свое тело, он давно бы умер от голода, жажды и зноя. В сущности он и так был почти мертв, и ему ничего другого не оставалось делать, как ждать.

И он ждал.

— Держу пари на десять стеллеров, — заметил Сарджнор своему напарнику Войсею, — что мы увидим корабль с вершины этого холма.

— Как, уже?!

Войсей беспокойно заерзал в кресле и принялся крутить верньеры на локационной установке.

"Ничего себе "уже"!" — подумал Сарджнор. Ему казалось, что прошла сотня лет с тех пор, как корабль-матка выбросил шесть своих съемочных модулей на южном полюсе этой черной планеты, а потом взмыл обратно в небо, чтобы, сделав полвитка, опуститься на северном.

На выполнение всего маневра кораблю понадобились какие-то полчаса, а людям в модулях пришлось потеть под тройной перегрузкой двенадцать дней, пока их машины бороздили поверхность планеты.

Машина достигла вершины холма; горизонт — линия, отделяющая звездный мрак от мертвого мрака планеты, — отодвинулся, и Сарджнор увидел в милях пяти от себя сверкающие огни, отбрасываемые "Сарафандом" на равнину.

— А ты, Дейв, оказался прав, — сказал Войсей (Сарджнор усмехнулся, заметив нотку уважения в его голосе). — Надо полагать, мы раньше всех вернемся на корабль. Что-то я не вижу огней других кораблей.

Сарджнор кивнул. Строго говоря, все шесть модулей должны были находиться на одинаковом расстоянии от корабля-матки, образуя идеальный круг. Так оно и было на большей части пути, где аппараты жестко выдерживали график съемки, чтобы данные, передаваемые ими на матку, всегда приходили с шести равно удаленных точек. Любое отклонение от графика могло повлечь за собой искажения на карте планеты, составляемой на доске корабельной вычислительной машины. Радиус охвата каждого съемочного модуля равнялся пятистам милям. И когда до матки оставалась половина этого расстояния, работу можно было считать законченной. Давно уже стало неписаной традицией на последних милях устраивать нечто вроде гонок — с шампанским для победителя.

Модуль Пять, аппарат Сарджнора, только что пересек низкую, но обрывистую гряду холмов, и Сарджнор полагал, что, по крайней мере, еще двум модулям придется потерять время на преодоление этого препятствия. Что ж, было бы здорово закончить выигрышем шампанского службу в картографическом управлении.

Из динамика загремел голос капитана Эвмука, находившегося на борту корабля-матки.

— Говорит "Сарафанд". Всем модулям геодезической съемки остановиться. Выключить моторы и не двигаться с места до особого распоряжения. Это приказ!

Не успел голос Эвмука замереть, как радиомолчание взорвалось: модули, словно вспугнутые, враз заговорили, и из громкоговорителя посыпались сердитые возгласы.

Модуль Пять как ни в чем не бывало продолжал во мраке идти вперед.

— Видимо, ошибка вышла какая-то, — сказал Сарджнор, — но ты, Войсей, лучше притормози машину и заглуши моторы.

— Зачем? Этот Эвмук просто чокнулся! Что там еще за беда могла приключиться?..

Без всякого предупреждения ультралазерная вспышка с "Сарафанда" расколола ночь на сверкающие осколки, и склон холма перед пятым модулем вздыбился к небу. Войсей резко нажал на тормоза, и машина, пробуксовав немного, остановилась у сверкающего края траншеи, оставленной ультралазером. Упавший сверху осколок камня дробно и оглушительно застучал, скатываясь по крыше, затем наступила мертвая тишина.

— Говорит "Сарафанд"! — вновь загремело в репродукторе. — Повторяю: ни один съемочный модуль не должен делать попыток подойти к кораблю. Каждого, кто нарушит приказ, я буду вынужден уничтожить!

Сарджнор нажал на кнопку радиопередатчика.

— Алло, Эвмук. Говорит Сарджнор, модуль Пять. Капитан, может быть, вам лучше сообщить нам, в чем дело…

Наступила небольшая пауза, затем Эвмук заговорил снова:

— На картографическую съемку планеты отправилось шесть модулей, а теперь их семь. Вряд ли нужно добавлять, что один лишний.

Тревога, словно судорога, прошла по телу Кендара. Он внезапно осознал, что допустил оплошность. Он испугался вовсе не потому, что пришельцы обнаружили его раньше времени, или потому, что у них было более мощное оружие, чем у него.

Ошибка его была в другом: он дал возможность машине, чей внешний облик скопировал, подойти к космическому кораблю достаточно близко, чтобы ее заметили с борта.

Тревога Кендара улеглась, когда он уловил волны страха и замешательства, исходившие от людей в машинах. Существа с подобной психикой никогда не вызывали у него серьезных затруднений. Он остановился, как и они, посылая вперед луч света и время от времени испуская серию радиоволн: на той же частоте, что пришельцы, модулированную их речевой вязью.

На то он и был Кендаром, самым умным, самым способным и самым одиноким существом во Вселенной. Все, что ему нужно было делать сейчас, так это ждать.

Двенадцать человек говорили одновременно. Шесть команд пытались осознать сообщение Эвмука.

Седьмой модуль появился на планете, где нет никакой атмосферы, на планете, которая не только абсолютно безжизненна, но и стерильна в строгом смысле этого слова. Ни один из самых стойких вирусов не мог бы остаться в живых под лучами двойного солнца Прайлы 1. Эвмук снова вышел в эфир.

— Я готов рассмотреть ваши предложения о том, что делать дальше, но давайте высказываться по одному.

Нотки упрека в его голосе оказалось достаточно, чтобы гвалт мгновенно утих, однако Сарджнор чувствовал, как среди экипажей растет паника. Беда в том, что работа на геодезическом модуле никогда не становилась профессией слишком простой она была. Сюда нанимались ловкие малые на год-два, чтобы сколотить состояние, а потом начать собственное дело. И вот теперь сама мысль об опасности навела на них ужас.

Сарджнор вначале едва не вспылил, но потом успокоился, вспомнив, что и сам чуть не поддался панике. Он нанялся в картографическое управление шестнадцать лет назад вместе с двумя двоюродными братьями. Те давно уволились и открыли собственную фирму, куда была вложена большая часть денег, накопленных Сарджнором. Правда, сейчас Крис и Карл требовали, чтобы он лично принял участие в делах фирмы, а не то пусть забирает свои капиталы. Вот почему ему пришлось официально уведомить начальство о своей отставке. В тридцать шесть лет он собирался, наконец, зажить по-человечески: играть в гольф, ездить на рыбалку, а может, жениться и обзавестись семьей. Жаль, что седьмой модуль встал на его пути.

— Капитан Эвмук, по-видимому, здесь до нас побывало другое картографическое судно, — быстро затараторил Гилпси с модуля Три. — Быть может, вынужденная посадка?

— Нет, — твердо ответили с "Сарафанда". — Такая возможность исключается.

Сарджнор нажал на переговорный ключ и спросил:

— А нет ли здесь какой-нибудь подземной установки?

— Карта планеты еще не закончена, однако корабельный компьютер просмотрел все имеющиеся данные. Результат отрицательный.

В разговор снова вмешался Гилпси с Третьего:

— Я понял так, что этот лишний модуль никаких попыток установить связь с кораблем или с нами не сделал. Почему?

— Могу только предположить, что он нарочно затесался в ряды наших модулей, чтобы подобраться как можно ближе к кораблю. Зачем — пока не знаю, однако мне это совсем не нравится.

— Хорошо, но что мы теперь будем делать?

Этот вопрос прозвучал сразу с нескольких сторон.

Последовало длительное молчание прежде, чем Эвмук заговорил:

— Я отдал команду "Стоп!" всем модулям потому, что не хотел рисковать кораблем. Но сейчас, я вижу, риск необходим. Разрешаю всем модулям подойти к кораблю на расстояние тысячи ярдов для осмотра. Каждый, кто подойдет, ближе, будет уничтожен, причем без предупреждения. Понятно? Ну, а теперь: "Шагом марш!"

Когда модуль Пять остановился в тысяче ярдов от "Сарафанда", вдали, за большим кораблем, мерцал только один огонек. Бывалый геодезист пристально вглядывался в него.

— Хотел бы я знать, что там такое, — сказал его напарник.

— Почему бы тебе просто не спросить его об этом? — ответил Сарджнор.

Войсей несколько секунд сидел неподвижно.

— Ладно, сейчас спросим.

Он нажал на переговорный ключ.

— Алло, говорит Войсей, модуль Пять. Мы уже возле корабля. Кто там подходит следующий?

— Ламерекс, модуль Один, — донесся ободряюще знакомый голос. — Хелло, Виктор, Дейв! Рад видеть вас… если, конечно, это вы.

— Разумеется, а ты что думал?

Послышался несколько деланный смех Ламерекса:

— Даже не берусь предполагать…

Войсей собирался выключить микрофон, но затем передумал:

— Надеюсь, Эвмук разберет, что к чему, и без разговоров разнесет в клочья эту семерку, пока она не выкинула что-нибудь с нами.

— А если она ничего выкидывать не собирается, тогда как? Быть может, она просто рада нас подразнить, — заметил Сарджнор и вытащил бутерброд. Он рассчитывал плотно закусить бифштексом на борту корабля, но, похоже, обед запаздывает.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Войсей.

— Даже на Земле есть птицы, которые охотно имитируют голос человека; обезьяны, которые любят во всем подражать людям, причем без всякой задней мысли. Такова манера их поведения, и только. Быть может, эта штука просто сверхподражатель и принимает форму любого нового предмета, который видит, просто так, даже не желая того.

— Существо, способное принять форму сорокафутовой машины?! Ну, Дейв, знаешь ли! Я поверил тебе насчет драмбонсов, но тут ты хватил через край.

Сарджнор передернул плечами и опять принялся за бутерброд. Он видел драмбонсов во время своей сто двадцать первой поездки, на планете с огромным притяжением. То были животные в форме колеса, у которых, в противоположность людям и большинству других живых существ, кровь оставалась постоянно на месте, внизу, а тело непрерывно вращалось, обеспечивая циркуляцию. Бывалому геодезисту с большим трудом удавалось убедить новичков, что драмбонсы действительно существуют — драмбонсы и сотни других не менее странных существ. Главный недостаток нынешних сверхстремительных рейсов состоял в том, что путешествия теперь ничем не обогащали разум и не расширяли кругозор. Войсей, например, находился на расстоянии пяти тысяч световых лет от Земли, но поскольку дороги он и не заметил, то мысленно все еще не вышел дальше орбиты Марса.

На видеоэкране модуля Пять постепенно возникали другие машины, пока наконец все семь не выстроились на равном удалении вокруг черной остроконечной башни "Сарафанда", образовав правильную окружность. Капитан Эвмук хранил молчание, пока машины выполняли маневр, однако реплики, подаваемые командами модулей, продолжали непрерывно доноситься из репродуктора. Кое-кто, видя, что все живы-здоровы и ничего плохого не происходит, с каждым новым мгновением все больше оправлялся от страха. Посыпались шутки…

Смех тотчас оборвался, когда наконец заговорил Эвмук.

— Прежде чем выслушать ваши предложения, — сказал он спокойно, — я хочу напомнить вам приказ — не подходить к кораблю ближе тысячи ярдов. Каждый, нарушивший его, будет немедленно уничтожен. Теперь приступим, как говорится, к прениям.

Наступившее радиомолчание первым прервал самоуверенный и резкий голос Поллена из модуля Четыре. Он побывал в шестнадцати экспедициях и теперь писал книгу о своих впечатлениях. Правда, он ни разу не дал Сарджнору взглянуть на рукопись, и последний сильно подозревал, что его, Сарджнора, Поллен выставил в комической роли этакого всезнающего старожила.

— Мне кажется, — начал было высокопарно Поллен, — что мы здесь имеем дело с классической задачей по формальной логике…

— Короче, Поллен, — сердито прервал его кто-то.

— Хорошо. Так вот, факт остается фактом. Нам надо найти выход из создавшегося положения. Основные параметры задачи таковы: имеется шесть наших ничем друг от друга не отличающихся машин и притаившаяся среди них седьмая…

Сарджнор резко нажал на переговорочный ключ.

— Вношу поправку, — сказал он спокойно.

— Это кто, Сарджнор? — спросил Поллен. — Как я уже сказал, седьмая машина…

— Вношу поправку.

— Это Сарджнор, не так ли? Ну, что тебе надо, Дейв?

— Мне? Просто хочу помочь тебе в логических рассуждениях, Клиффорд. Мы имеем дело с шестью машинами и одним очень интересным живым существом…

— Что?!

— Да… С серым человеком.

Сарджнор терпеливо ждал, когда шум стихнет, искоса поглядывая на сердитое лицо своего напарника. Неужели и он сам выглядел так, когда впервые услышал об этом создании? Предания о нем не были широко распространены, однако нет-нет да и встречались на планетах, где воспоминания коренных обитателей уходили достаточно глубоко в прошлое. Как обычно, факты искажались, но суть оставалась всегда неизменной: серые люди, их борьба с белыми и поражение.

Серая раса не оставила следов, которые смогла бы найти позднейшая армия археологов-землян, однако мифы продолжали существовать. И самым интересным для тех, кто хотел и умел слушать, было то, что рассказчики — не важно, на что они были похожи и какой образ жизни вели: ходили ли по земле, летали по воздуху, плавали или ползали, — называли серых людей тем же словом, каким звали и себя.

— Какой такой серый человек? Что он из себя представляет?

Вопрос этот задал Карлен из модуля Два.

— Большое серое чудовище, монстр, которое может превратиться в любую вещь или в любое живое существо, — объяснил Поллен. — Сарджнор без него и шагу ступить не может и таскает его по всей Галактике.

— Он не может превратить себя в любой предмет, — возразил Сарджнор. Он может изменить только свой внешний облик, а внутри остается все тем же серым человеком. Ты можешь не соглашаться со мной, Клиффорд.

— Я тебя понимаю, Дейв. Серый человек подтвердил бы каждое твое слово…

— Попросим капитана Эвмука пройтись по блокам хранения ксенологических данных и определить: во-первых, вероятность существования серых людей; во-вторых, возможность, что седьмой модуль — один из них.

Сарджнор отметил про себя, что на сей раз шуток не последовало, и вздохнул облегченно. Если он прав, то времени на разговоры у них не осталось. По сути говоря, времени, видимо, вообще было мало. Яркое двойное солнце уже вставало над горизонтом, образованным зубчатыми вершинами далеких гор. В ближайшие семнадцать месяцев планета будет двигаться слишком близко к этим двум раскаленным сгусткам материи, и Сарджнору хотелось бы убраться подальше от Прайлы 1 на это время. Однако этого хотели и не только люди.

* * *
Кендар был весьма удивлен, заметив, что со все возрастающим интересом следит за мыслями этих съедобных созданий.

Его раса никогда не создавала машин, она полагалась на силу, ловкость, быстроту и изменчивость своих больших серых тел. Вдобавок к своему врожденному пренебрежению к технике Кендар несколько тысяч лет провел в мире-пекле, где не выдержали бы никакие машины, как бы хорошо они ни были сконструированы. Поэтому его потрясла мысль, сколь сильно эти хрупкие съедобные создания зависят от своих изделий из металла и пластика. Больше всего его поразило открытие, что, оказывается, металлические скорлупки служили им не только средством передвижения, но и средством сохранения и поддержания жизни.

Кендар попробовал на минуту представить себе, как он вверяет свою жизнь заботам сложного и часто портящегося механизма, но сама мысль заставила его содрогнуться от страха. Он поспешно отбросил ее прочь и сосредоточил свой страшный разум на задаче подобраться как можно ближе к кораблю, чтобы подавить волю и разум всех, кто в нем сидит. Прежде всего, это нужно сделать с тем, кого они называют капитаном Эвмуком, и сделать раньше, чем он пустит в ход свое страшное оружие.

Именно это стало причиной его ошибки, когда он пытался подчинить себе такое создание, как капитан Эвмук.

Сарджнор посмотрел на медную дощечку с лаконичной надписью, приклепанную к корабельной вычислительной установке. На попечение этого искусственного разума они отдавали свою жизнь с первой и до последней минуты каждой картографической экспедиции.

На дощечке было написано:

Э.В.М.У.К.

Члены экипажа полагали, что эти буквы означают: электронная вычислительная машина управления кораблем. Но насколько это соответствует истине, никто точно не знал. Люди, понял внезапно Сарджнор, имеют привычку ко многому относиться, как к само собой разумеющемуся.

Спокойно и тихо, борясь со все усиливающимся чувством голода, Кендар приготовился к атаке.

* * *
Сарджнор с удивлением посмотрел на свою правую руку.

Он собирался выпить стаканчик кофе, чтобы смочить высохшее горло, и потянулся к трубке питания. Рука на четверть дюйма оторвалась от кресла и снова бессильно упала на подлокотник, Сарджнор инстинктивно пытался помочь себе левой, но она тоже не двигалась, и тут он сообразил, что парализован.

Целую минуту геодезист тупо глядел перед собой, а, придя в себя, увидел, что совершенно выдохся в борьбе со своими одервенелыми мускулами. Змейки холодного пота бежали по всему телу. Он взял себя в руки и оценил обстановку, стремясь понять, как это получается, что он все еще способен управлять хотя бы глазными мышцами.

Напарник также был парализован — лишь едва различимая дрожь лицевых мускулов выдавала, что Войсей еще жив. Геодезист бывал на планетах, где животные, защищаясь, окружают себя полем, способным подавлять нервную деятельность других животных. Такие существа чаще всего встречались на планетах с очень большим притяжением, где хищные звери были столь же вялы и медлительны, как их жертвы. Сарджнор попробовал было заговорить с Войсеем, но, как и ожидал, оказался не в состоянии управлять голосовыми связками.

Вдруг до его сознания дошло, что из громкоговорителя по-прежнему раздаются чьи-то голоса.

— Что тут особо думать, — говорил Поллен. — Обыкновенная логическая задача для первокурсников. Это как раз по твоей части, Эвмук. Скажем, ты называешь номер модуля и даешь ему команду — отступить на столько-то ярдов назад. Таким образом настоящие шесть машин отделяются от седьмой или же по одной команде отойдут сразу две…

Сарджнор проклял свою неспособность двинуться с места и дотянуться до переговорного ключа, чтобы заткнуть, пока не поздно, глотку Поллену, но в это время слова последнего потонули в пронзительном, диссонирующем завывании мешающей радиостанции. И Сарджнор с чувством облегчения понял, что это вступил в действие седьмой модуль. Поллен чуть было и не подписал им всем смертный приговор.

Более практично было бы попросить Эвмука обстрелять по очереди каждый модуль маломощным лазерным лучом. Даже если серый человек в состоянии это выдержать, спектрографический анализ обнаружил бы, что у него другой химический состав. Можно было бы еще отдать всем модулям приказ выпустить на равнину своих маленьких ремонтных роботов. Сарджнор сильно сомневался, чтобы чужак сумел повторить маневр, где нужно разделить самого себя на две части.

Существенный недостаток этих способов заключался в том, что серый человек не дал бы людям времени на их осуществление. Правильное решение, если оно есть, должно давать мгновенный ответ, и Сарджнор не верил в свою способность найти его.

Только в силу привычки он вновь и вновь продолжал анализировать ситуацию, перебирая по одному имеющиеся данные, и вдруг понял, что означали доносившиеся из репродуктора голоса. Раз Поллен и другие могли переговариваться между собой, значит, они вне пределов досягаемости серого человека. Значит, тот может воздействовать на людей лишь на относительно небольшом расстоянии.

Открытие его воодушевило. Сарджнор окинул взором видеоэкраны. Неподалеку находились два модуля. Остальные четыре машины были много дальше, на противоположной стороне круга, и, как он заметил, одна из них мигала фарами в робкой попытке перейти на связь с помощью азбуки Морзе. Сарджнор не стал тратить время на расшифровку передаваемого сообщения — частью оттого, что давно забыл эту азбуку, а частью оттого, что все свое внимание сосредоточил на двух соседях, один из которых наверняка был врагом. Вот высоко в небе на фоне звезд замигал огнями "Сарафанд" — это Эвмук откликнулся уверенными высокоскоростными гроздьями точек и тире. Сарджнору хотелось рассмеяться — уж очень кстати Эвмуку не забыли преподать уроки азбуки Морзе.

Продолжающийся вой чужой радиостанции мешал думать, но Сарджнор не сдавался. Смутная, еще расплывчатая идея начала оформляться в его мозгу. Тут, кажется, есть какое-то противоречие…

Войсей потянулся правой рукой к панели управления и включил двигатели. На какое-то мгновение Сарджнор решил, что состояние парализованности кончилось, но тут же убедился, что сам он по-прежнему не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Лицо Войсея побелело, как мел, на подбородке блеснула слюна, и Сарджнор понял, что его напарник действует, как механизм, дистанционно управляемый седьмым модулем. Ну, кажется наступил последний час, подумал Сарджнор. Серый человек решил двинуть вперед их машину, чтобы отвлечь внимание Эвмука. Бывалого геодезиста чуть не хватил удар при мысли, что уж кого-кого, а Эвмука отвлечь никак не удастся, и что он, не задумываясь превратит в пар любого, кто переступит невидимую границу тысячеярдной зоны.

Машина медленно двинулась по шероховатому грунту.

Сарджнор предпринял еще одну отчаянную попытку освободиться от невидимых пут, но все было напрасно. Что задумал седьмой модуль? Радиус действия его ограничен, так что, видимо, он решил совершить отвлекающий маневр, чтобы самому подобраться ближе к "Сарафанду". Но ведь это означает надежду.

Казалось, истина озарила своим светом мозг бывалого геодезиста, но тут же он испугался еще сильнее, если это было возможно. "Я знаю правду, говорил он про себя, — но я не должен о ней думать потому, что серый человек умеет читать мысли на расстоянии. Если я стану думать об этом…"

Руки Войсея легли на рычаги управления двигателями, и модуль рванулся вперед…

"…то серый человек узнает, что… Замолчи! Думай о чем-то другом: о шампанском, которого тебе, может быть, не придется никогда отведать, о драмбонсах, катающихся в собственной луже крови, закрытой со всех сторон, но ни в коем случае не думай о… Ой, я чуть было это не сделал… Я почти подумал о об… А-а: я не в силах удержаться… Эвмук!!!"

* * *
Расстояние, отделявшее Кендара от космического корабля, было столь мало, что, будь он в лучшей форме, он пересек бы его в два прыжка. Сейчас на это уйдет чуть больше времени, но Кендар твердо знал, что остановить его никто не успеет. Он кинулся вперед. За ним, чуть медленнее, чем он ожидал, двинулись к кораблю две машины, взятые им под свое управление. Одно из сидевших съедобных созданий тщетно старалось подавить какую-то мысль, но сейчас не время было заниматься этим. На ходу меняя окраску и форму, Кендар благополучно прошел нужное расстояние — и торжествующе вонзил в корабль свои разум и волю.

Никакого эффекта.

И тут по нему с силой, достаточной, чтобы в мгновение ока уничтожить любое живое существо, ударил ультралазерный луч. Боль была мучительной. Такой ему еще не приходилось испытывать. Но хуже всякой боли оказались мысли, которые он ясно прочел в умах тех, кто находился в корабле, — умах холодных, суровых и решительных.

И в первый раз в жизни его объял страх.

Через мгновение он был мертв.

* * *
Сарджнор, сытый и довольный, откинулся в кресле, закурил трубку и снисходительным взглядом окинул кают-компанию "Сарафанда". Во время торжественного обеда он принял твердое решение, и знал, что оно правильно. Его вполне устраивает роль самого бывалого члена экспедиции. Пусть более ловкие малые выставляют его в своих книгах в смешном виде, а двоюродные братья исключат его, если хотят, из дела — он намерен остаться в картографическом управлении, пока не загнется. Тут его призвание, тут его жизнь.

На противоположном конце стола Поллен вносил в блокнот заметки о прошедшей экспедиции.

— И тогда ты, Дейв, уразумел, что серый человек просто не в состоянии понять машинную философию? — спросил Поллен.

— Да. Серый человек даже в лучшие времена не пользовался машинами. А тысячи лет, проведенные на Прайле 1, где никакая машина не выдержала бы, привели к тому, что наша прочно связанная с машинами жизнь оказалась для него чем-то непостижимым.

Сарджнор затянулся ароматным дымом, глянул сквозь видеоэкран туда, где низко над планетой сверкало яркое двойное солнце, и его охватило мимолетное чувство симпатии к огромному существу, чьи останки все еще валялись на черной выжженной равнине. Это существо так дорожило своей жизнью, что ему и в голову не приходило доверить ее чьим-то, кроме собственных, заботам.

Кэтрин Маклин НЕОБЫКНОВЕННОЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

— Черт побери! А ведь он и вправду взялся за дело! Ты слышишь?

Сквозь открытый люк кабины управления падал солнечный луч и доносился отдаленный голос. Этот голос говорил и умолкал, снова говорил и снова умолкал, но слова сливались в сплошной неясный гул.

— Он вышел и читает им проповедь!

Инженеры приводили в порядок двигатели.

— А может быть и нет. — сказал Чарли, младший инженер. — Ведь он не знает их языка.

— Ему на это наплевать, проповедовать он все равно будет, — сказал Гендерсон, старший инженер и навигатор.

Чарли спросил:

— Почему Миссионерское общество дало ему корабль? Он всем действует на нервы, у него прирожденный дар не ладить с людьми…

— Это-то понятно, — проворчал Гендерсон. отвинчивая гайку. Он был мускулистый, коренастый человек с резкими движениями, привыкший терпеливо относиться к странностям ближнего. — Миссионерское общество просто хотело избавиться от него. А дальше чем сюда его не пошлешь.

Голос, доносившийся снаружи, был звучным и уверенным.

— Бедняга думает, что ему оказали честь, — добавил Гендерсон и вывинтил гайку. Гайка с глухим стуком упала на мягкую обивку пола.

— Во всяком случае, — заметил Чарли, орудуя отверткой, — переводной машиной он пользоваться не может. Она еще не отлажена, мы не знаем как следует их языка. Он не может говорить с ними, раз они его не понимают.

— Ты думаешь? — Гендерсон захватил ключом следующую гайку и сердито повернул ее. — А что, по-твоему, он делает сейчас? Именно проповедует, ни больше, ни меньше.

В машинном отделении было жарко и душно. Чарли выпрямился и вытер лоб.

— Тогда пусть его. Раз они не понимают, то не станут и слушать.

— Мы с тобой не слушали, но нам он все равно проповедовал — нам, — резко произнес Гендерсон. — Скажи спасибо, что мы так удачно нашли планету для высадки и не успели сойти с ума! Такой человек опасен для корабля!

Гендерсон был консерватор. Он предпочитал регулярные полеты с обычной командой и большим числом пассажиров. Только утроенная плата и тройная страховая премия сманили его в этот рейс.

— О… Я лично ничего не имею против проповедей… — Чарли говорил кротко, но взгляд, который он бросил в сторону кабины управления, был несколько напряженным.

— Не стесняйся, говори прямо. Всякие там околичности нужны только в полете, когда все заперты в одной кабине. Я стреляный воробей, Чарли, меня не проведешь. Тебе это не нравилось, да?

— Пожалуй, — задумчиво произнес Чарли. Его пристальный взгляд был неподвижен. — Не могу сказать, чтобы мне это нравилось. Проповедник он неважный. В барах я встречал получше…

Теперь голос проповедника сопровождало что-то вроде глухого эха.

— Он включил переводную машину, Гендерсон. Ему надо помешать.

Чарли был рыж, долговяз, кроток, примерно одного возраста с проповедником; Гендерсон предостерегающе положил ему руку на плечо.

— Я сам. — сказал он и поднялся по трапу в кабину управления.

Кабина была ярко освещена солнцем, проникавшим сквозь арку раскрытого люка. Люк был защищен прозрачной пластикатовой пленкой с ионным покрытием, свободно пропускающей воздух, но непроницаемой для микробов и насекомых.

Инженер повесил на плечо респиратор, взял мундштук в зубы и двинулся сквозь пленку. Она обвила его и склеилась за спиной, заключив его как бы в просторный кокон. Миновав люк, Гендерсон шагнул в металлическую раму, похожую на крокетные ворота в человеческий рост, и приостановился, ожидая, пока рама стянет пленку петлей и заклеит разрыв.

Они пользовались этой тонкой оболочкой вместо скафандра, так как воздух планеты был пригоден и даже приятен для дыхания. Оболочка была лишь мерой предосторожности против инопланетной инфекции.

Вокруг звездолета расстилался травянистый луг с негустым лесом, за ним с одной стороны виднелась синяя полоса моря, а с другой — туманная низкая гряда далеких синевато-зеленых гор. Это было так похоже на пейзажи южных штатов, знакомые Чарли с детства, что молодой инженер заплакал от волнения, когда впервые вышел из корабля. Гендерсон не плакал, но он тоже был потрясен тем, что они нашли планету, такую прекрасную, так похожую на Землю.

Внизу, около трапа, чернела на лугу переводная машина, все еще в ящике на колесной платформе. Это был один из самых новых индуктивных языковых анализаторов; проповедник взял его, надеясь найти населенную планету.

Достопочтенный Уинтон торжественно восседал на ящике, скрестив ноги, словно король на троне. Он говорил плавно, с мягкими интонациями опытного оратора, и прозрачный пластикат слегка приглушал его голос.

Туземцы слушали. Они сидели вокруг ящика и смотрели.

Они были безволосы, только на локтях и коленях у них росли пучки шерсти. Время от времени один из них вставал, бормотал что-то и убегал; иногда приходили другие и тоже садились слушать.

— Не отчаивайтесь, — призывал Уинтон, и голос его звучал, как колокол. Теперь, когда я показал вам свет, вы знаете, что жили во тьме и грехе всю свою жизнь, но не отчаивайтесь…

Переводная машина могла усвоить большое количество слов и фраз на любом языке; если в нее вводили перевод полусотни слов, она на их основе могла воссоздать грамматическую схему туземного языка; и она выдавала перевод любого слова, которое твердо знала. Накануне Гендерсон нашел значение нескольких туземных слов и ввел их в машину, и теперь она глухим низким голосом добросовестно переводила то знакомое, что встречалось в речи проповедника. Ее громовой голос был голосом Гендерсона записанным через фильтр и усиленным в двадцать раз.

— Я… СВЕТ… ВАМ… ВЫ… ЖИЛИ… ТЬМА… ЖИЗНЬ…

Туземцы сидели на траве и слушали в терпеливом недоумении.

— Отец Уинтон, — окликнул Гарри.

Но Уинтон ничего не слышал. Он продолжал говорить, и в голосе его были кротость и прощение.

— Нет, скажите себе только: "Я жил в заблуждении, но теперь я знаю истинный путь к праведной жизни".

Машина переводила:

— СКАЖИ… СЕБЕ… Я… ЖИЛ… ПУТЬ… ЖИЗНЬ…

Гендерсон решил не сообщать проповеднику, что именно переводит машина. Но это надо было прекратить.

— Отец Уинтон!

Проповедник повернулся и благосклонно взглянул- на него.

— В чем дело, сын мой? — Он был моложе инженера и беззаветно верил в свою правоту.

— Сын мой… — пророкотала машина на туземном языке, и туземцы уставились на Гендерсона.

Гендерсон выругался. Туземцы подумают, что он сын Уинтоиа! Но проповедник не знал, что сказала машина.

— Не бранитесь, — мягко произнес он. — В чем дело, Гарри?

— Простите, — сказал Гендерсон, опираясь руками о край ящика. — Выключите ее, будьте добры.

— Добры, — прогремела машина.

Проповедник выключил ее.

— Да? — сказал он, наклоняясь. Он был одет по-старомодному: обтянутые темно-серые брюки и черная рубашка. Гендерсон ощутил смутную неловкость за свои шорты и открытую волосатую грудь.

— Отец мой, неужели вы думаете, что поступаете правильно, проповедуя этим людям? Переводная машина еще не отлажена, и мы ничего не знаем о них. Ученые никогда не заговаривают с туземцами, пока не изучат хорошенько их образа жизни, Я хочу сказать, вы чересчур спешите. Еще рано давать им советы.

— Я пришел, чтобы дать им совет, — мягко возразил Уинтон. — Им нужна моя духовная помощь. Антропологи приходят наблюдать. Они не вмешиваются в то, что наблюдают, — иначе объект наблюдения изменился бы. Но я здесь не для наблюдений, а для помощи. Почему я должен ждать?

Уинтон был весьма искусен в силлогизмах, он всегда ухитрялся повернуть дело так, что оказывался логически правым, хотя Гендерсон был уверен, что он почти всегда ошибается.

— Откуда вы знаете, что им нужна помощь? — спросил инженер. — Может, они живут именно так, как надо.

— Полноте, это просто дикари, а не ангелы. Я почти уверен, что они пожирают друг друга, или истязают, или совершают человеческие жертвоприношения.

— Человекоподобные жертвоприношения, — пробормотал Гендерсон.

— Не играйте словами. Вы сами знаете, что у них должны быть какие-то дикие и гнусные обычаи. Дикари на Земле обычно устраивали оргии и совершали жертвоприношения весной. Здесь сейчас весна, — великий Предначертатель, вероятно, привел нас сюда вовремя, чтобы помешать им.

— О господи! — сказал Гендерсон, вытирая лоб. — Если у здешних туземцев есть весенние обряды, а это вполне возможно, то они наверняка убеждены, что это придает силу солнцу, способствует урожаю и уловам рыбы. Они непременно верят, что без обрядов лето никогда не вернется и они погибнут от голода. Если Уинтон вмешается, они попросту убьют его.

Отец мой, уверяю вас, вмешиваться опасно. Давайте вернемся и сообщим об этой планете. Правительство пришлет сюда ученых. Ведь если ученые обнаружат потом, что мы вмешивались в обычаи туземцев, они сочтут это преступлением. Нас будут ругать в научных журналах.

Проповедник вспыхнул.

— Не думаете ли вы, что я трус, который боится гнева безбожников? Не думаете ли вы, что мы попали сюда случайно? Великий Предначертатель не случайно прислал меня сюда. Я ответствен перед ним, а не перед вами или перед вашими друзьями учеными. Я выполняю его веления! — Он подался вперед и впился в Гендерсона взглядом фанатика. — Ступайте оплакивать свою репутацию куда-нибудь в другое место.

— Антропология не любит подобного вмешательства, — произнес Гендерсон.

Уинтон сверкнул на него глазами.

— Но вы ведь не ученый, Гарри! Вы механик, инженер, так?

— Это верно, — согласился Гендерсон.

Уинтон кротко сказал:

— Тогда почему вы не возвращаетесь на корабль, к своим механизмам?

— Будут неприятности, — мягко сказал Гендерсон.

— К неприятностям я готов, — ответил достопочтенный Уинтон так же мягко. Он достал из своей сумки большой старомодный револьвер и положил его на колено.

Гендерсон пожал плечами и поднялся обратно по трапу.

— Ну и что? — Чарли с чашкой кофе в свободной руке заканчивал проверку регуляторов горючего.

Гарри молча прорезал пластикатовую оболочку, сорвал с себя тонкую пленку, смял ее в комок и бросил в мусоросборник.

— Он сказал, чтобы я занимался своими делами. Так я и поступлю.

Голос проповедника зазвучал снова, и время от времени машина произносила слова на местном наречии.

— Переводчик включен, — заметил Чарли.

— Пускай. Из всей длинной речи этого червяка он перевел только "я жизнь — путь". — Гендерсон мрачно повернулся к книжному шкафу и достал "Руководство к наблюдению и поведению на планетах других миров с примерами".

— Все равно надо прекратить это! — Чарли стал подниматься по трапу.

Гендерсон пожал плечами.

— Попробуй. Пойди и скажи ему, что мащина не действует. Мне надо было бы самому сказать это. Но если я сейчас подойду к нему, я его задушу!

Чарли скоро вернулся.

— Все в порядке. Туземцы боятся Уинтона, но ящик им нравится. И они думают, вероятно, что ящик говорит сам по себе, а Уинтон только лопочет что-то бессмысленное.

— Это так и есть. Они правы.

— Я вижу, он тебе не нравится, — Чарли принялся разыскивать в шкафу второй экземпляр справочника для разведочных групп. — Я сказал Уинтону, что он производит на туземцев плохое впечатление. Это остановило его. Он сказал, что отложит проповеди на недельку, а пока будет изучать туземцев. Но он добавил при этом, что мы должны наладить машину так, чтобы она переводила все его слова. — Чарли улыбнулся. — Так что время у нас есть.

— Время для чего? — проворчал Гендерсон, не поднимая глаз от справочника. — Уж не думаешь ли ты, что мы можем переубедить Уинтона? Этот болван считает, что вмешиваться в чужую жизнь — его священный долг. А попробуй-ка отговорить какого-нибудь болвана от его "священного долга"! Он вмешается и в пиршество людоедов! Так я надеюсь, во всяком случае… Он говорит, что намерен помешать их весенним обрядам. Если у них есть жертвоприношения или что-нибудь еще, что ему не по вкусу, то он помешает этому.

Чарли наклонился к Гендерсону.

— Послушай, мы даже не знаем, есть ли у здешних туземцев весенние обряды. Может быть, их вовсе нет. Или есть, но Уинтон не сможет помешать им. Может быть, нам не о чем беспокоиться. Только нужно пойти и посмотреть. Мы можем написать обо всем, что увидим, и это будет напечатано, когда мы вернемся. — Заметив выражение лица Гендерсона, он добавил: — Может быть, если понадобится, мы сломаем переводную машину:

* * *
Приближалось время дождей. Мелкая река текла в узком русле, и рыбы было много. Спет работал быстро: выбирал рыбу из ловушек, снова опускал ловушки в воду, засаливал рыбу.

Он устал, но ему было приятно вспоминать пиршество прошлой ночи и предвкушать пиршество нынешней. В эту пору были особые кушанья из трав, кореньев и рыбы.

Сегодня вечернее пиршество может оказаться последним для него, ибо на горизонте сгущалась дымка и дожди могли начаться завтра.

Один из пришельцев подошел и стал наблюдать за ним.

Спет продолжал солить рыбу. Не обращать внимания на незнакомца опасно, но если сделать ритуальный знак мира и согласия, то этим ты покажешь незнакомцу, что считаешь его принадлежащим к враждебному племени. А вдруг он из племени друзей? Спет старался быть вежливым и притворился, будто ему безразлично, смотрит на него незнакомец или нет.

Дымка в небе сгущалась, и солнечный свет потускнел.

Спет ловким движением своих коротких сильных рук бросил ловушку обратно в реку. Если он переживет следующую неделю, то руки-у него будут не короткими и сильными, а длинными и слабыми. Он начал вытаскивать следующую ловушку, искоса поглядывая на пришельца.

Пришелец был безобразен. Весь красновато-бурый, как мертвый лист, с уродливыми чертами лица, совершенно безволосый на локтях и коленях, он блестел, словно облитый водой, но эта вода не стекала с него. Он был невысок и коренаст и двигался быстро, как молодой, но не работал. Очень странный, словно ненастоящий, он спокойно стоял, следя за Спетом, не нападая на него, хотя мог бы напасть, потому что не сделал знака мира. Значит, по-видимому, он не принадлежит к враждебному племени.

Быть может, нестекающая вода означала, что пришелец был духом кого-то, кто утонул.

Пришелец продолжал смотреть. Спет уперся ногами в травянистый берег и потянул бечевку ловушки, стараясь показать свою силу, но потянул слишком сильно, и ячейка в сети лопнула. Пришелец вошел в воду и стянул сеть так, что ни одна рыба не ушла.

Это был поступок друга. Но когда ловушка была благополучно вытащена на берег, бурый пришелец отступил и снова принялся смотреть.

Значит, бурый был действительно его родич и член его семьи. Но Спет знал всех своих родичей, и никто из них не выглядел так странно. Следовательно, бурый был духом — духом утонувшего родича.

Спет кивнул духу, переложил рыбу из ловушки в плетеные корзины и засолил ее. Потом присел на корточки, чтобы починить прорванную сеть.

Бурый дух присел рядом с ним, потом показал на ловушку и издал вопросительный звук.

— Я чиню сеть, дедушка, — объяснил Спет. К духу родича следует обращаться почтительно.

Дух приложил руку ко рту, потом указал на землю и снова издал вопросительный звук.

— Земля еще сухая, дедушка, — ласково сказал Спет, не понимая, что хочет узнать дух. Он встал и закинул ловушку в реку, надеясь, что бурый дух оценит его силу. Бурый дух имел вид юноши, совсем как Спет, словно утонул до обряда повешения. Быть может, он явился средь белого дня, потому что Спет должен умереть и присоединиться к духам раньше, чем станет взрослым мужем.

Думать так было страшно. Дымка, сгущавшаяся на горизонте, казалась зловещей.

Бурый дух повторил сказанное Спетом голосом Спета, слегка приглушая слова: "Земля еще сухая, дедушка". Потом указал на землю и издал вопросительный звук.

— Земля, — сказал Спет, думая о смерти и обо всех слышанных им песнях смерти.

Дух повторил слово "земля", и Спет увидел у него на лице выражение удовлетворения; он понял, что дух разучился говорить и что его нужно учить заново, словно новорожденного. Благодаря этому учтивость превратилась в веселую игру.

Работая, Спет показывал на окружающие предметы, произносил их названия, объяснял то, что делает, а иногда пел детские песни труда.

Дух следовал за ним, помогал управляться с сетями, слушал и указывал на то, что хотел узнать. Потом Спет заметил, что пояс его обвивает слепая серебряная змея. Дух поворачивал голову змеи к Спету, когда тот пел, и иногда сам говорил со змеей, делая поясняющие жесты.

