Борьба на юге [Александр Дорнбург] (fb2) читать онлайн

- Борьба на юге [СИ] (а.с. Рождённые революцией -1) 854 Кб, 242с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Александр Дорнбург

Настройки текста:



Александр Дорнбург Борьба на юге

Глава 1

Стена темноты внезапно рухнула и словно при ярком блеске вспыхнувших молний проявилась картина удивительной реальности, окаймленная мрачной тенью фантастического сюрреализма.

Осознаю характерное покачивание движущегося поезда, пыхтение паровоза и мерный стук колес. В грязном, замызганном и битком набитом людьми вагоне трудно дышать. Воздух от ночного испарения нечистоплотных, скученных тел невыносимо удушлив, хоть пластай его топором. Преобладает характерный аромат заскорузлых портянок и вонючих ног. Мои открытые глаза глупо таращатся на открывающийся моему замутненному взору, при довольно скудном освещении, весьма странный вид. Все вокруг выглядит каким-то убогим, архаичным и старомодным.

Внутри вагона – какие-то разношерстные, незнакомые люди. Замечаю три-четыре интеллигентных, крайне измученных тяжелыми переживаниями и видимо бессонными ночами лица, несколько неопределенных солдатских физиономий; остальные присутствующие – явные аристократы революции, хоть плакаты с них рисуй – матросы с наглыми, хамскими и зверскими мордами, с легким налетом дебилизма во взоре. Мест явно не хватало, многие спали на полу вповалку. Занявшие сидячие места, подобно моему, поглядывали на «лежачих» с завистью, даже на тех, кто забрался на третьи полки, тулясь под самым потолком. Лучше лежать, чем сидеть…

Инстинктивно пытаюсь для притока свежего воздуха открыть вагонное окно – мое невинное намерение встретило такой дикий звериный вой протеста, что я сразу отпрянул и зарекся проявлять всякую инициативу, что бы не вызвать нежелательных эксцессов.

– Чай зима, а не май месяц! – возмущенно орут все вокруг на меня.

И что это за хрень и как я сюда попал? Вопрос на миллион долларов. Куда я попал? Как? Зачем? Ни на один из этих вопросов я ответить не мог.

То, что здесь происходит съемки фильма про революцию, и вокруг декорации, я отмел сразу. Во-первых, никого из киношников не видно, все мы просто едем, выставленного осветителями света нет. Во-вторых, характерных предметов другого столетия: часов, мобильников нигде не видно. Нет даже окурков с фильтром и маленьких горелых спичек, полиэтилена, прочего мусора и других вещей, всегда окружающих нас. Больно уж все выстроено в сюжет до мелочей, согласно сценария. Очень уж натурально все. И на вид, и на запах. Может, развлекается какой-то сумасшедший миллиардер? Но, при чем здесь я?

Тогда я либо сплю, либо вижу галлюцинации. Такое ощущение, что тело не мое. Рост ниже, руки короче, пальцы не такие длинные, да и ладони более грубые. Ничего не болит и не беспокоит, как будто я немного моложе. Интересный сон!

– Бред какой-то… – буркнул я себе под нос.

На мне надета архаичная бекеша, не то военная, не то штатская, каракулевая шапка, высокие сапоги, короче вид классического киношного кулака, а может быть среднего купца, спекулянта или подрядчика. Шарю по карманам и нахожу там свидетельство – похожее на настоящее, со старорежимными "ятями" с законными подписями и печатями на установленном бланке. Бумага удостоверяет, что я представитель Подольской губернской управы И. А. Поляков, командируюсь на Кавказ для закупки керосина для нужд названной губернии, – данная бумага придала мне определенной храбрости и уверенности в моей лояльности к действующей власти. Любой!

Стоя у окна, держусь довольно непринужденно, всецело занятый своими грустными мыслями и внутренними переживаниями. Через несколько минут общее внимание пассажиров – баб в платках и разнузданных матросов, сосредоточенное до того времени на мне, сначала ослабевает, а вскоре и совершенно исчезает. По разговорам понимаю, что мы подъезжаем к Киеву.

Что все это может значить? Голова просто раскалывается. Что я помню? Определенно, что я – Голубев Иван Васильевич, майор Госнаркоконтроля, человек невеликих талантов, досиживающий на этом месте до заслуженной "военной" пенсии. Абсолютно бесполезный человек. Мельком мысленно пролистываю листы своей нехитрой биографии. Родился в Советском Союзе, учился в школе. В военное училище не попал, пытаться было бесполезно, как и в мединститут, но, в общем, в молодости был далеко не дурак. Так что можно было выбирать из оставшихся вариантов.

Специальности: инженер, строитель или железнодорожник меня совсем не привлекали, так что я пошел учиться на плановика, так как конкурс там был хотя и меньше, чем в мединституте, но все равно большой, так как в Союзе планирование было очень популярно. Говорили, что за этим будущее. Пока я сходил в армию, Советский Союз приказал нам долго жить, так что мое потенциальное теплое место накрылось медным тазом. Развели меня как пляжного лоха! Из института вышел непонятным экономистом в разгар рыночной экономики, в челноки и рыночные торговцы я не пошел, а прибился к разваливающейся армии.

Здесь я быстро освоил нехитрую армейскую мудрость, иметь уставной вид – придурковатый, не лезть не в свое дело, никогда не проявлять наказуемую инициативу и не задавать лишних вопросов. За нас всегда думают командиры, а нам без приказа это занятие не положено. Там я работал по ревизиям, но наступили чеченские войны. Приходилось ездить на Кавказ и делать вместе со всеми умный вид, что вокруг никакой войны нет. Верный способ, чтобы сойти с ума.

Копаться в бумажках здесь зачастую было не менее опасно, чем лезть под пули, так что когда появилась возможность перейти в налоговую полицию, я поспешил слинять туда. Там я был самым умным на фоне остальных дубовых офицеров, так что этим заслужил острую нелюбовь своего начальства. Кадры у нас были все как на подбор самодовольные армейские болваны, с головами отлитыми из монолитного чугуна.

К примеру, один товарищ (из числа тех, что поручишь такому гулять с собачкой, так он случайно с обрыва упадет), сидящий рядом со мной в кабинете, явный гений альтернативной экономики, проверяя один санаторий, увидел на банковских платежках волшебное слово "без налогообложения (НДС)". Он тут же вообразил, что раскрыл всемирный заговор против нашего государства, тот час доложил начальству и с его полного одобрения выписал всем покупателям путевок три сотни повесток.

Потом наш доблестный самодовольный офицер еще целый год опрашивал всех под протокол как же они дошли до жизни такой. Так что на фоне таких хватов я не котировался, потихоньку копался в бумажках и старался не отсвечивать. Обработка статистики, составление всевозможных справок и обзоров быстро привели к тому, что даже думать я стал с одышкою.

Страна наша богатая, но даже ей оказалось не под силу содержать столько резвящихся гениев идиотизма. В один прекрасный момент 55 тысяч сотрудников Налоговой полиции оказались абсолютно некому не нужны. Контору ликвидировали за ненадобностью. Кое-кого из сотрудников, проявляющих периодические проблески разума, забрало к себе МВД, но подавляющее большинство – 40 тысяч человек, вместе со мной, перебралось в новообразованный орган – Госнаркоконтроль.

Результат все знают. Россия стала абсолютным рекордсменом в мире по потреблению героина, а смертность от данного наркотика в нашей стране в три раза превысила смертность в негритянских кварталах Лондона и его черных пригородов. Я давно понял, что максимум, что мне светит: не высовываться, зарыться в бумаги по уши и благополучно дожить до пенсии в 45 лет. Даже в 44, учитывая мой стаж в горячих точках. Хочешь насмешить бога – расскажи ему о своих планах. Во время очередных стрельб (зачем они только нам нужны), я успел заметить что какие-то лысые пузаны со взором горящим, тыкали стволами в моем направлении. Спорить с идиотами бесполезно, и я поспешил побыстрей убраться с линии огня, памятуя, что даже разряженный пистолет иногда может выстрелить. Не успел. И вот – шальная пуля! Е-пэ-рэ-сэ-тэ!

Пуля – дура, и не всегда смертельна. Но все же, явно не мое тело и революционный антураж кругом, настаивали меня на минорный лад. На своем мандате я заметил дату 22 ноября 1917 года (не знаю уж по какому стилю). Ой, как все не хорошо. Всегда самое трудное – жить в эпоху перемен. А я попал с разгар вихрей революции и гражданской войны, так что голову тут сложить как два пальца об асфальт. Характерно, что теориями машины времени, переселения душ и прочей мистической хрени я уже вполне был морально подготовлен к подобному развитию событий, благодаря соответствующей литературе и кинематографу. Просто очередной выкрутас времени. Только там люди попадали всегда прямиком в тело царя.

Чаще всего Николая Второго, иногда в его братьев Георгия или Михаила. А я попал в тело непонятно кого. Кроме того, засланцы в прошлое готовились, штудировали соответствующую литературу, все знали и все помнили, в крайнем случае, были мастерами своей профессии. Тут же начинали все изобретать: промежуточный патрон и командирскую башенку, автоматы и вертолеты и отважно громили всех вражин, прогибая историю под себя.

А какая у меня профессия? Бюрократ? Паразит? Так здесь конкуренция у меня будет бешенная. Кроме того, тут правит бал каллиграфия, а у меня почерк – как курица лапой. Орфография опять же не та. Через год может все перейдут на новую, упрощенную, но ты проживи во время революции этот год. Шансы выжить здесь не больше чем у безбашенного наркомана, берущего дешевую дурь у случайных дилеров за треть цены.

Ладно, не время голову ломать, может это просто дурной сон. Может быть, я проснусь, и буду вспоминать все это, как простой кошмар. И я опять втиснулся на лавку, заняв крохотное свободное место среди сидящих дремлющих пассажиров. Мое тело плотно прижали локтями, сидеть было крайне неудобно, но я героически попытался заснуть, и скоро это мне удалось.

И в этом сне я так же видел сны. Удивительные сны. Видно, необходимая информация загружалась с опозданием. В виде красочных картинок и не полная.

Так снился мне городок Ботушаны (Румыния), приграничный город неподалеку от Черновцов, где я сроду не бывал. Как и вообще в Румынии. Там я, на этот раз уже как Поляков Иван Алексеевич, к своему удивлению служил офицером штаба 9-й Русской Императорской Армии. Полным ходом шла великая европейская бойня- Первая мировая война, в которой было уничтожено десять миллионов человек и искалечено двадцать миллионов.