Спета покоробило, что змее нечто объясняют, ибо все змеи мудры, а слепая змея — это премудрая змея из снов, та, что все знает. Слепой змее не нужно никаких объяснений.

Они с духом продолжали работать, идя вверх по реке, — вытаскивали ловушки, засаливали рыбу и снова забрасывали ловушки — и Спет рассказывал о том, что делает, а дух говорил об этом змее, обвитой у него вокруг стана.

Но вот бурый дух протянул слепую серебряную змею к Спету, показав знаком, что тот должен говорить с нею.

Спет упал на колени.

— Скажи мне. Премудрая, если соблаговолишь, умру ли я при повешении?

Он ждал, но змея неподвижно лежала у духа на ладони и равнодушно молчала.

Спет встал и отступил.

— Благодарю тебя, о Премудрая.

Дух заговорил со змеей, заговорил очень тихо, с осторожными жестами, потом снова обвил ее вокруг пояса и помог Спету нести засоленную рыбу.

Солнце почти зашло.

* * *
Возвращаясь в хижину своей семьи. Спет проходил мимо Говорящего Ящика. Бормочущий черный дух сидел сверху и бормотал, как всегда, но на этот раз Ящик остановил Спета, заговорил с ним, назвав его по имени, и стал расспрашивать о его жизни.

Спет нес тяжелый груз соленой рыбы в двух корзинах на коромысле, которое лежало на его сильном плече. Он устал. Он стоял посреди луга, где в другие времена года текла река.

Серебряная хижина духов бросала на луг длинную тень. Ноги у Спета устали, ибо он долго бродил по реке, а разум устал оттого, что бурый дух целый день задавал ему вопросы, поэтому Спет сказал первое, что пришло ему в голову: он объяснил, что должен вскоре умереть. Обряд Повешения, делающий юношей взрослыми, начнется с первым дождем; для этого обряда предназначены пятеро, большинство обычно выживает, но Спет думает, что сам-то он умрет.

Ящик умолк, и дух наверху перестал бормотать; и Спет понял, что это правда, ибо люди умолкают перед лицом правды, о которой не хотят говорить вслух.

Он сделал Ящику учтивый прощальный жест и направился к своей хижине, чувствуя себя очень расстроенным. На вечернем пиршестве дети весело поедали рыбу и коренья, а худые взрослые довольствовались кореньями и травами. Спет, единственный среди родичей, готовился к посвящению во взрослые, и ему нужно было бы хорошенько есть, чтобы толстеть и накапливать силы, но вместо этого он вышел, вглядываясь в нахмурившееся небо. Он не вернулся больше к пиршеству, а прислонился, дрожа, к стене хижины, не в силах даже уснуть. Прямо перед ним лежали маленькие плоскодонные лодки его семьи, лежали в пыли позади хижины, ожидая счастливых дней дождя. Никогда больше ему не плавать в этих лодках!

Висеть вниз головой — это болезненный путь к тому, чтобы стать взрослым, но кто сумел выжить, тот на это не жалуется. А для него повешение станет трудным путем к смерти.

Задыхаясь, подгоняемый новостью, достопочтенный Уинтон подбежал к двум инженерам, притаившимся на берегу реки.

— Я узнал… — начал было он.

— Тес! — сказал один из них, не оборачиваясь.

Они не отрываясь смотрели на маленькое животное у самого берега.

Уинтон подошел ближе и присел сзади.

— У меня есть новости, интересные для вас. — Он понизил голос до шепота, но торжество скрежетало в этом шепоте, как напильник по стеклу.

— Расскажете, когда это кончится, — прервал его Гендерсон. — Погодите.

Молодой проповедник проследил за их взглядами и увидел четвероногого зверька, большеглазого и острозубого, слабо барахтающегося в поднимающейся воде. Чарли делал с него снимки.

— У него лапы увязли, — прошептал Уинтон. — Почему вы не поможете ему?

— Оно укореняется, — шепотом ответил Гендерсон. — Мы боимся помешать ему.

— Укореняется? — Уинтон был в недоумении.

— У него две жизненные стадии, как у морской уточки[1] Вы знаете, она сначала бывает личинкой и плавает свободно, а потом закрепляется и превращается в такую ракушку. У этого зверька тоже есть стадия закрепления, и она сейчас как раз начинается. Когда вода дойдет ему до шеи, он свернется под водой в клубок, вытянет вверх передние лапки и превратится во что-то подобное водоросли. Сейчас он укореняется задними лапками. Это уже третий случай.

Уинтон взглянул на барахтающегося зверька. Вода дошла зверьку почти до шеи. Большие блестящие глаза и оскал мелких зубов выражали страх и недоумение. Уинтон содрогнулся.

— Ужасно! — прошептал он. — Знает ли оно, что с ним происходит?

Гендерсон пожал плечами.

— По крайней мере знает, что вода поднимается и что оно не должно убегать. Оно должно оставаться на месте и врыться лапами в дно. — Он увидел выражение лица Уинтона и отвернулся. — Инстинкт — это могучее стремление. Бороться с инстинктом нельзя. Поддаться ему — приятно. Так что это не так уж и плохо.

Достопочтенный Поль Уинтон всегда боялся утонуть. Он отважился бросить на зверька, готового превратиться в водоросль, еще один взгляд. Вода подступала к самой шее, зверек старался поднять голову и дышал часто, тихо повизгивая.

— Ужасно! — Уинтон повернулся и отвел Гендерсона подальше от берега. Мистер Гендерсон, я сейчас узнал кое-что.

Он был очень серьезен и с трудом подыскивал слова.

— Ну, говорите, — поторопил его Гендерсон.

— Я узнал это от одного туземца. Переводная машина сегодня работала лучше.

— Мы с Чарли недавно ввели в нее сотни четыре слов и фраз. Мы расспрашивали туземцев целый день. Кстати, вы, кажется, говорили, что не будете пользоваться переводной машиной, пока она не будет готова?

— Я только проверял ее. — Уинтон почти извинялся. — Я только расспрашивал.

— Ладно. — Гендерсон мрачно кивнул. — Так что же случилось? Вы здорово чем-то расстроены.

Уинтон отвернулся, словно разглядывая реку и прибрежные купы кустов и деревьев. Потом поглядел на дальние холмы.

Вид у него был неуверенный.

— Прекрасная зеленая страна! Она кажется такой мирной! Бог щедро оделяет красотой. Это доказывает его доброту. Когда мы думаем, что бог жесток, то это только по своему неразумию. На самом деле бог не жесток.

— И это все, что вы хотели мне сообщить? — жестко спросил Гендерсон.

Уинтон вздрогнул и продолжал:

— Гендерсон, вы заметили, что здесь есть два вида туземцев? Одни-высокие, худые, медлительные, другие — маленького роста, коренастые и сильные. Они-то и делают всю работу. Коренастые — обычно дети и юноши. Так?

— Я это заметил.

— Как вы думаете, что это значит?

— Мы с Чарли говорили об этом. — Гендерсон был слегка озадачен. — Это только догадка, но мы думаем, что высокие — это аристократы. А сильные, коренастые работают на них.

Густые тучи громоздились над дальними холмами. Вода в реке медленно поднималась.

— Маленькие — это дети высоких. Высокие и худые — это взрослые. И все взрослые больны, вот почему всю работу выполняют их дети.

— Что такое?.. — начал было Гендерсон, но Уинтон, заглушив его слова, горячо продолжал, не сводя глаз с отдаленных холмов:

— Они больны потому, что с ними что-то сделали. Когда юноши, сильные и здоровые, готовятся стать взрослыми, их… их вешают вниз головой. На много дней, Гарри, может быть, больше чем на неделю — переводная машина не могла сказать, на сколько. Некоторые умирают. Остальные… остальные вытягиваются, становятся худыми и длинными. — Он запнулся и с усилием продолжал: — Юноша туземец не мог сказать, когда это начали делать и зачем. Это длится уже так долго, что никто не помнит.

Неожиданно, к неприятному удивлению Гендерсона, проповедник упал на колени, сжал руки и, запрокинув голову и закрыв глаза, произнес молитву:

— Господи, не знаю, почему ты так долго медлил показать им истинный свет, но благодарю тебя за то, что ты послал меня прекратить эту жестокость!

Он быстро встал и отряхнул колени.

— Вы мне поможете, да? — обратился он к Гендерсону.

— Откуда мы знаем, что это правда? — нахмурился Гендерсон. — Мне это кажется чепухой.

— Чепухой? — Внезапный гнев помог Уинтону вернуть себе уверенность. — Но, Гарри, вы всегда говорите так, словно знакомы с антропологией. Вы, конечно, знаете, что у дикарей бывают обряды посвящения юношей. Это для того, чтобы испытать их мужество. Мальчиков истязают, и того, кто выдержит пытку, не издав ни стона, признают мужчиной и наделяют всеми правами взрослого. Низкая жестокость! Власти всегда прекращали ее.

— Здесь ни у кого нет власти, чтобы запрещать что-то кому-нибудь.

Обряд посвящения показался Гендерсону чудовищным, и он возражал только потому, что Уинтон всегда был не прав, а значит, не прав и теперь. Соглашаться с этим человеком было опасно. Это значило — ошибаться вместе с ним.

— Нет власти? А власть бога?

— Ну да, бога! — грубо возразил Гендерсон. — Если он вездесущ, то, значит, был здесь раньше вас. И он не сделал ничего, чтобы остановить их. Вы их знаете только неделю. А бог — как давно он знает их?

— Вы не понимаете. — Уинтон говорил с полной убежденностью. — Это не просто удача, что мы нашли эту планету. Это моя судьба. Мне предначертано заставить этих людей прекратить свои обряды. Я послан сюда богом.

Гендерсон весь побелел от гнева. Два месяца он терпел надменность проповедника, запертый вместе с ним в тесной кабине звездолета, терпеливо выслушивал его проповеди, не позволяя себе возмущаться ради спокойствия на корабле. Но сейчас он был под открытым небом, и чаша его терпения переполнилась, и он не намеревался больше сносить высокомерие Уинтона.

— Вот как? — ядовито спросил он. — Ну, так я тоже участвую в этой экспедиции. Откуда вы знаете, что бог не послал меня помешать вам?

Чарли окончил съемку подводного превращения зверька и вышел на берег, складывая свой подводный киноаппарат. Он вышел вовремя — он увидел, как Уинтон ударил старшего инженера по лицу, разразился проклятиями, повернулся и убежал.

Минут через десять Гендерсон, наконец, растолковал Чарли, чем вызвано волнение проповедника. Они лежали на берегу, глядя в воду и любуясь отражением заката в водяной ряби.

— Хотел бы я знать, что сейчас делает этот червяк Уинтон. — Гендерсон перевернулся на спину, лениво глядя в небо. — Я таки допек его. Теперь он не будет нести свою чепуху с надуто-покровительственным видом. Может быть, он даже станет называть меня Гендерсоном, а не Гарри.

— Не требуй слишком многого. — Чарли сорвал травинку и рассеянно пытался перекусить ее, но ему помешала прозрачная пластикатовая пленка. Он отбросил травинку. — Как мог этот червяк стать миссионером? Он не умеет ладить с людьми. А для его работы это главное.

— Очень просто, я же говорил тебе, — ответил Гендерсон, глядя в темнеющее розовато-фиолетовое небо. — Его уговорили стать миссионером, чтобы убрать куда-нибудь подальше. Только не говори ему. Он думает, что избран за красноречие.

Он снова перевернулся на живот и поглядел на реку. Теперь она была холодного темного цвета, с серебристой рябью.

— Туч над горами все больше. Если пойдет дождь и река поднимется, то возможно наводнение. Вероятно, нам придется переменить стоянку.

— Уинтон говорил, что туземец упоминал о наводнении. Нам нужно расспросить его поподробнее.

Они пошли разыскивать проповедника.

* * *
То, что Уинтон рассказал им, было тревожным и неясным.

— Это Спет, — заключил Гендерсон. — Это тот, кого я расспрашивал весь вечер. И он сказал, что должен умереть.

Уинтон был серьезен и бледен. Он сидел, сгорбившись, у навигационного стола, словно испуганный собственным решением действовать.

— Да. Он сказал мне, что должен умереть. Сказал, что его повесят на дереве вниз головой, как только начнутся дожди, ибо он уже достаточно вырос.

— Но он говорил, что другие юноши выдерживают это испытание. Может быть, он ошибается, говоря о смерти? Может быть, это не так страшно?

— Он сказал, что многие умирают. — Руки Уинтона неподвижно лежали на столе. Внезапно он загорелся гневом. — О низкие дикари! Какая жестокость! Какая жестокость! — Он повернулся к Гендерсону, и в голосе его не было обычной снисходительности. — Пожалуйста, настройте переводчик так, чтобы он переводил мои слова в точности. Мне не хочется стрелять в них, чтобы заставить прекратить уто. Я только объясню им, что богу не угодны их поступки. Они должны понять меня.

Потом он обратился к Чарли, стоявялему рядом:

— Дикари называют меня "Энксим". Что это значит? Не считают ли они меня божеством?

— Это значит "Большой ящик", — резко ответил Гендерсон. — Они все еще думают, что говорит ящик. Я заметил, что, отвечая, они смотрят на ящик, а не на вас. За кого они принимают вас, не знаю.

В эту ночь дождя не было. Уинтон заснул только под утро.

* * *
Спет тоже был рад, что дождь не начался. На следующий день он как всегда ловил рыбу. Река набухла и бежала у берегов высоко и быстро. Ловить рыбу было сначала нелегко, но потом пришел бурый дух и привел с собой другого такого же, и оба они помогали Спету вытаскивать ловушки. Новому духу тоже хотелось научиться говорить, так что всем им было очень весело: оба духа проделывали самые обычные вещи, а Спет говорил им нужные слова и пел песни.

Один из них научил его слову на языке духов, и он понял, что это так нужно, ибо он сам скоро станет духом.

Возвращаясь вечером с рыбой к своей хижине, он опять проходил мимо Говорящего Ящика. И Ящик снова говорил с ним и задавал ему вопросы.

Черного духа, обычно бормотавшего на Ящике, сейчас там не было, но рядом с Ящиком стоял бурый, только что помогавший Спету ловить рыбу, и тихонько говорил что-то всякий раз, когда Ящик спрашивал Спета. А когда Спет отвечал, то Ящик тихонько говорил что-то духу. Казалось, они обсуждают ответы Спета. Он не знал, почему они обсуждают его ответы, но это было их делом, и они сказали бы ему, если бы захотели.

Когда он уходил, то бурый дух сделал ему жест уважения и взаимопомощи в работе, и Спет ответил тем же, польщенный уважением со стороны духа своего родича.

Он не вспоминал о своем страхе, пока не оказался у хижины.

Начинался дождь.

Чарли поднялся по трапу и вошел в корабль. Гендерсон расхаживал взад и вперед, сутулясь, сжимая кулаки; лицо у него было напряженное и тревожное.

— Как дела? — беспечно спросил Чарли, разрезая пластикатовую оболочку.

Гендерсон остановился и выхватил из коробки сигару.

— Очень плохо. Уинтон был прав.

Чарли скомкал пленку и швырнул ее в мусоросборник.

— Туземцы действительно совершают этот обряд. — Гендерсон откусил кончик сигары и торопливо закурил. — Я спрашивал Спета. Да, юношей вешают вниз головой на деревьях при первых весенних дождях. Да, это больно, да, некоторые умирают. Нет, он не знает, почему и зачем это делается. Ха! Гендерсон отбросил сигару и снова зашагал по кабине, свирепо нахмурившись. Поколение за поколением они истязают так своих юношей, и старшие не могут вспомнить, как и почему это началось и почему продолжается…

Чарли облокотился о навигационный стол, следя глазами за Гендерсоном.

— Может быть, — тихо произнес он, — для этого обычая есть какие-нибудь причины…

— Причины для того, чтобы вешать человека вниз головой на целую неделю? Назови мне хотя бы одну!

Чарли ответил не сразу.

— Я сейчас из здешнего поселка, — заговорил он меняя тему. — Уинтон начал действовать. Он поставил переводную машину посреди поселка, а сам сидит на ней и говорит им, что бог на них смотрит и все такое. Я хотел увести его, так он в меня прицелился. Он сказал, что прекратит это подвешивание пусть даже ему придется убить нас обоих и половину туземцев.

— Пусть попробует остановить их своими разговорами! __ Гендерсон вновь зашагал по кабине. — Болтун! Болтовней тут не поможешь. Болтовня сама по себе ничего не стоит, Я сделаю проще. Я украду Спета и спрячу от них. Чарли, дикари совершают обряды только в определенное время. Мы выпустим Спета через неделю, и никто его не тронет. Они просто будут ждать следующего сезона дождей и следить за тем чтобы деревья на них не гневались или что-нибудь в этом духе. Когда они увидят, что Спету удалось обойтись без подвешивания они поймут, что юноша может стать здоровым взрослым мужчиной без всякого подвешивания и вытягивания.

— А на следующий год Спет, может быть, и сам догадается спрятаться. И не только он. Может быть, и другие тоже решатся убежать и спрятаться.

— Хорошая выдумка, — сказал Чарли, следя глазами за шагающим Гендерсоном. — Не буду напоминать тебе, что ты поклялся больше ничего не выдумывать. Но сейчас я с тобой дружище. Как нам найти Спета?

Гендерсон сел улыбаясь.

— Мы увидим его завтра на реке. Не нужно предпринимать ничего, пока не начнется дождь.

Чарли начал шарить в ящике с инструментами.

— Придется достать пару фонариков. И поторопиться. Нужно поскорее найти Спета. Дождь уже идет — начался почти час назад.

* * *
Тьма и дождь, и висеть вниз головой было странно. Не так торжественно, как говорится об этом в песнях, скорее даже обыденно: так же, как ловить рыбу, и строить хижину, и сидеть за едой с братьями. Только весь мир казался перевернутым.

Ствол дерева был рядом, толстый и прочный, земля — над головой, как крыша, поддерживаемая деревом, а небо — под ногами, очень далеко. И при виде облаков, кипящих в глубине неба, он боялся упасть туда. Небо было как озеро, можно упасть в небо, как камень в воду. Если упадешь в небо, то будешь падать долго-долго…

Дождь шел снизу, с неба. Ступни и кисти были связаны крепко, но не больно, ибо старшие связали его мягкой веревкой из многих прядей, так, чтобы кровь не застаивалась. Руки были привязаны к бокам, а кисти прикреплены к той же веревке, которая стягивала лодыжки. Это было странно-удобно.

Старшие руководствовались опытом множества поколений и выбрали высокое дерево с веткой, росшей высоко над разливом.

Старшие выглядели мудро и уверенно, и он доверился им, когда они связывали и вешали его очень осторожно, тихонько переговариваясь между собой. Потом они оставили его одного.

Ровный дождь барабанил по сучьям и молодым весенним листьям, ручейки разбегались по земле. Спет знал, что реки где-то выходят из берегов, заливая леса и луга. В поселке улица становится грязной, и дети пытаются вести по ней лодки, нетерпеливо ожидая высокой воды, чтобы увидеть быстрый, холодный разлив, увидеть, как хижины поселка оседают и расплываются, растворяются и исчезают под гладкой водяной поверхностью.

В течение месяца разливов все будут жить в лодках. Сначала племя поплывет вверх по реке, вдоль берега, встречаясь с другими племенами, обменивая корзины, рыболовные крючки и засоленную рыбу на солонину. Они будут рассказывать друг другу старые сказки и петь песни, дополняя их подробностями, услышанными в дальних краях. Прошлый раз им повезло: они встретили большое животное, захваченное разливом и не способное противиться охотникам. Люди враждебного племени отдали за шкуру половину жареного мяса и спели большую песню, которой еще никто не слышал. Это было замечательное пиршество!

Потом стаи лодок вернутся на озера, затопившие леса и луга; люди снимут больных и умирающих юношей, подвешенных к деревьям, будут ухаживать за ними, кормить, называть "старшими". И опять поплывут в поисках еды, будут бороться с бурями, добывать соль, подбирать утонувших животных, ловить морских рыб в высыхающих озерах.

А когда дожди прекратятся, они вернутся. На сырой вязкой земле начнут строить хижины из мягкой свежей глины, оставленной разливом. Будут петь и работать.

Но Спет уже не увидит этих дней.

Он висел на дереве вниз головой, и холодный дождь хлестал его по коже. Становилось слишком темно, чтобы различить бледное небо. Он закрыл глаза, и под сомкнутыми веками у него поплыли воспоминания, а потом сны.

— Вот он! Как нам снять его? Ты взял нож? Как к нему подняться? Скользко. Не могу влезть. Подожди, я помогу тебе.

Вспышка света, слишком длительная для молнии, продолжалась целую секунду. Спет очнулся, глядя в темноту, он искал уже погасший свет. Он услышал голоса, говорящие на непонятном языке.

— Не надо фонарика, он испугается.

— Ты объяснишь ему, что мы делаем.

— Нет, не сейчас. Он пойдет с нами. Спет уже стал моим другом.

— Ну и корни же у этих деревьев! Как ветви!

— Как у мангровых…

Возле Спета появилась темная фигура и поползла по ветке.

— Отвязываю веревку. Спущу его медленно, а ты лови, чтобы он не треснулся головой, ладно?

— Ладно. Спускай.

Голоса умолкли, мир завертелся, и ствол дерева начал двигаться мимо лица Спета.

Вдруг его охватили мокрые руки, и голос бурого духа сказал:

— Поймал?

Тотчас же веревка перестала тянуть Спета за ноги, и он свалился вниз головой на бурого духа. Они упали на гладкие высокие корни и скользили с одного на другой все ниже и ниже, пока не оказались на мокрой земле. Дух что-то сказал и стал развязывать сложные узлы на лодыжках и запястьях Спета.

* * *
Странно было сидеть на мокрой земле, покрытой прошлогодними листьями. Если стоять вверх головой, лес кажется каким-то странным. Спет запел песню смерти.

Бурый дух помог ему встать и сказал отчетливо на языке племени Спета:

— Идем, мальчик, петь ты будешь, когда мы придем домой.

Его товарищ спрыгнул с нижней ветки на высокий корень дерева, скользнул по нему и упал на землю рядом с ними.

Бурый дух сказал на языке Спета:

— Не время отдыхать, пошли.

Было совсем темно, с ветвей текли потоки воды. Они пошли по лесу, сделав Спету знак следовать за ними. Спет размышлял, не стал ли он уже духом. Может быть, духи берут его в свою страну заживо? Вероятно, потому, что он их родич. Это было хорошо с их стороны, это была большая милость. Он последовал за ними.

Дождь ослабел и лил легко и ровно, так он будет лить несколько дней подряд. Но идти было трудно: земля стала скользкой от мокрых листьев и мягкой, словно она вспоминала о том, что была частью реки. которая покинула ее только год назад. Духи переговаривались между собою на Языке духов: иногда они спотыкались, скользили и падали, помогали друг другу подняться и торопили Спета.


В лесу приятно пахло мокрой землей и молодыми листьями. Грязь и вода холодили болевшие ноги, и Спету почему-то захотелось остаться в лесу, сесть и, может быть, уснуть. Начинался разлив, а лодки у духов не было.

— Скорее, Спет! Мы идем к большей лодке. Скорее, Спет!

Почему они скользят и спотыкаются в лесу, а лодки у них нет? И почему они боятся? Разве духи могут утонуть, эти духи, казавшиеся всегда мокрыми? Если они уже утонули когда-то, то неужели они должны снова и снова испытывать это и каждый год гибнуть в разливе? Что-нибудь неприятное, однажды случившись, повторяется в снах снова и снова. И тот, кому это снится, переживает все каждый раз заново. В стране снов нет памяти. Эти духи пришли из страны снов, но они пожелали сейчас быть с ним. Видимо, они должны подчиняться всем законам страны снов. Им придется утонуть снова, их лодка далеко, и они спешат к тому месту русла, где вода поднимается выше всего.

Спет вдруг понял, что они хотят, чтобы он тоже утонул. Он не сможет стать духом, пока не умер.

Он вспоминал, как при первой же встрече с ними подумал, что они кажутся мокрыми, ибо утонули когда-то. И чтобы стать похожим на молодого, веселого, бурого, блестящего от воды духа, он должен утонуть, как утонули они, молодым и веселым, пока Повешение не превратило его в печального старшего.

Он не хотел показывать, что отгадал их намерения. Спеша вместе с ними туда, где разлив должен был стать всего сильнее, он попытался вспомнить слова, на которых прервал песнь смерти, и запел с этих самых слов, чтобы пением прогнать страшные мысли и страх. Холодный дождь хлестал по его лицу и груди.

* * *
Каждый из них был охвачен своими страхами.

Когда они выбежали на опушку, инженеры с облегчением увидели, что звездолет стоит на месте, как светлая башня среди воды. На месте луга теперь было длинное озеро, отражавшее слабый свет и рябое от дождя.

— Как мы доберемся до корабля? — обернулся Чарли.

— Высоко ли стоит вода? Покрыла ли трап? — деловито спросил Гендерсон, щурясь от дождя.

— Еще нет. Я вижу, из воды торчит трава. Тут неглубоко.

Чарли осторожно шагнул в серебристую воду. Ноги его ушли в упругую губчатую траву, вода запенилась у щиколоток.

— Тут мелко.

Они двинулись к кораблю. Несильное вначале течение с каждым шагом становилось сильнее, уровень воды повышался.

— Гендерсон, постойте!

Тропинка, ведущая в селение, была теперь близко. Она шла из леса к берегу далекой реки серебристой водяной лентой среди темных кустов. По тропе, спотыкаясь, бежала темная фигура, окруженная серебряным блеском поднимающейся воды.

Уинтон подбежал к опушке, где кусты оканчивались и начинался луг; он увидел озеро, в которое превратился луг, и остановился.

— Гендерсон! Чарли!

— Идите, тут пока еще неглубоко! Скорее! — Чарли настойчиво махнул рукой. Они стояли в тридцати футах от него, среди ровного серебра поднимающейся воды. Она доходила им уже до колен.

Уинтон не шевельнулся. Он взглянул на блестящую воду, и голос его перешел в пронзительный крик:

— Это озеро, нужна лодка!

— Здесь мелко! — крикнул Чарли. Оба инженера остановились.

Голос Уинтона упал, но его хриплость выдавала такое отчаяние, словно он продолжал кричать.

— О, прошу вас!.. Я не умею плавать…

— Ступай за ним, — обратился Гендерсон к Чарли. — Я отведу Спета к кораблю и вернусь помочь тебе.

Чарли побежал к неподвижной фигуре у опушки.

— Почему вы не предупредили, что ушли? — Он подошел и пригнулся перед ошеломленным проповедником. — Ну, садитесь. Вот вам такси.

— Что такое? — спросил Уинтон тихим, слабым голосом.

Вода поднималась выше.

— Лезьте мне на спину! — нетерпеливо сказал Чарли. — Я вас повезу.

— Дома скрылись под водой, а они уплыли в лодках и бросили меня одного. Сказали, что я злой дух. По-моему, они все-таки совершили повешение, хотя я говорил им, что это грех. — Голос Уинтона звучал невнятно. Он взобрался к Чарли на спину.

— Говори громче, не лопочи, — пробормотал Чарли.

Дверь звездолета была открыта, нижняя часть трапа покрыта водой.

— Кажется, здесь течение, — проговорил Уинтон, пытаясь говорить спокойно.

Чарли промолчал. Уинтон был прав, но человеку, болезненно боявшемуся утонуть, незачем было знать, что они пересекают русло, в которое вернулась река.

— Почему вы бежите? — спросил Уинтон.

— Хочу догнать Гендерсона.

Как только они очутятся в звездолете и закроют люк, на воду можно будет не обращать внимания. Там, внутри, можно не говорить Уинтону о том, что было снаружи. Звездолет превратится в хорошую подводную лодку.

Вода доходила Чарли до колен, он бежал, тяжело покачиваясь. Уинтон нервно подбирал ноги, стараясь не касаться воды.

— Кто это с Гендерсоном?

— Спет — юноша туземец.

— Как вы уговорили его уклониться от обряда?

— Мы нашли его повешенным и сняли.

— О! — Уинтон помолчал, пытаясь осмыслить тот факт, что инженерам удалось спасти кого-то. — Это совсем другой метод. Я говорил, но они не захотели слушать. — Тон у него был извиняющийся, а голос прыгал и обрывался, когда Чарли спотыкался на ходу. — Они даже не отвечали, даже не посмотрели на меня. Когда вода поднялась, они уплыли в лодках, а мне не оставили ни одной.

Чарли снова споткнулся и упал на одно колено. Оба забарахтались по грудь в воде, но Чарли поднялся, крепко держа своего пассажира за лодыжки.

Когда Уинтон заговорил снова, голос у него звучал спокойно, хотя и слишком высоко.

— Я просил у них лодку, но они даже не взглянули на меня.

Чарли не ответил. Он уважал старания Уинтона скрыть страх. Прикосновение воды может вызвать ужас у человека, одержимого боязнью утонуть.

Он не мог придумать, как отвлечь внимание Уинтона от опасности, и отчаянно надеялся, что тот не заметит, как повышается уровень воды. Он уже не мог бежать, вода была выше колен. Сквозь сплошную стену дождя почти ничего нельзя было разглядеть, но Чарли показалось, что он видит как далекие фигурки Гендерсона и Спета приближаются к лестнице звездолета.

— Мы движемся медленнее… — Голос Уинтона был хрипом ужаса.

— Незачем спешить… — Чарли с трудом набрал дыхание, чтобы говорить обычным голосом. Завеса дождя приподнялась на мгновение, и они увидели звездолет, черный на фоне неба, и трап, ведущий к открытому люку. Трап был наполовину под водой. До него, казалось, было еще далеко.

Пока они смотрели, в звездолете зажегся свет.

Добравшись до входа в корабль, Гендерсон повернул выключатель, и вспыхнули лампы.

Спет был поражен. Из хижины духов вдруг брызнуло солнце, и его лучи заиграли на падающих дождевых каплях.

Капли сверкали белыми искрами.

— Солнечный свет, — сказал Спет духу своего родича, словно оправдываясь.

Бурый дух кивнул и повел его вверх по трапу, сквозь странный, сверкающий солнечный луч, и эта лестница была жесткою и непривычной.

— Не входи, пока я не вернусь, — сказал дух, с трудом произнося слова. Держись и жди меня, — крикнул бурый дух кому-то из остальных духов и спустился в воду.

Спет пошел вниз за ним вслед, пока его болевшие ноги не очутились в мягкой, холодной грязи, и тогда он послушно схватился за поручни и стал ждать. Вода охватывала его тело плещущим объятием, а ветер пел над ним смертную песнь.

Яркий блеск странного солнечного света на пляшущей воде был красив, но глаза у Спета начали болеть от него. Он закрыл их и тогда услышал еще один звук, кроме ветра. Два звука.

В одном звуке он узнал первую волну разлива, рвущуюся сквозь деревья на севере, приближающуюся к ним; и он знал, что должен поспешить и утонуть раньше, чем она придет сюда, потому что эта волна причиняет сильную боль.

Другим звуком был голос черного духа, того, что всегда бормотал, сидя на Говорящем Ящике. Спет открыл глаза и увидел, что черный дух едет на плечах у бурого, а тот и его друг, второй бурый дух, приближаются по пояс в воде к Спету и к лестнице.

Черный дух все время бормотал, и Спет слегка встревожился при мысли, что он принесет несчастье своими заклинаниями, ибо у этого духа могут быть другие помыслы, чем у дружественных бурых духов.

— Спет, поднимайся по трапу! — крикнул бурый дух. — Там, внутри, сухо. Не смотри так, бояться больше нечего. Мы войдем туда и закроем двери, и вода не попадет к нам. Идем, Спет!

Уинтон в ужасе закричал:

— Он превращается в водоросль! Скорее тащите его из воды! На помощь!

Дух с черной кожей и белым лицом, должно быть, хотел утащить его к себе в темную страну. Крича, он сбегал по лестнице к Спету. Слишком поздно: Спет знал, что теперь он легко попадет в туманную страну утонувших вместе с пришедшими за ним дружественными духами. Он почувствовал, как его ноги врастают в грязь и пускают корни и эти корни уходят все глубже, и его охватила радость, когда он понял, что это так и нужно, что это нужнее и естественнее, чем превращение в высокого, унылого старшего.

Ему не хватало воздуха, и он задыхался. Но как раз в тот миг, когда крючковатые пальцы черного духа вцепились ему в шею, Спет набрал полные легкие воздуха и наклонился, погрузившись в темную ласковую воду, уходя прочь от болезненной красоты яркого света и движущихся форм. Вода сомкнулась над ним, и звуки исчезли.

Он еще чувствовал, как костлявая рука черного духа тянет его за шею, он успел увидеть и бегущих к нему бурых духов и знал, что они не позволят причинить ему вред… а потому оставил всякие страхи и, нагнувшись глубже в темноту, погрузил руки с растопыренными пальцами глубоко в грязь и охватил лодыжки, словно всегда знал, как это делается. Пальцы сомкнулись, и разомкнуть их было уже нельзя. Они никогда не разомкнутся больше. Он почувствовал мягкий толчок, когда первая волна разлива прошла над ним, но не обратил внимания на нее. Со смешанным чувством ужаса и уверенности в том. что поступает правильно, он открыл рот и всей грудью вобрал в себя холодную воду.

Мысли оборвались. Как только вода ворвалась ему в легкие, окоренившееся водяное существо — давно забытая взрослая форма Спетова вида — начало новую, лишенную мыслей, псевдорастительную жизнь.


Первая волна разлива почти достигла люка. Она захлестнула инженеров, которые тащили кричавшего человека; а когда она прошла, трое людей еще были на трапе. Один из них ударил кричавшего, и они внесли его внутрь.

* * *
У Гендерсона некоторое время была истерика. Но потом он успокоился, составил короткий отчет для Комитета по исследованию планет, когда вода спала, он руководил очисткой дюз от грязи и техническим осмотром камер сгорания.

Он не хотел говорить ни с кем из туземцев и уходил в корабль, если они появлялись.

При отлете Уинтон был еще сильно возбужден, но потом тоже успокоился и пришел в себя. Он не хотел говорить о случившемся. Гендерсон же казался вполне спокойным, но Чарли не заговаривал о том, что старший инженер держит за стеклянной загородкой в машинном отделении большой куст.

* * *
После этого полета Гендерсона стали считать немного чудаком. На большие лайнеры его все же берут — там ведь есть и другие инженеры. У него всегда есть работа, но куда бы он ни летел, он всегда берет с собою огромный куст в горшке и ставит его в машинном отделении, ухаживает за ним и поливает водой.

Товарищи никогда не шутят с ним на эту тему, так как это небезопасно.

Когда Гендерсон остается один, он разговаривает со своим кустом. Разговаривает ласково и убедительно. Но куст никогда ему не отвечает.

Они с Чарли встречаются иногда, когда их корабли оказываются в доке одного и того же космопорта, на одной и той же планете. Они пьют и шутят. Но Чарли никогда не летает на одном корабле с Гендерсоном. Когда он видит Гендерсона вместе с его кустом, ему становится не по себе.

Это не тот куст, но он никогда не скажет Гендерсону об этом.

Октавия Батлер АМНИСТИЯ

Шарообразное сообщество чужаков почти в двадцать футов диаметром скользнуло в обширный, тускло освещенный зал производства продовольствия нанимателя переводчицы Ноа Каннон. Чужак был несоответственно быстр и грациозен, придерживался дорожек, ни разу не задев приподнятые грядки хрупких съедобных грибов. Он немного походит на большой, черный, окутанный мохом куст с таким пологом неправильной формы листьев, косматых мхов и перекрученных лиан, что никакой свет не просвечивает сквозь него, подумала Ноа. У него было несколько толстых, голых отросших веток, торчащих из главного тела, нарушавших его симметрию и заставлявших думать, что сообщество серьезно нуждается в стрижке.

В тот момент, когда Ноа увидела его и увидела своего нанимателя — несколько меньшую, лучше ухоженную чащу черных кустов, стоящих довольно далеко от нее, она поняла, что ей предложат новое рабочее назначение, которого она так долго просила.

Чужак‑сообщество устроился, распластавшись на полу, позволяя мобильным организмам отмигрировать вверх и отдохнуть. Он сфокусировал свое внимание на Ноа, электричество вспыхнуло и пошло зигзагами, сделав видимым экран в обширной темноте его тела. Она знала, что электрический экран — это речь, хотя и не смогла прочесть сказанного. сообщества говорили так между собой и внутри себя, однако производимый ими свет для нее мелькал слишком быстро даже для того, чтобы хотя бы начать изучать язык. Однако, то, что она видит экран, означает, что коммуникационные организмы чужак‑сообщества обращаются к ней. В каждый данный момент сообщества пользуются своими неактивными организмами, чтобы экранировать коммуникацию от всех за пределами себя, к кому оно не адресуется.

Она взглянула на своего нанимателя и увидела, что его внимание сфокусировано на ней. У него не было заметных глаз, однако его организмы зрения служили очень хорошо, могла она их видеть или нет. Он подобрался, сделав себя более похожим на шипастый камень, чем на куст. Сообщества делали так, когда желали предоставить другим уединение или просто отключали себя от деловой передачи. Наниматель предупреждал ее, что предложенная работа может оказаться неприятной не только из‑за обычной враждебности человеческих существ, перед которыми она предстанет, но и потому, что субконтрактор, для которого она станет работать, тоже будет трудным в общении. Субконтрактор до этого мало контактировал с человеческими существами. Его словарь в области общего созданного с громадными усилиями языка, который позволил людям и сообществам разговаривать друг с другом, был, самое лучшее, рудиментарным, как и его понимание человеческих возможностей и ограничений. Перевод: случайно или намеренно, но субконтрактор, вероятно, станет причинять ей страдания. Ее наниматель говорил, что ей не обязательно браться за эту работу, что он станет содержать ее, даже если она предпочтет не работать для данного субконтрактора. Во всяком случае он не вполне одобрял ее решение попробовать эту работу. И сейчас это сознательное и подчеркнутое невнимание больше связано с разрывом их связей, чем с вежливостью или уединением. «Ты сама по себе», говорила его поза, и она улыбнулась. Она никогда бы не стала работать на него, если б он не был способен отойти в сторону и позволить ей принимать собственные решения. И все же он не стал вмешиваться в их дела и оставил ее один на один с чужаком. Он ждал.

И здесь субконтрактор посигналил ей своими световыми сигналами.

Она послушно подошла к нему, встав так близко, чтобы кончики того, что выглядело, как покрытые мхом внешние веточки и сучья, коснулись ее обнаженной кожи. Она была только в шортах и в бюстгальтере. Сообщества предпочитали, чтобы она была нагой, и в течении долгих лет ее заключения у нее просто не было выбора. Ей просто приходилось быть нагой. Теперь она уже больше не пленница, и она настояла ходить одетой хотя бы в белье. Ее наниматель согласился с этим и ныне отказывался давать ее в аренду тем субконтракторам, которые отказывали ей в праве носить одежду.

Этот субконтрактор немедленно обхватил ее, поднял вверх в центр своих организмов, вначале ощупав ее своими разнообразными организмами манипуляции, а потом осторожно постигая ее тем, что походило на мох. Сообщества — это не растения, но легче думать о них в таких терминах, потому что большую часть времени большинство их выглядят, как растения.

Закутанная в сообщество, она совсем ничего не видела. Она закрыла глаза, чтобы избежать расстройства от попыток увидеть или вообразить, что она что‑то видит. Она чувствовала себя окруженной тем, что походило на длинные сухие нити, розетки листьев, округлые фрукты разных размеров, и другими предметами, производившими менее знакомые ощущения. Ее одновременно трогали, гладили, массажировали, сжимали странно комфортабельным, мирным образом так, что она начала раздумывать, на кого же она станет работать. Ее поворачивали и крутили, словно она ничего не весила. И в самом деле, через несколько минут она почувствовала себя невесомой. Она потеряла всякое ощущение направления, и все‑таки чувствовала себя в полной безопасности, охваченная организмами, которые никак не напоминали человеческие члены. Почему вызывалось такое наслаждение, она никогда не могла понять, однако за двенадцать лет плена в этом было ее единственное удовольствие. И оно случалось достаточно часто, чтобы позволить ей вытерпеть все остальное, что делали с ней.

К счастью, сообщества тоже находили это приятным — и даже больше, чем она.

Через некоторое время она ощутила тот особый ритм предупреждающих давлений вдоль спины. Сообщества любили обширные пространства кожи, которые предлагала человеческая спина.

Она сделала подзывающий жест правой ладонью, давая знать сообществу, что она вся внимание.

Имеется шесть рекрутов, просигналил он давлениями на спину. Вы станете их учить.

Хорошо, написала она, пользуясь только руками. Сообществам нравилось, когда ее знаки были небольшими, ограниченными жестами, когда она была окутана ими, и широкими взмахами рук, ног и всего тела, когда она находилась снаружи и без непосредственного контакта. Она поначалу думала, что это потому, что они не слишком хорошо видят. Теперь она понимала, что видят они гораздо лучше, чем она — видят на далеких расстояниях специальными организмами зрения, но могут видеть и большинство бактерий и некоторые вирусы, а также различают цвета в диапазоне от ультрафиолетового до инфракрасного.

В действительности они предпочитали широкие жесты, когда она вне контакта и нет вероятности ударить или пнуть кого‑нибудь, просто потому, что им нравилось смотреть, как она двигается. Все так просто, что даже странно. Фактически у сообществ развилась настоящая любовь к человеческим танцам и к некоторым видам человеческого спорта — особенно к индивидуальным программам в гимнастике и в катании на коньках.

Рекруты взволнованы, сказал субконтрактор. Они могут представлять опасность один другому. Успокой их.

Попытаюсь, ответила Ноа. Я отвечу на их вопросы и уверю, что им нечего бояться. Сама она подозревала, что ненависть может оказаться более превалирующей эмоцией, чем страх, но субконтрактор не знал об этом, а ей не хотелось ему говорить.

Успокой их. Субконтрактор повторялся. И она поняла, что буквально он имеет в виду следующее: «Измени их с людей взволнованных, на спокойных и доброжелательных работяг». Сообщества могут изменять один другого просто обмениваясь несколькими индивидуальными организмами — если этого желают оба сообщества. Слишком многие из них предполагают, что человеческие существа тоже способны делать что‑то похожее, и если они этого не делают, то только потому, что упрямятся.

Ноа повторила: Я отвечу на их вопросы и уверю, что им нечего страшиться. Это все, что я смогу сделать.

Они успокоятся?

Она сделала глубокий вдох, зная, что близка к тому, что ей сделают больно — скрутят или растянут, что‑нибудь сломают или ошеломят. Многие сообщества наказывают за отказ подчиниться приказу — как они на это смотрят — но менее жестоко, чем они наказывают за то, что считают ложью. Фактически, наказания оставались от годов, когда человеческие существа были пленниками с неопределенными способностями, интеллектом и восприятием. Людей больше не предполагалось наказывать, но, конечно, их наказывали. Сейчас, подумала Ноа, любое положенное наказание лучше всего бы получить сразу. Его не избежать. Она флегматично посигналила: Некоторые смогут поверить в то, что я им скажу, и успокоятся. Другим, чтобы успокоиться, понадобится время и опыт.

Ее сразу стиснули крепче, почти до боли — «жесткое удержание», как называли это сообщества, ее сдавили так, что она не могла даже шевельнуть рукой, чтобы она не смогла повредить ни одного члена сообщества, дернувшись от боли. И прямо перед тем, как сжатие стало болезненным, оно остановилось.

Ее ударил внезапный электрический разряд, ударил сильно, до конвульсий. В хриплом крике она потеряла дыхание. Он заставил ее увидеть вспышки света даже с плотно зажмуренными глазами. Он заставил ее мышцы сжаться резкими, болезненными корчами.

Успокой их, снова настаивало сообщество.

Поначалу она не смогла ответить. У нее заняло время, чтобы поставить под контроль болезненно трясущееся тело, и просто понять, что ей было сказано. Еще какое‑то время ей потребовалось, чтобы снова стали сгибаться ладони и руки, теперь освобожденные, и, наконец, оформить ответ — единственно возможный ответ, несмотря на все то, что он может ей стоить.

Я отвечу на их вопросы и уверю их, что им нечего бояться.

Ее крепко удерживали еще несколько секунд, и она знала, что ей могут дать еще разряд. Однако, через какое‑то время возникло несколько вспышек света, которые она увидела уголком глаза, но, похоже, они не имели к ней отношения. Потом без дальнейших коммуникаций Ноа передали под опеку основного нанимателя, и субконтрактор удалился.

Переходя из тьмы во тьму, она не увидела ничего. Не было слышно ничего, кроме обычного шороха движущегося сообщества. Не было и смены запаха, или если он и был, то ее нос не был достаточно чувствителен, чтобы это отметить. И все‑таки она научилась отличать прикосновения своего работодателя. И с облегчением расслабилась.

Ты не ранена? спросил работодатель.

Нет, ответила она. Просто ноют суставы и другие чувствительные места. Я получила эту работу?

Конечно, получила. Ты должна сказать мне, если субконтрактор попытается принуждать тебя снова. Я сказал ему, что если он сделает тебе больно, я никогда больше не позволю тебе работать на него.

Спасибо.

Настал момент покоя. Потом наниматель погладил ее, успокаивая и одновременно доставляя удовольствие себе. Ты настаиваешь на этой работе, но ты не сможешь воспользоваться ею, чтобы сделать перемены, которые хочешь. Ты сама это понимаешь. Тебе не удастся изменить ни мой народ, ни свой.

Смогу, хотя бы немного, передала она. Сообщество за сообществом, человека за человеком. Если смогу, я стану работать быстрее.

И потому ты позволяешь обижать себя. Ты пытаешься помочь своему собственному народу увидеть новые возможности и понять перемены, которые уже произошли, но большинство из них не хотят ничего слушать и ненавидят тебя.

Я хочу заставить их думать. Я хочу рассказать им то, что человеческие правительства не хотят им рассказывать. Я хочу проголосовать за мир между твоим народом и моим, рассказав правду. Я не знаю, приведут ли мои усилия к чему‑то доброму хотя бы в перспективе, но мне надо попробовать.

Полечись пока. Отдохни окутанная, пока этот субконтрактор не вернется за тобой.

Ноа посигналила согласие и наступил еще один момент покоя. Спасибо, что помогаешь мне, хотя в это и не веришь.

Я хотел бы верить. Но ты не можешь добиться успеха. Прямо сейчас большие группы твоего народа ищут способы уничтожить нас.

Ноа вздрогнула. Я понимаю. Можете вы остановить их, не убивая?

Наниматель пошевелил ее. Погладил. Наверное, нет, посигналил он. И еще раз: нет.

* * *
«Переводчик», начала Мишель Ота, когда претенденты шли в комнату для собраний, «эти… штуки… они на самом‑то деле понимают, что мы разумны?»

Она проследовала за Ноа в зал собраний, подождала, чтобы увидеть, где сядет Ноа, и села рядом. Ноа обратила внимание, что Мишель Ота — только одна из двух среди шести претендентов, которые охотно садились рядом с ней даже на этой неформальной сессии вопросов и ответов. У Ноа была информация, в которой они нуждались. Она выполняла работу, на которую в один прекрасный день забросят любого из них, и все‑таки, ее работа — переводчик и личный представитель сообществ — и тот факт, что она могла ее выполнять, была причиной того, чтобы ей не доверять. Вторым человеком, кто хотел сидеть рядом, была Сорель Трент. Она не интересовалась духовностью чужаков — какая бы ни была эта духовность.

Четверо других кандидатов на работу предпочитали оставлять между собой и Ноа пустые кресла.

«Сообщества, конечно, понимают, что мы разумны», ответила Ноа.

«Я хочу сказать — я знаю, что вы работаете на них.» Мишель Ота взглянула на нее, поколебалась и продолжила: «Я тоже хочу на них работать. Потому что они по крайней мере нанимают. Ведь почти никто больше работу не предлагает. Но что они думают о нас?»

«Скоро некоторым из вас они предложат контракты», сказала Ноа. «Они не тратили бы время на это, считая вас просто скотиной.» Она откинулась в кресле, глядя, как некоторые из шести других людей в комнате берут с буфетов воду, фрукты или орехи. Еда была хорошей, чистой и бесплатной для них, независимо от того, наняты они или нет. И для большинства, она знала, это была первая еда в этот день. В теперешние депрессивные времена продовольствие дорого, и большинство людей счастливы, если удается поесть хотя бы раз в день. Ей нравилось видеть, как они этому радуются. Именно она настояла, чтобы в зале заседаний во время сессий вопросов и ответов была еда.

Она сама наслаждалась редким комфортом носить обувь, длинные черные хлопчатые брюки и цветастую текучую тунику. И здесь стояла мебель, спроектированная для человеческого тела — мягкие кресла с высокими спинками, на которое можно сесть, и стол, где можно положить руки. В ее жилых помещениях в Пузыре Мохаве такой мебели не было. Она подозревала, что теперь сможет заиметь по крайней мере мебель, если попросит своего нанимателя, но не просила и не попросит. Человеческие вещи предназначены для человеческих же мест.

«Но что означает контракт для тех, кто прибыл из другой звездной системы?», спросила Мишель Ота.

Вмешался Рун Джонсон. «Да, очень интересно, как быстро эти существа перенимают местные, земные обычаи, когда они им подходят. Переводчик, вы действительно верите, что они будут считать себя связанными тем, что подпишут? Хотя, не имея рук, бог только знает, как они ухитряются подписывать хоть что‑то.»

«Они будут рассматривать себя связанными контрактом, если только они и вы его подпишете», сказала Ноа. «И да, они могут поставить в высшей степени индивидуальные марки, которые служат им подписями. Они потратили в этой стране весьма много времени и богатства на переводчиков, адвокатов и политиков, делая так, чтобы каждое сообщество законом считалось отдельной личностью, чьи индивидуальные марки принимаются и признаются. И в течении двадцати лет после этого они всегда уважали свои контракты.»

Рун Джонсон покачал светлой головой. «В целом они присутствуют на Земле дольше, чем я живу, и все‑таки чувствуешь, что это неправильно. Неправильно даже то, что они вообще существуют. Я даже не ненавижу их, но все равно такое ощущение остается. Предполагаю, это потому, что мы снова перестали быть центром вселенной. Мы, то есть человеческие существа. В течении всей истории, в мифах и даже в науке, мы продолжали ставить в центр себя, а теперь нас оттуда выселили.»

Ноа улыбнулась, удивленная и довольная. «Я заметила то же самое. Теперь мы обнаружили себя в некоем братском споре с сообществами. Оказывается, существует иная разумная жизнь. Оказывается, у Вселенной есть и другие дети. Мы понимали это, но до тех пор, пока они не появились здесь, мы притворялись, что это не так.»

«Это чепуха!», сказала другая женщина. Ее звали Тера Кольер, большая, гневная, рыжеволосая молодая женщина. «Эти сорняки явились сюда незвано, они украли нашу Землю и похитили наших людей.» Она грызла яблоко, и так резко шмякнула им по столу, что раздавила огрызок, расплескав брызги сока. «Вот что нам надо помнить. Вот почему нам надо что‑то делать.»

«Делать что?», спросила еще одна женщина. «Мы здесь, чтобы получить работу, а не воевать.»

Ноа поискала в памяти имя новой заговорившей и нашла его. Пьедад Руис — небольшая, коричнево‑смуглая женщина, говорившая по‑английски чисто, но с сильным испанским акцентом. Со своим лицом и руками в синяках она выглядела так, словно недавно получила серьезную трепку, но когда Ноа спросила ее об этом перед тем, как группа зашла в зал собраний, она высоко вздернула голову и сказала, что все прекрасно, а это ерунда. Вероятно, кто‑то не хотел, чтобы она подавала прошение на работу в пузыре. Принимая во внимание слухи, которые ходили о сообществах и о том, зачем они нанимают людей, удивляться было нечему.

«Что чужаки рассказывали вам о своем приходе сюда, переводчик», спросил Рун Джонсон. Он был, как вспомнила Ноа из чтения его короткой биографии, что передали ей вместе с его прошением на работу, сыном мелкого бизнесмена, чья фабрика одежды не пережила депрессии, вызванной появлением сообществ. Он хотел обеспечивать своих родителей, и он хотел жениться. Похоже, что ироническим ответом на обе проблемы было пока что найти работу у сообществ. «Вы достаточно пожили, чтобы помнить те вещи, что они сделали, когда появились», сказал он. «Что они говорили вам о том, зачем они похищали людей, зачем их убивали…»

«Они похитили меня», сказала Ноа.

На несколько секунд в зале наступила тишина. Каждый из шести потенциальных рекрутов уставился на нее, вероятно, удивляясь или жалея, осуждая или тревожась, может быть, даже отшатываясь в ужасе, с подозрением, или даже с отвращением. Она видела все эти реакции — и от рекрутов и от других, кто узнавал ее историю. Люди никогда не были способны к нейтральности относительно похищенных. Ноа имела тенденцию пользоваться своей историей как способом начать задавать вопросы, высказывать обвинения, и, вероятно, наводить на размышления.

«Ноа Каннон», сказал Рун Джонсон, доказывая, что он по крайней мере прислушивался, когда она представлялась. «Я подумал, что имя звучит знакомо. Вы были частью второй волны похищений. Я помню, что видел ваше имя в списках похищенных. Я обратил внимание, потому что вы были помечены женщиной. Я до того не знал, что у женщин бывает имя Ноа.»

«Значит, они вас украли, а теперь вы работаете на них?» Это Джеймс Хантер Адио, высокий, худой, гневный на вид молодой черный. Ноа сама черная, и все‑таки Джеймс Адио очевидно решил в тот самый момент, когда они встретились, что она ему не нравится. Теперь он смотрел на нее не только с гневом, но и с отвращением.

«Когда меня забрали, мне было одиннадцать», сказала Ноа. Она посмотрела на Руна Джонсона. «Вы правы. Я была частью второй волны.»

«Так, значит, они на вас экспериментировали?», спросил Джеймс Адио.

Ноа встретила его взгляд. «Да, экспериментировали. Больше всего пострадали люди первой волны. Сообщества тогда ничего не знали о нас. Они убивали некоторых из нас своими экспериментами, болезнями от пищевой недостаточности, некоторых отравляли. К тому времени, когда выхватили меня, они знали уже достаточно много, чтобы по меньшей мере не убить меня случайно.»

«И что же? Вы простили им то, что они с вами сделали?»

«Вы гневаетесь на меня, мистер Адио, или же по моему поводу?»

«Я злюсь, потому что мне приходится быть здесь!», сказал он. Он вскочил и зашагал вокруг стола, и обошел его дважды, пока смог снова усесться. «Я злюсь, что эти штуки, эти сорняки, смогли вторгнуться к нам, разрушить нашу экономику, отправить целый мир в депрессию просто тем, что здесь появились. Они делают с нами, что захотят, и вместо того, чтобы убивать их, все что я могу сделать, это просить у них же работу!» А ему отчаянно нужна эта работа. Ноа прочитала информацию, собранную о нем, когда он впервые подал заявку на работу для сообществ. В двадцать лет Джеймс Адио был старшим из семерых детей, и пока что единственным, достигшим взрослого состояния. Ему нужна была хоть какая‑то работа, чтобы помочь выжить своим младшим братьям и сестрам. И все же Ноа подозревала, что он станет ненавидеть чужаков почти одинаково сильно, если они наймут его, как и в случае если его отшвырнут.

«Как вы можете на них работать?», прошептала Пьедад Руис. «Они делали вам больно. Разве вы не ненавидите их? Думаю, если б я была на вашем месте, я бы их ненавидела.»

«Они хотят понять нас и общаться с нами», сказала Ноа. «Они хотят знать, как мы уживаемся друг с другом, и им надо знать, сколько мы можем перенести из того, что нормально для них.»

«Это они вам говорили?», потребовала ответа Тера Кольер. Одной рукой она смахнула свое разбитое яблоко на пол и теперь так смотрела на Ноа, как будто хотела смахнуть и ее тоже. Следя за ней, Ноа осознала, что Тера Кольер — очень испуганная женщина. Ну, они все испуганы, однако страх Теры настолько велик, что заставляет ее кидаться на людей.

«Это рассказали мне сообщества», признала Ноа, «но не прежде, чем некоторым из них и некоторым из нас, выживших пленников, удалось совместно установить код — начало языка — с которого началось общение. Когда они захватили меня, то еще ничего не могли мне сказать.»

Тера фыркнула. «Как же получается, что они умеют пересечь световые годы пространства, но не могут сообразить, как поговорить с нами без того, чтобы вначале нас пытать?»

Ноа позволила себе момент раздражения. «Вас там не было, миссис Кольер. Это все произошло еще до вашего рождения. И это произошло со мной, а не с вами.» И этого также не случилось ни с кем из семьи Теры Кольер. Ноа проверила. Никто из этих людей не является родственником похищенного. Это стало важным знать, так как родственники иногда пытались отомстить переводчикам, когда понимали наконец, что не могут повредить сообществам.

«Это произошло со многими людьми», сказала Тера Кольер. «А такого не должно происходить ни с кем.»

Ноа пожала плечами.

«Разве вы не ненавидите их за то, что они сделали с вами?», прошептала Пьедад. Похоже, шепот — это ее нормальный способ общения.

«Нет», ответила Ноа. «Когда‑то ненавидела, особенно когда они начали немного нас понимать, но все‑таки продолжали устраивать нам ад. Они очень похожи на людей‑ученых, что экспериментируют с лабораторными животными — не жестоко, но весьма основательно.»

«Снова животные», сказала Мишель Ота. «Вы же сказали, что они…»

«Тогда», ответила Ноа. «Не теперь.»

«Почему в защищаете их?», потребовала Тера. «Они вторглись в наш мир. Они пытали наших людей. Они делают все, что им нравятся, а мы даже не уверены в том, как они выглядят.»

К облегчению Ноа вмешался Рун Джонсон. «А, кстати, как же они выглядят, переводчик? Вы видели их вблизи?»

Ноа почти улыбнулась. На что похожи сообщества? Обычно это первый вопрос, задаваемый в таких группах. Независимо от того, что они видели или слышали по медиа‑источникам, люди склонны предполагать, что каждое сообщество на самом деле есть некий индивидуум, принявший форму большого куста или дерева, или, более вероятно, что это существо одевает куст, как одежду или же для маскировки.

«Они не похожи ни на что, что любой из нас до сих пор знал», сказала она. «Я слышала, их сравнивают с морскими полипами — совершенно неправильно. Я так же слышала, что они похожи на рои пчел или ос — тоже неверно, но ближе. Я думаю о них так, как они себя обычно и называют — как о сообществах. Каждое содержит несколько сотен индивидуумов — разумное множество. Но в действительности и это неверно. Индивидуумы реально не смогут выжить независимо, однако могут покинуть одно сообщество и временно или постоянно перейти в другое. Они — продукты совершенно иной эволюции. Когда я гляжу на них, то вижу то, что видите вы все: внешние ветви, а далее тьма. Со вспышками света и движением внутри. Вы хотите услышать больше?»

Они кивнули, с вниманием склонившись вперед, кроме Джеймса Адио, который откинулся назад с выражением презрения на темном, гладком молодом лице.

«Субстанция того, что выглядит как ветви, и того, что выглядит как листья, мох и лианы — живая и состоит из отдельных индивидуумов. Они только кажутся какими‑то растениями. Разные части, коих мы можем достичь снаружи, на ощупь сухие, и обычно гладкие. Одно сообщество нормального размера может заполнить половину этого зала, но весит всего от шести до восьми сотен фунтов. Они, конечно, не твердые, и внутри их есть части, которые я никогда не видела. Быть окутанной, быть облаченной сообществом похоже на содержание в некой удобной смирительной рубашке, если вы можете вообразить нечто подобное. В нем вы не сможете много двигаться. Вы не можете двигаться совсем, пока этого не позволит сообщество. Вы ничего не видите. Нет никаких запахов. Однако, почему‑то, после первого же раза это больше не пугает. Это мирно и приятно. Я не знаю, почему, но это так.»

«Гипноз», сразу сказал Джеймс Адио. «Или наркотик!»

«Определенно, нет», возразила Ноа. По крайней мере в этом она могла быть уверена. «Это было одним из наиболее тяжелых переживаний в плену у сообществ. Пока они не узнали нас, у них не было ничего похожего на гипноз или на лекарства, изменяющие поведение. У них не было даже самой этой концепции.»

Рун Джонсон повернулся и нахмурился на нее: «Какой концепции?»

«Измененного сознания. Они вообще не теряют сознания, если, конечно, не больны или не ранены, а сообщество в целом никогда не теряет сознания, даже если некоторые из его индивидуумов потеряны. В результате о сообществе нельзя по‑настоящему сказать, что оно спит — хотя в конце концов они признали реальность того, что нам сон нужен. Сами того не зная, мы представили им нечто для них совершенно новое.»

«Они позволят нам принести с собой лекарства?», вдруг спросила Мишель Ота. «У меня аллергия и мне реально нужны мои лекарства.»

«Некоторые лекарства они позволят. Если вам предложат контракт, вам надо будет записать в него лекарства, которые вам понадобятся. Либо они позволят иметь эти лекарства, либо вас не наймут. Если то, что вам нужно, позволено, то вам разрешат заказывать это извне. Сообщества станут проверять, то ли это, что предполагалось, но во всем остальном они вас не побеспокоят. Медицина — это практически все, на что вам надо будет тратить деньги, пока вы будете находиться внутри. Помещение и еда входят в состав договора, разумеется, но вам не позволят покидать вашего нанимателя, пока срок контракта не истечет полностью.»

«А если мы заболеем или произойдет несчастный случай?», потребовала ответа Пьедад. «Что если нужны будут лекарства, которых нет в контракте?»

«Скорая помощь контрактом оговорена», ответила Ноа.

Тера обоими ладонями хлопнула по столу и громко сказала: «К черту все это!» И получила внимание, которого добивалась. Все повернулись посмотреть на нее. «Я хочу больше узнать о вас и о сорняках, переводчик. В частности, я хочу знать, почему вы все еще здесь, почему вы работаете для тварей, которые наверняка пропустили вас через ад. Ведь то, что они не знали лекарств, означает, что анестезию они тоже не знали, верно?»

Ноа некоторое время сидела молча, вспоминая и при этом совсем не желая вспоминать. «Да», наконец ответила она, «если не считать того, что большую часть времени боль мне причиняли другие человеческие существа. Пришельцы запирали нас вместе группами по двое и больше на целые дни и недели, чтобы посмотреть, что может произойти. Обычно, было не так уж плохо. Хотя, иногда, все же очень погано. Некоторые из нас сходили с ума. Дьявол, в то или в другое время мы все сходили с ума. Но некоторые из нас с гораздо большей вероятностью впадали в насилие. Были среди нас и такие, которые стали бы душителями и без помощи сообществ. Они достаточно быстро пользовались преимуществом проявить немного власти и получить удовольствие, заставляя другого страдать. И некоторые из нас просто переставали заботиться, переставали сопротивляться, иногда даже переставали есть. Из этих экспериментов по тюремному сожительству получались беременности и произошло несколько убийств.

Стало почти легко, когда пришельцы просто заставили нас решать головоломки, чтобы получить еду, или когда они что‑нибудь подкладывали нам в еду, чтобы мы заболели, или когда они обволакивали нас и внедряли в наши тела почти летальные дозы каких‑нибудь субстанций. Первые пленники получили большинство из всего этого, бедняги. И у некоторых из них развились фобии от страха быть в окружении пришельцев. И им сильно везло, если этими фобиями все и ограничивалось.»

«Боже мой», сказала Тера, с отвращением качая головой. Через какое‑то время она спросила: «Что случилось с детьми? Вы сказали, что некоторые беременели.»

«Сообщества размножаются не так, как мы. И, похоже, до них долгое время не доходило, что с беременными женщинами надо обращаться полегче. Из‑за этого у большинства забеременевших женщин произошли выкидыши. У некоторых ребенок родился мертвым. Четверо женщин в той группе, с которой я обычно была в одной клетке между экспериментами, умерли от родов. Никто из нас не знал, как им помочь.» Это было еще одно воспоминание, от которого ей хотелось отвернуться.

«Новорожденных оказалось мало, а из них немногие пережили младенчество, либо потому, что их матери не смогли защитить их от худших и самых бешеных из нашего собственного племени, или же от сообществ, которые проявляли к ним, скажем, э‑э, любопытство. Во всех тридцати семи пузырях мира выжило меньше сотни таких детей. Большинство выросли, чтобы стать сравнительно здоровыми взрослыми. Некоторые тайно живут снаружи, а некоторые не желают никогда покидать пузыри. Это их выбор. Очень немногие из них стали самыми лучшими из следующего поколения переводчиков.»

Рун Джонсон с интересом хмыкнул: «Я читал о таких детях», сказал он.

«Мы пытались найти их», сказала Сорель Трент, заговорив в первый раз. «Наш лидер учит, что они те самые, кто покажет нам путь. Они так важны, и все‑таки наше глупое правительство держит их в секрете!» Она говорила одновременно сокрушенно и гневно.

«У правительств этого мира и без того есть многое, за что надо отвечать», сказала Ноа. «В некоторых странах дети не захотели выходить из пузырей, потому что о них дошли слухи о том, что стало с теми, кто вышел. Слухи об исчезновениях, тюрьмах, пытках, смерти. Похоже, что наше правительство больше не творит такого сорта вещи. Во всяком случае, с детьми. Оно дает им новую личность и прячет из от групп, которые хотят им поклоняться, или убивать, или разобрать на части. Я сама связывалась с некоторыми из них. Они в порядке, и они хотят, чтобы их оставили в покое.»

«Моя группа не желает причинять им зла», сказала Сорель Трент. «Мы хотим почитать их и помочь исполнить свое истинное предназначение.»

Ноа отвернулась от этой женщины, ибо в голове у нее крутились ядовитые, непрофессиональные слова, которых лучше не говорить. «Поэтому, по крайней мере этим детям, предоставили немного покоя», сказала она.

«Один их этих детей ваш?», спросила Тера нехарактерно мягким тоном. «У вас есть дети?»

Ноа посмотрела на нее, потом снова откинула голову на спинку кресла. «Я забеременела, когда мне было пятнадцать, и еще раз, когда мне было семнадцать. Слава богу, в обоих случаях были выкидыши.»

«Это было… насилие?», спросил Рут Джонсон.

«Конечно, насилие! Вы действительно верите, что я хотела отдать сообществам еще одно человеческое дитя для экспериментов?» Она прервалась и глубоко задышала. Через некоторое время она сказала: «Некоторые из убитых были женщины, которые сопротивлялись насилию. Некоторые — были насильниками. В помните старый эксперимент, в котором слишком много крыс содержат вместе в клетке, и они начинают убивать друг друга?»

«Но вы же были не крысы», сказала Тера. «Вы были разумны. Вы видели, что сорняки делают с вами. Вам не надо было…»

Ноа перебила ее: «Мне не надо было что?»

Тера сбавила тон. «Я не имею виду вас лично. Я просто хочу сказать, что человеческие существа должны быть способны вести себя лучше стаи крыс.»

«Многие так и делали. Некоторые нет.»

«И несмотря на все это, вы работаете на пришельцев? Вы простили их, потому что они не знали, что делали? Почему?»

«Потому что они здесь», просто ответила Ноа.

«Они здесь до тех пор, пока мы не найдем способ выкинуть их прочь!»

«Они здесь, и они останутся здесь», чуть мягче сказала Ноа. «Для них не существует слова прочь — по крайней мере для нескольких поколений. Их корабль — это транспорт в один конец. Они поселились здесь и они станут драться, чтобы удержать те несколько мест в пустынях, которые выбрали для своих пузырей. И если они решат драться, мы не выживем. Их тоже можно разрушить, но всегда есть шанс, что своих молодых на несколько столетий они отправят глубоко в землю. И когда те выйдут наружу, это будет их мир. Уйти придется нам.» Она посмотрела на каждого члена группы. «Они уже здесь», сказала она в третий раз. «Я одна из, наверное, тридцати человек в этой стране, кто может говорить с ними. Где еще я должна находиться, как не здесь в пузыре, пытаясь помочь двум разумным видам понять и принять один другого до того, как один из них совершит нечто фатальное?»

Тера осталась неумолима: «Но вы простили их за то, то они с вами сделали?»

Ноа покачала головой. «Я не простила их», сказала она. «Они не просили у меня прощения, и я не знаю, как его дать, если они его попросят. Но это не имеет значения. Это не остановит меня от выполнения своей работы. И это не останавливает их от того, чтобы нанимать меня.»

Джеймс Адио сказал: «Если они так опасны, как вы думаете, вы должны бы работать с правительством, пытаясь найти способ, как убить их. Вы же сказали, что знаете о них больше, чем остальные.»

«Вы пришли сюда, чтобы убивать их, мистер Адио?», спокойно спросила Ноа.

Он опустил плечи. «Я здесь, чтобы работать на них, леди. Я беден. У меня нет всех тех специальных знаний, которые имеют всего тридцать человек в этой стране. Мне просто нужна работа.»

Она кивнула, словно он просто сообщал информацию, словно его слова не были нагружены тяжелым грузом горечи, гнева и унижения. «Здесь вы сможете сделать деньги», сказала она. «Я сама богата. Я провела через колледж дюжину племянников и племянниц. Мои родственники едят по три раза в день и живут в комфортабельных домах. Почему бы вашим не жить так же?»

«Тридцать сребреников», пробормотал он.

Ноа устало улыбнулась ему. «Не для меня», сказала она. «Мои родители, когда давали мне имя, похоже, имели в виду совершенно иную роль.»

Рун Джонсон улыбнулся, но Джеймс Адио только смотрел на нее с открытым недовольством. Ноа придала своему лицу более знакомую торжественность. «Позвольте рассказать вам о моем опыте работы с правительством для получения всего лучшего от сообществ», сказала она. «Вы должны услышать об этом, поверите ли вы в это или нет.» Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

* * *
«Меня удерживали здесь, в Пузыре Мохаве, с одиннадцати до двадцати трех лет», начала она. «Конечно, никто из моей семьи или друзей не знал, где я нахожусь и жива ли я вообще. Я просто исчезла, как и множество других людей. В моем случае я как‑то поздно ночью исчезла из собственной спальни в доме родителей в Викторвиле. Через много лет, когда сообщества смогли с нами разговаривать, когда они поняли многое из того, что сотворили с нами, они спросили нашу группу, хотим ли мы остаться с ними добровольно, или же мы хотим уйти. Я подумала, что это, наверное, еще один тест, но когда попросилась уйти, то они согласились.

Фактически, я оказалась первой, кто попросился уйти. Группа, с которой я была, состояла из людей, взятых в детстве — некоторые, в раннем детстве. У них в памяти не было никакого другого дома, кроме Пузыря Мохаве. Но я помнила свою семью. Я хотела увидеть их снова. Я хотела вырваться, а не быть ограниченной небольшим местом в пузыре. Я хотела быть свободной.

Но когда сообщества позволили мне уйти, они не отправили меня назад в Викторвиль. Они просто как‑то поздно ночью открыли пузырь возле одного из бидонвилей, что выросли по его периметру. Тогда эти бидонвили были более грубыми и дикими. Они состояли из людей, которые поклонялись сообществам, или же строили заговоры, чтобы стереть их с лица земли, или надеялись украсть у них фрагменты какой‑нибудь ценной технологии, примерно так. А некоторые из жителей были переодетыми копами того или иного сорта. Те, кто схватили меня, говорили, что они из ФБР, но сейчас я думаю, что они могли быть охотниками за сокровищами. В те дни добычей было все, что выходило из пузырей, и мне повезло оказаться первой, кто вышел из Пузыря Мохаве.

Любой выходящий мог знать ценные технологические секреты, мог быть загипнотизированным саботажником, или переодетым шпионом пришельцев — кем угодно. Меня передали военным, которые заперли меня, неустанно допрашивая и обвиняя во всем от шпионажа до убийства, от терроризма до предательства. У меня брали всевозможные пробы, и тестировали, как только могли придумать. Они убедили себя, что я ценная поимка, что я сотрудничала с нашим „негуманоидным противником“. Поэтому, я представляла им великую возможность найти способ добраться до них — до сообществ.

Все, что я знала, они от меня получили. Дело было не в том, что я вообще пыталась от них что‑то скрыть. Проблема заключалась в том, что я не могла рассказать им то, что они хотели знать. Конечно, сообщества не объяснили мне, как работает их технология. Да и зачем им надо было это делать? Об их физиологии я тоже знала не много, но я рассказала все, что знала — и рассказывала снова и снова, потому что мои тюремщики пытались подловить меня на лжи. А что до психологии сообществ, то я могла сказать лишь о том, что было сделано со мной, и что я видела делалось с другими. И так как мои тюремщики не усматривали в этом ничего полезного, они решили, что я с ними не сотрудничаю, и, значит, у меня есть что скрывать.»

Ноа покачала головой. «Единственная разница между тем, как пришельцы обращались со мной в первые годы моего плена, и тем, как обращались со мной эти люди, была в том, что так называемые человеческие существа знали, как именно причинить мне максимальную боль. Они допрашивали меня день и ночь, они мне угрожали, накачивали наркотиками, и все это в попытке заставить меня выдать им ту информацию, которой у меня не было. Мне не давали уснуть по несколько суток кряду, пока я не переставала соображать и не могла больше отличать реальность от нереальности. Они не могли добраться до пришельцев, но они добрались до меня. Когда они меня не допрашивали, то продолжали держать в заключении, в одиночке, изолированной от всех, кроме них.»

Ноа огляделась в зале. «И все это из‑за того, что они знали — знали абсолютно — что любой пленник, который выжил после двенадцати лет заключения и кого потом освободили, должен быть предателем какого‑нибудь сорта, сознательным или нет, знающим что‑нибудь или не знающим. Они просвечивали меня рентгеном, сканировали всеми возможными способами, а когда не нашли ничего необычного, это сделало их только злобнее, заставило ненавидеть меня еще больше. Я каким‑то образом сделала из них идиотов. И уж это‑то они поняли! И уйти от них так просто я теперь не могла.

Я сдалась. Я решила, что иначе они никогда не остановятся, что в конечном счете они просто убьют меня, а до тех пор мне не видать ни мира, ни покоя.»

Она сделала паузу, вспоминая все унижения, страх, безнадежность, изнеможение, горечь, отвращение, боль. Они никогда не били ее слишком сильно — просто стукнут несколько раз иногда для острастки и запугивания. А временами ее хватали, трясли и толкали посреди потока продолжающихся обвинений, измышлений и угроз. Время от времени какой‑нибудь допросчик сбивал ее на пол и приказывал снова садиться на стул. Они не делали ничего, что могло бы убить е или даже серьезно ей повредить. Но все это длилось и длилось. Иногда один из них притворялся добрым, начинал даже слегка ухаживать, пытаясь соблазнить и тем заставить рассказать секреты, которых она не знала…

«Я сдалась», повторила она. «Я не знала, как долго я находилась там, когда все это случилось. Я никогда не видела неба или солнечного света, поэтому потеряла всякое представление о времени. Я просто пришла в сознание после долгого допроса, обнаружила, что нахожусь в своей камере одна и решила покончить с собой. Я стала обдумывать эту мысль со всех сторон, когда смогла вообще думать, и вдруг поняла, что именно это мне и надо сделать. Ничего другое не заставит их остановиться. Поэтому я так и сделала. Я повесилась.»

Пьедад Руис горестно вздохнула и уставилась в стол, когда все оглянулись на нее.

«Вы пытались покончить с собой?», спросил Рун Джонсон. «А вы пытались сделать это… когда находились у сообществ?»

Ноа покачала головой. «Никогда.» Она выдержала паузу. «Для меня гораздо больше, чем я могу вам это передать, значило, что на сей раз моими мучителями были представители моего собственного вида. Это были люди. Они говорили на моем языке. Они знали все, что знаю я, о боли, об унижении, страхе и отчаянии. Они понимали, что делают со мной, и все‑таки до них никогда не доходило, что так не надо делать.» Она задумалась, вспоминая. «Некоторые пленники сообществ кончали с собой. И сообществам было все равно. Если вы хотели умереть и могли повредить себя достаточно тяжело, то вы умирали. А сообщества лишь наблюдали за этим.»

Но если вы выбирали не умирать, то там существовала некая извращенная безопасность и мир, когда сообщества вас закутывали. И такое закутывание еще и доставляло удовольствие. Это случалось часто, когда пленников не тестировали тем или иным способом. Это происходило потому, что организмы сообществ обнаружили, что подобная процедура нравится и успокаивает их тоже, и они понимали, почему так, не больше, чем она сама. Первые окутывания происходили потому, что это был удобный способ ограничения, проверки и, к несчастью, отравления людей‑пленников. Однако почти сразу не занятых экспериментами людей стали окутывать просто для удовольствия не занятых никаким делом сообществ. Сами сообщества первоначально не понимали, что пленники тоже получают удовольствие от самого этого акта. Дети, вроде Ноа, быстро научились подходить к сообществу и трогать его внешние ветви, чтобы попросить об окутывании, хотя взрослые пленники‑люди пытались это предотвратить и наказать детей, если предотвратить не удавалось. Ноа пришлось вырасти для того, чтобы начать понимать, почему пленники‑взрослые иногда бьют детей за то, что те осмеливаются просить пришельцев‑похитителей об удовольствии.

Ноа познакомилась со своим текущим нанимателем до того, как ей исполнилось двенадцать. Это было одно из тех сообществ, которые никогда не делали ей больно, которые работали с ней и с другими, чтобы начать разрабатывать язык, которым могли бы пользоваться оба вида.

Она вздохнула и продолжила свой рассказ. «Мои тюремщики‑люди походили на сообщества в их отношении к самоубийству», сказала она. «Они тоже следили, как я пытаюсь покончить с собой. Я позднее узнала, что по меньшей мере три электронные камеры следили за мной день и ночь. У лабораторной крысы больше уединения, чем было у меня. Они следили, как я делаю петлю из своей одежды. Они следили, как я залезаю на койку и привязываю петлю к решетке, которая защищала тот динамик, с помощью которого они иногда мучили меня шумом, искаженной музыкой или теми старыми радиопередачами, когда пришельцы появились впервые и люди гибли в панике.

Они даже проследили, как я шагаю с койки и, задыхаясь, болтаюсь в воздухе с веревкой на шее. Вот тогда они вытащили меня из петли, оживили и убедились, что я не пострадала серьезно. Сделав так, они отправили меня обратно в камеру, голой, забетонировав дыру громкоговорителя и убрав решетку. По крайней мере, после этого больше не звучала эта чудовищная музыка. И не было слышно ужасных воплей.

Но допросы начались заново. Они даже говорили, что по‑настоящему я и не хотела себя убивать, что я просто бью на жалость.

Поэтому я не вышла из собственного тела, а сошла с ума. На какое‑то время я впала в нечто подобное кататонии. Я не была полностью без сознания, но я больше не функционировала. Не могла. Они поначалу мучили меня, потому что думали, что я симулирую. Я знаю, что так и было, потому что потом у меня были необъяснимые и незалеченные переломы костей и другие медицинские проблемы.

Потом кто‑то выдал мою историю прессе. Я не знаю, кто. Возможно, у одного из моих допросчиков в конце концов пробудилась совесть. Во всяком случае, кто‑то начал рассказывать обо мне прессе и показывать мои снимки. Тот факт, что мне было только одиннадцать, когда меня забрали, оказалось для журналистов важным. В этот момент времени мои тюремщики решили отказаться от меня. Предполагаю, с такой же легкостью они могли меня запросто убить. Принимая во внимание все, что они сделали со мной, я не имею понятия, почему же они меня не убили. Я видела те снимки, которые были опубликованы. Я была в плохом состоянии. Может быть, они подумали, что я умру сама — или по крайней мере, что я никогда полностью не приду в сознание и не стану нормальной. И к тому же, когда мои родственники узнали, что я жива, они добыли адвокатов и стали драться, чтобы вырвать меня оттуда.

Мои родители были мертвы — погибли в автокатастрофе, когда я еще была пленницей в Пузыре Мохаве. Мои тюремщики должны были об этом знать, но не сказали мне ни слова. Я узнала об этом только тогда, когда начала поправляться и мне сказал один из дядей. Мои дяди — три старших брата матери. Они единственные, кто дрался за меня. Чтобы заполучить меня, им пришлось письменно отказаться от любых прав, за которые они могли бы вчинить иск. Им сказали, что все повреждения мне нанесены сообществами. И они верили в это, пока я не ожила достаточно и не рассказала им, что произошло на самом деле.

После того, как я им все рассказала, они хотели рассказать об этом миру, и может быть послать кое‑кого в тюрьму, где этому зверью самое место. И если б у них не было своих семей, я не смогла бы их отговорить. Они были добрыми и хорошими людьми. Моя мать была их любимой младшей сестрой, они всегда заботились о ней. Но так уж получилось, что они влезли в серьезные долги, чтобы вызволить меня на свободу, вылечить и привести в норму. Я не могла бы жить с мыслью, что из‑за меня они потеряли все, чем владели, и могли бы даже сесть в тюрьму по какому‑нибудь ложному обвинению.

Когда я чуть‑чуть оправилась, мне пришлось дать прессе несколько интервью. Я, разумеется, лгала, но не могла поддерживать большую ложь. Я отказалась подтвердить, что сообщества изувечили меня. Я прикинулась, что не помню того, что произошло. Я сказала, что была в таком плохом состоянии, что не имею ни малейшего понятия, что происходило большую часть времени, и что я просто благодарна быть свободной и вылеченной. Я надеялась, что этого будет достаточно, чтобы удовлетворить моих человеческих экс‑тюремщиков. Похоже, так и случилось.

Репортеры хотели знать, что я собираюсь делать теперь, когда свободна.

Я сказала, что, как только смогу, хочу пойти в школу. Что хочу получить образование, а потом работу, чтобы начать выплачивать родственникам за все то, что они для меня сделали.

Так я и сделала. И пока я училась, я поняла, для какой работы подхожу лучше всего. Поэтому я здесь. Я была не только первой покинувшей Пузырь Мохаве, но и первой вернувшейся на работу для сообществ. Я сделала свой небольшой вклад, помогая им наладить связь с некоторыми из политиков и адвокатов, о которых говорила раньше.»

«Вы рассказали свою историю сорнякам, когда вернулись сюда?», с подозрением спросила Тера Кольер. «О тюрьме, пытках и прочем.»

Ноа кивнула. «Да, рассказала. Некоторые сообщества задавали вопросы и я им рассказывала. Большинство не спрашивали. У них достаточно проблем между собой. Что люди творят с другими людьми за пределами их пузырей, для них обычно не слишком‑то важно.»

«Они доверяют вам?», спросила Тера. «Сорняки вам верят?»

Ноа печально улыбнулась. «По крайней мере столько же, сколь ко и вы, миссис Кольер.»

Тера коротко хохотнула, и Ноа осознала, что женщина ее не поняла. Она подумала, что Ноа лишь демонстрирует свой сарказм.