И тут мне не сильно повезло, если офицеров во время революции все ненавидели и ставили к стенке без особых сентенций, то штабных ненавидели все поголовно, даже коллеги офицеры. Хотя за что? Отвечал я за дороги и мосты и координировал работу частей стройбата. От меня сильно много не зависело, самостоятельно я вопросы не решал, так: собрать информацию, доложить по инстанциям, проконтролировать выполнение работ. Кроме того, по своему происхождению я был не из дворян, а из казаков. Впрочем, хрен редьки не слаще, казаков тут все рассматривали как гнусных душителей революции 1905 года и природных врагов славной февральской 1917.

Ощущение полной глубочайшей задницы не покидали нас уже давно. Царь, наш добрый деспот, уж точно ухитрился достать всех, вплоть до ближнего круга, вопреки собственным интересам переставшего его защищать. Николай II отрекся в пользу брата, тот, в свою очередь, отрекся неизвестно в чью пользу, так что власть подхватили разудалые волонтеры-добровольцы оказавшиеся в тот момент в Петрограде. Восторга было море. Это была нерешительная трусливая кучка местных политиканов, инвалидов мысли, из числа чиновников-взяточников и бестолковых министров, во главе с пройдохой Керенским – именовавшие себя Временным Правительством.

Отчего-то эти господа панически боясь даже призрака восстановления самодержавия, истерически всюду его преследуя, так что наш убогий председатель Правительства, прозевал действительную опасность с левого фланга, со стороны своих братьев по разуму. Левые революционеры в свою очередь хотели попытаться порулить этой несчастной страной. Стихия понемногу раскочегаривалась, и это было тем более опасно, что чего-чего, а дефицита в «руководящих и направляющих» силах не было. Уже в начале октября нельзя было сомневаться, что злополучный демократический парламент революционного самодура Керенского доживает свои последние дни. Нависала багровая туча. Надвигалось новое, ужасное зло – гражданская распря.

Всякая дисциплина в русской армии была после Февральской революции сразу разрушена "приказом № 1", отменявшим отдание чести. И пошло-поехало. Так смотрели на дело обиженные старые генералы и амбициозные молодые поручики. Но это все вздор. Старая армия отражала господство старых классов. Старую армию сразу убила революция. Если крестьянин под революционными лозунгами пинками прогонял помещика из поместья, а то и убивал его, то понятно, что сын этого крестьянина никак не мог подчиняться сыну помещика в качестве офицера.

Армия – не только техническая организация, связанная маршировкой и отданием чести, а моральная организация, основанная на определенных взаимоотношениях людей и классов. Когда старые отношения взрываются революцией, армия неизбежно гибнет. Так было всегда. Так что у новых властей получалась в итоге не армия, а бродячий цирк.

Естественно, что всякая работа штаба в это время вообще, а в частности, нашего хозяйственного генерал-квартирмейстерского отдела, почти совсем прекратилась. По старой привычке мы – офицеры, упорно продолжали посещать штаб, где убивали свое время за каждодневной игрой в шахматы, шашки, в злободневных разговорах и в обсуждении назревающих событий, стараясь, подняв завесу, заглянуть в смутное будущее. Так сказать, притихли, принюхиваясь к новым ветрам. Как в это время воевала наша доблестная армия с врагами, было решительно непонятно.

Свято место пусто не бывает, так что скоро у нас появились самозванные конкурирующие властные органы. Так что, боевой темой для наших бесед, весьма часто, служили несуразные, подчас дикие постановления армейского комитета, заседавшего здесь же, в Ботушанах. Это детище революции, созданное с очевидной целью подорвать престиж офицерского состава и тем самым ускорить развал армии, косо смотрело на всех нас поголовно, расценивая офицеров штаба вообще, а особенно офицеров генерального штаба, как определенных и закоренелых контрреволюционеров. Как там, у Шекспира в "Ромео и Джульетта" говорится: "Бунтовщики! Кто нарушает мир? Кто оскверняет меч свой кровью ближних? Не слушают! Эй, эй, вы, люди! Звери!"

Самой заветной мечтой злобствующего армейского комитета, знающем толк в беспределе, было поставить нас всех к стенке. Но пока они не решались. У меня по заднице от таких захватывающих перспектив частенько пробегал холодок. Хотя, пока еще никакой непосредственной опасности нам не грозило. Наличие румынских частей в городе и юнкеров местного военного училища, в значительной степени обуздывало аппетиты "товарищей". Однако, у большинства из нас душевное равновесие было нарушено, росла растерянность, совершенно не было уверенности в завтрашнем дне. Кроме того, становилось до боли обидно, что даже недалекие румыны и те как-то поддерживают у себя какой никакой порядок, а мы русские – гордо считающие себя мировой державой, не в состоянии организовать у себя вообще никакого, у нас царит полный хаос.

Невозможно было оставаться равнодушным и видеть, как убогие мероприятия "Нового Правительства" окончательно разваливают в армии все то, что с большим трудом удалось пока сохранить. Становилось ясно, что гибнет не армия, не фронт, а гибнет уже все государство. Даже самые неисправимые оптимисты и те уже считали, что Россия катится в бездну по наклонной плоскости.

Вначале, значительная удаленность от очага революционной заразы – Петрограда позволила армиям Румынского фронта, в том числе и нашей, дольше других сохранять, хотя бы видимый порядок. Но гнусная социалистическая пропаганда продолжала свое черное дело. Грабь награбленное! Что можно противопоставить такому мощному лозунгу? Развал фронта, происходивший обратно пропорционально расстоянию до Петрограда, постепенно близился и, наконец, проник и в нашу армию. Жалкие попытки противодействия, не поддержанные к тому же свыше, были совершенно безуспешны. Толку от них не было, остановить заразу мы оказались бессильны. Кризис грыз армию, как крыса сулугуни.

В роли вынужденных зрителей, мы наблюдали развертывающуюся кошмарную и мучительную драму: с хрустом, как вешний лед, ломались вековые устои, рушились старые идеалы, традиции благородного прошлого, падали покровы, обнажая гнусное бесстыдство и отвратительное убожество многих наших " перековавшихся" руководителей, еще вчера купавшихся в лучах царского блеска и ласки, а ныне делавших головокружительную революционную карьеру. Несся ужасный вихрь, тайфун, превращавший все в груду обломков.

В зависимости от степени своей впечатлительности и восприимчивости, каждый из нас самостоятельно переживал душевные страдания и мучился сознанием своей беспомощности. Командующий нашей 9-й армии Анатолий Киприянович Келчевский, всегда привыкший держать нос по ветру, оказался в конец обескуражен. Раньше всегда веселый, жизнерадостный, душа общества, как принято говорить, он теперь совершенно осунулся, согнулся, пожелтел, состарился. А вместе с ним поник и я. Так как я всегда стремился выслужиться перед своим начальством, выдавая себя за искреннего друга командующего, правда, не всегда это получалось. Каши с ним, конечно, не сваришь, но как приятель – он лучше не придумаешь. Ну, там чаек попить, в шахматы или карты перекинутся. Тем более, что сам командующий был не боевой офицер, а из наших – штабных, и долгие годы совместного пребывания в штабе 9-й армии – весьма сблизили нас.

Видя ежедневно Анатолия Киприяновича, я с тайным злорадством замечал, как помимо горьких переживаний, испытываемых всеми нами, его лично гнетет еще и острая боль разочарования в ужасных результатах "бескровной революции". На это у меня имелись довольно веские основания. Мы с ним чуть было не разругались вдрызг, что чуть было не стоило мне карьеры. Помню, еще в самом начале революции, в марте месяце, Келчевский, бывший тогда еще только генерал-квартирмейстером нашего штаба, как-то зашел в мою канцелярию и, будучи в отличном настроении, рассчитывая на скорое повышение от новой власти, шутливо обратился ко мне издевательски сюсюкающим голосом, словно обращаясь к маленькому и не отягощенному интеллектом ребенку, со словами:

– А ты, Иван Алексеевич, все сидишь, насупившись, как сыч.

Генерал был одет в один из своих новых мундиров, явно никогда не знакомых с почерневшими следами пороха или кровавыми пятнами, и выглядел действительно великолепно. Как будто был рожден, чтобы носить эту форму и вести людей по зеленым полям к победе.

В ответ я угрюмо сказал своему начальнику, новоявленному революционеру:

– Особых причин теперь веселиться не вижу.

– Ну, конечно, тебе казаку наша революция не по нутру, вы все больше насчет нагайки.

Слово за слово мы начали неудобный разговор, который из безобидной шутки очень скоро перешел в горячий спор. Через несколько минут наша комната наполнилась офицерами штаба, привлеченными издаваемым нами шумом. По выражению лиц присутствующих, по их репликам, я безошибочно мог заметить, что часть из них сочувствует генералу Келчевскому.

Наш спор касался происшедшей Февральской революции и возможных ее последствий. Анатолий Киприянович, в общем, признавал неизбежную необходимость совершившегося и глубоко верил в светлое будущее, грядущее как логическое следствие происшедшего переворота. Генерал говорил страстно, но без всякой логики.

Моя консервативная точка зрения была диаметрально противоположной. Вполне понятно, что при таких разных взглядах, невозможно было найти примирительную равнодействующую в нашем споре и потому генерал Келчевский, кончая разговор, дергая головой взад-вперед, прямо как дятел, веско бросил мне неприятную фразу:

– С твоими убеждениями тебе лучше ехать теперь же на Дон.

Вот же идиот! Настоящий кретин! Тупица! Варвар! Напыщенный индюк! Я не остался в долгу и ответил:

– 3а совет большое спасибо, но на Дон я уеду, когда найду нужным. Со своей же стороны, Вам я пожелаю, чтобы дивизия, которой Вам, дай бог, предстоит командовать, состояла бы из солдат Петроградского гарнизона, то есть элемента, по Вашим словам, революционного, сознательного и какой Вы только что горячо восхваляли, а я лично предпочитаю командовать старомодным полком такого приблизительно состава, с которым мы выступали на войну в 1914 году.

Мое пожелание не сбылось. Командовать дивизией Келчевкому не пришлось. Но карьера его стремительно поперла в гору, так как он всюду высказывал себя горячим сторонником новой власти. Революция быстро несла его вверх. После ухода генерал-лейтенанта А. С. Санникова, он становится начальником штаба Армии, а затем через совсем небольшой срок, принимает на свои плечи бремя командования всей 9-й армией. Нет, бывают, конечно, вундеркинды, но Келчевский в их списках, судя по итогам своего короткого управления армией, явно не значился. Я же, дурак, если бы не свой язык, враг мой, вместо освободившегося поста начальника штаба, еле сохранил свое прежнее место в отделе.