«Я имею в виду, что они доверяют мне выполнять свою работу», сказала Ноа. «Они доверяют мне помогать будущим нанимателям научиться жить с человеческими существами, не нанося вреда людям, и помогать людям‑работникам научиться жить с сообществами и выполнять порученное. Вы тоже доверили мне это сделать. Вот почему вы здесь.» Это было достаточно правдиво, но были отдельные сообщества — ее наниматель и несколько других — которые, похоже, действительно верили ей. И она верила им. Но никому она не осмеливалась сказать, что думает о них, как о друзьях.

Но даже без этого признания, Тера бросила на нее взгляд, сделанный, казалось, из равных частей жалости и презрения.

«Почему эти пришельцы взяли вас обратно», потребовал ответа Джеймс Адио. «Вы могли бы принести внутрь оружие, бомбу и все такое. Вы могли бы вернуться назад, чтобы рассчитаться за все, что они с вами сделали.»

Ноа покачала головой. «Они обнаружили бы любое оружие, которое я могла принести. Они позволили мне вернуться потому, что знали меня, и знали, что я могу быть им полезна. И я тоже знала, что могу быть им полезна. Они хотели больше нас, людей. Может быть, им даже необходимо больше нас. Лучше для всех, если они будут нанимать нас и платить, вместо того, чтобы выхватывать. Они могут добывать минеральные руды глубже из земли, чем мы, и обогащать их. Они согласились с ограничением на то, что они возьмут, и где они это возьмут. Они платят правительству роскошный процент своего дохода гонорарами и налогами. И со всем этим у них остается масса денег, чтобы нанимать нас.»

Она резко сменила тему. «Как только окажитесь в пузыре, учите язык. Дайте ясно понять своим нанимателям, что хотите учиться. Вы все знаете основные знаки?» Она оглядела всех, чувствуя, что ей не нравится их молчание. В конце концов она спросила: «Хоть кто‑нибудь выучил основные знаки?»

Рун Джонсон и Мишель Ота оба сказали: «Я.»

Сорель Трент сказала: «Я учила, но их трудно запомнить.»

Другие не ответили ничего. Джеймс Адио начал смотреть оборонительно. «Это же они пришли в наш мир, а мы что, должны учить их язык?», пробормотал он.

«Я уверена, что они выучили бы наш, если б смогли, мистер Адио», устало сказала Ноа. «Фактически, здесь в Мохаве, они умеют читать по‑английски, и даже с трудом, но писать. Но так как они совершенно ничего не слышат, у них так и не развился какой‑либо произносимый язык. Они могут беседовать с нами только жестами и языком прикосновений, который изобрели некоторые с их и с нашей стороны. К нему надо привыкнуть, потому что у них нет членов, сходных с нашими. Вот почему вам надо выучить язык у них, смотреть самим, как они движутся, и уметь чувствовать знаковые прикосновения на коже, когда вас окутывают. Но как только вы научитесь, то увидите, что этот язык хорошо работает для обоих видов.»

«Для разговора с нами они могут пользоваться компьютерами», сказала Тера Кольер. «Если их технология до этого не дошла, им надо купить немного нашей.»

Ноа даже не посмотрела на нее. «Большинству из вас не потребуется учить больше, чем основные знаки», сказала она. «Если у вас возникнет какая‑то срочная нужда, которую основные знаки не покрывают, то можете написать записку. Печатными заглавными буквами. Обычно это срабатывает. Но если вы хотите продвинутся выше по шкале оплаты на ранг‑другой и получить работу, которая сможет заинтересовать вас по‑настоящему, то учите язык.»

«А как вы его учили?», спросила Мишель Ота. «Здесь есть классы?»

«Классов нет. Ваши наниматели научат вас, если они захотят, чтобы вы его знали — или если вы сами этого попросите. Уроки языка — одна из тех вещей, которую вы можете попросить с гарантией, что ее получите. Но, правда, это одновременно одна из тех немногих вещей, за которую вашу плату уменьшают, если вы попросили вас научить, а сами ничего не учите. Все это должно быть оговорено в контракте. Им все равно, не хотите вы, или не можете. В любом случае обучение обойдется вам в копеечку.»

«Это не честно», сказала Пьедад.

Ноа пожала плечами. «Вам же легче, когда у вас есть какое‑то занятие, и легче, если вы сможете разговаривать со своими нанимателями. Вы не можете принести с собой радио, телевизоры, компьютеры или рекордеры любого сорта. Можно принести несколько книг — бумажных — но это все. Ваши наниматели могут и будут вызвать вас в любое время, иногда по нескольку раз в день. Ваш наниматель может отдать вас напрокат своим… родственникам, которые еще не нанимали никого. Они могут по нескольку дней подряд вас игнорировать, и большинство из вас будет за пределами того расстояния, чтобы позвать другое человеческое существо.» Ноа помолчала, глядя в стол. «Ради собственного душевного здоровья, идите туда с какими‑нибудь проектами, которые будут занимать ваш разум.»

Рун сказал: «Я хотел бы услышать описание наших обязанностей. То, что я читал, выглядит почти до невозможности простым.»

«Это и есть просто. Это даже приятно, когда вы привыкните. Вас окутает ваш наниматель или кто‑то другой, кого назначит ваш наниматель. Если вы и сообщество, которое вас обволакивает, можете общаться, вас могут попросить объяснить или обсудить какой‑нибудь аспект нашей культуры, который это сообщество либо не понимает, либо хочет услышать больше. Некоторые из них читают нашу литературу, историю, даже новости. Вам могут дать головоломки для разгадывания. Когда вас не обволакивают, то могут послать с поручением — если вы находитесь внутри достаточно долго, чтобы уметь найти дорогу. Ваш наниматель может продать ваш контракт другому сообществу, может даже послать вас в другой пузырь. Они согласны не отсылать вас из этой страны, и они согласны, что когда ваш контракт истечет, они позволят вам удалиться по дороге из Пузыря Мохаве — ибо отсюда вы и начнете. Вас не будут ранить. Не будет никаких биомедицинских экспериментов, никаких гнусных социальных экспериментов, которые вытерпели пленники. Вы получите всю еду, воду и укрытие, которое вам требуется, чтобы поддерживать здоровье. Если вы заболеете, у вас есть право повидать врача‑человека. Мне кажется, сейчас здесь, в Мохаве, работают двое врачей‑людей.» Она сделала паузу, и заговорил Джеймс Адио.

«Так значит, кто мы такие будем?», потребовал он ответа. «Шлюхи или домашние животные?»

Тера Кольер испустила звук почти похожий на рыдание.

Ноа улыбнулась без всякой радости. «Конечно, не то и не другое. Но, наверное, пока не выучите язык, вы будете чувствовать себя и тем и другим. Хотя мы, конечно, являемся интересной и неожиданной вещью.» Она выдержала паузу. «Но это — прилипчивый наркотик.» Она оглядела группу и поняла, что Рун Джонсон уже знает это. И Сорель Трент знает. Другие четверо были оскорблены, шокированы, не уверены.

«Данный эффект доказывает, что человечество и сообщества нуждаются в друг друге», сказала Сорель Трент. «Мы обречены быть вместе. Им столь многому надо научить нас.»

Все ее игнорировали.

«Вы говорили, они понимают, что мы разумны», сказала Мишель Ота.

«Конечно, понимают», сказал Ноа. «Но что важно для них, это не то, что они думают о нашем интеллекте. Это то, как они могут нами пользоваться. Именно за это они нам и платят.»

«Мы не проститутки!» сказала Пьедад Руис. «Нет! В любом случае секса в этом нет. И не может быть. И наркотика тоже нет. Вы сами это говорили!»

Ноа повернулась, чтобы посмотреть на нее. Пьедад не слишком прислушивалась, и она жила в ужасе проституции, наркотической зависимости, болезней, всего, что может повредить ей или украсть ее способность заиметь семью, на которую она надеялась. Ее две старшие сестры уже продавали себя на улицах. Получив работу у сообществ, она надеется спасти их и себя.

«Никакого секса», согласилась Ноа. «А мы — их наркотик. Сообщества чувствуют себя лучше, когда обволакивают нас. Мы тоже чувствуем себя лучше. Догадываюсь, что это только честно. Те среди них, у кого есть трудности адаптации к этому миру, успокаиваются и заметно улучшаются, если время от времени они обволакивают одного из нас.» Она на секунду задумалась. «Я слышала, что у человеческих существ поглаживание кошек снижает давление. Для них обволакивание одного из нас успокаивает их и снижает то, что переводится как разновидность биологической ностальгии.»

«Мы могли бы продавать им кошек», сказала Тера. «Только холощеных, чтобы им и дальше надо было их покупать.»

«Собаки и кошки им не нравятся», сказала Ноа. «Фактически, после того как вы поживете в пузыре некоторое время, кошки и собаки вас тоже разлюбят. Они, кажется, чуют в нас что‑то, что мы сами не можем заметить. Паникуют, когда мы проходим мимо. Кусаются и царапаются, когда мы пытаемся их погладить. Этот эффект длится месяц‑другой. Когда я выхожу, я вообще избегаю домашних животных и даже на фермах держусь от них подальше.»

«Быть окруженной ими — это похоже на то, что по тебе ползают насекомые?», спросила Пьедад. «Я не терплю, когда по мне что‑то ползает.»

«Это не похоже ни на что, о чем вы знаете», ответила Ноа. «Я только могу вам сказать, что это не больно, что это не скользко и не неприятно никоим образом. Единственная проблема, которая может возникнуть — это клаустрофобия. Если у кого‑нибудь из вас есть клаустрофобия, вам надо отказаться сейчас же. Для тех, у кого ее нет, что ж, вам повезло, что мы им нужны. Это означает работу для тьмы людей, которые иначе ее не имеют.»

«Мы — наркотики по вызову, стало быть?», спросил Рун, и улыбнулся.

Ноа улыбнулась в ответ. «Да. И у них нет истории наркомании, нет сопротивления к ней, и, очевидно, нет с этим никаких моральных проблем. Они внезапно подсели на иглу. На нас.»

Джеймс Адио сказал: «С вами как‑то расплачиваются, переводчик? Вы подсаживаете их на нас, потому что они для вас что‑то делают?»

Ноа покачала головой. «Никакого отката. Только то, что я сказала раньше: работа. Нам надо жить, им тоже. Мне откат не нужен.»

Он посмотрел на нее долгим, печальным взглядом. «А я бы взял», сказал он. «Не хотелось бы брать, но взял. Они вторглись к нам. Они взяли верх.»

«Боже мой, да», сказала Ноа. «Они забрали себе большие куски Сахары, Атакамы, Калахари и Мохаве, и почти любой другой кусок жаркой, сухой пустыни, который только смогли найти. То есть, что касается территории, они забрали только то, что нам не нужно.»

«У них все равно не было на это права», сказала Тера. «Это принадлежит нам, а не им.»

«Они не могут уйти», ответила Ноа.

Тера кивнула. «Возможно, и нет. Но умереть они могут!»

Ноа игнорировала ее. «Возможно, что в какой‑нибудь прекрасный день в тысяче лет от сегодняшнего дня некоторые из них захотят уйти. Они построят и воспользуются кораблями, которые частью мультигенераторы, а частью — просто спальные места. Несколько сообществ останутся бодрствовать и поддерживать механизмы. Все остальные впадут в нечто вроде спячки.» Это было большое упрощение походных обычаев пришельцев, но по существу все сказанное было правдой. «Некоторые из нас могут даже захотеть затесаться с ними. Для человеческого вида это может оказаться единственным способом добраться до звезд.»

Сорель Трент грустно заметила: «Если мы будем их уважать, то, может быть, они возьмут нас с собой на небо.»

Ноа подавила сильное желание стукнуть эту женщину. Другим она сказала: «Следующие два года будут настолько легкими или трудными для вас, насколько вы решите их такими сделать. Держите в уме, что раз контракт подписан, то сообщества не позволят вам уйти, из‑за того, что вы разгневаетесь на них, или их возненавидите, или даже потому, что попытаетесь их убить. И, кстати, хотя я уверена, что убить их можно, но это только потому, что я верю — все, что живет, может и умереть. Я никогда еще не видела мертвое сообщество, хотя видела парочку из них, которые переживали то, что можно назвать внутренней революцией. Составные части этих сообществ рассыпались, чтобы присоединиться к другим сообществам. Я не уверена, было ли это смертью, размножением, или одновременно и тем, и другим.» Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула. «Даже те из нас, кто могут бегло говорить с сообществами, не понимают их психологию настолько хорошо.

И, под конец, я хочу рассказать вам немного истории. Когда мы с этим покончим, я проведу вас внутрь и представлю вашим нанимателям.»

«Это означает, что все мы приняты?», спросил Рун Джонсон.

«Возможно, нет», ответила Ноа. «Есть еще последний тест. Когда вы войдете, вас окутает, каждого из вас — ваш потенциальный наниматель. Когда все кончится, некоторым из вас будет предложен контракт, а остальным заплатят гонорар за беспокойство, за то что вы зашли так далеко, но дальше не пустят.»

«Я не имел понятия, что… окутывание… случится так скоро», сказал Рун Джонсон. «Есть рекомендации?»

«Насчет окутывания?» Ноа покачала головой. «Никаких. Это хороший тест. Он позволит вам понять, сможете ли вы остаться с сообществами, и позволит им узнать, действительно ли они вас хотят.»

Пьедад Руис сказала: «Вы хотели нам что‑то рассказать из истории.»

«Да», откинулась в кресле Ноа. «Это знают не все. Я искала ссылки, пока училась в школе, но не нашла ни одной. Похоже, об этом знают только мои военные тюремщики, да пришельцы. Мне об этом сказали сами пришельцы перед тем, как позволили уйти. Именно за это знание мои военные тюремщики устроили мне абсолютный ад.

Похоже, когда стало ясно, где они установили свои колонии, по пришельцам произвели скоординированный ядерный удар. Вооруженные силы нескольких стран попытались и потерпели неудачу сбить их в небе до того, как они приземлились. Это знают все. Но когда сообщества установили свои пузыри, эти государства попытались еще раз. Я уже была пленницей в Пузыре Мохаве, когда произошла эта атака. Я не имею понятия, как эта атака была отбита, но я это знаю, и мои военные тюремщики подтвердили это своими линиями допросов: ни одна из ракет, посланных по пузырям, не взорвалась. Должны были, но не взорвались. А несколько позднее ровно половина ракет вернулась. Их обнаружили заряженными и целыми разбросанными вокруг Вашингтона, в Белом Доме — одну даже в Овальном кабинете — в Капитолии, в Пентагоне. В Китае половину ракет, пущенных по Пузырям Гоби, нашли разбросанными вокруг Пекина. Лондон и Париж получили по половине своих ракет из Сахары и Австралии. Разразилась паника, беспорядки, ярость. Хотя после этого во многих языках „агрессоры“, „сорняки‑пришельцы“, начали становиться „нашими гостями“, „соседями“, иногда даже „друзьями“.»

«Вернулась… половина ядерных ракет?», прошептала Пьедад Руис.

Ноа кивнула. «Да, ровно половина.»

«Что случилось с другой половиной?»

«Очевидно, сообщества все еще хранят другую половину — вместе с тем оружием, которое привезли с собой, и которое построили с тех пор, когда появились здесь.»

Молчание. Шестеро посмотрели друг на друга, потом на Ноа.

«Это была короткая, тихая война», сказала Ноа. «И мы проиграли.»

Тера Кольер мрачно уставилась на нее. «Но ведь должно же быть что‑то, что мы можем сделать, найти какой‑то способ драться?»

Ноа встала, оттолкнув свое удобное кресло. «Я так не думаю», сказала она. «Ваши наниматели ждут. Пойдемте к ним.»

Брайан Ламли МОЙ ПЯТНИЦА

Аудиожурнал Грега Гриффитса, третьего механика на корабле «Альберт Эйнштейн», собственности Большой Марсианской орбитальной станции

День первый

Скорее всего, 24 февраля 2198 года по Земному Стандарту, но я не уверен. Корабельный хронометр вышел из строя (как и все остальное, не считая меня), и я не знаю, сколько пробыл без сознания. Судя по щетине на лице, чувству голода, шишке на затылке и толстой корке засохшей крови, прошло два — три дня. Сейчас здесь вроде бы утро, и я назову этот день Первым…

Что я помню?..

Мы прошли через край старой туманности — газового облака, которое казалось абсолютно мертвым, но, как выяснилось, часть энергии оно сохранило. Странной энергии, которую не смогли засечь наши приборы. Затем корабль начал барахлить и окончательно остановился, пройдя от четырех до пяти световых лет. Когда мы вывалились из подпространства в нормальный космос, я надел скафандр и вышел наружу, проверить топливные инжекторы. Все оказалось забито этим газом, больше похожим на жидкость, и пылью, липкой, как клей. Эту дрянь не удалось переработать в топливо, она прикипела к дюзам и застыла, как камень… Чертовски странно, но это я уже говорил. Научный офицер корабля Скот Джентри сказал, что субстанция вполне может оказаться «протопланетарным шлаком» — какого бы черта это ни значило! — и что мы в полной заднице. А мы внизу, в машинном отделении, чесали затылки и пытались отыскать способ прочистить дюзы от этого дерьма.

Затем взорвались сверхсветовые двигатели, и стало ясно, что эта пыль везде. Антигравы были на последнем издыхании, но все же продолжали работать, пусть и с перебоями. Просто чудо, что мы оказались совсем рядом с планетой, на которой были вода и атмосфера: по словам Джентри, такой шанс выпадает один раз на пару триллионов. Еще нам было известно, что мы сбились с курса — на несколько световых лет, — потому что протодерьмо также попало и в астронавигатор.

Относительно планеты: на ней были континенты и океаны, но с поверхности не шли радиосигналы, нигде не было признаков городов или разумных форм жизни. Хотя если где и могла зародиться жизнь, то именно здесь. Вселенная уже давно была очень пустынным и одиноким местом. Что касается меня, то сейчас она кажется мне еще более пустынной, чем раньше.

Во время приземления антигравы, отвечающие за мягкую посадку, отказали. Шесть тысяч тонн металла преспокойненько рухнули с высоты приблизительно в сотню футов. И мы вместе с ними. Чуть бы выше, и я, скорее всего, уже не сделал бы эту запись. Когда эта неизвестная до сих пор планета притянула нас к себе, я висел на стропах в гравитационном тоннеле и пытался выжечь из дюз шлак. Амортизаторы строп сработали, и это спасло мне жизнь.

Что касается остальных членов экипажа, то всем моим пятнадцати товарищам повезло куда меньше…

…или больше. Это зависит от того, чем встретит меня это место. На данный момент мне нужно перевязать голову, поесть, вооружиться, а затем вынести все трупы из корабля. В противном случае ни фига это место не станет обитаемым…

День второй (утро)

Вчерашний день был очень странным… Кстати, мне кажется, что дни здесь всего на час или два длиннее Земного Стандарта. Полагаю, я не ошибся, предположив, что очнулся рано утром, потому что день оказался чертовски длинным и странным. Но опять же, учитывая то, чем я занимался, по — другому и быть не могло.

Я начал выносить тела из корабля.

Задача была не из легких. И не только по очевидным причинам. По очевидным причинам я много плакал. Но учитывая, что старик «Альберт Э.» сейчас лежал, зарывшись в почву под углом в 30 градусов, а его когда — то круглый корпус раскололся по швам, согнулся, сплющился и истекал всевозможными разъедающими составами, смазочными материалами и прочим… Нет, задача была не из легких. Даже не знаю, почему я это делал, ясно же было, что я не смогу жить в «Альберте Э.». Корабль стал западней!

Возможно, мне стоило оставить тела там, где они были, запечатать их как можно надежнее прямо на месте смерти и превратить этот корабль со всеми моими мертвыми товарищами в подобие огромного металлического мемориала. Ржавейте с миром…

Но сейчас уже слишком поздно, и мне все равно нужно было забрать оттуда множество вещей. Лекарства и такое прочее, корабельные продуктовые пайки, большой надувной жилой модуль с автоматической накачкой из магазина «Все для выживания в экстремальных условиях», инструменты и так далее. Я стану настоящим Робинзоном Крузо или, может, Беном Ганом, брошенным на необитаемом острове. Да, малыш Джим? Йо — хо — хо! Хоть пираты здесь и не водятся.

Спасибо Господу за чувство юмора. Всего пару дней назад на борту «Альберта Э.» мне удавалось шутить и всех смешить — они говорили, что если лопнут от смеха, то их смерть будет на моей совести! Что ж, парни, я здесь ни при чем. Это все чертово огромное облако дурацкой пыли и газа. И ему удалось отколоть с нами ту еще шутку…

Позже

До заката я успел извлечь больше половины тел, и я собираюсь достать остальных завтра. Но сегодняшняя ночь станет последней из проведенных на корабле. Сейчас пребывание на борту «Альберта Э.» превратилось в кошмар. Завтра я починю принесенный с корабля жилой модуль, запущу генератор, заряжу аккумуляторы и установлю защитный периметр, как написано в книжке. И кем бы ни были эти существа, которые бродили неподалеку в темноте, возможно, это те же ребята, что наблюдали за мной из леса, пока я работал. Пусть катятся к черту! У меня есть пистолет, на который можно положиться. Впрочем, не думаю, что мне придется часто им пользоваться. Какими бы любопытными они ни были, испытав один раз на себе действие электрического периметра, они вряд ли вернуться за добавкой.

Что касается сегодняшней ночи, остается только надеяться, что их не слишком интересует мертвечина…

День третий (полдень)

Сегодня я чувствую себя заметно лучше: я успокоился, и мне уже не так плохо. То есть, конечно, мне плохо, но не настолько. Я хочу сказать, черт, я ведь выжил! И глядя на старика «Альберта Э.», я не могу понять, как же мне это удалось. А воздух на планетке отличный, им на самом деле можно упиваться. Он свежий, сладкий… нефильтрованный? Но может, все дело в воздухе на корабле: и так вечно затхлый, он уже начинает пованивать.

Я запустил генератор, установил модуль, электрический периметр и прочее. Теперь я собираюсь перенести туда все корабельные пайки, которые смогу отыскать, и, возможно, в процессе наткнусь на оставшиеся два тела, которые мне пока не удалось найти. Один из них, Дэниел Гайслер, — мой хороший товарищ. Придется нелегко, однако я жив, и это единственное, что сейчас имеет значение. Где жизнь, там надежда, и все дерьмо в таком духе…

Я кое — что узнал о местных, которых слышал прошлой ночью. Спал я в самодельном гамаке, который подвесил в воздушном шлюзе. Оставил заслонку шлюза чуть приоткрытой, чтобы впустить свежий воздух. Где — то посреди ночи я услышал, как в темноте кто — то движется. Спустя час или два все стихло; видимо, им тоже нужно спать. Возможно ли, что во всей Вселенной ночь и сон взаимосвязаны? Это имело бы смысл… мне так кажется.

Но как лучше всего их описать? Джим, парнишка, я же не из так называемых экзобиологов, я всего лишь рядовой механик; но я попробую. Судя по тому, что мне пока удалось увидеть, здесь есть три подкласса одного и того же вида. Видите, что я имел в виду, когда говорил, что я не экзобиолог? Они явно принадлежат к разным видам и в то же время до странности похожи. Они… Ну, они очень необычные, вот и все…

Однако продолжим.

Есть летающие: с размахом крыльев около восьми футов. У них округлые тела, тощие ноги и довольно глупый вид. Они похожи на огромных бледно — розовых малиновок без клюва. Обитают на верхних ветвях деревьев и едят какие — то плоды, напоминающие желтые ягоды размером с кулак. Парадоксально, но, несмотря на их размеры, они кажутся довольно хлипкими. У них нет перьев, и похожи они скорее на летучих мышей или на белок, только не на птиц. Прыгают и парят, почти не летают. А когда проносятся надо мной, закрывая солнце, тонкие крылья просвечивают насквозь. Но они здесь не единственные летающие существа. Есть и другие, примерно того же размера и сложения, более похожие на птиц. Этот другой вид держится высоко в небе, они кружат надо мной, как грифы. Из — за этого я и косился на них, учитывая мое занятие. Я хочу сказать, я же выносил из корабля своих мертвых товарищей, а, насколько мне известно, грифы и стервятники питаются падалью. По крайней мере, на Земле…

Помимо летучих здесь водятся и наземные жители. Они двуногие, человекообразные и, возможно, даже млекопитающие, какой — то их местный эквивалент, хотя до сих пор никаких отличительных особенностей, определяющих половую принадлежность, я у них не заметил. Но готов поклясться, что именно этих человекообразных — разумных этого мира? — я слышал ночью. Их я решил оставить на потом — как самую интересную разновидность. Мы вернемся к ним через минуту.

Последний вид наземных животных — кабаны. Буду называть их так, пока не подышу название получше. В длину могут достигать четырех — пяти футов, цвет бледно — розовый, как у летунов и двуногих. Они шуршат в подлеске на опушке леса, жрут семена больших желтых ягод размером с шар для гольфа. Тоже есть разные виды, судя по всему. Чуть дальше в лесу водятся существа, куда более похожие на мохнатых черных кабанов. Эти пыхтят и держатся в тени.

Ну, вот и все. Но «розовые», как я начал называть представителей всех трех разновидностей — четвероногих, двуногих и крылатых, — все словно сделаны из одного теста. Несмотря на различия в строении тел, все они имеют общее смутное сходство. С одной стороны, этот их мерзкий одинаковый цвет, с другой — общая хлипкость или… я даже не знаю… Студенистость? Желеобразность?

Очень захватывающе… для экзобиолога. Но я им не являюсь, и для меня они остаются просто тварями, которых надо остерегаться, пока не выясню, что они собой представляют. На самом деле я не чувствую никакой угрозы ни от одного из этих существ. Пока, по крайней мере.

Еще кое — что о человекообразных.

Когда я открыл заслонку воздушного шлюза, то увидел компанию, состоящую из 13–14 особей, которые уселись вокруг останков моих товарищей. Я разместил бывших друзей небольшими группами, в соответствии с основными тремя подразделениями на корабле, но все они лежали рядом, с ногами, вытянутыми в сторону общего центра. В результате получилось нечто вроде трехлистного клевера, где каждый лист состоял из четырех — пяти тел.

Инопланетяне… Да, я знаю, что это клише, но кто же они такие, если не инопланетяне? Для меня, во всяком случае. На самом деле в этом мире единственный инопланетянин — это я, но плевать. Местные сидели там, уложив головы мертвых к себе на колени. И я подумал: какого черта, они что, проторчали так всю ночь?! Меня это искренне потрясло.

Что же они делали? Пытались выяснить, съедобны ли эти мертвые существа? Или просто старались понять, что представляют собой упавшие с небес, странно знакомые создания, подобных которым они никогда раньше не видели? Различия в строении гениталий единственной на «Альберте Э.» женщины и мужской части команды вызвали у них почти детский интерес, но ненадолго. И хорошо, ведь разочаровавшейся в жизни, стриженной ежиком и работающей экзобиологом лесбиянке Эмме Шнайдер это вряд ли понравилось бы.

Так или иначе, они были там, эти ребята, сидели, как кучка плакальщиков над моими старыми друзьями…

Когда я сбросил вниз лопату и спустил веревочную лестницу, они все же встали, отошли и с расстояния наблюдали, как я слез вниз и начал рыть могилы в глинистом грунте. Для такого количества могил, пусть и мелких, необходимо было правильно рассчитать свои силы. Делать перерывы, разбить работу на легко выполнимые этапы: немного покопать, затем отправиться на поиски нужных предметов в корабле, снова покопать, установить жилой модуль, еще раз попытаться отыскать двух пропавших товарищей, установить генератор — и так далее. Так и продвигалась моя работа…

Но я до сих пор толком не описал этих человекообразных.

Что же, Джим, малыш, сейчас я делаю эту запись, сидя под навесом моего жилого модуля. И сейчас, произнося эти слова, я наблюдаю, как инопланетяне занимаются своим странным делом. Или не настолько странным: возможно, они не так уж нам чужды, как кажется. Как мне казалось. Потому что им, оказывается, знакомо понятие смерти и почитание мертвых, даже моих мертвых, — вот на что это больше всего похоже. Чем же еще это может быть? Я хочу сказать, какое еще этому можно дать объяснение?

Они принесли с собой откуда — то инструменты — «музыкальные» инструменты, если их так можно назвать, — полагаю, оттуда, где они живут. И если то, что я сейчас слышу, то, что они поют под аккомпанемент барабанов, погремушек и бамбуковых флейт, не какая — то разновидность погребальной песни, то я даже и не знаю, как еще это назвать. Единственное, что заставляет их держаться на почтительном расстоянии от моих мертвых товарищей, — это я.

Я смотрю на них в бинокль. У этого вида самку невозможно отличить от самца; черт, я даже не знаю, есть ли у них вообще пол! Амебообразные? Вряд ли. Они не настолько желеподобные! Но человекообразные? Да. Ударение на «образные». Они имеют по паре всего, что имеем мы, кроме яичек, если только у них есть самцы и если их яйца не располагаются внутри тела. И то же самое касается груди, если только… в общем, как я уже предположил раньше.

У них водянистые глаза; не откровенно рыбьи, но очень бледные, прозрачные, скучного серого цвета. Глаза очень большие и вместе с носом образуют на лице треугольник. Что касается носов, то они представляют собой просто пару черных дырочек в нужном месте. У них тонкогубые рты, тупые белые зубы выглядят абсолютно нормальными. Уши у них как уши, блестящие черные волосы спадают на тощие плечи. Самая привлекательная их черта (возможно, даже единственная привлекательная) — это их волосы. Их рост приблизительно пять футов и пять дюймов, тела стройные, грушеобразные, расширяются книзу. На руках и ногах — по три пальца. Но если ноги у них кажутся довольно сильными, а походка — летящая, скользящая, я бы даже сказал, грациозная, то руки слишком тонкие и практически бескостные.

Вот так они выглядят, и я полагаю, что это доминирующий вид на планете. Они, несомненно, стоят выше всей остальной фауны. Кстати об остальной…

Сегодня я видел нескольких розовых кабанов, занимающихся своим делом в подлеске на опушке. Могу сказать, что они абсолютно безвредны и я нисколько из — за них не беспокоюсь. Тем не менее из глубины леса до меня несколько раз доносилось пыхтение, ворчание и хрюканье их близких родственников. Крупные мохнатые черные туши шныряли туда — сюда, но держались на безопасном расстоянии. Вот и отлично! То же самое касается и летающих «розовых», живущих на верхушках деревьев: я видел, как они за мной наблюдали, но это не слишком меня волнует. А вот их родственники — если они им родственники, конечно, — похожи на настоящих стервятников и выглядят довольно зловеще. Но их я тоже не особо опасаюсь, так как до сих пор ни разу не видел, чтобы хоть один из них спустился на землю.

Пока достаточно. Я отдохнул, поел, сварил и выпил котелок кофе и теперь возвращаюсь на «Альберт Э.», чтобы продолжить поиски бедняги Дэниела…

Позже (вторая половина дня, ранний вечер)

Это действительно невероятно! В это так трудно поверить, что я до сих пор сомневаюсь, хотя видел все собственными глазами! Это началось, пока я был на корабле.

Я отыскал Скотта Джентри в его лаборатории, раздавленного в лепешку под кучей незакрепленного оборудования. Пока я доставал его из — под завала, мне слышалось какое — то движение внутри корабля. Я сказал себе, что это всего лишь шум сдвигающихся под собственным весом обломков. Тем не менее, когда шум повторился, волосы у меня встали дыбом. Какого черта? Возможно ли, что спустя эти три дня или даже больше я могу оказаться не единственным выжившим после крушения на «Альберте Эйнштейне»? Я ведь недосчитался только одного человека — моего товарища Дэниела Гайслера! В каком он может быть состоянии? Черт, да он наверняка при смерти!

Я так отчаянно бросился на поиски, что мог бы добрый десяток раз сломать себе шею, поскальзываясь на наклонных, часто выгнутых и изломанных под странными углами платформах, накричавшись до хрипа и постоянно останавливаясь, чтобы прислушаться, нет ли ответа. И наконец я услышал какие — то звуки, доносившиеся со стороны воздушного шлюза, которым я пользовался.

Там было четверо человекообразных «розовых». Они, должно быть, поднялись вслед за мной по лестнице, которую я так и оставил болтаться, и… Они отыскали моего друга Дэниела. Но он не был жив: нельзя выжить с такой вмятиной в голове и спиной, согнутой в обратную сторону. И эти четверо ребят стояли у заслонки шлюза, укладывая Дэниела в смастеренный мною гамак, явно собираясь спустить его на землю.

Да неужели? И что же они собирались делать с ним потом? Я пошел на них, яростно сверкая глазами. Они продолжали стоять там, с беспомощно свисающими тощими ручками, глядя на меня с отсутствующим выражением на бледно — розовых лицах.

— Ну ладно, странные ублюдки! — заорал я, наступая на них и размахивая пистолетом. — Я не знаю, что вы затеяли, но…

Однако один из них показал своим костлявым пальцем на свои глаза, затем на мои, потом на заслонку шлюза и наконец на землю. Он словно говорил: «Сам посмотри». Они отступили, и я подошел к выходу и выглянул наружу. И там… даже сейчас мне трудно в это поверить. Или нетрудно. Я хочу сказать, может, они и инопланетяне — черт, они и есть инопланетяне! — но это не значит, что им чужды эмоции, ритуалы, церемонии, похожие на наши. Как оплакивание мертвых, погребальные песни, а теперь еще и это.

Но что же «это» — да, Джим, парнишка? Это неглубокие могилы, которые рыли остальные «розовые», вот что это такое! Вся компания с помощью моей лопаты, совков из половинок какой — то местной тыквы и даже просто голыми трехпалыми руками выкопала в мягкой глинистой почве такой аккуратный ряд могил, о котором можно было только мечтать!

Что я мог сказать или сделать после этого? Конечно, ничего такого, что они смогли бы понять. Поэтому, оставив четырех «розовых» заниматься своим делом, я отправился за телом Джентри. Когда я возвратился, гамак висел на прежнем месте, а четыре добровольных помощника ушли. Они спустились вниз и теперь вместе с остальными членами племени изо всех сил копали.

Мне хотелось найти способ выразить им свою признательность, по крайней мере этой четверке, но я не знал, как это сделать. Эти существа казались мне абсолютно одинаковыми, и я не мог суверенностью отличить их от остальных. Ну да ладно…

День четвертый (полдень)

Я хорошо спал прошлой ночью; полагаю, я просто вымотался. Но у меня стало легче на душе, когда я позволил этим человекообразным закончить погребение мертвых… за исключением Скотта и Дэниела. Они не станут их хоронить, пока не просидят с ними всю ночь, уложив их головы себе на колени. Это такой ритуал — разновидность ночного бдения, — который они проводят со своими мертвыми. И очевидно, с моими тоже. Я не стал бы такое проделывать. Спустя четыре или пять дней после смерти Скотт и Дэниел не слишком хорошо выглядели. И не слишком хорошо пахли. Возможно, человекообразные «розовые» поступают так, чтобы уберечь покойников от кабанов и стервятников, или же у них есть какие — то другие причины, о которых я не слишком задумываюсь.

Этим утром меня разбудили визги, грохот и звуки флейт, которыми «розовые» ознаменовали похороны последних двух тел. Подавив зевок, я увидел — как раз за границей моего жилища, за электрическим периметром — одного из «розовых», который сидел и наблюдал за мной. Ранее я говорил, что у них не бывает выражений лица, но этот наклонял голову набок, то в одну сторону, то в другую, и выглядел чертовски заинтересованным. Я хочу сказать, что его интересовал я. Он, она или оно продолжало за мной наблюдать, пока я кипятил воду, брился, варил и пил кофе и ел аналогичный земному завтрак из корабельного рациона.

Я бросил «розовому» печенье, которое тот обнюхал и осторожно попробовал. Затем он встал, подошел, шатаясь, к краю поляны, оперся на дерево, и его вырвало. Тем не менее он был или очень доверчивым, или же чрезвычайно упертым, потому что, как только ему стало лучше, снова уселся на том же самом месте и продолжал наблюдать за мной как ни в чем не бывало, лишь немного побледнел. А когда я отправился исследовать окрестности, то — будь я проклят! — он, она или оно увязалось за мной, держась на почтительном расстоянии.

И вот почему мне хотелось совершить обход местности: задолго до того, как мы выяснили, что наша Галактика представляет собой очень пустынное место, в справочнике по выживанию давали следующий совет. Если ты застрял в неизвестном тебе мире и хочешь выяснить, есть ли здесь высокоразвитые цивилизации, просто прогуляйся вдоль побережья. Потому что, если они там есть, ты обязательно натолкнешься на произведенный ими мусор, вынесенный на берег. Не правда ли, исчерпывающий показатель цивилизованности? С тех пор как я выкарабкался из — под обломков «Альберта Э.», откуда — то неподалеку до меня все время доносился характерный шум. Где бы вы ни находились, шум прибоя ни с чем нельзя спутать.

Я шел через лес по тропе, протоптанной человекообразными, пока не наткнулся на пресный ручей. Затем тропа потянулась вдоль ручья и спустя где — то четверть мили… передо мной возник прекрасный океан, синий под лазурным небом, бирюзовый возле белого песчаного пляжа. Тихий, как пруд, и пахнущий солью и водорослями. Для полного счастья не хватало только криков чаек. И не только их. Мусора тоже не было. Как и кораблей на горизонте, поднимающегося откуда — нибудь дыма и отпечатков на песке, кроме моих собственных. Впрочем, у меня был, была или было Пятница, почтительно бредущее следом.

Сидя на камне и глядя в пустоту, я сказал ему или ей:

— А ты знаешь, что расхаживать вот так голышом неприлично? То есть, было бы неприлично, имей ты грудь, или член, или еще что — нибудь!

Он не ответил, только смотрел на меня своими огромными прозрачными глазами, склонив свою небольшую розовую голову набок, выражая — или так мне хотелось думать — определенное желание хотя бы попытаться понять сказанное… наверное. И поэтому я, поддавшись минутному побуждению, снял рубашку и надел ее на Пятницу, который просто стоял и не сопротивлялся. «Розовый» был небольшого роста, просторная рубашка с легкостью прикрыла бы его срам — если бы там было что прикрывать! Но в любом случае Пятница в ней стал выглядеть немного привычнее.

Мы прошагали около полумили вдоль пляжа, затем развернулись и пошли обратно. Но, не добравшись немного до ручья и лесной тропы, я понял, что есть и четвертая разновидность «розовых». И, словно для завершенности общей картины — двуногих, четвероногих лесных копателей и парящих летунов, обитающих на верхушках деревьях, — эти оказались пловцами. И, само собой, обитали в море.

Эти двое дельфинообразных «розовых» тащили за собой из глубины на мель третье животное — могу поклясться, местный вариант настоящего дельфина. «Настоящий» дельфин чувствовал себя неважно, точнее, находился на последнем издыхании. Что — то большое и, должно быть, очень скверное откусило от него довольно приличный кусок. В почти перекушенном пополам округлом теле дельфина зияла огромная рана, из которой вывалились и тянулись за ним в воде внутренности. Видимо, здесь водились акулы. Ну, или какие — то их родственники, или же похожие на них твари. Эта мысль сразу отбила у меня давнее желание искупаться. Ко мне снова подкралась реальность, оказавшаяся не слишком радужной.

Я подошел ближе, и странно разволновавшийся Пятница последовал за мной.

Морских «розовых», по — видимому, нисколько не беспокоило наше присутствие, они были заняты выталкиванием «настоящего» дельфина из воды и не обращали на нас никакого внимания, так что я смог подобраться поближе и хорошенько их рассмотреть. Сначала опишу рыбоподобного дельфина.

Пока я его рассматривал, несчастное создание испустило дух. Ему лишь хватило сил, чтобы высунуть из воды бутылкообразный нос и приглушенно вскрикнуть. Затем животное опрокинулось набок. Это было млекопитающее, самка с синевато — серой спиной и белым брюхом, а вернее, тем, что от него осталось. Если бы я увидел ее в океанариуме в своем родном мире, то подумал бы следующее: дельфин; скорее всего, редкий вид.

Что же касается морских «розовых», то, увидев в океанариуме их, я бы подумал: какая — то фигня! Выше талии они мало чем отличались от двуногих «розовых», вплоть до того, что у них тоже были тонкие «резиновые» ручки. Верхняя часть тела казалась более обтекаемой, чем у наземной разновидности, но, кажется, это было единственное отличие. Хотя погодите, еще у них были дыхательные отверстия в задней части шеи. Но ниже талии они выглядели как дельфины, даже розовый цвет переходил в серый. И, глядя на их поведение, я не назвал бы их глупыми.

Тем временем Пятница достал бамбуковую флейту из мешочка, подвешенного на обмотанной вокруг его (пусть пока будет «его») талии веревке, и начал наигрывать какой — то до боли писклявый мотивчик. И не успел я опомниться, как к нам присоединились еще полдюжины человекообразных, пришедших с тропы. Держась от меня на расстоянии и почти не обращая на меня внимания, они торопливо подбежали к воде и очень осторожно перетащили мертвого дельфина с пляжа в тень, на опушку леса. Пока один из них сидел, уложив голову мертвого животного себе на колени, остальные приступили к выкапыванию могилы. Поразительно!

Но ведь у нас, на Земле, люди тоже питают особую симпатию к дельфинам, подумал я. Конечно. Когда мы с Пятницей возвращались лесной тропой обратно к «Альберту Э.», до нас донеслось заунывное пение, треск погремушек и бой барабанов. «Розовые» на берегу уже начали свою погребальную вечеринку. Более того, вернувшись на место крушения корабля, я увидел, что они даже украсили могилы моих товарищей, уложив на них небольшие камешки с нарисованными на них различными закорючками.