Глава 2

Но, столкнувшись здесь с настоящей жизнью и действительными достижениями бури революции, переродившийся генерал Келчевский быстро понял пагубность своих заблуждений, а также ошибочность и необоснованность мартовских надежд. Казалось, он с каждой секундой всё глубже погружается в омут отчаяния.

После нашего горячего спора, этот деликатный вопрос уже никогда больше не поднимался, да и все последующее само по себе уже красноречиво говорило о достигнутых результатах "бескровной революции".

События развивались ускоренные темпом, неслись галопом, опережая собою всякие возможные предположения и, зачастую, поражая нас своей причудливой последовательностью.

Дожили мы и до того замечательного момента, когда вынуждены были снять свои погоны как недемократический символ и помню, как мы, встречаясь друг с другом, избегали смотреть в глаза, будто бы каждый из нас совершил что-то постыдное, нехорошее.

Между тем, с каждым днем становилось очевиднее, что здесь на фронте все окончательно гибнет и всякие попытки какой бы то ни было работы с революционными представителями новой демократической власти, будут бесцельны и безрезультатны. А время слабости не прощало.

Всякие боевые действия окончательно прекратились. Благо, что впереди нас фронт проходил по Карпатским горам и мы могли жить здесь относительно спокойно. Новомодные лозунги "без аннексий и контрибуций", "долой войну" – делали свое черное дело. Дезертирство развилось до фантастического предела; целыми ватагами солдаты оставляли свои позиции и распылялись в тылу, а еще стоявшие части никаких приказов не исполняли, власти не признавали, все время шли в них бесконечные митинги, выборы, смены и назначения себе новых начальников. Революционная обстановка словно грязную пену постоянно выталкивала наверх очень странных людей: балаболов и краснобаев, явных мошенников, криминальный элемент, буйных сумасшедших.

В это время я был начальником "Военно-дорожного отдела" штаба 9-й армии. У нас этот неуставной отдел возник еще в самом начале войны, так сказать явочным порядком, по мысли талантливого начальника штаба армии генерала-лейтенанта Санникова. Как известно, положением о полевом управлении войск в военное время он предусмотрен не был, что нельзя не признать большим упущением. Но, опыт ужасной войны и сама жизнь показали, что наличие такого отдела в штабе армии является безусловной необходимостью.

По должности своей, я неоднократно бывал в поездках и командировках в тыловом районе корпусов и армий, наблюдая и контролируя, как состояние главных железнодорожных узлов, так и работы по постройке и поддержанию в порядке шоссейных и грунтовых дорог, а также разного рода мостов и переправ.

Само собой разумеется, что солидность, интенсивность и последовательность хода работ, а также окончание их, всегда находились в тесной зависимости от требований текущей боевой обстановки и соображений оперативного порядка. Находясь в генерал-квартирмейстерском отделе и, следовательно, будучи всегда в курсе текущей обстановки на фронте и оперативных предположений, а вместе с тем, непрестанно следя за тылом, я мог, внося известные коррективы, приурочивать и согласовать работы в соответствии с оперативными требованиями.

Мои частые поездки дали мне достаточный опыт по небольшим, не всегда заметным для непривычного глаза, признакам в тылу, делать иногда довольно правильные выводы о состоянии и боеспособности наших войск. К моему глубокому огорчению, я мало встречал старших военачальников, которые бы ясно сознавали всю важность поддержания порядка в тылу, видели бы непрерывную связь тыла и боевой линии и отчетливо представляли себе, что дух войск в значительной мере зависит от порядка в тылу, его жизни и настроения тыловых частей.

В тылу давно творилась явная вакханалия. Пожар в борделе во время наводнения! Многим известно, что тыл это – зло и зло неизбежное. Но от старшего начальника многое зависит – уменьшить вредные стороны тыла до минимума или дать им пышно расцвести и своим ядовитым запахом не только одурманить, но и отравить все прекрасное, героическое – боевое. Тыл как магнит, тянет к себе все трусливое, малодушное, темное, жадное до личной наживы и внешнего блеска.

Для кого война, а для кого – мать родна! Война – большие деньги, которые надо быстро освоить. Здесь, в тылу, кипит и несется беспорядочная, полная интриг и сплетен жизнь. Злостная спекуляция, тунеядство и выслуживание с "черных ходов" – обычные спутники тыловой жизни. Здесь царит неудержимая погоня и лихорадочная поспешность в короткий срок использовать всю сумму возможных благ и удовольствий. Тыл и не любит и боится фронта. Крепнет фронт – наглеет тыл, совершенно забывая фронт; последний приближается – тыл волнуется, трусливо мечется во все стороны и, возмущаясь, бранит вероломный фронт, не сумевший сохранить хрупкое благополучие тыла.

Тыл – царство темных героев с громадной местной популярностью и апломбом, но совершенно неизвестных на фронте. "Лучшие люди" – военные подрядчики, земские гусары и прочие водевильные персонажи. Развязно, самоуверенно, подчас открыто, они цинично критикуют действия фронта. Обычно это – щеголи, одетые с иголочки и обвешенные всеми принадлежностями боевого воинского отличия. Все они ведут беспечный и шикарный образ жизни, располагая неизвестно каким способом, добытыми огромными суммами денег. Они горды и на особом привилегированном положении, так как за каждым из них стоят "высокие покровителя" и потому они неуязвимы.

Чем дальше от фронта, чем глубже в тыл, тем резче меняется картина тыловой жизни, поражая своей беззаботностью, сытостью, пышностью и бесшабашным разгулом. Победа и неуспех воспринимаются здесь очень чутко, комментируются на все лады, рождая необоснованные слухи и сплетни и создавая нездоровую зараженную атмосферу. И каждый рядовой боец и офицер должен так или иначе вдыхать эту отравленную атмосферу. Первое представление о фронте у них зарождается, в сущности, уже в армейском районе, передвижение в котором, зачастую, совершается по шоссейным и грунтовым дорогам, иначе говоря, – по этапам. И, конечно, то, что они видят, слышат, та или иная жизнь здесь оставляет на них первое, а, следовательно и наиболее острое впечатление.

На основании практики и наблюдения тыла и фронта, я сделал обоснованный вывод, что между ними, помимо железнодорожных путей, шоссе и грунтовых дорог, помимо телеграфных, телефонных линий и других видов связи, – существует непрерывно духовное единение, есть тысячи невидимых, неуловимых нитей, делающих из двух, как будто бы противоположных частей, одно единое целое.

По моему глубокому убеждению, армия с неустроенным, недисциплинированным и дезорганизованным тылом, в смысле не только материальном, но и духовном, обречена на поражение, как бы ни были доблестны и самоотверженны ее боевые части. Войны может выиграть хорошая стратегия, но главным образом их выигрывает моральный дух!

Такая армия, быть может, одержит одну, даже несколько временных побед, но, в конечном результате, она обречена на неудачу. Ее заразит, разложит морально и материально ее же гниющий тыл.

Так вот, к началу ноября 1917 г., район нашей армии резко изменил свою примечательную внешность. Все рухнуло! Враг торжествовал! Солдаты, при первой возможности, бросали оружие и разбегались кто куда. Ничто уже не напоминало того прежнего образцового порядка, изучать который к нам неоднократно командировались офицеры генерального штаба из других армий. Везде, куда ни кинь взор, бродили праздные толпы неряшливых солдат, потерявших свой воинский облик и превратившихся в опасные банды хищных разбойников. Они быстро усвоили опьяняющие лозунги революции, осознали свою силу, и нагло, при каждом случае, демонстративно подчеркивали безнаказанность всех своих диких поступков.

И грянул гром! Начальство растерялось, словно дети малые. Вместе с тем все резче и резче сказывалось бессилие новой демократической власти. Некоторые старшие воинские чины, любители играть со спичками на складе ГСМ, начали поигрывать "в товарищи", подобострастно жали грязным солдатам руки, сопровождали свое приветствие угодливым поклоном, а иногда и снятием головного убора. В угоду озверевшей солдатской массе они украшали себя красными бантами, как символ восприятия революции. Но, потерявшие всякие берега солдаты это оценивали по-своему, и становились только еще наглее и самоувереннее.

Изредка, местами, кое-где оставались, как единственные представители случайно задержавшегося порядка, стойкие казачьи части. Следует указать, что февральский революционный переворот казачьи части встретили особенно, по-своему, с разными оттенками переживаний. Местами произошли незначительные эпизоды волнений, эксцессы, были увлечения, иногда отказы повиновения, митинги с красными бантами и выражением "недоверия", главным образом, офицерам, не умевшим хранить "казачью деньгу", но справедливость требует сказать, что такие случаи являлись весьма редкими исключениями в дружной казачьей среде.

Революционный угар быстро прошел, и у казаков наступило деловито-спокойное настроение. Мол, поживем и увидим! Много среди казаков было строптивых и гордых, что не привыкли шапки заламывать да спину гнуть! Их сильно беспокоило неясное будущее, но предметом всегдашних разговоров стало настоящее. К сожалению, Временное Правительство, совершило огромную и непоправимую ошибку, не сумев разобраться в казачьей психологии. Казаки слабость нынешней власти по отношению к нарушителям государственного порядка расценивали, как простое попустительство, а Временное Правительство, под огромным влиянием Совета рабочих и солдатских депутатов (а пока в стране царило двоевластие), в данной позиции, занятой казаками, видело проявление явной контрреволюционности и, вместе с тем, угрозу самим завоеваниям демократической революции.

Казакам сразу стало ясно, что правительство не на их стороне, однако, несмотря на это, они дольше всех держали дисциплину, оставаясь верными законности, порядку и казачьей идеологии. Даже когда в солдатские массы был сброшен страшный лозунг – мир во что бы то ни стало…и всех властно потянуло домой, к семье, до хаты, на родные нивы и тогда, к чести казачества, нужно сказать, – ни один казак не ушел с фронта, ни один не дезертировал. С глубоким презрением смотрели казаки на гнусных "товарищей", покидавших позиции и трусливо расползавшихся по своим деревням. Пока трусы бежали, казаки воевали. Их были сотни, тысячи, сотни тысяч. Они устилали могилами поля Восточной Пруссии, Польши, Галиции и Буковины. Они умирали в Карпатских горах, у границы Венгрии, они гибли в Румынии и Малой Азии.

Гордое, полное сознания исполнения казаками своего воинского долга, выполнение ими смертельно опасных приказов об обезоруживании бунтующих полков, возбудили против казаков озверевшие солдатские массы и положение казачьих сотен и полков, вкрапленных единицами среди бунтующего моря солдатских корпусов, сделалось поистине жутким и отчаянным.