Черт, эти ребята действительно испытывают почтение к мертвым!

Позже

Сегодня днем я вернулся на корабль, в поисках чего — нибудь, что помогло бы мне добавить немного уюта в здешнюю жизнь. Я искал что — нибудь знакомое… черт… что — нибудь из родного мира. Я забрал небольшую стопку мужских журналов с полуобнаженными девушками — они принадлежали Дэниелу, и я бог знает сколько световых лет мечтал их заполучить, — альбом с фотографиями некоторых из моих бывших и разные подобные мелочи.

Пятница поднялся вслед за мной и тоже занялся исследованием корабля…

Позже

Сейчас вечер и идет дождь. Несмотря на то что вода в ручье кажется довольно чистой, я пользуюсь дождевой водой, которую собираю с помощью тента. Кажется, Пятница сильно ко мне привязался. Он ходит за мной как собачка. Так что я отключил защитный периметр и впустил его в свое жилище, чтобы он не мок под дождем. Он сидит в углу и ничего не делает. Я не стал предлагать ему пишу: как мы убедились, еда с корабля ему не подходит.

Что касается еды, то я только сейчас понял, что большая часть продовольствия, которое я взял с «Альберта Э.», была повреждена во время крушения. Я сохранил, что мог, но по меньшей мере три четверти продуктов испортились. Я сожгу их завтра.

Это значит, что через некоторое время, в не столь отдаленном будущем, мне придется перейти на местную пищу. Возможно, стоит понаблюдать за «розовыми», чтобы выяснить, чем они питаются. Или не стоит. Если Пятница не может есть мою еду, вряд ли я смогу есть то же, что и он.

Это очень меня беспокоит…

День пятый (позднее утро)

Проснувшись сегодня утром, я застал Пятницу за разглядыванием эротических журналов Дэна. Мой альбом со старыми фотографиями тоже лежал открытый. По — видимому, любопытство Пятницы не знает границ! Увы, он также, кажется, совершенно не уважает право частной собственности. Порядком на него разозлившись, даже не знаю почему (наверное, у меня было плохое настроение), я отключил периметр и вытолкал его прочь. В последний раз я видел его направляющимся в сторону «Альберта Э.» с самым расстроенным выражением лица из всех, какие я только замечал у «розовых».

И совсем о другом.

Я узнал, что человекообразные охотятся с копьями. Я видел, как они группой бесшумно крались в чашу леса. Пересекая поляну, я наткнулся на другую группу: примерно шестеро «розовых» пристально следили за мной. Кажется, их внимание привлек мой интерес к найденным мною могилам. Эти холмики в лесу — определенно могилы, судя по уложенным на них камням с метками. Однако метки есть не на всех могилах, только на совсем свежих, которые легко отличить по недавно вскопанной земле. Не знаю, есть ли в этом какой — то смысл.

Однако эта вторая группа охотников продолжала наблюдать за мной, переводя взгляды то на меня, то друг на друга, то на свои копья, словно сомневаясь, нужно ли им — или хватит ли им смелости — атаковать меня! Возможно, им не понравилось, что я разглядываю их могилы, не проявляя достаточного почтения, или еще что — то в этом роде, не знаю, не могу точно сказать. Но «розовые» охотники особенно всполошились, когда я начал изучать самые свежие могилы. А когда я опустился на колени, чтобы рассмотреть толстый кактус или суккулент, выросший на одной из отмеченных могил, — мясистую, противного вида зеленую штуку с розоватым утолщением на конце, немного похожую на огромный шишковатый побег спаржи, — их тревога переросла в явную враждебность.

Однако, что бы там ни назревало, оно было предотвращено возвращением первой группы охотников, которая выбежала из леса, увлеченная преследованием мохнатого черного кабана, который в свою очередь гнался за маленьким розовым. Большой черный был в ярости, из чего я заключил, что у них гон. Однако, как бы там ни было, охотников интересовал только черный кабан. Вероятно, они использовали маленького «розового» как приманку. Прав я или ошибаюсь, но, по крайней мере, теперь я знаю, что они охотятся на кабанов, и могу предположить, что они их едят. Это наверняка один из их основных продуктов питания.

В суматохе, последовавшей за появлением большого и сексуально озабоченного кабана, гнавшегося за убегающим со всех ног маленьким «розовым», я попытался вернуться обратно в свое жилище. Плохая идея. В бока и спину черного кабана одно за другим воткнулись три или четыре тонких длинных копья, он потерял интерес к маленькому розовому поросенку и совершенно взбесился! Визжа и пытаясь растерзать все, что встречалось на пути, кабан, в которого теперь метали копья обе группы «розовых» охотников, развернулся, увидел меня и бросился, хрипя и брызгая пеной, мне навстречу!

Конечно, я его застрелил. Моя пуля остановила его, взорвавшись в черепе и разбросав в стороны кровь и мозги. Кабан умер мгновенно, дернулся пару раз и замер… После этого наступила полная тишина. Даже охотники так и застыли на месте в своих позах, и вся поляна стала похожа на какой — то инопланетный натюрморт!

Они все стояли, не смея пошевелиться, пока я не разрушил чары, перезарядив оружие и на деревянных ногах с высоко поднятой головой отправившись назад к своему модулю.

Пятница уже был там и сидел в своем углу на ящике со старой одеждой, которую я нашел на «Альберте Э.». Должно быть, он решил, что окажет мне услугу, разбросав все вещи. Все же я был рад, что он по — прежнему остался моим другом. Скорее всего, единственным другом в этих краях.

Укрывшись под навесом, я наблюдал за охотниками: мне было интересно, что они сделают с кабаном. Очнувшись, несколько охотников подняли мертвого клыкача и, окруженные другими «розовыми», пронесли его вокруг поляны, совершая странное, неестественно молчаливое праздничное шествие. По крайней мере, я предположил, что это шествие. Но затем они исчезли из виду и для меня все закончилось: я больше не видел кабана. Однако могу представить себе, что сегодня ночью на поляне состоится веселое пиршество.

Позже

Ближе к вечеру я снова отправился на вылазку. Нигде не было признаков подготовки к пиршеству, ни костров, ничего. Поразмыслив, я понял, что ни разу не видел здесь костра. Может, они не пользуются огнем? Не могу сказать, что являюсь ценителем сырой кабанины!

Тем не менее охотников тоже нигде не было видно, а те несколько «розовых», которые встретились мне на пути, выглядели такими же доброжелательными и безвредными, как и раньше. Они практически не обращали на меня внимания. Но скоро мне все равно пришлось заканчивать свою ночную экскурсию, так как снова пошел дождь.

Пятница уже спит (я так думаю) на куче старой одежды в своем углу. Неплохая идея.

Так что спокойной ночи, парнишка Джим…

День шестой (позднее утро)

Я не выспался, и поэтому у меня плохое настроение. Вчера среди ночи «розовые» снова устроили свое представление с завываниями, барабанами и погремушками, и Пятница тоже участвовал. Я проснулся (очень быстро) и обнаружил, что он ушел, а мой защитный периметр отключен. Маленький розовый мерзавец! Я поднялся и включил его обратно, затем снова лег спать. Необходимо найти способ объяснить ему, что так делать нельзя. Или он Поймет, или же мне просто придется запретить ему приходить сюда.

У всей пищи отвратительный вкус, даже у кофе. Должно быть, дело в воде: она слишком чистая, слишком сладкая! Мои бедные старые вкусовые рецепторы гораздо больше привыкли к переработанной Н2О на борту «Альберта Э.». Может, стоит посетить его в последний раз и слить то, что осталось в системе? И еще нужно поискать дистанционный пульт управления для моего защитного периметра; в комплекте с модулем его не оказалось.

Надо сказать, что в инструкции к модулю упоминаются многие вещи, которых здесь на самом деле нет. Непростительная недостача! Один тупой продавец на Большой Марсианской заслуживает, чтобы его задницу выкинули из шлюза в открытый космос!

И насчет вчерашнего ночного ритуального дебоша.

В невысокой растительности на краю поляны появилась новая могила. Полагаю, это кабан. Съев его — или хотя бы те части, которые им по вкусу, — «розовые», должно быть, похоронили все, что осталось. Их ритуалы распространяются даже на добычу. Это, конечно, догадка, но, как и в случае с дельфином, я не вижу здесь ничего странного. Кажется, я читал где — то, что многие примитивные земные племена относились подобным образом ко всем созданиям Матери Природы: они ценили, почитали и уважали животных, от которых зависели как от источника пищи и одежды.

Позже

Мне удалось собрать дистанционный пульт из электронных деталей, взятых на «Альберте Э.». Теперь я могу активировать защитный периметр, когда нахожусь снаружи. Нет, человекообразные не пытались ко мне залезть — ну, кроме Пятницы, — но меня греет мысль, что мои личные вещи теперь в безопасности и что у меня появилось хотя бы подобие уединения…

Сегодня я ходил на рыбалку с удочкой, которую смастерил из бамбукового шеста и лески. Пятница составил мне компанию и показал личинок в песке, которых я использовал в качестве наживки. Я вытащил восьмидюймового краба, обратившего Пятницу в бегство. У него было невероятное количество ног и скверное с виду жало, поэтому я выбросил его обратно в море. Вся рыба, которую удалось поймать, слишком мелкая и напоминает угрей, однако довольно вкусная в жареном виде. Она стала приятным дополнением к корабельному рациону. Я предложил одну из рыбин Пятнице, он не стал отказываться и съел ее. Видимо, эта мелкая рыба тоже является одним из продуктов питания «розовых».

Позже (вечер)

Я поспал, проснулся днем, чувствуя себя значительно лучше, и отправился на прогулку с Пятницей. Мы выбрали лесную тропу, по которой я раньше никогда не ходил. Пятница был спокоен, так что я предположил, что она безопасна. Когда мы проходили мимо группы «розовых», собирающих какие — то корнеплоды, я остановился и показал пальцем на кучку этих фиолетовых, похожих на морковку овощей и вопросительно поднял бровь. Пятница, должно быть, понял меня, так как показал на свой рот и сделал вид, что жует. Подойдя к ним, он даже съел три такие морковки. Так что, полагаю, эти клубни тоже входят в рацион «розовых».

Затем мы отправились домой, так как начало темнеть. Я сказал «домой»? Видимо, я становлюсь здесь своим!

Возле жилища, когда мы уже собирались в него входить, я стал свидетелем чего — то новенького. Точнее, не совсем нового, но раньше все происходило иначе. Я пошел за дистанционным пультом, чтобы отключить защитный периметр, и увидел, что Пятница смотрит в небо над поляной. И он был не один такой. Я неожиданно заметил, что в тени обрамляющих поляну кустов затаились все остальные человекообразные. Некоторые из них раздобыли копья, и все они не сводили глаз с неба.

Мы с Пятницей вошли в жилой модуль и наблюдали за происходящим из — под навеса. Сначала я не увидел ничего интересного. Но затем заметил небольшую фигуру, бесцельно мечущуюся в воздухе, на уровне самых высоких верхушек деревьев. Это был молодой летающий «розовый» (мне он сразу напомнил птенца, и если бы у него были перья, то он бы им и являлся). Тем не менее юный летун вел себя так, словно не знал, куда деваться, и выглядел крайне озадаченным и потерявшимся.

Затем, значительно выше, я увидел кое — что еще. С темнеющего фиолетового неба по широкой спирали спускалась темная точка, быстро увеличиваясь в размерах. Ястреб — гриф — стервятник все сильнее складывал крылья — на это раз настоящие, — ускоряя падение, и в последний момент камнем обрушился на добычу… и сам стал добычей!

За миг до того, как он успел нанести смертельный удар юному летуну, из укрытий на деревьях выскочила большая стая взрослых летунов, набросилась на стервятника и ударила его со всех сторон. Вопя от боли и хлопая сломанным крылом, птица свалилась на поляну. Но еще до того, как она коснулась земли, ее шею пронзила стрела, и крики утихли. А вверху устроившие засаду летуны уже разлетались по своим насестам.

Если бы я не видел все собственными глазами, то никогда не поверил бы, что взрослые летуны могут так чертовски быстро двигаться и так решительно действовать. Кроме того, я провел параллель между этим происшествием и тем, что случилось раньше, с черным кабаном. Оба эти случая были примерами намеренного заманивания в ловушку. И раздавшиеся в очередной раз посреди ночи ритуальные завывания, треск, бой барабанов и звуки флейт меня нисколько не удивили…

Еще один источник пищи? Возможно. И еще одна свежая могила утром? Я бы поставил на это последнюю рубашку, если бы уже не отдал ее Пятнице…

День девятый (полдень)

Я становлюсь ленивым. Чем меньше мне нужно делать, тем больше мне нравится бездельничать! Последние два дня я занимался тем, что ловил рыбу на пляже, спал и обзаводился загаром, ради которого мои товарищи, не задумываясь, пошли бы на убийство. Невероятно, до чего бледными мы становимся в космосе, стараясь держаться подальше от солнечного и звездного света и гамма — излучения. Но здесь солнце дружелюбное, и я защищен атмосферой. Должно быть, у Пятницы кожа куда чувствительнее моей: он соорудил себе укрытие из колючих пальмовых листьев и большую часть времени сидел в тени.

Кроме того, в последнее время он не слишком хорошо выглядит, весь дрожит и постоянно потеет. Так как мои человеческие дела и занятия для него непривычны, думаю, что Пятница проводит слишком много времени в моей компании и это начинает на нем сказываться. Однако я не могу просто прогнать его, так как, кажется, привык к его лицу. (Фу!)

День двенадцатый (позднее утро)

Я порезал и поджарил себе на завтрак несколько фиолетовых морковок, которые принес мне Пятница. Сначала я осторожно попробовал небольшой кусочек. Совсем неплохо, он на вкус как нечто среднее между острым перцем и зеленым луком, но, подобно индийскому карри, вызывает жар и обильное потение. Наверное, Пятница ими злоупотребляет, потому что с каждым днем становится все более потным! Но я часто встречал человекообразных в таком же состоянии: у них блестит кожа, а с пальцев, заканчивающихся длинными ногтями, падают капли пота, особенно когда они сидят, прижимая к себе мертвых, перед погребением.

И кстати, о мертвых.

Около часа назад группа охотников отправилась в лес. Спустя немного времени четверо из них вернулись, неся с собой пятого. Он был серьезно ранен — со вспоротым животом (полагаю, что здесь не обошлось без черного кабана) — и умер прямо здесь, на поляне. Его товарищи сразу забрали его тело и унесли с собой. За ними также последовали плакальщики и «музыканты». Так что у «розовых» определенно есть специальное место захоронения только для представителей их вида, которое находится где — то в лесу…

Позже (ближе к полудню)

От овощей, принесенных Пятницей, у меня началось сильное расстройство желудка. Может, мне и не стоило их есть, но я хотел показать, как ценю его щедрость. Тем более что рано или поздно мне все равно придется перейти на местную пищу, поэтому есть смысл дополнять быстро уменьшающийся запас принесенных с корабля продуктов всем, что я смогу добыть, — или тем, что Пятница сможет добыть для меня.

Позже (день)

В полдень, после того как Пятница куда — то ушел, я воспользовался возможностью и прокрался в лес, по той самой тропе, по которой ушла похоронная процессия человекообразных. Это было уже после того, как они вернулись, ведь мне не хотелось, чтобы они решили, будто я за ними шпионю, чем я на самом деле и занимался. Пройдя около мили, я наткнулся на их поселение и открыл нечто странное и удивительное!

Я уже говорил, что эти розовые существа, по — видимому, развивались параллельно с другими видами животных, такими как пернатые птицы, дикие лесные клыкачи и даже дельфины, и очень похожи на них внешне. Теперь я вижу, что все гораздо сложнее, хотя и не могу собрать целостную картину. Однако обширная расчищенная площадка у подножия скал, по — видимому, являлась детским садом «розовых», который охраняли несколько взрослых, и они присматривали не только за играющими там человекообразными детенышами. Нет, среди них также бегали крошечные розовые свинки. А на нижних уступах скал и в зарослях карабкающихся на скалы плетущихся растений сидели стайки маленьких розовых летунов. Более того, в пресном бассейне, куда впадал небольшой водопад, я, по — моему, даже заметил юного розового дельфина, учащегося «стоять» на хвосте! Это место было детской площадкой «розовых» — всех их разновидностей, а не только человекообразных! Спрятавшись под деревом, я вдруг осознал, что мое присутствие здесь будет расценено как нежелательное.

Спеша возвратиться на поляну, я увидел впереди направляющихся в мою сторону охотников и поскорее спрятался под сенью леса. Охотники прошли мимо, но здесь, под деревьями, я обнаружил еще одно кладбище «розовых» — кладбище человекообразных! На всех могилах росли странные, похожие на спаржу растения, некоторые выпустили до четырех побегов, каждый толщиной с мое предплечье и длиной от восемнадцати дюймов до двух футов, с утолщениями на концах, достигающих размера сжатого кулака. Но некоторые из них уже поникли и лежали на земле, а шишкообразные верхушки на них были открыты и пусты. У меня снова появилось чувство, что я вторгаюсь туда, куда не должен.

Как я определил, что это именно кладбище двуногих? Потому что каждая могила была помечена стилизированым изображением человекоподобного существа, нарисованным на тонкой коре. А одна из могил — холмик без странных растений — была совсем свежей, и земля еще не успела высохнуть!

Мне следовало сразу уйти, однако случилось странное. Один из самых толстых побегов «спаржи» на более старой могиле задрожал, листья или лепестки, прикрывавшие утолщение, начали отгибаться наружу, и из — под них стала сочиться клейкая жидкость. И этим дело не ограничилось, там между ними что — то извивалось — что — то розовое!

Это стало последней каплей. Я бросился оттуда прочь.

Удача мне не изменила. Я возвратился на поляну к своему жилищу, не встретив по дороге ни одного «розового». Меня ждал Пятница с большой охапкой фиолетовой моркови. Однако на этот раз я от нее отказался. Я только сейчас понял, что меня немного подташнивает и у меня кружится голова с самого завтрака.

День четырнадцатый (мне так кажется… или пятнадцатый?)

Господи, мне совсем плохо. И то, что произошло сегодня утром, совсем не улучшило моего самочувствия.

Мне приснилось, что я был с женщиной и дело у нас как раз шло к тому самому. Я ее лапал: одна рука на попе, вторая — на груди, в то время как самая важная часть моего организма пыталась отыскать себе вход. Но будь я проклят, у меня ничего не получалось! И даже для такого парня, как я, проводившего почти все время в космосе, это было чертовски странно. Я хочу сказать, что там попросту ничего не было! Но я все равно потянулся ее поцеловать, она выдохнула, и я отшатнулся, почувствовав странный сладковатый запах ее дыхания, — и заодно проснулся.

Я резко пришел в себя и увидел перед собой эти огромные прозрачные чужие глаза, которые глядели в мои! Со мной под одеялом был Пятница, и мы оба чертовски вспотели!

Какого долбаного черта?! Он (может, мне все это время стоило называть Пятницу «она»?) обхватил мое лицо своими мокрыми трехпалыми руками и весь дрожал от какой — то извращенной страсти. Я дернулся, спихнул его с кровати и успел вскочить на ноги, прежде чем он поднялся с земляного пола. Но затем Пятница встал передо мной, одетый в лифчик, трусики с рюшами и кружевной пеньюар, которые могли принадлежать только Эмме Шнайдер. И так оно и было, потому что рот Пятницы был густо обмазан ужасной малиновой помадой, которой пользовалась бывший экзобиолог «Альберта Э.»!

Господи Иисусе!

А затем он, она, оно убралось прочь из моего жилища, за защитный периметр и прочь из того, что осталось от моей жизни в этом гребаном месте. А я швырнул ему вслед февральский выпуск «Горячих милашек» за 2196 год, который оно оставило лежать открытым на моем складном карточном столике! Однако, даже вымывшись с головы до ног, я по — прежнему чувствую себя так, словно извалялся в собачьем дерьме. Уже полдень, но это чувство никак не проходит…

Позже (вторая половина дня)

Я спустился до того места, где ручей впадает в океан, чтобы поплавать в образовавшемся там озерце. Все еще чувствую себя неважно — меня тошнит фиолетовым и я извергаю дерьмо не хуже вулкана, — но я, по крайней мере, снова ощущаю себя чистым. Когда я был в воде, мне однажды показалось, что я заметил Пятницу неподалеку от того места, где оставил штаны, носки и обувь. Но когда я вышел на берег и просох, его там не оказалось. Вернувшись в модуль и попробовав включить периметр, я не смог отыскать дистанционный пульт управления… Могу поклясться, что он был в кармане моих штанов. И это еще не все. Провода заграждения оказались вырваны из коробки распределителя генератора. Возможно, Пятница сделал это вчера случайно, когда я выкинул его из кровати, однако он также мог вернуться и учинить саботаж. Когда мне станет лучше, я все починю и попробую собрать новый пульт.

Но это все тогда, когда мне станет лучше. Прямо сейчас я чувствую себя совсем паршиво, поэтому собираюсь прилечь… Отдых и выздоровление — вот что мне нужно, малыш Джим.

Позже (ранний вечер)

Ходил к старику «Альберту Э.». Я собирался подняться на корабль по лестнице и поискать инструменты, электродетали и прочее. Фиг там, я слишком ослаб. Одолел четыре ступеньки и был вынужден спуститься, чтобы не упасть.

Там, под искалеченным корпусом корабля, мне пришло в голову, что не мешало бы проведать погибших товарищей, чего я уже довольно давно не делал. И что бы вы думали, эти склизкие побеги уже расправлялись, прорастая на их могилах. Пошатываясь, словно пьяный, я направился к ним, чтобы сломать, растоптать, уничтожить… убить? Но меня удержала кучка двуногих, которые практически донесли меня до моего жилища.

Кажется, я видел Пятницу, который стоял там и наблюдал за происходящим — мелкий розовый извращенец! Но это мог быть любой из них. И все же могу поклясться, это был именно он.

Сейчас у меня есть подозрения, что он меня отравил. И если я прав, намеренно ли он это сделал?

У меня жар… Я потею, и у меня кружится голова… Постоянно тошнит, но блевать мне уже нечем. Черт! Это конец?

Не знаю, какой сегодня день, но, по — моему, сейчас утро.

Они вынесли меня на поляну, и, кажется, это Пятница держит мою голову у себя на коленях. Он не против того, чтобы я надиктовывал аудиожурнал. Он так часто видел, как я это делаю, что, наверное, считает это чем — то вроде ритуала. Да это и есть ритуал. У нас всех есть свои ритуалы, малыш Джим.

Я больше не потею. На самом деле я чувствую себя пересохшим, даже каким — то ломким. Но мои мысли ясны как никогда, и я наконец все понял. Или хотя бы часть. Это то, что мы называем эволюцией. Если бы я был экзобиологом, как Эмма Шнайдер, то сделал бы выводы раньше, но, увы, я всего лишь рядовой механик.

Да, эволюция. Мы, люди, стали доминирующим видом на Земле благодаря эволюции. Мы ходили по грязи, по почве у нас под ногами, но желали большего. А как же ветра, носящиеся над землей, и бескрайние воды, окружающие сушу? Поэтому мы построили машины: корабли, чтобы плавать; самолеты, чтобы летать. Наконец, мы даже изобрели космические корабли, чтобы путешествовать на них в космосе. Можно сказать, что мы добились господства на планете с помощью техники: эта старая теория о том, что отстоящий большой палец на руке сделал обезьяну человеком.

Что ж, «розовые» тоже становятся доминирующим видом в своем мире, как мы на Земле. Но только в их случае — биологически. Им не нужны машины, они покоряют небеса, океаны и леса без помощи технических приспособлений, перерабатывая и изменяя ДНК разнообразных видов, которые живут на этой планете, а затем вселяясь в их тела. На земле мы извели конкурирующих с нами хищников, уничтожая их. Розовые поступают точно так же, но только они сами ими становятся! Это объясняет, почему стервятники остаются высоко в небе, а черные кабаны в основном держатся в глубине леса. Потому что, эволюционируя рядом с «розовыми», они поняли, что от них следует держаться подальше. Как следовало и мне…

Должно быть, я потерял сознание, но сейчас снова пришел в себя. Скорее всего, в последний раз, малыш Джим.

Пятница по — прежнему держит мою голову и потеет, но как — то иначе. Теперь я уверен в том, что у «розовых» нет разделения по половому признаку. Я больше не чувствую своего тела, конечностей… Я могу говорить только шепотом и повернуть голову на пару сантиметров, но это все. Впрочем, зрение у меня по — прежнему работает, и, когда Пятница сделал паузу в своем занятии (черт, я снова начал говорить о нем в мужском роде!), я вижу, что настало его время. Какое время? Видите ли, он больше не потеет, он мечет икру!

Я вижу эти серебристые капли с крошечными головастиками внутри, которые одна за одной вытекают из — под его ногтей на средних пальцах, с его яйцекладов. А теперь он глубоко вгоняет свои пальцы мне в шею. Я практически ничего не чувствую, и это несказанно меня радует, малыш Джим.

Кто знает, может, я и мои старые товарищи с «Альберта Э.» — или, вернее сказать, наши розовые потомки — когда — нибудь снова вернутся в космос. Потому что они куда больше будут похожи на людей, чем эти человекообразные.

И я думаю, что теперь нам пришло время навсегда попрощаться. Йо — хо — хо! Определенно пора, потому что пришли музыканты…

Джордж Р. Р. Мартин КОРОЛИ-ПУСТЫННИКИ

Среди безводных каменистых холмов в пятидесяти километрах от ближайшего города, в собственном ветшающем поместье одиноко жил Саймон Кресс. У него не было соседей, которым он мог бы, отлучаясь по делам, поручить присмотр за своими подопечными. Правда, с ястребом‑стервятником проблем не возникало. Стервятник устраивался на заброшенной башне и привычно питался чем попало. Шемблера Кресс попросту выгонял из дома и предоставлял самому заботиться о себе. Маленькое чудовище обжиралось слизняками, птицами и каменными наездниками.

Вот только аквариум с настоящими земными пираньями ставил Кресса в затруднительное положение. В конце концов Кресс, уезжая, стал просто бросать в огромный аквариум кусок мяса. В крайнем случае, если Кресс задерживался, пираньи всегда могли полакомиться друг другом. Раньше они уже так поступали. Кресса это забавляло.

В последний раз он, к сожалению, задержался гораздо сильнее, чем предполагал, и, когда, наконец, вернулся, все рыбы были мертвы. Так же, как и стервятник. Увалень шемблер взобрался на башню и сожрал его. Кресса разобрала досада.

На другой день он на своем скиммере полетел за двести километров в Эсгард — крупнейший город на Бальдуре, предметом гордости жителей которого был самый старый и крупный на планете космопорт. Крессу нравилось поражать друзей необыкновенными, дорогими животными, а где, как не в портовом городе, проще всего наткнуться на заморскую диковинку.

Однако Крессу не везло. «Инопланетная фауна» оказалась на замке, «Торговцы небесной живностью» попытались всучить ему второго стервятника, а «Чуждые моря» не предложили ничего экзотичнее все тех же пираний, светящихся акул да головоногих пауков. Все это Крессу уже приелось, ему хотелось чего‑нибудь свеженького, из ряда вон выходящего.

В поисках фирм, где он еще ничего не приобретал, Кресс оказался под вечер на бульваре Радуг. Вдоль бульвара, который проходил вблизи космопорта, тянулись магазины, специализирующиеся на импорте. Здесь высились огромные торговые дома крупных корпораций; там на фоне драпировок, придававших интерьеру таинственность, покоились на войлочных подушечках редкостные и драгоценные произведения инопланетного искусства. Между торговыми гигантами теснились грязные лавчонки старьевщиков с витринами, заваленными барахлом со всего света. Кресс попытал счастья и в тех, и в других, но одинаково безуспешно.

Рядом с портом, там, где бульвар Радуг спускался вниз и где Кресс до сих пор никогда не бывал, он набрел на нечто особенное. Магазинчик занимал небольшую одноэтажную постройку между эйфобаром и храмом любви Тайного Сестринства и привлекал внимание необычными витринами.

Они были заполнены дымкой, дымка делалась то розовой, то белесой, как настоящий туман, то искрящейся и золотистой. Она кружилась, в ней возникали завихрения и неясное свечение. На миг сквозь нее проступали предметы — искусная поделка, старинный механизм, еще что‑нибудь — Кресс не успевал хорошенько рассмотреть. Дымка красиво струилась, интригующе приоткрывая кусочек то одного, то другого, то вдруг все заволакивая.

Пока он вглядывался, дымка оформилась в надпись. Слова проявлялись поочередно. Кресс стоял и читал.


ШЕЙД И ВОУ… ИМПОРТЕРЫ… ДРЕВНОСТИ… ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИСКУССТВА… ФОРМЫ ЖИЗНИ

Буквы пропали. Сквозь туман Кресс заметил движение внутри магазина. Этого ему было достаточно. Движения и «форм жизни» в причудливой рекламе.

Войдя внутрь, он поначалу растерялся. Помещение казалось огромным — гораздо больше, чем казалось по сравнительно скромному фасаду. Мягкое тусклое освещение, потолок усыпан звездами и спиральными туманностями, весьма правдоподобными. Очень красиво. Слабо светились прилавки с товаром, в проходах стлался туман. Туман поднимался почти до колен и завихрялся вокруг ног при ходьбе.

— Чем могу быть полезна?

Незнакомка, казалось, возникла из тумана. Высокая, худая и бледная, в практичном сером костюме и забавном маленьком кепи, которое крепко держалось у нее на затылке.

— Вы Шейд или Воу? — спросил Кресс. — Или просто продавщица?

— Джейла Воу, к вашим услугам, — представилась она. — Шейд никогда не встречает покупателей, а помощников у нас нет.

— Такое большое заведение, — обводя стены глазами, сказал Кресс. — Странно, что раньше я о нем не слышал.

— Мы совсем недавно открыли свой магазин на Бальдуре, — объяснила женщина. — И, надеюсь, не пожалеем, хотя на других планетах нам сулили налоговые преимущества. Что вам хотелось бы приобрести? Произведения искусства, вероятно? Вот, взгляните, прекрасная резьба по кристаллу с Нор Талуша.

— Нет, — ответил Кресс, — резьба по кристаллу у меня уже есть. Я зашел посмотреть на живность.

— Формы жизни?

— Да.

— Инопланетные?

— Разумеется.

— У нас как раз есть сейчас мимик. Это такая маленькая смышленая обезьянка с планеты Селия. Ее можно научить не только разговаривать, но и подражать вашему голосу, интонации, жестам и даже выражению лица.

— Крайне мило, — скривился Кресс. — Только банально. Мне это совершенно ни к чему. Я хочу какой‑нибудь экзотики, чего‑то необычайного. И отнюдь не умильного. Терпеть не могу милых зверушек. У меня сейчас живет шемблер, вывезенный с Кото, — цена, надо сказать меня не заботит, — так я иногда скармливаю ему лишних котят. Вот как я отношусь к милым зверушкам. Вам понятно?

Воу загадочно улыбнулась.

— А были у вас животные, которые вас обожали? — спросила она.

Кресс усмехнулся.

— Ну вот, опять. Я не нуждаюсь в обожании, Воу. Животных я держу только для развлечения.

— Вы меня не поняли, — возразила Воу, все еще продолжая загадочно улыбаться. — Я имела в виду буквально обожествление.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я полагаю, у нас найдется кое‑что именно для вас. Пойдемте со мной.

Она провела его между светящимися прилавками по длинному, устланному туманом, освещенному искусственными звездами проходу. Сквозь перегородку из той же дымки они попали в другое отделение магазина и остановились у большого прозрачного резервуара. «Аквариум», — подумал Кресс.

Воу пригласила его кивком. Кресс приблизился и увидел, что ошибся. Это оказался не аквариум, а террариум. В нем была устроена миниатюрная пустыня площадью около двух квадратных метров. Песок из‑за бледно‑красного освещения имел алый оттенок. небольшие камни — базальт, кварц и гранит.

В каждом углу террариума стоял замок.

Кресс прищурился — и в самом деле, там возвышались замки, но целых было только три. Четвертый лежал в руинах. Настоящие маленькие замки, грубо сложенные из песка и камешков. По зубчатым стенам и круглым галереям карабкались и сновали крошечные существа. Кресс приблизил лицо вплотную к стеклопластику.

— Насекомые? — спросил он.

— Нет, — ответила Воу, — гораздо более сложная форма жизни. К тому же более разумная. Намного сообразительнее вашего шемблера. Их называют королями песков или королями‑пустынниками.

— И все‑таки это насекомые, — сказал Кресс, выпрямляясь. — И мне плевать, насколько они сложны или примитивны. — Он нахмурился. — Не пытайтесь ввести меня в заблуждение разговорами об их уме. Эти твари слишком малы, чтобы иметь хотя бы зачатки разума.

— А у них общественный разум, — ответила Воу. — Разум целого замка в данном случае. Сейчас в террариуме осталось лишь три организма, четвертый погиб. Видите, его замок пал.

Кресс стал снова разглядывать пустыню.

— Общественный разум?.. Интересно… — Он вновь недоверчиво нахмурился. — Но все равно это обычный муравейник. Я надеялся на что‑нибудь поинтереснее.

— Они ведут войны.

— Войны? Хм… — Кресс продолжал наблюдать.

— Если угодно, обратите внимание на их цвет. — Воу показала на обитателей ближнего замка. Один из них скребся о стенку террариума.

Кресс пригляделся. Существо все‑таки выглядело, как насекомое. Едва ли с ноготь величиной, шестиногое, с шестью крошечными глазками, расположенными по окружности тельца. Было видно, как оно свирепо клацало челюстями и непрерывно шевелило двумя длинными усиками, очерчивая в воздухе красивые узоры. Усики, челюсти и ножки были черными как сажа, но доминировал огненно‑рыжий цвет панциря.

— Это насекомые, — упрямо повторил Кресс.

— Нет, не насекомые, — мягко настаивала Джейла Воу. — Когда пустынник вырастет, его панцирь отпадет. Правда, в таком маленьком террариуме этого не произойдет. — Она тронула Кресса за руку и повела вокруг стеклянного ящика к следующему замку. — Теперь посмотрите сюда.

У обитателей второго замка панцири были другие, ярко‑красные, а усики, челюсти, глаза и лапки — желтые. Обитатели третьего замка оказались белыми‑красными.

— Хм, — произнес Кресс.

— Они воюют, я уже сказала. И даже заключают перемирия и союзы. Четвертый замок в этом террариуме был разрушен в результате заключения союза. Черных становилось слишком много, поэтому остальные объединили усилия, чтобы уничтожить их.

Но Кресс оставался непоколебим.

— Занятно, нет сомнений, но насекомые тоже ведут войны.

— У насекомых нет богов, — сказала Во.

— То есть?

Во улыбнулась и показала на замок.

Кресс только сейчас заметил и изумленно застыл. На стене самой высокой башни было высечено лицо. Он узнал его. Лицо Джейлы Воу.

— Но как они?..

— Я спроецировала голограмму своего лица в террариум и держала там изображение несколько дней. Лик бога, понимаете? Я кормлю их, я всегда рядом. Короли‑пустынники обладают зачаточными органами псионических чувств, нечто вроде телепатии. Они ощутили мое присутствие и обожествили меня, украсив свои постройки моим изображением. Оно на всех замках, посмотрите сами.

Кресс убедился, что это действительно так.

Лицо Джейлы Воу на башне выглядело спокойным, безмятежным и одухотворенным. Кресса поразило мастерство исполнения.

— Как же они это делают?

— Передними конечностями пустынники могут действовать, как руками. У них даже есть подобие пальцев — три маленьких гибких отростка. И они умеют координировать усилия — как в битвах, так и при строительстве. Ведь все существа одного цвета — так называемые мобили — объединены, если вы помните, общим разумом…

— Продолжайте, — сказал Кресс.

Во снова улыбнулась.

— В замке живет матка. Или, если угодно, утроба. Последнее название очень ей подходит — в качестве каламбура, поскольку она уних одновременно и матка, и желудок. Она большая, с кулак величиной, и не может самостоятельно передвигаться. На самом деле «короли песков» — не совсем точное название. Мобили — это крестьяне и солдаты. А матку правильнее было бы назвать королевой. Но и эта аналогия тоже условна. Замок следует рассматривать целиком, как большой организм‑гермафродит.

— Чем они питаются?

— Мобили едят кашицу из переваренной пищи, которую получают внутри замка, после того, как матка ее несколько дней перерабатывает. Никакой другой еды их организм принимать не в состоянии. Если матка умирает, мобили тоже вскоре гибнут. Сама же матка… она всеядна. Тут у вас не будет особых расходов — прекрасно сгодятся объедки со стола.

— А как насчет живого корма? — спросил Кресс.

Воу пожала плечами:

— Любая матка поедает мобилей из других замков.

— Ну, что ж, я заинтригован, — признался он. — Если бы они еще не были такими мелкими.

— Они могут вырастать и крупнее. Эти маленькие из‑за того, что террариум невелик. Их рост, судя по всему, ограничивается доступным жизненным пространством. Если бы я переселила их в ящик побольше, они бы снова начали расти.

— Хм. Мой аквариум для пираний сейчас пустой, а он вдвое шире и выше. Его, пожалуй, можно почистить, насыпать песку…

— Воу и Шейд обо всем позаботятся. Нам это доставит удовольствие.

— Но, конечно, — спохватился Кресс, — мне хотелось бы получить четыре неповрежденных замка.

— Разумеется, — ответила Воу.

И они договорились о цене.

Три дня спустя Джейла Воу привезла в поместье Саймона Кресса погруженных в спячку песчаных королей. Вместе с ней прибыла бригада рабочих, которая должна была все обустроить. Помощники Воу, инопланетяне, относились к негуманоидному типу разумных существ — коренастые, двуногие, с четырьмя руками и выпученными многогранными глазами. Их покрывала плотная жесткая кожа, по всему туловищу выступали ороговевшие колючки и наросты. Но сноровки и сообразительности им было не занимать. Воу командовала ими на незнакомом Крессу мелодичном языке.

Дело было закончено в один день. Они передвинули аквариум на середину просторной гостиной, вычистили его и на две трети наполнили песком и камнями. Для удобства наблюдения поставили с каждой стороны по дивану. Затем укрепили специальную аппаратуру, обеспечивающую тусклое красное освещение, которое предпочитали короли‑пустынники, и голографический проектор. Сверху приладили пластиковую крышку со встроенным механизмом для подачи пищи.

— Так вы сможете кормить ваших пустынников, не поднимая крышку, — объяснила Воу. — Вы ни в коем случае не должны позволить мобилям сбежать.

В крышке находилась еще и система управления микроклиматом — для поддержания заданной влажности воздуха.

— Нужно, чтобы было сухо, но не слишком, — сказала Воу.

Наконец один из четвероруких рабочих забрался в резервуар, который отныне стал террариумом, и вырыл по углам четыре глубокие ямки. Второй подавал ему спящих маток, вынимая их одну за другой из портативных криостатов.

Смотреть было особенно не на что. Матки больше всего походили на пятнистые куски подпорченного сырого мяса. С ротовым отверстием каждый.

Инопланетянин закопал их в углах террариума. Затем рабочие все заровняли и удалились.

— Тепло выведет маток из спячки, — сказала Воу. — Мобили начнут вылупляться и выбираться из‑под земли чуть раньше чем через неделю. Обязательно давайте им побольше еды. Пока они не обоснуются, им потребуется очень много сил. Я думаю, замки они возведут недели через три.

— А мое лицо? Когда они высекут мое лицо?

— Включите голопроектор примерно через месяц, — посоветовала она. — И наберитесь терпения. Если у вас возникнут вопросы, пожалуйста, звоните. Воу и Шейд всегда к вашим услугам.

Она наклонила голову и ушла. Кресс побрел к террариуму и повернул выключатель. В пустыне все было спокойно и неподвижно. Кресс нахмурился и нетерпеливо забарабанил пальцами по стеклопластику.

На четвертый день ему показалось, что он заметил слабое подземное шевеление.

На пятый он увидел первого мобиля. Мобиль был белый.

На шестой день Кресс насчитал их уже дюжину — белых, красных и черных. Рыжие запаздывали. Он бросил на песок объедков, мобили сразу почуяли еду, набросились на куски и растащили по своим углам. Каждая цветная группа действовала вполне упорядоченно. Они не дрались. Кресс был слегка разочарован, но решил пока дать им время.

Замки начали подниматься к середине следующей недели. Организованные в батальоны мобили с трудом волокли куски песчаника и гранита в свои углы, где другие отряды сгребали своими щупальцами и усиками кучи песка. Кресс купил бинокуляры, чтобы видеть все детали работ в террариуме, куда бы ни направились мобили. Он бродил вокруг высоких пластиковых стенок и наблюдал с разных позиций. Это завораживало.

Замки были проще, чем хотелось Крессу, но у него по этому поводу возникла удачная идея. На следующий день он бросил в террариум вместе с кормом кусочки обсидиана и осколки цветного стекла. Через час они уже были встроены в стены замков.

За «черной» крепостью, завершенной первой, последовали «белая» и «красная». Рыжие закончили, как всегда, последними. Кресс перенес свою еду в гостиную и питался прямо на диване, чтобы не прерывать наблюдений. Он полагал, что теперь в любой момент может разразиться первая война.

Но его постигло разочарование. Дни шли за днями, замки становились все выше и внушительнее. Кресс отлучался от террариума только по нужде или для неотложных деловых переговоров, но пустынники не воевали. Это расстраивало Кресса.