К казакам жалось запуганное и загнанное офицерство, и моментально в глазах высших начальников они из "мародеров", "опричников", "нагаечников" и в лучшем случае иронического слова "казачков" – внезапно превратились в героев. "Товарищи" это видели, и горячая ненависть и злобное чувство к казакам постепенно росло в бунтующих солдатских массах.

Бывать офицеру среди бушующих солдатских толп стало очень опасно. Мои поездки по тылу становились все реже и, наконец, совсем прекратились. При новых порядках нельзя было и думать вести какие-либо работы в тылу. Всякая подобная попытка заранее обрекалась на неудачу. В лучшем случае, ее сочли бы за "контрреволюционную затею", что вызвало бы среди "товарищей" только озлобление и эксцессы по отношению к руководителям и техническому персоналу. У нас Вам не старый режим! Толпе революционеров нужно было что-то возбуждающее, и странствующие офицеры, пойманные вне городских улиц, патрулируемых румынскими военнослужащими, вполне могли доставить им это удовольствие, а мое имя было в списке наиболее пригодных разжечь огонь ярости.

В это время уже пышно цвели безграничное бесчинство праздных солдат и дикий бессмысленный вандализм русского разгильдяйства и хамства. Теперь работать решительно никто не желал. Все стояло, словно заколдованное, в том самом виде, в каком рабочий процесс застала "бескровная революция", что производило ужасно жуткое и тяжелое впечатление.

Дороги не ремонтировались, рабочие самовольно разошлись, многочисленный технический персонал номинально сорганизовался в комитеты, но фактически каждый делал все, что хотел и устраивал свою судьбу, как ему казалось лучше.

На железных дорогах было еще хуже. Здесь царил неописуемый хаос. Все станции были запружены дезертирами. Позабыв долг и стыд солдата, они огромными партиями мародеров бродили по тылам, грабя население, военные склады и совершая ужасные насилия. «Бедные солдатики» ангелочками не были. Совсем. Огромная, вконец разложившаяся масса людей с ружьями сметала и съедала все на своем пути, грабила, ввязывалась в конфликты с местным населением.

Шло самовольное распоряжение захватываемыми паровозами, подвижным составом и регулирование движения стало невозможным. Администрация железных дорог была затерроризирована и бессильна как-либо противодействовать. И только энергичные меры опереточного Румынского Правительства, принятые им для установления здесь маломальского "кукурузного" порядка, мало-помалу, начали давать положительные результаты. Население осознало, что власть есть, а беглым солдатикам дали понять, что изменять присяге нехорошо и наказуемо.

Часто наблюдая бесчинства солдат, я видел, что большинство "товарищей", творя те или другие безобразия, делали это обычно крайне трусливо. Быть может, бессознательно, но в них все же что-то в глубине души говорило, что они совершают беззакония, за которые может последовать и должное возмездие. Вот почему, часто их тупая злоба, неожиданно сменялась животным страхом перед возможностью справедливой расплаты. И мне думалось, располагай мы тогда, хотя бы небольшими, но стойкими воинскими частями (только не казачьими, так как они, выполняя фактически полицейскую службу, уже сильно возбудили против себя озлобленную солдатскую массу), развал фронта, если и не был бы совершенно предотвращен, то во всяком случае прошел бы более безболезненно и, быть может, без всех тех роковых последствий.

В этом отношении большая вина лежала на наших вероломных "союзниках": французах и англичанах. Решительно не желая видеть Россию в числе победителей, они не только не помогли нам в тяжелую минуту, но, наоборот, всячески (в том числе финансово) поддерживая революционную блажь Керенского, тем самым играя на руку нашим врагам, способствуя и развалу армии, и прогрессу внутренней смуты, – в конечном результате совершенно ослабившем Россию и надолго выбросившим ее с мировой сцены, как великую державу.

"Государственные люди союзных наций заявляли, что все идет к лучшему и что русская революция явилась крупной выгодой для общего дела". Разочарованность в наших предателях-союзниках, начавшись вместе с революцией среди некоторых кругов русской интеллигенции, а отчасти и офицерства, росла по мере углубления завоеваний "бескровной" и достигла высшего напряжения, когда Россия одинокой была брошена на съедение большевикам, оставленная всеми своими былыми друзьями.

Освобождение, хотя и временное, австро-германскими войсками значительной части территории из-под власти красного террора, еще боле усилило эту разочарованность и побудило многих призадуматься о принципах верности подобным союзникам.

Мне ярко вспомнился такой случай. Было сообщено, что на узловой станции Роман, собравшиеся "товарищи" отказываются грузиться в товарные вагоны, требуя для себя подачи пассажирских, и в случае неисполнения грозят разгромить станцию и учинить самосуд над администрацией. Одновременно, командующий армией, генерал Келчевский, настойчиво просил меня, как можно скорее, уладить этот щекотливый вопрос. На станции создалось весьма критическое положение, так как "товарищи" каждую минуту могли привести свои угрозы в исполнение. Никакой надежной воинской части, которая бы восстановила порядок на ж/д станции, у меня не было. Пришлось ехать лично. Риск немалый… Не доезжая до станции, я сошел с автомобиля и пошел пешком, дабы меньше обратить на себя внимания.