Потом его осенило и он перестал их кормить. На второй день после того, как с их пустынных небес перестали сыпаться объедки, четыре черных мобиля окружили рыжего и потащили вниз, к своей матке. Сначала они его покалечили, оборвав все конечности, щупальца и усики, затем внесли во тьму главных ворот миниатюрного замка, и больше он оттуда не появился. Часом позже свыше сорока рыжих мобилей совершили переход через пески и атаковали угол черных. Выбегающие из своего замка черные вскоре превзошли врагов численностью. Схватка завершилась разгромом нападавших. Мертвых и умирающих сволокли вниз, на прокорм черной матке.

Кресс поздравил себя с гениальной догадкой и наслаждался зрелищем.

На следующий день, когда он бросил в ящик горбушку, за нее разыгралась битва между тремя углами. Победителями стали белые.

После этого война следовала за войной.

Прошел почти месяц с тех пор, как Джейла Воу привезла пустынников. Кресс включил голопроектор, и внутри террариума словно материализовалось его лицо. Оно медленно поворачивалось так, чтобы его пристальный взгляд попеременно падал на все четыре замка. Кресс решил, что изображение довольно похоже на оригинал. Его лукавая усмешка, его пухлые губы и полные щеки. Блестят голубые глаза, пепельные волосы тщательно уложены в модную прическу, брови утонченно изогнуты.

Довольно скоро пустынники принялись за работу. Кресс щедро кормил их, пока его образ сиял на небосводе. Войны временно прекратились. Вся деятельность мобилей посвящалась теперь божеству. На стенах замков стало проявляться его лицо.

Сначала все четыре рельефа повторяли друг друга, но по мере продолжения работ Кресс, изучая изображения, начал находить неуловимые различия в технике и исполнении. Красные достигли наивысшего искусства в использовании крошечных кусочков сланца для передачи цвета его волос. Кумир белых казался Крессу молодым и озорным, тогда как лицо, созданное черными — в сущности, оно было таким же, линия в линию, — поражало мудростью и доброжелательностью. Рыжие пустынники, как обычно, отстали и проявили меньше таланта. Войны не прошли для них бесследно, и замок их выглядел печально по сравнению с другими. Вырезанный ими рельеф получился грубым и карикатурным, и они, похоже, собирались таким его и оставить. Кресса это уязвило, но что он мог поделать?

Когда все пустынники завершили портреты Кресса, он выключил проектор и решил, что настало время созвать вечеринку. Его друзья будут поражены и восхищены. Он даже может устроить для них спектакль с военными действиями.

Мурлыча себе под нос, довольный, он составил список приглашенных.

Вечеринка имела головокружительный успех.

Кресс пригласил тридцать человек — нескольких близких друзей, разделявших его увлечения, дюжину бывших любовниц и группу соперников и конкурентов, которые не могли пренебречь его приглашением. Он знал и даже рассчитывал, что некоторых из приглашенных смутят и оскорбят его короли‑пустынники, и даже рассчитывал на это. Обыкновенно Кресс считал свои приемы неудачными, если хотя бы один гость не уходил глубоко обиженным. По внезапному порыву он добавил в список имя Джейлы Воу.

— Если желаете, возьмите с собой Шейда, — добавил он, диктуя приглашение автоответчику.

Ее согласие приятно удивило Кресса.

— Шейд, увы, не сможет приехать. Светская жизнь не для него. Что до меня, то я с радостью взгляну, как поживают ваши пустынники.

Кресс заказал роскошные блюда. И когда разговоры стихли, а большинство гостей покончили с вином и сигарами, он их шокировал, собственноручно собрав объедки в большую миску.

— Пойдемте все со мной, — сказал он, — я хочу представить вам своих новых питомцев.

С миской в руках Кресс проследовал в гостиную. Короли‑пустынники оправдали все тайные надежды. Два дня назад он начал морить их голодом, и они впали в агрессивное состояние. Пока гости, окружив террариум, разглядывали его сквозь увеличительные стекла, предусмотрительно розданные Крессом, пустынники начали великолепную битву за еду. Когда бой окончился, Кресс насчитал чуть ли не шесть десятков дохлых мобилей. Красные и белые, недавно вступившие в союз, захватили корма больше всех.

— Кресс, ты отвратителен, — заявила Кэт Млэйн. Несколько лет назад она жила с ним некоторое время, пока ее слезливая сентиментальность чуть не свела его с ума. — Я‑то, дура, снова приехала сюда. Думала, что ты, быть может, изменился и хочешь извиниться.

Кэт так и не простила ему того случая, когда шемблер сожрал тошнотворно милого щенка, от которого она была без ума.

— Никогда больше не приглашай меня, Саймон. — И она в сопровождении своего нынешнего любовника под общий смех выбежала за дверь.

У остальных гостей возникла уйма вопросов. Всем хотелось знать, откуда взялись короли‑пустынники.

— От Воу и Шейда, импортеров, — ответил он, вежливым жестом указывая на Джейлу Воу, которая большую часть вечера казалась грустной и держалась отстраненно.

— А почему они украсили свои замки вашими портретами?

— Потому что я для них — источник всех благ. Разве вы этого не заметили? — последняя реплика вызвала смешки.

— Они будут драться снова?

— Конечно, только не сегодня. Но не расстраивайтесь, впереди новые вечеринки.

Джед Рэккис, ксенозоолог‑любитель, завел речь о других общественных насекомых и войнах, которые те ведут.

— Эти короли‑пустынники занятны, но не более того. Почитали бы вы, например, о терранских муравьях‑солдатах.

— Пустынники — не насекомые! — резко возразила Джейла Воу, но Джед уже отошел, и никто не обратил внимания на ее слова. Кресс улыбнулся ей и пожал плечами.

Малэйда Блэйн предложила делать ставки, когда гости в следующий раз соберутся понаблюдать за войной, и все одобрили эту идею. Последовала оживленная дискуссия о правилах и шансах на выигрыш.

Наконец гости стали расходиться. Джейла Воу уезжала последней.

— Ну вот, — сказал ей Кресс, — мои пустынники произвели фурор.

— Они хорошо выглядят, — ответила Воу. — Выросли уже больше моих.

— Да, — сказал Кресс, — кроме рыжих.

— Я заметила. Их как будто маловато, да и замок у них какой‑то убогий.

— Ну, кто‑то ведь должен проигрывать, — заметил Кресс. — Рыжие появились на свет и закончили строительство последними. Из‑за этого и страдают.

— Простите, могу я узнать, достаточно ли вы кормите ваших пустынников? — осведомилась Воу.

Кресс пожал плечами:

— Бывает, сидят на диете. Это придает им свирепости.

— Нет никакой необходимости морить их голодом, — хмуро произнесла Воу. — Позвольте им воевать по собственным мотивам и тогда, когда им это нужно. И вы станете свидетелем восхитительно тонких и сложных конфликтов. Непрерывные сражения, которые вы искусственно вызываете голодом, приведут их к деградации.

Кресс с интересом посмотрел на ее сдвинутые брови.

— Вы в моем доме, Воу, и здесь только мне судить о том, что — деградация, а что — нет. Я кормил пустынников, следуя вашим советам, а они не дрались.

— Нужно было набраться терпения.

— Нет, — возразил Кресс, — я их хозяин. Их бог, в конце концов. Почему я должен ждать, когда у них появятся собственные мотивы? Они воевали недостаточно часто, чтобы угодить мне, и я исправил это положение.

— Понимаю, — сказала Во, — я обсужу этот вопрос с Шейдом.

— Это не касается ни вас, ни Шейда! — грубо отрезал Кресс.

— Тогда мне остается лишь пожелать вам спокойной ночи, — сказала Воу, покоряясь действительности.

Но, набрасывая перед уходом пальто, она задержала на Крессе неодобрительный взгляд и все‑таки предостерегла его:

— Следите за вашими лицами, Саймон Кресс. — И повторила: — Наблюдайте за вашими лицами.

После этого она ушла.

Недоумевая, Кресс вернулся к террариуму и уставился на замки.

Его лица были все там же и все те же. Вот только… Кресс выхватил свои бинокуляры и нацепил их. Он изучал рельефы в течение долгих минут… В них появилось что‑то такое… трудноуловимое. Ему показалось, что слегка изменилось выражение лиц. Что его улыбка чуть‑чуть искривилась и поэтому выглядит немножко злобно. Однако изменения были очень слабые, если они вообще были. В конце концов Кресс приписал их воображению и решил не приглашать больше Джелу Воу на свои сборища.

В последующие несколько месяцев Кресс с дюжиной ближайших знакомых каждую неделю собирались на «военные игры», как он любил это называть. Первоначальное его страстное увлечение королями‑пустынниками теперь почти прошло. Кресс меньше времени проводил у террариума и больше внимания уделял делам и светской жизни. Но он все еще получал удовольствие, приглашая некоторых друзей посмотреть на войну или сразу на две. Своих гладиаторов он содержал жестко, постоянно на грани голода, что имело особенно тяжелые последствия для рыжих пустынников, число которых столь зримо сократилось, что Кресс забеспокоился, не подохла ли их матка. Остальные выглядели вполне нормально.

Иногда, ночью, когда не удавалось заснуть, Кресс приходил в гостиную с бутылочкой вина. Единственным освещением была красноватая мгла над миниатюрной пустыней. Он в одиночестве пил и часами следил за происходящим в террариуме. Обычно там где‑нибудь шло сражение, а если не шло, то он мог легко его вызвать, бросив на песок кусочек съестного.

Компаньоны Кресса по предложению Малэйды Блэйн заключали пари. Он порядочно выиграл, ставя на белых, которые превратились в самую мощную и многочисленную колонию террариума. Однажды, вместо того чтобы, как обычно, бросить корм в центр поля боя, Кресс сдвинул крышку и высыпал его рядом с замком белых. Остальные, чтобы получить хоть немного пищи, были вынуждены напасть на них. Они пытались, но белые великолепно проявили себя в обороне, и Кресс выиграл у Джеда Рэккиса сотню стандартов.

Рэккис вообще почти каждую неделю терпел на пустынниках значительные убытки. Он претендовал на обширные знания об их повадках, уверяя, что изучил их после той, первой вечеринки, но это не приносило ему удачи, когда он делал ставки. Кресс подозревал, что уверения Джеда — обыкновенное пустое бахвальство. Кресс и сам из праздного любопытства однажды обратился в библиотеку, чтобы установить, с какой они планеты, но в библиотечных списках короли‑пустынники не значились. Он хотел было связаться с Воу и распросить ее, но потом появились другие заботы, и это вылетело у него из головы.

Наконец, после целого месяца проигрышей, потеряв на тотализаторе больше тысячи стандартов, Джед как‑то раз явился на военные игры с небольшим пластиковым контейнером под мышкой, в котором сидела паукообразная тварь, поросшая золотистыми волосками.

— Песчаный паук с планеты Катедей, — объявил Рэккис. — Получил его сегодня от «Продавцов небесной живности». Обычно они удаляют у пауков ядовитые железы, но моему оставили. Играешь, Саймон? Я желаю получить свои деньги обратно. Ставлю тысячу стандартов на песчаного паука против песчаных королей.

Кресс внимательно рассмотрел паука, неподвижно замершего в своей пластиковой тюрьме. Пустынники Кресса выросли и стали теперь вдвое больше, чем у Воу, — как она и предсказывала, — но все же по сравнению с этой тварью они были карликами. С другой стороны, их великое множество, и, кроме того, Крессу приелись однообразные междоусобные войны. Его привлекала новизна схватки.

— Годится, — сказал он. — Дурак ты, Джед. Пустынники будут по кусочку обгладывать твоего кошмарного урода, пока не прикончат.

— Сам ты остолоп, Саймон, — улыбаясь, не остался в долгу Рэккис. — Катедейский песчаный паук питается обитателями нор. Они там обычно прячутся в укромных углах и трещинах. Вот увидишь, он полезет прямо в замки и пожрет всех маток.

Среди всеобщего смеха Кресс помрачнел. Он не учел такой возможности.

— Ладно, посмотрим, — сказал он раздраженно и сходил за новой выпивкой.

Паук был чересчур велик, чтобы пролезть в камеру для корма. Двое гостей помогли Рэккису немного сдвинуть крышку террариума, и Малэйда Блэйн подала ему контейнер. Рэккис вытряхнул паука. Тот мягко приземлился на маленькую дюну у замка красных и на мгновение замер в замешательстве. Его ноги угрожающе дергались, а жвала непрерывно открывались и закрывались.

— Пошел! — подгонял его Рэккис.

Все гости столпились у террариума. Кресс отыскал свои бинокуляры и надел их. Уж если он потеряет тысячу стандартов, то, по крайней мере, насладится зрелищем боя.

Пустынники заметили интервента. Вся деятельность в замке красных прекратилась, и маленькие красные мобили настороженно застыли.

Паук двинулся к темному проему ворот. С башни бесстрастно смотрели глаза Саймона Кресса.

Внезапно красный замок активизировался. Ближайшие мобили построились двумя клиньями и двинулись в направлении паука. Еще большее количество воинов выбежало из замка и образовало тройную цепь для защиты подступов к подземным палатам матки. По дюнам носились разведчики. Битва началась.

Пустынники окружили паука со всех сторон. Их челюсти смыкались у него на ногах и крепко вцеплялись в брюхо. Красные взбирались пауку на спину по золотистым лапам, кусали и царапали все подряд. Один добрался до глаза и проткнул роговицу своим крошечным желтым усиком. Кресс с довольной улыбкой показывал на них пальцами. Но мобили были слишком малы, ядовитых желез не имели, и паук не остановился. Лапами он разбрасывал пустынников во все стороны. Его ядовитые челюсти оставляли их раздавленными и окоченевшими. Уже дюжина красных валялись мертвыми, а паук шагал все дальше. Он двигался прямо на тройную цепь защитников замка. Цепи сомкнулись вокруг него и предприняли отчаянный штурм махины. Ударная группа пустынников откусила одну паучью лапу. Мобили спрыгивали с башен на огромную дергающуюся тушу. Целиком облепленный пустынниками, паук сумел‑таки протиснуться в замок и скрылся во тьме.

Рэккис шумно вздохнул. Он был бледен.

— Превосходно! — воскликнул кто‑то.

Малэйда Блэйн сдавленно кудахтнула.

— Посмотрите туда, — дернула Кресса за рукав Айди Нореддиан.

Зрители были так поглощены битвой вблизи красного замка, что не замечали ничего вокруг. Но теперь поле боя опустело, если не считать мертвых мобилей, и они стали свидетелями небывалой сцены.

В пустыне вокруг красного замка выстроились три армии. Они стояли безупречными, совершенно неподвижными порядками — рыжие, белые, черные — и ждали.

Кресс расплылся в улыбке:

— Санитарный кордон. Кстати, Джед, не угодно ли взглянуть вон на те замки?

Рэккис посмотрел и выругался. Отряды мобилей во всех трех замках заваливали ворота песком и камнями. Теперь, если паук каким‑то образом уцелеет, он не найдет входа в подземелье.

— Надо было принести четырех, — процедил Рэккис, — но я все равно выиграю. Мой паук сейчас там, внизу пожирает твою проклятую матку.

Кресс не ответил. Он ждал. В темноте возникла какая‑то суета. Вдруг из ворот высыпали сразу все красные мобили. Они разбежались по местам и принялись устранять причиненные пауком повреждения. Три армии повернулись и отправились к своим укреплениям.

— Я думаю, Джед, — сказал Кресс, — ты слегка напутал, кто кого пожирает.

На следующей неделе Рэккис принес четырех изящных серебристых змеек. Пустынники расправились с ними быстро и без особых хлопот. Затем он попытал счастья с большой черной птицей. Птица убила больше тридцати белых мобилей, практически разрушила их замок, но вскоре ее крылья устали, а пустынники атаковали ее, куда бы она ни села. Потом последовал целый чемодан каких‑то бронированных насекомых, внешне мало отличавшихся от самих королей‑пустынников, но безнадежно тупых. Объединенные силы рыжих и черных разбили их войско и беспощадно истребили всех до единого.

Расплачивался Рэккис с Крессом уже долговыми расписками.

Приблизительно тогда же, обедая однажды вечером в Эсгарде в своем любимом ресторане, Кресс вновь повстречал Кэт Млэйн. Он остановился на минутку у ее столика, рассказал о военных играх и пригласил присоединиться. Она вспыхнула от гнева, но потом овладела собой и произнесла ледяным тоном:

— Пора кому‑нибудь остановить тебя, Саймон. Видно, придется это сделать мне.

Кресс пожал плечами, занялся едой и забыл о ее угрозе. Но через неделю его посетила маленькая полная дама и предъявила полицейский браслет.

— Кресс, к нам поступила жалоба, что вы содержите опасных насекомых.

— Не насекомых, — ответил он, внутренне взбешенный доносом. — Пойдемте, я покажу их.

Увидев песчаных королей, она с сомнением покачала головой:

— Никогда не следует покупать кого попало. Что вы знаете об этих существах? Вам известно, с какой они планеты? Что говорит департамент экологии? Есть на них лицензия? У нас имеются сведения, что они плотоядны и могут представлять опасность. Мы также получили сообщение, что они разумны. И вообще, откуда вы их взяли?

— От Шейда и Воу, — ответил Кресс.

— Первый раз слышу, — сказала женщина‑полицейский. — Вероятно, ввезли контрабандой. Они знали, что наши экологи ни в коем случае не пропустят таких тварей. Нет, Кресс, так не годится. Я собираюсь конфисковать этот террариум и уничтожить его. А вам советую иметь в виду уплату по меньшей мере нескольких штрафов.

Кресс предложил сто стандартов за то, чтобы она позабыла о нем и о его пустынниках. Женщина поцокала языком:

— Теперь мне придется добавить к обвинениям против вас попытку подкупа.

Но когда сумма увеличилась до двух сотен, дело пошло на лад.

— Знаете, все ведь не так просто, — проговорила она. — Есть формулировки, которые потребуется изменить, есть записи, которые нужно стереть. И получение поддельной лицензии от экологов тоже потребует времени. Не говоря уже о том, что остается еще заявитель. Что, если она позвонит снова?

— Направьте ее ко мне, — предложил Кресс. — Направьте ее ко мне.

Заснул он в ту ночь не сразу — все раздумывал, как быть дальше. Затем сделал несколько звонков по видеофону.

Сначала Кресс связался с «Продавцами небесной живности».

— Я хочу купить собаку, — сказал он, — щенка.

Круглолицый лавочник вытаращил глаза:

— Щенка? Это непохоже на вас, Саймон! Что‑то вы давно не заходите. У меня сейчас прекрасный выбор.

— Мне нужен весьма определенный щенок, — продолжал Кресс. — Возьмите блокнот, я вам продиктую, как он должен выглядеть.

Потом он вызвал Айди Нореддиан.

— Айди, — сказал он ей, — приходи сегодня вечером с голокамерой. У меня возникла мысль сделать подарок одному приятелю. Запишем битву пустынников.

После записи Кресс засиделся допоздна в домашнем сенсории, упиваясь захватывающими противоречиями свежей психологической драмы. Он подкрепился легкими закусками, выкурил пару сигар и откупорил бутылочку вина. Чувствуя себя очень счастливым, Кресс со стаканом в руке отправился в гостиную.

Верхний свет не горел. Красный сумрак террариума отбрасывал на мебель расплывчатые пятна и тени. Кресс занял свой наблюдательный пункт, любопытствуя, как идут дела с восстановлением черного замка. Щенок превратил его в руины.

Реставрация шла превосходно. Но когда Кресс инспектировал работы через бинокуляры, взгляд его упал на стену песчаной башни. Он уставился на нее. Он отшатнулся, зажмурился, потом глотнул вина и посмотрел снова.

Лицо на стене по‑прежнему изображал Кресса. Но совершенно неправильно. Страшно искаженно. У бога появились жирные поросячьи щеки, губы кривила злобная ухмылка. Весь его облик стал невероятно злораден.

С трудом он заставил себя обойти вокруг террариума, чтобы проверить другие замки, и заметил некоторые отличия, но в основном везде было то же самое.

Рыжие не проработали большинство деталей, но результат получился чудовищный. Грубый, зверский оскал и бессмысленные, пустые глаза.

Красные придали ему сатанинскую кривую ухмылку. Уголки рта странно, неприятно изогнулись.

Белые, его любимцы, изобразили жестокое божество‑идиота.

Кресс яростно швырнул стакан с вином в дальний угол комнаты.

— Вы посмели! — задыхаясь, прохрипел он. — Вы у меня неделю не получите корма. Дьявол вас раздери! — Его голос сорвался на визг. — Я проучу вас!

Ему в голову пришла идея. Он выбежал из гостиной и через минуту вернулся со старинным железным копьем в руке. Метровой длины, со все еще острым наконечником. Кресс усмехнулся, забрался на диван и сдвинул крышку террариума как раз настолько, чтобы свободно действовать в одном из углов пустыни. Он наклонился и, вонзив копье в белый замок, начал раскачивать его из стороны в сторону, вдребезги разбивая крепостные валы, башни и стены. Песок и камни рушились, хороня под собой мобилей.

Одним движением руки Кресс уничтожил наглую карикатуру, в которую пустынники превратили его портрет. Затем Кресс направил острие копья в темную пасть в развороченном обиталище матки. Он ткнул в нее со всей силы, почувствовал сопротивление плоти и услышал слабое хлюпанье. Все белые мобили дернулись и распластались на песке. Кресс удовлетворенно выдернул копье.

С минуту Кресс наблюдал, опасаясь, не прикончил ли он матку. Наконечник копья стал мокрым и скользким. Но вскоре белые пустынники снова начали двигаться — слабо, замедленно, но двигаться. Он собрался было установить крышку на место и вдруг почувствовал: что‑то ползет по руке.

Кресс вскрикнул, выронил копье и стряхнул с себя пустынника. Тот упал на ковер, и Кресс наступил на него каблуком. Когда он убрал ногу, на ковре осталось лишь тщательно размазанное пятно. Содрогаясь, Кресс поспешно задраил террариум, бросился под душ и внимательно осмотрел себя с головы до пят. Он прокипятил свою одежду.

Позже, после нескольких стаканов вина, Кресс вернулся в гостиную. Ему стало немножко стыдно, что из‑за пустынника на него напал такой ужас. Но он не помышлял о том, чтобы вновь открыть террариум. С этого момента крышка всегда будет закрыта. Однако следует наказать и других мобилей.

Он решил подстегнуть мыслительный процесс еще одним стаканом. После вина на него снизошло вдохновение. Кресс приблизился к террариуму и подрегулировал влажность. Когда он заснул прямо на диване, все еще со стаканом в руке, замки из песка смыл дождь.

Кресс проснулся от того, что кто‑то дубасил в дверь. Он сел, пьяно покачиваясь. В голову словно заколачивали гвозди. «Винное похмелье всегда самое тяжелое», — подумал он и, спотыкаясь, прошаркал в прихожую.

Снаружи стояла Кэт Млэйн.

— Ты чудовище, Саймон! — сказала она. По ее распухшему лицу текли слезы. — Я ревела всю ночь, черт бы тебя побрал. И с меня довольно!

— Ладно, — ответил он, держась за голову, — оставь меня, я с похмелья.

Она выругалась и отпихнула его в сторону, освобождая себе дорогу в дом. Озираясь по сторонам, вразвалку вышел шемблер. Кэт шлепнула его по спине и прошествовала в гостиную. Кресс бессмысленно плелся за ней.

— Погоди, — сказал он, — что ты… что тебе… — Внезапно он остановился, охваченный ужасом: она держала в руке тяжелую кувалду. — Нет! — крикнул он.

Она шла прямиком к террариуму.

— Ты так любишь этих милашек, Саймон? Тогда ты должен жить с ними вместе.

— Кэ‑эт! — заорал Кресс.

Схватив кувалду обеими руками, она размахнулась… Звук удара взорвался в голове у Кресса, и он издал низкий рык отчаяния.

Но пластик выдержал. Кэт снова замахнулась кувалдой. На сей раз звук был другой, и стенка ящика подернулась сетью трещин.

Когда она размахнулась для третьего удара, Кресс бросился на нее, и они покатились по полу, молотя друг друга кулаками. Кэт выпустила кувалду и попыталась схватить его за горло, но Кресс вырвался и до крови укусил ее за руку. Они встали на ноги — пошатываясь и тяжело дыша.

— Посмотрел бы ты на себя в зеркало, Саймон, — мрачно проговорила Кэт. — У тебя вон изо рта кровь каплет. Ты выглядишь, как один из твоих любимчиков. Как тебе этот вкус?

— Убирайся! — прохрипел он.

Заметив на полу вчерашнее копье, он поднял его и, для убедительности размахивая своим оружием, повторил:

— Убирайся. И не приближайся больше к этому ящику.

Кэт рассмеялась.

— Ты не посмеешь, — сказала она и наклонилась за кувалдой.

Кресс взревел и сделал выпад. Прежде, чем он успел осознать, что делает, железное острие пронзило Кэт насквозь. Она удивленно посмотрела сначала на него, потом вниз на копье. Кресс отшатнулся и заскулил.

— Я не собирался… Я только хотел…

Кэт стояла слабеющая, еле живвая, но почему‑то не падала.

— Ты чудовище, — сумела она сказать, и кровь потекла у нее изо рта. Качаясь, с торчащим из живота копьем, Кэт из последних сил ударила по террариуму. Треснувшая стенка разлетелась вдребезги, и лавина осколков, песка и гравия накрыла рухнувшее тело. Кресс истерически хрюкнул и вскарабкался на диван.

Из грязи на полу гостиной вылезали короли‑пустынники. Они расползлись по телу Кэт. Некоторые отважились сойти на ковер; за ними спустились остальные.

Кресс заторможенно наблюдал, как шевелящаяся масса выстраивается в каре, в центре которого появилось нечто бесформенное и скользкое, как кусок сырого мяса величиной с человеческую голову. Пустынники явно собирались вынести это нечто из террариума, и оно пульсировало.

Тогда Кресс не выдержал и опрометью бросился вон из дома. Почти ничего не соображая от страха, он прыгнул в скиммер и умчался за пятьдесят километров в ближайший город.

В городе он немного остыл и, чтобы набраться храбрости для возвращения, зашел в какой‑то ресторанчик и заказал несколько больших чашек кофе и две антипохмельные таблетки. Целиком съел завтрак, и постепенно к нему вернулось самообладание.

Кошмарное утро, но нельзя же на этом зацикливаться, ничего не решив. Заказав еще кофе, он обдумал свое положение на холодную голову.

Кэт Млэйн умерла. Может ли он заявить об этом в полицию и доказать, что произошел несчастный случай? Маловероятно. Ведь копье проткнуло ее насквозь. К тому же сам предлагал той женщине из полиции отправить Кэт к нему. Так что надо избавляться от улик и уповать на то, что Кэт никому не сообщила о своих планах на сегодняшний день. Сомнительно, чтобы она кого‑нибудь предупредила. Получить его подарок она могла только поздно ночью. Она сказала, что всю ночь ревела, а пришла одна. Очень хорошо. Значит необходимо просто избавиться от трупа и чужого скиммера.

Теперь пустынники. Эти твари способны причинить гораздо больше неприятностей.

Несомненно, все они давно разбежались из своей песчаной кучи. Кресс представил их — ползающих по всему дому, по его постели, кишащих в одежде и продуктах, — и по спине его пробежал озноб. Он передернул плечами и постарался преодолеть отвращение. На самом деле, убеждал он себя, извести их не так уж сложно. Конечно, ему не под силу найти и истребить всех мобилей, но ведь главное — четыре матки. Уж с матками Кресс сумеет справиться. Они, как он успел заметить, достаточно велики. Нужно найти их и убить. Он был их богом, и теперь настал час всесожжения.

Перед отлетом Кресс зашел в магазин и купил несколько кожаных комбинезонов, закрывающих тело с ног до головы, несколько упаковок ядовитых пилюль для борьбы с каменными наездниками и распылитель с сильным контрабандным инсектицидом. Не забыл и о буксировочном устройстве.

Под вечер Кресс приземлился в поместье и сразу же приступил к выполнению своего плана. Он сцепил два скиммера. Во время обыска скиммера Кэт ему впервые за день повезло. На переднем сиденье лежал чип с голографической записью, сделанной Айди Нореддиан. Кресса очень беспокоило, что эта запись могла остаться дома у Кэт.

Подготовив скиммеры, он влез в комбинезон и отправился за трупом.

Трупа в гостиной не было.

Кресс разворошил подсохший песок, и у него не осталось сомнений: тело Кэт кто‑то унес. Не могла же она выжить и сама уползти? Слишком невероятно, но Кресс все‑таки проверил. Осмотрев дом, он не обнаружил ни Кэт, ни каких‑либо признаков королей песков. Времени на более тщательный поиск не оставалось. У входа как бельмо на глазу торчал скиммер Кэт. Кресс решил продолжить позже.

Километрах в семидесяти на север от усадьбы начиналась зона действующих вулканов. Кресс полетел туда со скиммером Кэт на буксире. Над раскаленным жерлом самого большого вулкана отцепил трос и проследил, как скиммер падает вниз и исчезает в лаве.

Кресс развернулся и полетел домой. Сгустились сумерки, они давали ему передышку. Сначала он собирался снова отправиться в город и заночевать там, но передумал. Здесь много здесь неотложной работы; он еще не в безопасности. Кресс разбросал вокруг дома ядовитые пилюли. Это никому не покажется подозрительным — тут полно каменных наездников. Потом он заправил баллон инсектицидом и рискнул снова войти в дом.

Кресс обошел комнату за комнатой, в каждой включил яркий свет. Прибрался в гостиной, сгреб песок и обломки стеклопластика в разбитый террариум. Как он и опасался, все пустынники ушли. После водной процедуры, которой угостил их Кресс, замки покосились и обрушились. То немногое, что от них осталось, быстро крошилось и рассыпалось. Он помрачнел и продолжал поиски. Баллон с распылителем висел у него через плечо.

Открыв дверь винного погреба, Кресс обнаружил тело Кэт Млэйн. Труп распластался на полу на расстоянии фута от ступенек лестницы. Похоже, он упал туда сверху. Труп был целиком покрыт копошащимися белыми тварями и — Кресс вдруг увидел — толчками двигался по грязному струганому полу. Кресс рассмеялся, усилил освещение до максимума и увидел в дальнем углу приземистый земляной замок. Между стеллажами для бутылок зияла темная дыра.

На стене погреба Кресс различил грубый контур своего лица. Труп опять дернулся и продвинулся на несколько сантиметров в направлении замка. Внезапно Кресс заметил белую, жадно ждущую утробу. В пасти у нее могла поместиться разве что ступня Кэт, не больше. Чудовищный абсурд! Он снова засмеялся и, держа палец на спуске распылителя, ступил на лестницу и сделал первый шаг вниз. Пустынники — сотни две мобилей двинулись как один — оставили тело и построились в боевой порядок. Белое поле между Крессом и маткой.

Неожиданно Кресса вновь посетило вдохновение. Он усмехнулся и опустил оружие.

— Кэт всегда трудно было съесть, — пробормотал он, радуясь собственному остроумию. — А уж при ваших размерах… Так что позвольте мне слегка помочь вам. Для бога это сущая безделица, в конце концов!

Он отступил наверх и вскоре вернулся с большим тесаком. Пустынники неподвижно стояли и смотрели, как Кресс рассекал Кэт Млэйн на маленькие, удобоваримые кусочки.

Эту ночь Кресс проспал в комбинезоне, с баллоном инсектицида под рукой, но обороняться не понадобилось. Пресыщенные белые оставались в погребе, а остальных он так и не обнаружил.

Утром он закончил уборку гостиной. Теперь были устранены всякие следы борьбы, кроме разбитого террариума.

Подкрепившись легким завтраком, он возобновил поиски пропавших пустынников. При дневном свете найти их оказалось не слишком трудно. Черные поселились в саду камней. Там они воздвигли мрачный замок из кварца и обсидиана. Красных Кресс обнаружил на дне запущенного, частично занесенного песком плавательного бассейна. В саду копошились мобили обоих цветов, многие тащили своим маткам ядовитые пилюли. Кресса разобрал смех. Распылять инсектицид, решил он, нет необходимости. Незачем рисковать, раз яд и так сделает свое дело. Обе матки издохнут, должно быть, к вечеру.

Правда, еще не найдены рыжие пустынники. Кресс несколько раз обошел усадьбу по расходящейся спирали, но безуспешно. День стоял сухой и жаркий, Кресс в комбинезоне вспотел и решил, что и черт с ними. Коль скоро они где‑то здесь, то наверняка, подобно красным и черным, нажрутся ядовитых пилюль.

По пути домой он с некоторым удовлетворением раздавил нескольких пустынников. Дома стащил комбинезон и, вкусно поев, наконец расслабился. Все под контролем. Три матки скоро отдадут концы, а та, в погребе, не представляет угрозы. Кресс может избавиться от нее, когда она сослужит его службу. Все следы посещения Кэт уничтожены.

Грезы Кресса прервал сигнал, замерцавший на экране. Звонил Джед Рэккис, чтобы похвастаться червями‑каннибалами, которых он собирался принести на военные игры.

Кресс совсем позабыл о сегодняшнем вечере, но быстро нашелся:

— О, Джед, извини, совсем упустил из виду. Я решил избавиться от пустынников. Надоели мне эти мерзкие мелкие твари. Прости, но сегодня вечеринка не состоится.

— А что прикажешь делать с червями? — спросил Рэккис с негодованием.

— Положи их в корзину с фруктами и отправь любимой, — посоветовал Кресс, отключаясь.

Он быстро обзвонил остальных приглашенных. Не принимать же гостей в поместье, наводненном еще живыми пустынниками.

Набирая номер Айди Нореддиан, он вдруг осознал свою оплошность. Экран засветился, сигнализируя, что абонент свободен. Кресс поспешно дал отбой.

Айди прибыла с опазданием ровно на час. Она удивилась отмене вечеринки, но была счастлива провести вечер вдвоем с Крессом. Его рассказ о реакции Кэт на голофильм, который они сделали вдвоем, доставил ей живейшее удовольствие. Рассказывая, Кресс сумел попутно и ненавязчиво выяснить, что Айди еще никому не проговорилась об этой проделке. Он удовлетворенно кивнул и хотел снова наполнить бокалы, но вино в бутылке иссякло.

— Я достану новую. Пойдем со мной в погреб, поможешь выбрать что‑нибудь хорошего урожая. У тебя вкус всегда был тоньше моего.

Айди согласилась довольно охотно, но задержалась наверху лестницы, когда Кресс открыл дверь и жестом пригласил ее пройти вперед.

— Где тут свет? — спросила она. — Запах… Что за странный тут запах, Саймон?

Когда Кресс толкнул ее, она успела испуганно посмотреть на него и, падая вниз, закричала. Кресс запер дверь. Когда он заколотил ее досками при помощи заранее приготовленного пневмомолотка, в тишине послышались стоны Айди.

— Саймон, — звала она, — помоги, я, кажется, расшиблась! Что это?! — Она вдруг дико завизжала, и после этого начались сплошные истошные завывания.

Вопли не прекращались долгие часы. Чтобы не слышать их, Кресс убежал в сенсорий и запустил смешную комедию.

Решив, что Айди уже мертва, Кресс слетал на север с ее скиммером на буксире и сбросил аппарат в жерло вулкана. Буксировочное устройство оказалось хорошим вложением капитала.

На другое утро из‑за двери погреба донеслось странное царапанье. Обеспокоенный, Кресс спустился вниз и простоял там, прислушиваясь, несколько нелегких минут. Что, если Айди выжила и скребется в дверь? Это казалось маловероятным. Скорее всего пустынники, но их активность Крессу тоже не понравилась. Он решил пока оставить дверь заколоченной и вышел из дома, чтобы зарыть маток из красного и черного замков.

Они были живехоньки. Черный замок блестел вулканическим стеклом, пустынники достраивали его и обновляли. Самая высокая башня доходила Крессу до пояса. И на ней красовалась отвратительная карикатура. Он приблизился, и черные, прервав свои труды, сформировали две грозные фаланги. Кресс обернулся и увидел вторую армию, преградившую ему путь к отступлению. От испуга выронив лопату, он кинулся из западни. Несколько мобилей хрустнуло под ногами.

Красный замок достиг уже кромки бассейна. Матка находилась в яме, защищенной со всех сторон песчаными валами и бетонными зубчатыми стенами. Всюду по дну резервуара сновали красные пустынники. Два отряда тащили в замок каменного наездника и крупную ящерицу. Внутренне ужаснувшись, Кресс отступил от бортика и услышал хруст. Он глянул вниз — по ноге взбирались три мобиля. Он сбросил их и растоптал, но к нему спешили новые. Они стали больше, чем были. Некоторые выросли почти с большой палец на руке.

Кресс обратился в бегство.

Задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем, он достиг дома, быстро захлопнул дверь и повернул ключ. Его дом был спроектирован паразитонепроницаемым. Здесь он в безопасности.

Крепкая выпивка успокоила нервы. «Выходит, яд не приносит им вреда», — подумал Кресс. Он должен был это предвидеть. Ведь Джейла Воу предупреждала, что матки всеядны. Придется применить инсектицид. Он хлебнул еще для храбрости, облачился в кожаный комбинезон и закинул баллон за спину. Затем открыл дверь.

Пустынники ждали снаружи. Ему противостояли две армии, объединенные общей угрозой. Гораздо многочисленнее, чем он мог себе представить. Проклятые матки, должно быть, плодовиты, как каменные наездники. Мобили были везде — настоящее ползучее море.

Кресс поднял распылитель и нажал на спуск. Серое облачко окутало ближайшую цепь пустынников.

Когда туман рассеялся, пустынники дергались и дохли в судорогах. Кресс облегченно улыбнулся. Они ему не соперники. Он опылил перед собой новую полосу и уверенно зашагал по маленьким черным и красным тельцам. Армии отпрянули. Кресс начал наступление, намереваясь пробиться к маткам.

Отступление пустынников прекратилось мгновенно. Тысячи мобилей разом хлынули на Кресса.

Отбивая контратаку, он лихорадочно размахивал по широкой дуге своим аэрозольным мечом. Пустынники наступали и гибли сотнями, но часть из них прорвались. Кресс не успевал распылять во всех направлениях одновременно. Он почувствовал, как они карабкаются по ногам, и ощутил слабые безобидные укусы. Челюсти пустынников не справлялись с крепким комбинезоном. Кресс игнорировал их и продолжал распыление.

Затем посыпались слабые удары по голове и плечам.

Кресс вздрогнул, оглянулся и посмотрел вверх. Фасад дома шевелился от нескольких сотен красных и черных пустынников. Они прыгали вниз и сыпались дождем вокруг Кресса. Он пережил неприятное мгновение, когда один вцепился в маску и царапнул ее челюстями у самого глаза. Кресс поднял шланг, начал прыскать в воздух и поливать стены дома, пока не истребил десант целиком. Аэрозоль оседал и попадал в горло, Кресс кашлял, но терпел. Только после очистки фасада он вновь взглянул на землю.

Они покрыли все вокруг, десятки уже сновали по комбинезону, и к ним спешили присоединиться еще сотни. Кресс повернул струю, и тут распылитель заглох. Раздалось громкое шипение, из‑за спины вырвалось смертоносное облако. Кресса окутала слепящая ядовитая пелена. Она вызывала удушье и жгла глаза. Кресс провел рукой по шлангу, что‑то на нем нащупал и поднес к глазам. Агонизирующие пустынники. Они прогрызли шланг. Он споткнулся, заорал и побежал к дому, на ходу стряхивая с себя мобилей.

Захлопнув дверь, он рухнул на ковер и начал кататься по нему, пока не передавил всех тварей. Баллон слабо свистнул и окончательно выдохся. Кресс стащил комбинезон и забрался под душ. Горячие струи обжигали кожу, зато прошел озноб.

Кресс нервно встряхнул и надел самую грубую кожаную куртку и толстые рабочие штаны.

— Проклятье, — бормотал он, — проклятье!

В горле у него пересохло. После тщательного обыска прихожей, убедившись, что она пуста, Кресс позволил себе сесть и налить выпивки.

— Проклятье, — повторил он и расплескал ликер на ковер — так тряслись руки.

Алкоголь привел его в чувство, но не смыл страх. Он выпил еще и подкрался к окну. Пустынники ползали по толстому стеклу. Кресса передернуло, и он подошел к консоли видеофона.

Пора звать на помощь, подумал он в отчаянии. Нужно дозвониться властям, пусть пришлют полицейских с огнеметами и… Кресс замер, не окончив мысль, и застонал: ему нельзя звонить в полицию! Тогда придется рассказать и о белых в погребе. И полицейские обнаружат там трупы. Возможно, матка покончила с Кэт Млэйн, но определенно не успела с Айди Нореддиан. Ведь он даже не расчленил ее. И потом, там могут остаться кости. Нет, вызов полиции — крайнее средство.

Он сидел за консолью, напряженно сдвинув брови. Приборные панели занимали всю стену. Отсюда он мог связаться с любой точкой на Бальдуре. У него куча денег, да и ловкости не занимать. Он сумеет как‑нибудь справиться с этой напастью.

Кресс быстро отбросил мысль позвонить Воу — она слишком много знала и принялась бы задавать ненужные вопросы. А ей незачем знать правду. Нет, необходим кто‑нибудь, кто выполнит его просьбу без вопросов. Хмурое лицо Кресса медленно прояснилось. У него же есть кое‑какие связи! И он набрал номер, которым давно не пользовался.

На экране появилось женское лицо. Бледное, лишенное выражения, с крючковатым носом. Тон — отрывистый и деловой.

— Как твой бизнес, Саймон? — спросила она.

— Бизнес — прекрасно, Лиссандра, — ответил Кресс. — И для тебя найдется работенка.

— Ликвидация? За последнее время мои услуги выросли в цене, Саймон. Десять лет прошло.

— Я хорошо заплачу, — сказал Кресс. — Ты же знаешь — я щедрый. Мне нужно немного отрегулировать численность насекомых.

Она чуть усмехнулась.

— Можешь не пользоваться иносказаниями, Саймон. Связь заэкранирована.

— Да нет, я серьезно. У меня проблемы с насекомыми. Опасными. Позаботься о них — для меня. И никаких вопросов, понятно?

— Ясно.

— Отлично. Тебе понадобится… ну, три‑четыре оператора. В жаропрочных костюмах, с огнеметами или лазерами — что‑нибудь в этом роде. Вылетайте к моей усадьбе, а тут сама разберешься по обстановке. Тьма‑тьмущая насекомых. В саду камней и в старом бассейне — замки. Разрушь их и убей всех, кого обнаружишь внутри. Потом позвони мне в дверь, я покажу, что еще нужно. Ты можешь добраться сюда быстро?

Ее лицо оставалось непроницаемым.

— Мы вылетим в течение часа.

Лиссандра умела держать слово. Она прилетела на черном потрепанном скиммере, захватив с собой трех операторов. Кресс наблюдал за ними из окна второго этажа. Темные пластиковые шлемы скрывали лица. Двое держали в руках портативные огнеметы, а третий — лазерную пушку и взрывчатку. Лиссандра была налегке. Кресс сразу узнал ее по манере отдавать распоряжения.

Скиммер сначала прошел на бреющем — они разведывали обстановку. Пустынники словно обезумели. И алые, и эбонитово‑черные мобили носились как ненормальные. Со своего наблюдательного пункта Кресс видел замок в саду камней — тот возвышался уже в человеческий рост. По крепостным валам ползали черные защитники, непрерывный поток мобилей вытекал из подземелья.

Скиммер Лиссандры приземлился рядом со скиммером Кресса, и операторы выпрыгнули с оружием на изготовку. Вид их являл жестокость и беспощадность, четкая слаженность действий вселяла надежду.

Черная армия развернулась между ними и замком, а красная… Кресс вдруг понял, что не видит красных. Он прищурился. Куда они подевались?

Лиссандра указывала рукой и что‑то кричала. Двое огнеметчиков разошлись в стороны и встали в виду строя пустынников. Оружие глухо кашлянуло и заревело. Воздух прорезали длинные языки иссиня‑алого пламени. Пустынники трещали, съеживались и гибли. Операторы в профессиональном блокирующем стиле поливали огнем фронт и фланги. Началось осторожное, размеренное наступление.

Черная армия горела; она разделилась. Мобили разбегались во все стороны. Часть из них бросились назад, к замку, другая — вперед, на врага. Но ни один не достиг огнеметчиков. Люди Лиссандры были настоящими знатоками своего дела.

И тут один оператор споткнулся.

Или так показалось, что споткнулся. Кресс заметил, как земля под ним просела. «Они прорыли туннель, — с ужасом понял он. — Западня!»

Огнеметчик внезапно провалился в песок по пояс, почва вокруг него забурлила и человек мгновенно покрылся алыми пустынниками. Он выронил оружие и начал неистово хвататься за одежду. Его жуткие вопли невозможно было слушать.

Второй огнеметчик на секунду заколебался, затем повернул ствол и открыл огонь. Струя пламени охватила и пустынников, и человека. Крики резко оборвались. Удовлетворенный, второй огнеметчик вновь повернулся к замку, сделал шаг вперед и отпрянул — его нога провалилась по щиколотку.

Он попытался ее вытащить, но песок под ним ухнул вниз, и человек, потеряв равновесие, замолотил руками по воздуху. Бурлящая масса пустынников облепила его, он стал кататься по земле и корчиться. Рядом валялся бесполезный огнемет.

Привлекая внимание, Кресс бешено заколотил по стеклу.

— Замок! Разрушьте замок!

Лиссандра, стоявшая рядом со скиммером, услышала и жестами отдала приказание. Третий оператор прицелился и выстрелил из лазерной пушки. Луч заметался по земле и срезал верхушку замка. Оператор резко опустил ствол, взрывая песок и каменные укрепления. Башни падали, рельеф Кресса развалился на куски. Лазерный луч врубался в грунт. Замок окончательно обрушился — теперь это была лишь куча песка. Однако черные мобили продолжали бегать. Луч не смог достать матку, она была слишком глубоко упрятана.

Лиссандра отдала новую команду. Оператор бросил лазер, вставил запал в шашку взрывчатки и швырнул ее прямо на руины черного замка. Ярко‑белая вспышка ослепила Кресса, и огромный столб песка, камней и мобилей взметнулся вверх. На миг все скрыла туча пыли. Пустынники и куски пустынников падали дождем.

Черные мобили замерли без движения.

— Бассейн! — крикнул Кресс через стекло. — Замок в бассейне!

Лиссандра поняла сразу. Земля была усеяна неподвижными черными, но красные торопливо отступали и перестраивались. Оператор стоял в нерешительности, потом нагнулся и достал вторую шашку. Он шагнул было вперед, но тут его позвала Лиссандра, и он помчался к ней.

После этого все закончилось чрезвычайно просто. Оператор подбежал к скиммеру, и Лиссандра поднялась в воздух. Кресс побежал к окну в другой комнате. Они пикировали прямо на бассейн, и оператор преспокойно сбрасывал бомбы на красный замок. После четвертого захода замок стал неузнаваемым, а пустынники перестали дергаться.

Лиссандра все делала основательно. Она приказала сбросить на каждый замок еще по несколько бомб, а потом методично, крест‑накрест, перепахала руины при помощи лазерной пушки, пока не стало очевидно, что под этими развалинами не могло остаться ничего живого.

Наконец они позвонили в дверь. Приглашая их войти, Кресс нервно усмехнулся.

— Превосходно! — восклицал он. — Я восхищен!

Лиссандра сняла шлем.

— Ты за это заплатишь, Саймон. Два моих оператора погибли — не говоря о том, что и моя жизнь подвергалась опасности.

— Конечно, — торопливо выпалил Кресс, — я хорошо заплачу, Лиссандра, сколько попросишь. Как только закончишь работу.

— Что еще осталось?

— Очистить винный погреб, — сказал Кресс. — Там внизу еще один замок. Только обойдитесь без взрывчатки. Я не хочу, чтобы дом рухнул.

Лиссандра повернулась к оператору:

— Пойди принеси огнемет Рейка. Он не должен был сломаться.

Оператор вернулся вооруженный, в молчаливой готовности. Кресс повел их к винному погребу.

Тяжелая дверь оставалась заколоченной, но слегка прогнулась, будто что‑то огромное давило на нее изнутри. Кресса это встревожило, так же как и тишина, царившая вокруг. Он остановился довольно далеко от двери, а тем временем оператор Лиссандры отдирал гвозди и доски.

— А это здесь не опасно? — забормотал Кресс, указывая на огнемет. — Как бы не было пожара.

— У меня лазер, — ответила Лиссандра, — мы уничтожим их лучом. Огнемет скорее всего не понадобится. Но пусть будет наготове на всякий случай. Эти твари, Саймон, почище пожара.

Он кивнул.

От подвальной двери отлетела последняя доска. Снизу по‑прежнему не раздавалось ни звука. По команде Лиссандры, ее подчиненный отодвинулся, заняв позицию сзади и наведя ствол огнемета на дверь. Лиссандра вновь надела шлем, подняла лазер, сделала шаг и толкнула ее.

Никакого движения. Ни звука. Внизу — темнота.

— Где включается свет? — спросила Лиссандра.

— Сразу за дверью, с правой стороны, — ответил Кресс. — Не забудь про ступеньки, они очень крутые.

Она вошла в проем, переложила лазер в левую руку и протянула правую, нащупывая выключатель. Свет не загорелся.

— Он здесь, но, похоже, не…

Внезапно она вскрикнула и отскочила. Большой белый пустынник впился ей в запястье. В том месте, где он сомкнул свои челюсти, из‑под комбинезона хлынула кровь. Чудовище было величиной с ладонь.

Лиссандра заметалась по комнате, колотя рукой по стенам — еще, и еще, и еще раз. Наконец пустынник отцепился. Лиссандра застонала и опустилась на колени.

— Кажется, я сломала пальцы, — сквозь зубы процедила она. Кровь продолжала литься ручьем. Лазер упал рядом с подвальной дверью.

— Я туда не пойду, — твердо и отчетливо произнес оператор.

Лиссандра подняла на него глаза.

— Да, — сказала она. — Встань у двери и сожги там все. Испепели их, ты понял?

Он кивнул. Кресс застонал.

— Мой дом, — проговорил он. Его мутило. Такой здоровый белый пустынник. Сколько их внизу? — Нет, — выдавил Кресс, — оставьте их в покое, я передумал.

Пристально глядя на него, Лиссандра подняла руку, измазанную кровью и зеленой слизью.

— Твой маленький приятель запросто прокусил перчатку, и ты видел, чего мне стоило от него избавиться. Меня наплевать на твой дом, Саймон. Все они должны умереть.

Кресс едва соображал. Ему показалось, что в темноте за дверью началось движение. Он представил себе белую армию, вырвавшуюся наружу. И каждый солдат таких же размеров, что и напавший на Лиссандру. Он представил, как сотни маленьких рук поднимают его и увлекают вниз, во тьму, где нетерпеливо ждет голодная утроба. Кресс испугался, но что‑то заставило его крикнуть:

— Нет!

На него не обратили внимания.

Кресс рванулся вперед, и его плечо врезалось в спину оператора, как раз когда тот собирался открыть огонь. Человек охнул, потерял равновесие и полетел вниз. Было слышно, как он загремел по ступеням. Затем послышались другие звуки — суетливая беготня, хруст и слабое чавканье.

Кресс обернулся к Лиссандре. Он весь взмок от холодного пота, им овладело болезненное, почти сексуальное возбуждение.

Ледяные неподвижные глаза Лиссандры рассматривали его из‑под шлема.

— Что ты делаешь? — сурово спросила она, когда Кресс поднял выроненный ею лазер. — Саймон!

— Вношу умиротворение, — сказал он, хихикая. — Они не причинят вреда своему богу. Нет никого щедрее и лучше. Я бывал жесток с ними, морил их голодом, теперь я должен искупить свою вину, понимаешь?

— Да ты спятил! — закричала Лиссандра, и это были ее последние слова. Кресс прожег такую большую дыру в ее груди, что сквозь нее могла бы пройти рука.

Он протащил тело по полу и спихнул на ступени подвальной лестницы. Звуки усилились — треск и скрежет хитиновых панцирей, невнятное эхо. Кресс снова заколотил дверь.

Удирая, он ощутил полное довольство, погасившее его страх слоем сиропа. Кресс подозревал, что это не его собственное ощущение.

Он планировал покинуть дом и снять в городе комнату на ночь. Или, быть может, на год. Но вместо этого начал пить. Кресс и сам не осознавал точно почему. Он пил несколько часов без перерыва, и в гостиной его сильно вырвало прямо на ковер. В какой‑то момент он заснул, а когда проснулся, в доме было совсем темно.

Он услышал шорохи и съежился на диване. Что‑то двигалось по стенам. Они окружили его. Любой слабый скрип его сверхобостренный слух воспринимал как шаги пустынников. Кресс закрыл глаза в ожидании мерзкого прикосновения. Он не шевелился, боясь, что дотронется до белой твари.

Кресс всхлипнул. Наступила тишина.

Шло время, но ничего не происходило.

Он опять открыл глаза. Его бил озноб. Постепенно смягчились и растаяли тени, через высокие окна проник лунный свет. Глаза адаптировались.

Гостиная была пуста. Нигде ничего, никого. Только пьяные страхи.

Кресс расхрабрился, встал и прошел к выключателю.

Никого. Комната была пуста.

Он прислушался. Ничего. Ни звука. И на стенах тоже никого. Все оказалось болезненной игрой воображения.

Воспоминание о Лиссандре и о тварях в погребе обрушилось на Кресса. Его переполнил стыд и обуял гнев. Почему он так поступил? Вместо того чтобы помочь ей сжечь их, истребить. Почему?.. Он знал почему. Матка пустынников заставила его. Джейла Воу говорила, что, даже маленькая, она — псионик. А сейчас, когда она так выросла, — тем более. Матка попробовала Кэт и Айди; теперь внизу еще два трупа. И она опять вырастет. Она полюбила вкус человеческого мяса.

Кресса затрясло, но он взял себя в руки. Пустынники не причинят ему вреда, ведь он — бог, а белые всегда были его любимцами.

Тут Кресс вспомнил, как предательски ранил матку копьем. Это случилось перед приходом Кэт, черт бы ее побрал.

Нет, ему нельзя оставаться. Матка скоро снова проголодается. Она, наверное, стала такой огромной, что это произойдет очень скоро. У нее должен быть ужасающий аппетит. Что тогда делать? Пока матка еще заперта в погребе, ему надо поскорей сматываться в город, там безопасно. Внизу одна штукатурка да утрамбованная земля, а мобили умеют рыть туннели. И если они освободятся… Кресс не желал думать об этом.

Он прошел в спальню и начал собираться. Взял три сумки. Одна смена одежды — вот все, что ему необходимо. Свободное место забил ценными вещами — дорогими безделушками, украшениями и прочими мелочами, потерю которых ему было бы трудно перенести. Кресс не собирался возвращаться.

Шемблер переваливался за ним по лестнице, глядя на хозяина злобными горящими глазами. Он исхудал. Кресс вспомнил, что не кормил его лет сто. Обыкновенно чудище само о себе заботилось, но в последнее время округа, конечно, оскудела мелкой поживой. Когда шемблер попытался цапнуть его за ногу, Кресс ругнулся и дал ему пинка. Тот отбежал, явно обиженный.

Неловко неся сумки, Кресс выбрался наружу и запер за собой дверь.

Подавленно остановился на мгновение у входа. Сердце глухо стучало в груди. До скиммера всего несколько шагов. Ярко светила луна, и площадка перед домом являла картину кровавого побоища. Трупы обоих огнеметчиков лежали там, где их настигла смерть. Один — скрюченный и обгоревший, другого скрыла гора дохлых пустынников.

Красные и черные мобили окружали Кресса со всех сторон. Он с усилием вспомнил, что они мертвы. Казалось, что они просто ждут, как часто ждали до сих пор.

— Чепуха, — сказал себе Кресс, — опять пьяные страхи. — Он оглянулся на взорванные замки. — Они мертвы, а белая матка — в погребе в ловушке.

После нескольких размеренных глубоких вдохов он зашагал по пустынникам вперед. Панцири захрустели. Он свирепо вдавливал их в песок. Твари не двигались.

Кресс улыбнулся и, неспешно ступая по полю боя, прислушивался к этим безопасным звукам.

Хрусть… хрусть… хрусть…

Он опустил сумки на землю и открыл дверцу скиммера. Что‑то копошилось в темноте. Бледная тень на сиденье. Чудовище.

Оно было длиной с человеческое предплечье. Челюсти тихо клацали. Оно глядело на Кресса шестью маленькими глазками, расположенными вдоль тела.

Кресс намочил штаны и попятился.

Движение внутри кабины усилилось. Он оставил дверцу открытой. Из нее появился пустынник и осторожно двинулся к нему. За ним появился второй, потом третий… Они прятались в сиденьях, зарывшись в обивку, но теперь вылезали. Они образовали вокруг Кресса зазубренное кольцо.

Кресс облизнул губы и повернулся к скиммеру Лиссандры. В нем тоже шевелились тени. Большие причудливые тени, едва различимые в лунном свете.

Кресс заскулил и ретировался к дому. У входа он задрал голову.

Он насчитал дюжину белых теней, ползущих вверх по стене. Еще четыре сидели на заброшенной башни, где некогда обитал ястреб‑стервятник. Они что‑то там делали. Контур. Лицо. Очень знакомое лицо.

Кресс завопил и вбежал в дом. Он ринулся к своему бару. Изрядное количество выпивки принесло ему желанное забвение.

Но вскоре он проснулся. Вопреки всему почему‑то проснулся. Его терзала головная боль. От него воняло. И он был голоден! Никогда в жизни он не был так голоден.

Кресс уже знал: рези в желудке — это рези не в его желудке.

С платяного шкафа за ним наблюдал король‑пустынник. Его усы тихонько шевелились. Такой же огромный, как тот, в скиммере. Кресс даже не попытался улизнуть.

— Я… я накормлю тебя, — пролепетал он.

Во рту у него пересохло, язык ворочался по небу наждаком. Кресс облизнул губы и выскочил из спальни.

Дом был полон пустынников. Крессу пришлось сосредоточиться, чтобы на кого‑нибудь не наступить. Все они занимались своими делами. Они изменяли облик его дома: рыли норы, прогрызая стены изнутри и снаружи, вырезали на стенах рельефы. Дважды, в самых неожиданных местах, он натыкался на свои портреты. Божественные лики были бледны и перекошены страхом.

В надежде утолить голод белой матки Кресс вышел из дома, собираясь принести трупы, что разлагались во дворе. Оба трупа исчезли. Кресс вспомнил, с какой легкостью мобили переносили предметы, во много раз превосходящие по весу самих тварей.

Жутко было думать, что матка ВСЕ ЕЩЕ голодна.

Вернувшись в дом, он наткнулся на колонну пустынников, державших путь вниз по лестнице. Каждый волок по куску шемблера. Когда мимо проносили голову, глаза любимца, казалось, посмотрела на хозяина укоризненно.

Кресс опустошил морозильник, полки, все, что можно, и вывалил всю еду, найденную в доме, на середину кухни. Дюжина белых ждала, чтобы унести корм. Они избегали замороженной пищи, оставляя ее таять в большой луже, но прочее утащили.

По мере исчезновения еды Кресс чувствовал, как ослабевают голодные боли, хотя сам не проглотил ни кусочка. Но он понимал, что передышка будет короткой. Вскоре матка вновь проголодается. Нужно накормить ее.

Кресс уже знал, как поступить. Он подошел к видеофону.

— Малэйда, — привычно начал он, когда она ответила на вызов, — у меня небольшая вечеринка сегодня. Я понимаю, что сообщаю поздновато, но все же надеюсь, что ты сможешь принять приглашение. Я действительно на это надеюсь.

Он позвонил Джеду Рэккису, а потом и остальным друзьям. Пятеро из них согласились приехать. Кресс надеялся, что этого будет достаточно.

Мобили прибрали все удивительно быстро, и сад выглядел почти как до сражения. Гости прилетали по одному. Кресс встречал их снаружи и провожал к парадному входу. Он приглашал их войти первыми, но сам не следовал за ними.

Когда в дом прошел четвертый гость, Кресс наконец набрался храбрости. Он захлопнул за ним дверь, не обращая внимания на изумленные восклицания, превратившиеся вскоре в нечленораздельные вопли, побежал к его скиммеру. Он благополучно достиг цели, нажал пальцем на стартовую плату и выругался. Плата, естественно, была запрограммирована на отпечаток владельца.

Следующим прибыл Рэккис. Кресс помчался к скиммеру и схватил Рэккиса за руку.

— Забирайся обратно, живо! — закричал он, толкая его к кабине. — Возьми меня с собой в город. Поторопись, Джед! Сматываемся отсюда!

Но Рэккис смотрел на него изумленно и не двигался с места.

— В чем дело, Саймон? Не понимаю. А как же вечеринка?

А потом стало слишком поздно.

Потому что чистый песок вокруг скиммера зашевелился, из него показались, уставивившись на них, красные глаза и защелкали челюсти. Рэккис издал сдавленный стон и дернулся по направлению к дверце, но пара челюстей захлопнулась у него на лодыжке, и он вдруг очутился на коленях. Показалось, что песок забурлил, словно при извержении. Рэккис бился и истошно вопил, когда его утаскивали прочь. Кресс едва вынес это зрелище.

Больше Кресс не пытался убежать. Под конец он смел подчистую все, что стояло в баре, и дико надрался. Он понимал, что может позволить себе такую роскошь в последний раз. Весь остальной алкоголь хранился в погребе.

Целый день Кресс не прикасался к еде. Но заснул он с ощущением, что объелся, раздулся и окончательно пресытился. Жуткий голод был преодолен. Последней перед ночными кошмарами его посетила мысль о том, кого бы пригласить завтра.

Утро выдалось жаркое и солнечное. Кресс открыл глаза и вновь увидел на платяном шкафу пустынника. Он поскорее зажмурился, надеясь, что страшный сон кончится. Этого не случилось. Снова заснуть он не смог и вскоре осознал, что опять разглядывает гнусную тварь.

Он смотрел на нее почти пять минут, прежде чем до него дошла некая странность. Пустынник не шевелился. Мобили, разумеется, умели застывать. Кресс тысячу раз видел, как они терпеливо ждут. Но всегда можно было заметить небольшое движение. Пощелкивали челюсти, подергивались конечности, раскачивались красивые усики.

Пустынник на шкафу был совершенно неподвижен.

Кресс встал, сдерживая дыхание и не смея еще надеяться. Мог пустынник умереть? Мог кто‑нибудь убить его? Кресс пересек комнату.

Глаза пустынника остекленели и почернели. Тварь казалась вздутой, как если бы она разлагалась и ее распирало изнутри газами. Пластины белого панциря топорщились.

Кресс протянул руку и дотронулся до пустынника. Тот был теплый, даже горячий, и продолжал нагреваться. Но не двигался.

Он отдернул руку, и от наружного скелета пустынника отвалился большой кусок. Тело под панцирем было окрашено в тот же цвет, но выглядело мягким и воспаленным. И вроде бы слегка трепетало.

Кресс отшатнулся и кинулся к двери.

Еще три белых мобиля лежали в холле, такие же, как тот, в спальне.

Кресс бросился вниз по лестнице, на каждом шагу перепрыгивая через пустынников. Ни один не шевелился. Дом стоял, переполненный ими — мертвыми, умирающими, коматозными, черт знает какими. Кресса не интересовало, что с ними. Довольно того, что они не в состоянии двигаться.

Четырех он обнаружил в скиммере и отбросил одного за другим как можно дальше.

— Проклятые монстры!

Он залез на остатки полусгрызенного сиденья и нажал на кнопку стартовой платы.

Ничего не произошло. Кресс пробовал снова и снова. Никакого эффекта. Это было несправедливо. Ведь это же его собственный скиммер, он должен взлететь! Почему он не поднимается? Кресс не понимал.

Ожидая худшего, он вылез, все осмотрел и обнаружил неисправность. Пустынники выдрали гравитационную энергосистему. Он в западне. Да, он по‑прежнему в ловушке.

Кресс мрачно вернулся в дом. Он сходил на галерею, отыскал старинную секиру, висевшую рядом с копьем, которое убило Кэт Млэйн, и принялся за дело.

Пустынники не шевелились, даже когда Кресс разрубал их на части. Но при первом ударе они хлюпали. Их тела будто взрывались, и наружу вываливались омерзительные внутренности. Странные, полусформировавшиеся органы, липкая красная жижа, выглядевшая почти как человеческая кровь. И желтый гной.

Кресс успел разрубить штук двацать, прежде чем понял всю тщету своих усилий. Мобили, на самом деле — ничто. Кроме того, их так много, что, даже работая день и ночь, вряд ли перебьешь всех.

Ему необходимо спуститься в винный погреб и зарубить матку пустынников. Он решительно двинулся к погребу. Когда в поле его зрения должна была показаться дверь, он остановился.

Двери больше не существовало. Стены вокруг нее были обгрызены так, что дверной проем стал круглым и вдвое больше, чем прежнего. Все, что осталось, — яма. И никаких признаков двери над провалом.

Снизу поднималось страшное, удушливое зловоние.

Влажные и темные, словно окровавленные, стены покрылись пятнами белой плесени.

Но страшнее всего было дыхание.

На Кресса дохнуло теплым ветром. Он чуть не задохнулся. Когда ветер сменил направление на противоположное, Кресс ударился в бегство.

В гостиной, перерубив еще трех мобилей, он рухнул без сил. Что происходит? Затем он вспомнил единственного человека, который смог бы это понять. Кресс в который раз побежал к видеофону, в спешке наступая на пустынников и горячо молясь, чтобы связь еще работала.

Когда Джейла Воу ответила, Кресс не выдержал и рассказал ей обо всем.

Джейла выслушала не перебивая, безо всякого выражения на худом бледном лице, разве что с легкой озабоченностью. Она лишь произнесла в конце:

— Мне следовало бы оставить вас там.

Кресс зарыдал:

— Вы не имеете права! Помогите мне, я вам заплачу!

— Мне следовало бы, — повторила она, — но я этого не сделаю.

— Благодарю, благодарю вас! — Его трясло.

— Спокойно! — сказала Воу. — Слушайте меня. Все это — дело ваших рук. Содержи вы хорошо ваших пустынников, они превратились бы в изысканных ритуальных воителей. Вы сотворили из них нечто иное. Голодом и мучениями. Вы были их богом. Вы создали их такими, какие они есть. Эта матка в вашем погребе — больна, она все еще страдает от нанесенной раны. Возможно, она безумна. Ее поведение… необычно. Вам надо как можно скорее убраться оттуда. Мобили не мертвы, Кресс. Они в спячке. Я предупреждала, что их панцирь отпадет, когда они вырастут. На самом деле в норме они отпадает гораздо раньше. Мне никогда не приходилось слышать, чтобы пустынники в насекомовидной стадии вырастали такими крупными, как ваши. Думаю, это еще один результат ранения белой матки. Но не это важно. Важно то, что пустынники переживают сейчас определенную метаморфозу. Видите ли, когда матка растет, ее разум прогрессирует. Возрастает ее псионическая мощь. Ум становится и более изощренным, и честолюбивым. Покрытые броней мобили достаточно полезны, когда матка крошечная и полуразумная. Но теперь ей нужны более умелые слуги. Тела с гораздо большими возможностями, понимаете? Мобили произведут на свет новое поколение пустынников, и я не могу точно сказать, как они будут выглядеть. Каждая матка сама конструирует их тела и внешность, пригодные для удовлетворения осознанных ею нужд и потребностей. Известно одно — они будут двуногими, четверорукими и с отстоящими большими пальцами. Они смогут заниматься строительством и управлять новейшей техникой. Пустынники по‑прежнему не будут обладать индивидуальным разумом. Но матка станет действительно разумной.

Кресс ошарашенно уставился на видеоизображение Воу.

— Ваши рабочие, — сказал он с усилием, — те, что приезжали сюда… устанавливать террариум…

Воу вымученно усмехнулась.

— Шейд, — сказала она.

— Шейд… — медленно повторил ошеломленный Кресс. — Песчаный король. И вы продали мне террариум с… с его младенцами… А?..

— Не болтайте чепухи, — ответила Воу. — Первая стадия пустынника напоминает больше сперму, чем младенцев. В природе их численность регулируется войнами. Лишь один из ста доживает до второй стадии, и только один на тысячу достигает третьей, и последней, вершины и становится как Шейд. Зрелые пустынники не сентиментальны по отношению к маленьким маткам. Их слишком много. А мобили — те паразиты.

Она вздохнула.

— Но все эти разговоры сейчас — пустая трата времени. Белый король скоро проснется разумным. Вы ему больше не нужны, и он ненавидит вас. И он будет очень голоден. Трансформация отнимает слишком много сил. Как перед спячкой, так и после нее матка должна потреблять пищу в огромных количествах. Поэтому как можно скорее уходите, вы меня поняли?

— Я не могу, — сказал Кресс, — мой скиммер сломан, а другие не стартуют. Я не знаю, как перенастроить их. Вы можете прилететь за мной?

— Да, — ответила Воу, — мы с Шейдом немедленно вылетаем. Но от Эсгарда до вашего поместья двести километров, а нам необходимо еще погрузить оборудование для обезвреживания пустынника, которого вы создали. Вам нельзя так долго ждать. У вас есть ноги — идите. Держитесь на восток, как можно точнее. И как можно скорее. Местность там довольно безлюдная, мы легко заметим вас с воздуха, а для них вы будете в недосягаемости, ясно?

— Да, — сказал Кресс, — о да!

Дав отбой, он быстро зашагал к двери, но на полпути услышал шум. Звук, средний между треском и хлопком.

В панцире одного из пустынников появилась трещина. Четыре крошечные руки, покрытые желто‑розовой сукровицей, показались из щели и начали отдирать омертвевший покров.

Кресс в панике помчался прочь.

Не обращая внимания на зной, он один за другим преодолевал выжженные каменистые холмы. Кресс выскочил из дома со всей скоростью, на какую был способен, и бежал, пока не закололо под ребрами и не поплыли круги перед глазами. Тогда пришлось перейти на шаг. Но стоило ему чуть‑чуть отдышаться, как он снова принимался бежать. Почти целый час Кресс бежал и шел, шел и бежал под яростным, палящим солнцем. Он обливался потом, мечтал о глотке воды и высматривал в небе скиммер Шейда и Воу.

Кресс обессилел — слишком было жарко и сухо. Но он принуждал себя идти, вспоминая о тошнотворном дыхании песчаной матки и о четвероруких монстрах, которые наверняка уже бродят по всему дому. Он надеялся, что Воу и Шейд знают, как с ними справиться.

Относительно Воу и Шейда у него были особые планы. Ведь все случилось, рассудил Кресс, по их вине, и они заплатят за это. Жаль, нет Лиссандры, но ничего, он знаком с ее коллегами. Он отомстит — Кресс пообещал себе это сотню раз, изнемогая и обливаясь пoтом на пути к востоку.

Во всяком случае, он надеялся, что к востоку. Кресс плохо разбирался в сторонах света и не знал определенно, в какую сторону погнала его паника, но с тех пор старался идти прямо на восток, как советовала Воу. После нескольких часов ходьбы без малейших признаков близкого спасения он утвердился в мысли, что потерял направление.

Еще через несколько часов им овладел новый страх. А вдруг Воу и Шейд не смогут найти его? Он умрет здесь. Он два дня не ел. Он ослаб и напуган. Горло першит от жажды. Он больше не выдержит. Сейчас солнце закатится, и он заблудится в темноте окончательно. Что случилось? Неужели пустынники сожрали Шейда и Воу? Страх вновь переполнял его вместе с сильнейшей жаждой и ужасным голодом. Но Кресс продолжал переставлять ноги. Он дважды пытался перейти на бег, но спотыкался и падал на камни. Во второй раз он ободрал руки, и теперь они кровоточили. Кресс, опасаясь инфекции, облизывал их на ходу.

Солнце позади него коснулось горизонта. Земля немного остыла, и Кресса это подбодрило. Он решил идти до тех пор, пока хоть что‑то видно, а уж потом подумать о ночлеге. Он, безусловно, уже достаточно удалился от пустынников и теперь в безопасности. А утром его разыщут Воу и Шейд.

Перевалив через очередной холм, он увидел впереди очертания дома. Не такого большого, как его собственный, но достаточно вместительного. Кров и убежище! Кресс вскрикнул от радости и побежал к нему. Еда и питье! Он уже ощутил во рту их вкус. Ведь он чуть не умер от голода и жажды.

Размахивая руками и что‑то крича, Кресс скачками спустился с холма. Дневной свет почти померк, но в сумерках перед домом еще играли с полдюжины детей.

— Эй! — закричал он. — Помогите! Помогите!

Дети гурьбой помчались к нему.

Кресс внезапно затормозил.

— Нет, — прошептал он. — НЕТ!!!

Он повернул назад, растянулся на песке, поднялся и снова попытался бежать.

Они легко поймали его. Призраки с глазами навыкате и темно‑оранжевой кожей. Кресс сопротивлялся, но безуспешно. Как ни малы они были, каждый действовал четырьмя руками, а он — только двумя.

Кресс выбился из сил и затих. Они поволокли его к дому. Печальному и захудалому замку из осыпающегося песка, с зияющей черной дырой вместо входа. И дыра эта дышала.

Было невыносимо страшно, но не страх заставил Кресса снова закричать. Он закричал из‑за другого.

Маленькие рыжие твари повылезали из замка и бесстрастно наблюдали, как его проносят мимо.

Все они были на одно лицо.

Кэролайн Дж. Черри КОЗЕЛ ОТПУЩЕНИЯ

I

Де Франко сидит за столом напротив эльфа и на миг вдруг погружается в сон — не в настоящий сон, в недавнее прошлое: все составляющие сна, что окружают его сейчас, чуть менее отчетливы, чем когда все это происходило, поскольку они были пропущены через человеческие глаза и человеческие уши, а человек замечает куда больше и многим меньше, чем происходит в мире на самом деле…


…земная твердь вспухает с зубодробительным грохотом, земля водопадом обрушивается вниз, снова и снова, и Де Франко с трудом поднимается на колени; комья с лязгом отскакивают от его брони. Быть может, то место, куда он стремится, через мгновение превратится в воронку, быть может, в тот же самый миг станет воронкой то место, где он стоит сейчас. Задумываться об этом некогда. Есть всего один способ выбраться с этого предательского склона — идти вперед, не останавливаться. Де Франко корежится и корчится под тяжестью брони, на миг ослепнув, когда система дыхания не справляется с подачей воздуха, но горло у него уже дерет от переизбытка кислорода за три дня на поверхности. Черт бы побрал это снаряжение, которое докучает ему гораздо изощреннее, чем неприятель, на этом последнем, затяжном переходе в безопасность подземных туннелей…


Он возвращался домой, Джон Де Франко, если только дом все еще был на месте и снаряды, смявшие в этом секторе их защиту, не ликвидировали ее повсюду и не разгромили их базу в пух и прах.

Эльфы наконец‑то пронюхали, где уязвимое место у этой системы вооружений, вот что, и Де Франко клял их на чем свет стоит, а пот заливал глаза, и кислородная смесь щипала горло и ударяла в голову не хуже вина. Здесь и там снаряды сотрясали воздух, землю и его кости, и в который уже раз силой взрывной волны его подбрасывало в воздух и шарахало о перепаханную землю, ушибленного и помятого (и если бы не броня, быть ему мертвым и нашпигованным шрапнелью). И немедленно деревянные и металлические обломки начинали со звоном отскакивать, а следом за ними под воздействием силы тяжести барабанной дробью обрушивались комья земли вперемешку с камнями и глыбами побольше.

А потом, не попав непосредственно в зону обстрела и не погибнув, он вновь отдирал от земли свое покрытое испариной человеческое тело, перенося тяжесть брони на гидравлические сочленения и отчаянно заставляя пятьдесят кило неподатливой керамики и механизмов и девяносто кило дрожащей человеческой плоти пуститься валким, обессиленным бегом.

Бежал, падал, снова бежал и сбивался на шаг, когда головокружение становилось совсем невыносимым, и даже не тратил время на то, чтобы уворачиваться.

Но в какой‑то миг толчки прекратились, и вызванное обстрелом землетрясение кончилось, и Де Франко, пробиравшегося по изрытому воронками склону, ошеломила тишина. Его нетвердая поступь замедлилась, и он, неуклюже затоптавшись в броне, обернулся назад. Вся задымленная ложбина промелькнула перед забралом шлема, озаренная призрачной зеленой индикационной сеткой, которая бешено мерцала и говорила ему, что его глаза мечутся в панике, пытаясь охватить больше, чем ему нужно. Он испугался, что оглох, так сильно ударила эта тишина по его истерзанным ушам. Он слышал гудение вентиляторов в шлеме и броне, но этот звук преследовал его повсюду, даже по ночам снился, так что, возможно, он звучит у него в голове, а не в ушах. Он грохнул затылком по керамической стенке шлема и услышал глухой стук, хотя и отдаленный. Значит, со слухом все в порядке. Лишь дым да изрешеченный воронками унылый пейзаж напоминали об обстреле.

И внезапно один из призрачно‑зеленых показателей скакнул и превратился в тройку нулей, и цифры замелькали, так что он неуклюже развернулся и запрокинул голову, щиток шлема приглушал небо все в сполохах и черных провалах. Цифры добежали до критического значения, и он снова развернулся и взглянул на равнину — зазвучали первые разрывы, снова повалил дым.

Он стоял на вершине холма и смотрел, как удары с воздуха, которые он вызвал полвечности назад, перепахивают ложбину вдоль и поперек. Он знал разрушительную силу лучей и снарядов. И его первой и мгновенной мыслью было: не будет больше проникновений за экран, и человеческие жизни спасены. Он сумел переиграть хаос и искупил собственную ошибку — заплутав, он случайно оказался чуть ли не в самом центре вражеской диспозиции.

А следом за этой мыслью, тесня торжество, пришла вторая: что в этом мире и без того уже слишком много шума, слишком много смерти, чересчур много, и ему захотелось расплакаться от облегчения и страха, что он все еще жив и здоров. Хорошенькое дельце. Разведчик с базы отыскал вражескую огневую точку, но угодил в ловушку, и теперь вся авиация вынуждена вытаскивать его из‑под огня, угрохивая снарядов на миллион кредитов и уничтожая чужого добра на добрых десяток миллиардов.

Молодчина, Де Франко.

Его пробрала дрожь. Он развернулся спиной к полю боя, включил локатор и зашагал, медленно‑медленно, нога за ногу, и если бы он то и дело не останавливался передохнуть, замыкая сочленения скафандра, то непременно упал бы. А так — шагал с открытым ртом и гремящим в ушах шумом собственного дыхания. Он шагал, слепо, потеряв ориентацию, пока с базы не засекли сигнал его локатора и не указали Потерянному Мальчику, которого уже и не чаяли увидеть, дорогу домой.

— Тогда вы нанесли нам огромный урон, — говорит эльф. — Это была последняя попытка, которую мы могли предпринять, и мы понимали, что вы уничтожите последние наши орудия. Но также мы знали, что вы сделаете это быстро, а потом остановитесь. Мы научились полагаться на ваши обычаи, даже если не понимали их. Когда начался обстрел, башни пали и больше тысячи наших полегло в городе.

— Но вы продолжаете наступать.

— И будем продолжать. Пока все не кончится или пока мы не погибнем.

Де Франко мгновение смотрит на эльфа. Комнатушка — тесное и стерильное помещение без каких‑либо следов ее обитателя, но со всеми едва уловимыми признаками человечности. Спокойная спальня, обставленная в приглушенных желтых и зеленых тонах. Стол. Два стула. Нетронутая постель. Они часами сидят друг напротив друга за этим столом. Всякие теоретические вопросы уже тысячу раз обсуждены, и теперь настало время думать только о недавнем прошлом. И сам Де Франко понимает, что снова запутался в эльфийском мышлении. Оно так и остается тайной за семью печатями. Содержащиеся между строк намеки и предположения абсолютно не человеческие, хотя человеческим языком эльф владеет в совершенстве.

В конце концов, сраженный алогичной логикой:

— Я вернулся на свою базу, — говорит Де Франко. — Я вызвал огонь на себя, но я точно знал, что бомбежка прекратилась. Мы уцелели. Для нас это было самым главным. Ничего личного.


Его ждали ванна, еда и трехдневная доза виски плюс маленькая добавка. Командование выдавало виски в знак особой признательности и как средство, чтобы сберечь рассудок, а ограниченные запасы алкоголя заставляли гарнизоны экономить его и отмерять с точностью до миллиграмма. Он залпом выпил свой трехдневный паек и добавочную порцию сразу после того, как отдраил броню и долго‑долго нежился под струей из трубы. Он выпил трехдневную дозу виски разом, потому что отходил от трех дней на поверхности, и он сидел в своем углу в шортах, а армейские сновали вокруг по своим делам, и все они с одного взгляда видели потрясенного человека, который всерьез напивается, и ни у кого из них не хватило грубости или безумия докучать ему — ни поздравлениями с тем, что остался в живых, ни приглашениями в постель, ни случайным взглядом. Армейские не были его подчиненными, он не являлся каким‑либо звеном в командной инстанции, которая ими управляла, — так, специальный агент, прикомандированный к здешнему командиру, агент для особых поручений. Он был младший лейтенант Джон Р. Де Франко, если это кого‑нибудь волновало. А это не волновало никого вокруг в бункерах. Он был специальный агент и в настоящее время подчинялся приказам капитана, который исполнял обязанности командира на этом отрезке линии фронта, поскольку майора не так давно ухлопали, все ждали пополнений, а высокие чины прохлаждались на орбите, в сухости и безопасности, прикрытые от земли щитами и в тысяче миль над ней.

А Джон Де Франко, специальный агент и ходячая мишень, сохранял свой серебряный значок с эмблемой Земли и Луны, свой голубой берет и полевую форму свернутыми и убранными подальше от сырости в плесененепроницаемую пластиковую сумку, лежащую в ногах койки. Броня же была его рабочей формой, проклятая, чертова броня, которая до крови натирала ему в каком‑нибудь новом месте всякий раз, как он перенастраивал ее. И вот он сидел в шортах и пил: первый стакан залпом, следующий за ним, следующий и еще следующий медленными глотками, и моргал иногда, когда вспоминал.

Военнослужащие, мужчины и женщины, расхаживали по подземным баракам, в своих шортах и футболках похожие на призраков в хаки, чей пол не имел никакого значения ни для него, ни — даже — для них самих. Когда в койке оказывалось два обитателя, это случалось по дружбе, от скуки или от полного отчаяния; все их разговоры были грубы и становились еще грубее, а в их глазах, когда воцарилась настоящая, на многие дни, скука, был ад, потому что они застряли здесь, в этой глуши, под землей, на тридцать семь месяцев, объединенные пространством бункера номер 43, а эльфы все еще держались, все так же окопавшись и погибая в немыслимых количествах, но не сдаваясь.

«Добудьте языков», — приказывал штаб в блаженной простоте; но «языки» кончали с собой. Эльфы могли умереть, просто захотев этого.

«Установите контакт, — приказывали в штабе. — Заставьте их слушать» — имея в виду все изощренные средства, доступные представителям человечества, но им ничего не удалось за долгие годы в космосе, и на поверхности планеты успех обещал быть не больше. Говорить с эльфами значило приблизиться к ним в каких‑нибудь механизмах, машинах, ну, или же во плоти. А эльфы радостно палили по любой цели, до которой могли достать. Двадцать лет назад эльфы подстрелили первый же человеческий корабль, на который наткнулись, а потом перебили полторы тысячи мужчин, женщин и детей у Корби‑пойнт по причинам, которых так никто и не понял. Они продолжали стрелять по человеческим кораблям и дальше. Сначала были отдельные стычки, а потом разразился масштабный кризис.

Тогда человечество — собственно, все три объединения человечества: Союз, Альянс и далекая, замкнутая на самой себе Земля — постановило: никакие правила, никакая этика не применимы по отношению к виду, который упорно атакует все встречные современные человеческие корабли, — и это при многовековом отставании в технике!

«Мы что, будем ждать, пока они доберутся до передовых технологий? — весьма разумно спросила Земля. — Или пока они не нападут на какую‑нибудь планету?»

Земля была маниакально озабочена подобными вещами, убеждена в собственной наивысшей святости и важности для Вселенной. Этакая колыбель человечества. Союз беспокоило другое — например, нарушение порядка, или как бы колонии не вышли из повиновения, пока он будет занят иными делами. Союз настаивал на быстроте, Земля желала заняться своими собственными запутанными делами, а Альянс жаждал территорий, предпочитая торопиться медленно и не создавать долговременных проблем у себя на задворках. Поговаривали и еще кое о чем: о том, что Альянсом манипулировала какая‑то иная сторона — не эльфы, а кто‑то другой. Серьезная причина для беспокойства. По крайней мере точно можно было сказать одно: эту войну навязывали, подталкивали и нагнетали, а эльфы давали отпор. Эльфы гибли и гибли, их корабли не могли тягаться с человеческими, с тех пор как люди всерьез занялись решением проблемы и перекрыли прыжковые станции, через которые эльфы попадали в занятые людьми сектора космоса. Но эльфы так и не сдались и не прекратили попыток.

«Ну и что нам делать?» — задалось коллективным риторическим вопросом объединенное командование, ибо они вели кровавую и неаппетитную резню против неколебимо стойкого и проигрывающего им в снаряжении противника. А кроме того, Союз и Земля с пеной у ртов требовали быстрого решения. Хотя Союз, по своему обыкновению, выступал, так сказать, «с прицелом на будущее», и по этому вопросу, единственному из всех, разногласий не возникло.

«Если мы уничтожим все до единого корабли, которые эльфы присылают сюда, и они отступят, — спрашивал Союз, — сколько времени пройдет, прежде чем они вновь нападут на нас с более современным оружием? Мы имеем дело с ненормальными».

«Покажите им, где раки зимуют, — сразу отреагировал штаб, посылая приказ армии. — Выбейте их из нашего сектора космоса и перенесите войну на их территории. Мы должны показать им, кто есть кто, — или столкнемся с нежелательными последствиями в будущем».

Двадцать лет назад. Человечество недооценило упорство эльфов. Отдаленная от космических трасс и ограниченная рамками одной‑единственной планеты, война превратилась в локальную неприятность; Альянс до сих пор вкладывал в нее деньги и войска, Союз все еще в определенной мере оказывал содействие. А Земля поставляла авантюристов и рекрутов, которые зачастую бывали еще безумнее эльфов.

Так семнадцать лет все тянулось и тянулось, и эльфы все гибли и гибли в своих плохо снаряженных кораблях, пока объединенное командование не решилось на более суровые меры. Был отдан приказ быстренько нейтрализовать жалкую висящую на орбите космическую станцию эльфов, сбросить десант, собственно, на планету и огородить человеческие базы противоракетными экранами, чтобы перейти к ограниченной планетарной войне. И война вступила в новую фазу — эльфийские вооружения мало‑помалу становились все проще и примитивнее, а человеческие войска пили свои отмеренные с точностью до грамма порции виски и медленно, но верно сходили с ума.

Но люди, тесно связанные с эльфийской войной, приспособились — на свой чисто человеческий, сумасшедший лад. Далеко за линией фронта, которая протянулась через родную планету эльфов, люди обустроились, возвели постоянные сооружения, и ученые принялись изучать эльфов и находящиеся под угрозой исчезновения флору и фауну прекрасного мира земного типа. А бомбежки все продолжались и продолжались, и этот клубок запутывался все больше и больше, потому что ни эльфы, ни люди не знали, как положить этому конец, или не знали своего врага настолько хорошо, чтобы его победить. Или выяснить, чего же хочет противная сторона. И война все тянулась и тянулась — поскольку в компьютерах и в документах эльфийских населенных пунктов до сих пор хранились чертежи звездолетов, которые могут быть построены, если человечество выведет свои войска. А еще она тянулась потому, что ни один враг, который вынес то, что за все это время вынесли эльфы, никогда не забудет, никогда подобного не простит.

Переговоров не вели. Однажды, всего однажды, люди попытались приблизиться к одному из немногочисленных нейтральных поселений, чтобы вступить в переговоры, и оно вмиг присоединилось к войне. Так что, несмотря на все исследования и все усилия, люди жили на планете эльфов и понятия не имели ни как зовут населяющую эту планету расу, ни каково настоящее имя их планеты, потому что проклятые эльфы своими же руками подорвали собственную космическую станцию и уничтожили на ней все записи, все до одного документы, точно так же как уничтожали любую деревушку, готовую пасть, и сжигали каждый документ и каждый предмет. Эльфы гибли, гибли и гибли, а порой (хотя в последнее время нечасто) прихватывали с собой и людей, как в тот раз, когда они еще выходили в космос, — тогда они обстреляли базу на Тайконе метеоритами, разогнанными до 3/4 скорости света, и разнесли ее в пух и прах. Тридцать тысяч погибших — и даже клочков не осталось.

Именно после того инцидента объединенное командование отдало приказ изгнать эльфов из космоса.

И теперь люди осаждали города, которые совершенно не собирались брать, взрывали дороги, уничтожали все эльфийские самолеты, забрасывали сельскохозяйственные посадки безъядерными бомбами и снарядами, стараясь не погубить планету безвозвратно и надеясь в конце‑то концов взять эльфов измором. Но эльфы в отместку применяли газ и химикаты, от использования которых человечество отказалось. Люди перекрыли все подъездные пути, но эльфы все равно ухитрялись откуда‑то добывать средства и прорывать защиту из здешней базы, как будто запасы у них были неиссякаемы, они сами не умирали с голоду, а планета оставалась такой же зеленой и невредимой.

Де Франко пил и пил с размеренной неторопливостью, глядя, как вокруг него в медленном танце своих забот снуют военные. Они были неплохие ребята, эта Восьмая команда «Дельта». Они исправно исполняли все то, что военным полагалось делать на этой войне, то есть удерживали базу и охраняли безопасность дорог, которыми пользовались люди, строили специальные площадки, куда сверху сбрасывали провиант, и время от времени выходили на поверхность и отдавали свои жизни ради приближения человечества к какой‑то цели, которую видело объединенное командование и которая отсюда казалась всего лишь еще одной распаханной снарядами высоткой. Задачей Де Франко было обнаруживать такие высотки. А также захватить языка (постоянный приказ) и раскусить врага, если сможет.

Но главным образом — обнаруживать высотки. Иногда помочь своей части взять какую‑нибудь из них. А теперь от него больше не было никакого толку, потому что они подошли к этому безымянному городу так близко, что надобность в высотках и удобных наблюдательных пунктах отпала, и теперь они выйдут на равнину, и что дальше?

Брать город, дюйм за дюймом, улицу за улицей, и обнаруживать, что каждый чертов эльф, попавшийся им на пути, покончил с собой? С эльфов станется, так что в деревнях к югу отсюда они избавили эльфов от этих трудов и не получили за свою заботу ничего, кроме бесконечной, размеренной резни и гладкокожих трупов, которые привлекали к себе мелких паразитов и громадных крылатых птиц — люди ведь бережно обходятся с местной экологией, выражало надежду Научное бюро в своих бесконечных рапортах плюс в статье какого‑то олуха о шансах этих здоровых крылатых тварей выжить в том случае, если доминирующий вид не слишком заботливо к ним относится.

«Или чертовы птицы — кровожадные злыдни почище эльфов?» — размышлял Де Франко в хмельной дымке, зная, что в космосе и в целом мире нет никого кровожаднее эльфов.

Ему довелось видеть одного эльфийского ребенка с другим на руках, и оба были мертвецки мертвы, малыш в объятиях малыша: они умеют любить, черт побери, умеют любить… И он плакал, выбираясь из руин небольшого эльфийского городка, и перед ним одна за другой разворачивались подобные сцены — потому что эльфы сбросили бомбы на свой собственный город и превратили его в пылающий ад.

Но те двое малышей, которые лежали там, не обгорели, и никому не хотелось ни прикасаться к ним, ни смотреть. В конце концов налетели птицы. И солдаты отгоняли их выстрелами, пока командир не положил этому конец как неоправданной жестокости, потому что это было убийство мирной формы жизни, а это — о ужас! — было против правил. Большинство командиров прекращало такое — у людей не выдерживали нервы, потому что птицы все время были тут как тут и всегда выходили победителями, каждый раз. И чертовы птицы, как и чертовы эльфы, появлялись снова и снова, несмотря на то что выстрелы превращали их в клубки перьев. Упрямые, как и эльфы. Сумасшедшие, как и все остальные на этой планете, люди и эльфы. Это оказалось заразно.

Де Франко обнимал стакан с остатками виски на дне, обнимал его ладонями, которые так одеревенели, что ему приходилось бороться с собой, чтобы не отключиться. Он был тихий пьяница, никогда не устраивал беспорядка. Де Франко аккуратно допил остатки и повалился на бок, обмякший, наподобие трупа, и — большая удача для высотоискателя, в которых высотоберущие и дорожно‑строительные служащие нередко видели своих кровных врагов, — какая‑то женщина подошла и вынула из занемевших пальцев стакан и прикрыла его одеялом. Они все еще оставались людьми. Старались оставаться.


— Ничего другого не оставалось, — говорит эльф. — Вот почему. Мы знали, что вы подходите, что наше время на исходе. — Длинные белые пальцы касаются столешницы, белый пластиковый стол в ничем не примечательной крохотной спаленке. — Мы гибли в огромных количествах, Де Франко, и вы поступили жестоко, так медленно нам показывая, на что вы способны.

— Мы могли уничтожить вас с самого начала. Вы же знали это. — В голосе Де Франко звенит досада. Мука. — Эльф, неужели ты не в состоянии этого понять?

— Вы всегда давали нам надежду, что мы можем победить. И поэтому мы боролись и боремся до сих пор. Пока не настанет мир. Друг мой.


— Франк, Франк… — послышалось негромко, горячо, и Де Франко очнулся, в темноте, с учащенно бьющимся сердцем, и мгновенно понял, что это Дибс говорит с ним этим негромким голосом и хочет вытащить его из‑под одеяла, что означало срочную депешу или, еще хуже, ночную атаку. Но Дибс ухватил его за руки, прежде чем он успел замолотить ими. — Франк, надо убираться отсюда, Джейк и Кэт уже двинули по туннелю наружу, лейтенант отправился к руководству, но руководство на линии, они хотят, чтобы ты вышел, им нужен наводчик на высоте двадцать четыре, бегом.

— Э‑э. — Де Франко протер глаза. — Э‑э.

Сесть было пыткой. Встать — еще хуже. Шатаясь, он преодолел два шага и снял с вешалки основную оболочку скафандра, костюм номер 12, поганый вонючий скафандр, от которого разило человеком, или грязью, и этим ужасным, приторно сладким моющим средством, которым обработали скафандр перед тем, как сюда повесить. Он прижал к телу нагрудник, и Дибс в тусклом свете единственной лампочки‑пятиваттки, которую оставляли гореть на ночь, чтобы в темноте не промахнуться мимо уборной, принялся возиться с застежками.

— Черт, черт, мне нужно…

Он ускользнул от Дибса и направился в туалет, повсюду вокруг уже метались темные силуэты — картина словно из расцвеченного золотом ада. Он набрал полный рот едкой жидкости для полоскания, которая стояла на полке рядом с унитазом, и принялся справлять нужду, а Дибс ухватил его сзади и застегнул крючки с левого бока.

— Черт, отправляй его, — сказал сержант, и Дибс отозвался:

— Да я пытаюсь.

И чьи‑то руки затормошили Де Франко, принялись упаковывать его, словно младенца, в скафандр, одну часть за другой, башмаки, штанины, гульфик, рукава, перчатки, брюшной зажим, ранец, блок питания — суставы у него заныли. Он стоял, шатаясь во все стороны, куда его тянули, и, когда Дибс сунул ему шлем, застыл с шлемом в руках.

— Давай, давай, — подгонял его сержант, который имел право отдавать приказы специальному агенту не больше, чем имел возможность летать, но штаб стоял на ушах, там нуждались в его талантах, и Де Франко сквозь пальцы смотрел на то, что армейские им помыкают: это был его личный компромисс с ребятами из армейских, тем более что на всей планете не было ни одного штатского. Тем более что дюжина этих самых ребят полезли за ним однажды в самое пекло, и он этого не забыл. Поэтому он позволил им нагрузить на него оружейный комплект, потом нагнул голову, дал нахлобучить осточертевший шлем и чуть повернул его, закрепляя и уже удаляясь прочь от освещенной безопасности подземных казарм в длинный туннель, уже шлепая по углублениям в пластиковой решетке, которые не давали тяжелым башмакам увязнуть в грязи.

— Код «ночное видение», — приказал он скафандру вслух, нетвердо ступая и дрожа от недосыпа, и снаряжение распознало его хриплый голос и показало ему туманное изображение туннеля перед ним.

— Код «идентификация», — велел он, и скафандр принялся сообщать двум солдатам где‑то впереди по ходу туннеля, что он здесь, что он уже в пути.

И снова замелькали индикационные цифры: Кэт отбила подтверждение. «la‑6yg‑p30/30» — высветились на щитке шлема призрачные зеленые символы, сообщая ему, что Джейк и Кэт засекли эльфов, засекли при помощи дистанционных датчиков, на которые те наступили, а они сами остаются на месте, не рискуя выдать местоположение туннеля.

Он отключил идентификацию, и Кэт с Джейком отключились тоже.

«Они добрались до нас, — подумал Де Франко. — Чертовы эльфы проникли сквозь наш экран, только на этот раз пешком, и теперь начнется черт знает что…»

Сзади, в казармах, остальные войска, должно быть, так же экипируются и, не в такой спешке, как он, но готовятся к сумасшедшей ночке. Эльфы редко добирались до людских бункеров. Но пытались. А на близком расстоянии они со своим ручным вооружением были смертельно опасны. И потери бывали не только со стороны эльфов, если они подбирались к тебе вплотную.

Под скафандром его прошиб ледяной пот. Голову заломило от жажды мести, скафандр давил на колени и на спину, когда он наклонялся, и вонял дезинфицирующим раствором, запах которого напоминал вонь какого‑нибудь дурацкого дерева в каком‑нибудь дурацком лесу на планете, давшей начало всем когда‑либо жившим людям; он знал это, но запах не дотягивал до духов и не мог заглушить вонь ужаса и туннелей, где гулял холодный сырой ветер, — скафандр впитывал ее, когда не был в режиме автогерметизации.

Он не знал о Земле совсем ничего, лишь смутно вспоминал Пелл, где его выучили и переправили сюда, на планету, которой никто не потрудился дать имя. Эльфляндия, когда штабу приходила охота чудить. Никогданикогдандия, как окрестили ее армейские в честь страны из одной древней сказки, потому что из этой страны солдату никогда уже не возвратиться домой. Была еще песня, и куплетов в ней было столько же, сколько напастей, о том, чего никогда не видать солдату в этой Эльфляндии.


Когда же конец этой войне‑то?

Эх‑ма, мой друг, никогда.

Когда же корабль с этой планеты?

Эх‑ма, мой друг, никогда.


И больше всего у нас времени,

Мы тратим его в никуда,

И больше нам делать нечего

В стране Никогданикогда…


Он напевал ее себе под нос голосом тряским и срывающимся от напряжения. Ему хотелось плакать, как ребенку. Ему хотелось выбранить кого‑нибудь за ранний час и свой прерванный отдых. Но больше всего ему хотелось несколько дней затишья на этом фронте, всего несколько дней, чтобы собрать нервы обратно в кучку и чтобы голова перестала болеть…


Бегом, бегом и бегом, в скафандре, который защищает тебя от газа и большинства снарядов, что могут выпустить по тебе эльфы, — большинства, но не всех. Потому что есть сочленения, есть щиток шлема. Потому что эльфы двадцать лет учились тебя убивать. Потому что воздух имеется свойство кончаться, фильтры — садиться, и каждый проход, что выпускает тебя в Эльфляндию, — лазейка, сквозь которую эльфы могут тебя достать.

Входы в туннель, вентиляционные отверстия, силовая установка, обеспечивающая функционирование всей базы и разветвленной системы туннелей.

Солдаты рассредоточиваются, чтобы оборонять эти точки, а ты бежишь и бежишь, запоздало спрашивая себя, зачем солдатам понадобился специальный агент в определенной точке, где туннель ближе всего подходит к эльфам на этой равнине.

Почему я, почему здесь — да потому, дубина, что в штабе хотят получить тщательную рекогносцировку, собственно, ее‑mo они и хотели, когда в прошлый раз послали тебя туда не знаю куда, за пределы безопасной зоны — причем дважды, и они ждут, что ты снова пойдешь и сделаешь это, потому что в прошлый раз эльфы тебя не ухлопали.

Чтоб им всем пропасть. (С мыслью, что они будут ездить на тебе, пока ты держишься на ногах. А потом — две недели отдыха, и назад, на фронт.)

Тебя подлечат, то есть засунут в полевой госпиталь, там тебе дадут витаминчиков, дважды уколют антибиотиками, скормят пузыречек таблеток — и снова турнут. «У нас есть более тяжелые пациенты», — скажут на прощание медики.

Более тяжелые есть всегда. Пока ты не сдох.

Де Франко смотрит на эльфа на том конце стола в маленькой комнатке и вспоминает, каково это — запах туннелей, вкус страха.

II

А с бабами как на этой планете?

Не спрашивай лучше, мой друг.

А что мужики на этой планете?

Не знать тебе лучше, мой друг.


— Они послали меня сюда, — говорит эльфу Де Франко: человек мог бы в ответ кивнуть, но у эльфов нет такого обыкновения — эльф смотрит серьезно; они сидят друг напротив друга, сложив руки на столе.

— Вы всегда говорите «они», — замечает эльф. — Мы говорим: «мы решили». Но у вас все по‑иному.

— Может, и в самом деле «мы», — отвечает Де Франко. — Может, так оно и есть, в конечном итоге. Мы. Но иногда так не кажется.

— Думаю, даже теперь вы не понимаете, почему мы делаем то, что делаем. Я не очень понимаю, зачем ты пришел сюда и почему слушаешь меня, или почему остаешься здесь. Мы и не поймем. Мы двое, думаю, не поймем. Быть может, другие. Ты хочешь того же, чего хочу я. Вот на что я полагаюсь больше всего.

— Ты считаешь, что все получится?

— Для нас — да. Для эльфов. Безусловно. Даже если это обман, все получится.

— А если это не обман…

— Ты можешь сделать его правдой? Ты не веришь. Это… мне трудно найти слова — но я тоже этого не понимаю. Что вы чувствуете. Что вы делаете. — Эльф протягивает через стол тонкие белые руки с радужным, как нефтяная пленка на воде, отливом, накрывают смуглые заскорузлые пальцы с обломанными и неровными ногтями (у самого эльфа они отсутствуют). — Это было не твое решение. Не ты решил уничтожить нас до самого сердца, до самого центра. Возможно, ты вообще не по своей воле здесь. У меня к тебе особое чувство, Де Франко. Я испытал это чувство, едва только тебя увидел, я понял: ты — то, что я искал, но тогда я еще не знал, благотворная ли ты сила или губительная. Знал лишь — так, как ты поступил, нас увидев, люди всегда поступали с нами. И я решил, что ты объяснишь мне зачем.


Некоторое время Де Франко то двигался вперед, то сидел на месте, во тьме, в вонючем и жмущем скафандре, а где‑то там, через два гребня от него, затаились у входа в туннель двое нервничающих армейских, потея в своих скафандрах с отключенными, как и у него, вентиляторами и насосами — потому что об остром слухе эльфов ходили легенды, а костюмы шумели, и довольно трудно было передвигаться в этом убоище, не устраивая тарарам: кто‑то в штабе подозревал, что эльфы могут улавливать перемещающиеся шумы. Или имеют еще какие‑то органы чувств.

Но без вентиляторов и насосов та часть скафандра, что ниже шеи, оставалась без охлаждения и нагревалась даже ночью. А перчатки и шлем снимать не разрешалось, таково было правило: ни один эльф ни разу не видел человека живым, за исключением разве что того места, где сидела Восьмая команда «Гамма». Но, возможно, и там не видели. Эльфы, как правило, доводили начатое до конца.

Коленные сочленения у Де Франко сейчас были замкнуты, что давало ему надежную опору для усталых коленей и спины. Он воспользовался этим, чтобы унять дрожь, бившую его не так давно проснувшиеся и трясущиеся от недосыпа члены, прежде чем грохнул скафандром и переполошил всех эльфов на холме. Он выбрал не слишком защищенную позицию: у него не было почти никаких прикрытий, кроме разве что самого холма, а на этих холмах практически не оставалось деревьев, которые пощадили огонь и снаряды. Но зелень все же пробивалась сквозь гарь, и цепочка кустарников тянулась внизу, в долине, — три года назад там проходила дорога эльфов. Его прибор ночного видения сканировал темные очертания зарослей.

Он настороженно остановился, и что‑то коснулось его датчиков, какой‑то непонятный обрывок звука, и на щитке шлема запульсировали призрачные янтарные символы, череда рябящих точек, вытянутых в том направлении, откуда пришел сигнал. Это не был ветер: встроенный компьютер обнулял белые шумы ветра и скафандра. Лишь аномалии он пропускал и усиливал, и то, что он усилил сейчас, звучало в странно регулярном ритме мотора.

Де Франко приказал разомкнуть коленные сочленения, чуть спустился по склону и направился к следующему, откуда открывался лучший обзор дороги, которая шла с запада. Де Франко двигался осторожно, останавливаясь через произвольные промежутки времени, но не переставая пробираться туда, откуда можно было определить направление. Выходной сигнал у его локатора был по‑прежнему отключен. Точно так же поступали на базе и остальные. В штабе понятия не имели, каких высот эльфы достигли в подслушивании и наведении на локаторы и сколько они улавливали при помощи собственных локационных приборов. Ясно было одно: хотя кое‑какое эльфийское оружие стало еще более примитивным и сборным, с компьютерной техникой у них был полный порядок.

Де Франко устроился на новом склоне и прислушался, ему страшно хотелось почесать с десяток зудящих мест и очутиться где‑нибудь подальше отсюда, в безопасности. С самого начала всей этой операции его не отпускало предчувствие беды: эльфы затеяли нечто такое, чего не делали никогда. Он мог лишь думать о перебитой команде «Гамма» и о том, что творилось в бункере перед тем, как эльфы добрались дотуда, пустили газ и прорвались вниз мимо тех немногих, кто почти успел влезть в скафандры…

Интересно, там тоже был спецагент? Неужели тот, кто отвечал за бункер 35, допустил ошибку и стал причиной их гибели?

Звук двигателя слышался явственно. Де Франко прокрался по склону холма повыше и распластался на земле, животом вжавшись в гребень. Большим пальцем он вставил в щиток увеличительную плату и выставил гибкий объектив портативной камеры над гребнем из тех соображений, что она представляет собой мишень много меньшую и гораздо более предпочтительную, нежели он сам с куда лучшим прибором ночного видения.

Прибор нарисовал зыбкую картину пустой дороги, но звук не прекращался. Он шел издалека, говорили ему его уши и показания приборов, пока что издалека, обгоняя красную кромку сумрачного рассвета, которая вставала над далеким горизонтом и грозила привести за собой день.

Он до сих пор не послал передачу. Приказ был строгим. Придется либо базе оставаться в неведении относительно движущегося по дороге неизвестного транспортного средства, либо ему возвращаться, чтобы доложить об этом лично — и потерять след того, что это было, как раз тогда, когда оно приблизилось настолько, чтобы нанести урон. Черт бы побрал нехватку спецов, которые могли подменять друг друга в горячих точках, и черт бы побрал этих нерасторопных армейских: придется ему делать все одному, принимать решения одному и надеяться, что Джейк и Кэт сделают то, что нужно, на своих местах, а остальные армейские не двинутся с места. И он это ненавидел.

Он осторожно отступил с холма, оставляя его между собой и разрушенной, в оспинах воронок, дорогой, и начал пробираться к еще одной удобной позиции, ступая так тихо, насколько это под силу человеку в скафандре.

И отчаянно надеясь, что шум двигателя — не ловушка и ничто не движется за ним по пятам. Ко всему прочему эльфы — коварные существа, и потом, они были хитрыми врагами с необычайно острым слухом. Он надеялся, что шум двигателя оглушил их — но ни один эльф не будет настолько глуп, чтобы сунуться на такую дорогу, это ловушка, не может быть, чтобы не ловушка, другому нечему и быть, и он угодит прямиком в нее, если не будет осторожен.

Он устроился плашмя на следующем склоне, выставил змеиную шею камеры, закрепил сочленения скафандра и улегся неподвижно в своем перегретом керамическом панцире, тяжело дыша ртом, обожженным кислородом и виски, моргая от похмельной головной боли, чтобы положить конец всем болезненным ощущениям, которые лишь усиливались от напряженного сосредоточения на мерцающих символах на щитке совсем близко от глаз. Чесался нос. Чесалось где‑то за ухом. Он прекратил отмечать места, которые чесались, потому что это сводило его с ума. Вместо этого он моргал и вращал глазами, вызывал показания датчиков пассивных систем и сосредотачивался на них.

Моргнул. Еще раз, еще. Цифры скакнули. Компьютер вывел дальность, получив пассивное эхо, отраженное от какого‑то холма, и сверив его с местной топографией, занесенной в его память. Черт! Близко. Компьютер сообщил ему скорость. 40 километров в час; четверка и ноль то и дело мигали, скатываясь на третий десяток. Де Франко затаил дыхание и проверил ручной гранатомет, зарядил комплект бронебойных фанат, тихо, так тихо, как только доступно человеку. Зажим захлопнулся так мягко, как лишь длительная практика позволяет опустить его.

И в конце концов смешной открытый транспорт показался, подскакивая и с ревом лавируя между рытвин, воронок от снарядов и продвигаясь вперед в целом шумно и бестолково. Он ехал достаточно скоро, несмотря на рытвины, и в нем сидели эльфы, четверо, бледные в своих одеяниях, а у одного (или одной?) кожа была с холодным металлическим отливом — у того, что сидел справа от водителя. Машина подпрыгивала, петляла, зигзагами ехала по холмистой дороге, не сбавляя скорости, изо всех сил напрашиваясь на выстрел.

Ловушка?

Самоубийство?

Они были безумны, как безумны могут быть только эльфы, то есть полностью. Они двигались прямиком к подземному бункеру, и, возможно, в этой машине у них был газ, или бомба, или они просто намеревались нарваться на пули, но, что бы ни затевали, эльфы направлялись в точности туда, где могли нанести самый серьезный урон.

Де Франко освободил закрепление своих керамических членов, которые вмиг просели под его весом, пока он не оказался на животе, медленно вскинул ружье и пополз по‑пластунски, на этот раз подняв свою уязвимую голову над гребнем холма. Его трясло и колотило, он полагал, что на месте него в два счета может оказаться воронка, если у них в машине есть гранатомет и он даст им прицелиться.

Но провоцировать и задирать эльфов входило в его обязанности. А эти определенно были ненормальные. Он выстрелил в землю перед машиной, отчасти ожидая, что эльфы немедленно покончат с собой.

Снаряд рванул, машина вильнула и угодила в рытвину. Потом накренилась и остановилась, а он оставался на месте с гулко бухающим сердцем, сам не зная точно, почему выстрелил перед машиной, а не в гущу эльфов, как любой разумный человек вопреки приказам штаба.

Но эльфы вышли из крена, машина остановилась, и, вместо того чтобы немедленно подорваться или схватиться за собственный гранатомет, один из эльфов выскочил через борт, в то время как датчик в шлеме зарегистрировал попытку завести мотор. Чихание, вой. Машина дернулась. Эльфийский водитель лихо развернулся, но тот, который покинул машину, просто стоял на месте — стоял, глядя вверх, с поднятыми над головой руками.

Де Франко лежал на холме; эльфы в машине начали выворачивать из рытвины, в которой застряли, и дернулись спасаться, а вовсе не кончать самоубийством, и тот эльф в одеянии с металлической окантовкой просто стоял, первый живой пленник, которого люди сумели взять за все время, — стоял и смотрел на него, предлагая себя.

— Чтоб стоял у меня смирно, — рявкнул он на эльфа во внешний переговорник, и подумал о газе и химикатах, и еще подумал, что, если эти эльфы заражены какой‑нибудь болезнью, которая передается людям, это способ занести ее, вполне изощренный и сумасшедший для них.

— Человек! — обратился к нему пронзительный голос. — Человек!

Де Франко на мгновение остолбенел. Эльф знал, как к ним обращаться: эльф говорил. Эльф стоял, глядя на его освещенный зарею холм, и вдруг ни с того ни с сего все пошло совершенно не так, как было между эльфами и человеческим родом.

Во всяком случае, если такое и случалось прежде, ни один человек не дожил до того, чтобы рассказать об этом.

— Человек! — позвал тот же голос — «челоэк», как произносил это высокий эльфийский голос.

Эльф не кончал с собой. Эльф не выказывал никаких признаков желания сделать это, а Де Франко лежал и дрожал в своем скафандре и испытывал неодолимое желание вытереть нос, до которого он не мог дотянуться, вскочить и дать деру, что было бы глупо. Хуже того, мочевой пузырь внезапно дал ему понять, что он полон. Настойчиво. Заставляя его думать о ерунде, вместо того чтобы пытаться добраться до дома живым.

Заря вставала над равниной, свет заливал ее, такой быстрый на этом расположенном под причудливым углом ландшафте, что казалось, он водой растекается по земле.

А эльф все стоял в разгорающемся свете зари, в котором он был виден так ясно, как Де Франко никогда еще не видел живого врага, прекрасный по‑своему, по‑эльфийски, не так, как люди, и смотрел, в своих одеяниях похожий на какую‑то помесь человека с чем‑то веретенообразным — человечьекожую и насекомовидную помесь. Стоящие торчком уши постоянно находились в движении, но большую часть времени были направлены на него. Нервозно.

«Чего он хочет, почему он стоит там, почему они его выпихнули? Мишень? Отвлекающий маневр?»

Эльфийское упрямство. Де Франко ждал и ждал, а солнце всходило, а в это время где‑то в туннелях солдаты ломали себе головы и держали свое оружие на изготовку, полные решимости своими телами преградить дорогу газу или тому, что принесли с собой эти психи.

Стало уже достаточно светло, чтобы можно было различить красный цвет одеяний, полоскавшихся на ветру. И достаточно светло, чтобы разглядеть руки эльфа — казалось, они… они, как это ни безумно, связаны.

Светало. Вода стала навязчивой идеей. С похмелья Де Франко мучила жажда, и он разрывался между желанием присосаться к трубке у рта и страхом, что еще одна капля воды в организме — и игнорировать мочевой пузырь станет далее невозможно; и он все думал и думал об этом, потому что ждать было долго, и идти назад тоже долго, и облегчиться за пределы костюма одной рукой было чертовски трудно, а внутрь костюма — чертовски неприятно. Но ему уже было невтерпеж. И в то время как жизнь и смерть качались туда‑сюда на весах, его пальцы сжимали гранатомет и он стоял напротив эльфа, который явно что‑то затеял, это пустяковое решение было единственным, о чем он мог мыслить ясно; думать об этом было легче, чем о том, что требовалось решить немедля, например о том, что делать и пристрелить ли эльфа прямо сейчас, вопреки всем инструкциям и приказам штаба, потому что ему хотелось выбраться отсюда?

Но он не стал и в конце концов разрешил обе задачи: сделал глоток воды, положил гранатомет на землю, так, чтобы казалось, будто он все так же держит его, исполнил все необходимые манипуляции, чтобы справить нужду за пределы скафандра, и все это лежа плашмя, насколько это вообще было возможно. Потом оправился, взял гранатомет и вздернул себя на ноги под завывание фиксаторов сочленений.

За все это время эльф ни разу не шелохнулся, и Де Франко махнул гранатометом: «Давай сюда», — не ожидая, что эльф поймет и жест, и окрик. Но эльф двинулся, медленно, как будто холм был совсем его (как это было когда‑то) и он был его хозяином. Потом остановился на склоне, на расстоянии вытянутой руки, не далее, и встал со связанными руками (все‑таки он, а не она, решил Де Франко, исходя из роста). Белая кожа эльфа едва не светилась на заре, обнаженная кожа лица и рук на фоне темного, окаймленного металлом багрянца одеяний; его большие глаза были прикованы к Де Франко, уши подергивались и мелко дрожали.

— Я твой пленник, — сказал эльф, просто, как любой человек, и Де Франко застыл, с сердцем, колотящимся о грудную клетку.

— Почему? — спросил Де Франко. Он спятил, он совершенно спятил и уснул где‑нибудь на пригорке, или эльфийский газ добрался до него сквозь открытые вентиляционные отверстия — дал маху, не надо было включать открытую циркуляцию, и теперь умирает где‑то под кустом, а вовсе не говорит.

Эльф вскинул связанные руки.

— Я пришел сюда, чтобы найти тебя.

Произношение не было безукоризненным. Оно было таким, на какое способен эльфийский язык. В нем таилась музыка. А Де Франко стоял и таращился на него, потом наконец махнул гранатометом на вершину холма.

— Давай, — сказал он, — шагай.

Пленник безропотно зашагал в том направлении, куда указал Де Франко.


— Что я такого сделал, что всегда делают люди? — спрашивает Де Франко эльфа, и в его серьезных глазах цвета моря что‑то теплится, меняясь. Возможно, веселье. Или страдание.

— Ты стрелял в нас, — говорит эльф своим мягким певучим голосом. — А потом остановился и не стал убивать меня.

— Это было предупреждение.

— Чтобы мы остановились. Так просто.

— Господи, а вы что подумали?

Что‑то снова мелькает в глазах эльфа. В глубине они золотистые и серые. А уши у него нервно подрагивают.

— Де Франко, Де Франко, вы до сих пор не понимаете, почему мы воюем. А я не совсем понимаю, что было у тебя на уме. Ты говоришь мне правду?

— Мы никогда не хотели воевать. Это было предупреждение. Господи, да даже животные понимают, что такое предупредительный выстрел.

Эльф моргает. (А в соседней комнате кто‑то ерзает в кресле и клянет собственную слепоту. Агрессия и птицы. Другой тип реакции. У всей экосистемы.)

Эльф разводит руками.

— Я не знаю, что у тебя на уме. Никогда не знал. Что мы можем знать? Что ты оказался там по той же самой причине, что и я? Да?

— Не знаю. Я даже не знаю этого. Мы никогда не желали войны. Хоть это‑то ты понимаешь?

— Вы хотели, чтобы мы остановились. Так мы говорили вам то же самое. Мы посылали корабли отстаивать территории, которые принадлежали нам. А вы продолжали прилетать туда.

— Они принадлежали нам.

— Теперь принадлежат. — Лицо у эльфа печальное и застывшее. — Де Франко, произошла ошибка. Наш корабль выстрелил по вашему, и это была ошибка. Может, это я выстрелил. Что творилось в душе у того эльфа? Испугался, когда корабль не улетел прочь? Что творилось в душе у того человека? Испугался, когда мы не улетели? Глупо получилось. Вышла ошибка. Это был наш сектор. Наша…

— Территория. Вы считаете, что она принадлежала вам.

— Мы были там. Мы там были, и прилетел тот корабль. Ладно, меня там не было, я слышал, как все произошло. Перепуганный эльф сделал глупую ошибку. Эльф не ожидал увидеть тот корабль и не захотел бежать и уступить прыжковую станцию. Она была наша. А вы были в ней. Мы хотели, чтобы вы ушли. А вы остались.

— И вы взорвали безоружный корабль.

— Да. Я сделал это. Я уничтожил все остальные. Ты уничтожил наши корабли. Нашу космическую станцию. Ты убил тысячи наших. Я убил тысячи ваших.

— Не я и не ты, эльф. Прошло двадцать лет, тебя не было там, и меня тоже…

— Я это сделал. Я же сказал, я. А ты убил тысячи наших.

— Мы прилетели не затем, чтобы развязать войну. Мы прилетели, чтобы разобраться. Ты понимаешь это?

— Тогда мы еще не были готовы. Теперь все по‑иному.

— Господи боже мой, почему вы допустили столько смертей?

— Вы никогда не разбивали нас наголову. Вы поступили жестоко, Де Франко. Не дать нам понять, что мы не можем победить, — это было очень жестоко. Очень коварно. Даже сейчас я страшусь вашей жестокости.

— Неужели вы до сих пор не понимаете?

— А что я должен понять? Что вы гибли тысячами. Что вы ведете затяжную войну. Я думал, ты убьешь меня на холме, по дороге, и когда ты позвал меня, я почувствовал страх и надежду. Надежду, что ты отведешь меня к высшему руководству. Страх — что ж, я из костей и нервов, Де Франко. И я не знал, будешь ли ты жесток.


Эльф шагал и шагал. Как будто вышел на увеселительную прогулку: руки связаны впереди, багряные одеяния золотятся в свете зари. Он не знал устали. У него‑то не было тяжелого скафандра, а Де Франко включил режим герметизации и говорил через микрофон, когда нужно было указывать эльфу дорогу.

Бактериологическое оружие?

Может, у этого эльфа в животе бомба?

Но до Де Франко начало доходить, что у него получилось, получилось, после многих лет попыток он захватил пленника, «языка», живого и добровольного, и в животе у него крутило от паники, и колени были ватные.

«Что он затевает, что делает, почему он так идет? Черт! Его же пристрелят на месте, кто‑нибудь увидит его впереди и пристрелит, а я не могу нарушить тишину — может, мне так и следует поступить, может, именно так они вторглись на участок команды „Гамма“…»

Пленник, который говорит на языке людей…

— Где ты научился? — спросил он эльфа. — Где ты научился говорить на нашем языке?

Эльф даже не обернулся, даже не остановился.

— От пленного.

— От кого? Он жив?

— Нет.

«Нет».

Тонкий и изящный, как тростник, жгучий, как огонь, и белый, как прибрежный песок.

«Нет».

Как ни в чем не бывало.

Гнев захлестнул Де Франко, ослепляющее желание ткнуть прикладом в эту прямую спину, перепачкать эту скотину в грязи и крови, чтобы на нем не осталось ни чистого, ни живого места, как самом Де Франко; но профессионал в нем тоже вскинул голову, и выжженные холмы один за другим оставались позади, а они все поднимались и спускались, эльф впереди, он сзади.

Пока не приблизились к туннелям и неотвратимой опасности недоразумения.

Он включил идентификатор и локатор, но их датчики должны были засечь и эльфа тоже, и это было нехорошо.

— Это Де Франко, — сказал он в переговорник. — Я веду пленного. Свяжитесь со штабом и дайте мне транспорт.

Молчание на том конце. Он отключил передачу, посчитав, что там поняли.

— Стой, — сказал он во внешний микрофон. И сам остановился, дожидаясь, пока не показались два солдата в скафандрах, осторожно спускающиеся по склону холма оттуда, где не было ни одного входа в туннель.

— Черт, — послышался в наушниках голос Кэт. — Че‑е‑ерт.

Удивленное.

И Де Франко сперва решил, что это восхищение им и тем, что ему удалось, а потом с досадой понял, что удивление относится к эльфу — человеческая женщина впервые за три года смотрела на самое красивое и чистое существо, и это брезгливая ледышка Кэт, которая спала не со всяким.

Быть может, ее напарник Джейк уловил это, потому что сказал «ха!», совершенно иным тоном, но тихо‑тихо, с таким видом смотрел эльф на их безликие лица — как будто ему до сих пор принадлежал весь этот мир и он намеревался вернуть его себе.

— Это Франк, — сказал Джейк в переговорник на волне базы. — Он в порядке, привел одного, живого. Черт, видели бы вы этого поганца.

III

Да где ж генералы на этой войне‑то?

Да нет их нигде здесь, мой друг.

И что же нам делать, покуда их нету?

Не спрашивай лучше, мой друг.


— Я тоже боялся, — говорит Де Франко. — Я думал, может, у тебя бомба или еще что. Мы боялись, что ты убьешь себя, если кто‑нибудь тебя тронет. Вот почему мы все это время продержали тебя снаружи.

— A‑а, — откликается эльф и изящно взмахивает руками, — A‑а. Я думал, это чтобы разозлить меня. Как и все остальное, что вы делали. Но ты сидел со мной. И это вселяло надежду. Мне хотелось пить, я надеялся получить питье. В основном об этом и думал.

— Мы слишком много думаем — эльфы и люди. И мы, и вы слишком много думаем. Господи, да дал бы уж я тебе воды. Полагаю, никто даже и не подумал об этом.

— Я бы ее не взял.

— Черт подери, почему?

— Только если бы ты тоже выпил. Только если бы ты поделился те