Меня встретил комендант станции и передал все подробности происшествия. Перрон, пути, станция и все прилегающие строения были заполнены вооруженными солдатами, из которых многие находились в состоянии жуткого опьянения. У двух разбитых вагонов ошалевшие "товарищи" митинговали, обсуждая программу дальнейших действий. Раздавались угрозы по отношению железнодорожного персонала, офицерства, буржуев.

Озверевшее от безнаказанности большинство склонялось к тому, чтобы силой забрать все наличные составы, устроить из них один или два эшелона и, следуя всем вместе, весело громить попутные станции, предавая их огню и мечу. Прекрасный план! Настроение солдат было таково, что никакие увещевания не помогли бы. Что было делать? Вопрос. Большой вопрос. Пассажирских вагонов почти не было, а если бы они имелись, то я не дал бы их, дабы этим не узаконить подобных требований на будущее время. К тому же, разве весь мир принадлежит этим тупым людям? С чего это они так решили? В этот момент, мое внимание привлек подходивший мимо поезд, оказавшийся румынским эшелоном безоружных новобранцев, сопровождаемых вооруженной командой в 16 человек при одном офицере.

Вагоны были заперты и, как после я узнал, новобранцам запрещалось выходить на больших станциях. Поезд остановился. На перроне появился смуглый румынский офицер, цыганского вида. Увидев одного новобранца, выскочившего из вагона, он подскочил к нему, схватил за шиворот, и силой водворил обратно в вагон. Наши солдаты, прервавшие свой бесконечный митинг, наблюдали эту картину с большим любопытством, но затем какой-то плюгавенький пьяный солдатишка крикнул:

– Товарищи, не позволим контре издеваться над пролетариатом, открывай вагоны, выручай своих братьев, бей офицера.

Эти слова оказались искрой, брошенной в пороховой погреб. Схватив винтовки, озверелые русские солдаты устремились к офицеру, еще мгновение и он был бы растерзан. Однако, не потеряв присутствия духа, "мамалыжник" в мгновенье ока очутился возле караульного вагона и на бегу отдал какое-то приказание румынскому караулу. В один момент 16 вооруженных человек по команде ощетинились для стрельбы. Раздался предупредительный залп в воздух, и нужно было видеть, как сотни вооруженных "революционеров" с исказившимися лицами от животного страха, бросая винтовки, давя один другого, роняя жидкий кал, прыснули во все стороны в поисках спасения.

Через минуту станция и ближайший район были совершенно пусты и долгое время, пока стоял эшелон, я разговаривал с румынским офицером, обмениваясь мнением по поводу только что происшедшего инцидента. После понадобились большие усилия коменданта станции и администрации, чтобы собрать разбежавшихся испуганных солдат и уговорить их вернуться на станцию. Получив отпор, они сразу стали спокойны и послушны, как овцы. Покорно сели в товарные вагоны и без всяких инцидентов были отправлены по назначению. Данный случай стал для меня поводом для грустных размышлений.

Глава 3

У нас же, жизнь в штабе армии текла довольно монотонно. О том, что происходило вне армии, информация обычно доходила запоздалая, мы питались больше слухами. Газеты получались изредка и, кроме того, сведения одних явно противоречили другим, а потому уяснить из них истинное положение дел в России было невозможно. Все носило характер неопределенный, туманный. Однако, даже и из этих, скупо долетавших до нас известий, разговоров и слухов, нам было ясно, что в новой демократической армии нам делать нечего, что мы обрекаемся на бездействие. Но как долго продлится такое состояние, и каковы будут последствия, никто из нас сказать не мог.

Каждый день приносил все новые и новые сенсации, значительная часть коих касалась родного Дона и событий, происходящих там. Слухи о Доне порой были совершенно невероятные, фантастические, даже легендарные с точки зрения логики и разума, но мы жадно их ловили, верили им, или вернее говоря, хотели верить, с какой то тайной надеждой, что именно оттуда, с Дона, должно начаться общее оздоровление.

Первым сообразил, что Временное правительство ничего не контролирует и можно самостоятельно брать власть явочным порядком, сколько сможешь, генерал Каледин. Уже с мая месяца, внимание всех и каждого стало сосредоточиваться на популярном имени этого генерала, герое Луцкого прорыва, бывшего долгое время нашим соседом, в качестве командующего 8-й армией.

Мне стало известно, что еще этой весной генерал Алексей Максимович Каледин оставил свою армию (под явно надуманным предлогом "болезни"), разочарованный и непонятый даже своими близкими помощниками и сотрудниками. Покидая армию, он был полон любви и веры в родной Дон, он верил в крепость старых традиций казачества. Каледин считал, что только там, на Дону, еще можно успешно работать. Хотите у себя в России сходить с ума – сходите, только нас не трогайте. Пахнет сепаратизмом чистой воды, но в нынешних условиях это был единственно правильный выход. В конце концов, разным нелепым полякам и финнам потом подарили независимость, неужели не заслужили ее мы, казаки?

С 18-го июня 1917 года генерал Каледин становится во главе войска Донского, проведя скорые выборы, как выборный Атаман (а не наказной, как при царском режиме) и с ним объединяются самозванные Атаманы Кубанского и Терского войск. Вскоре ему по праву и достоинству выпадает честь быть демократическим представителем от всего Казачества на Московском совещании в августе месяце. Отлично защищал разложившуюся армию бывший здесь генерал Алексеев, но еще выпуклее обрисовала сложившееся положение казачья декларация, прочитанная Донским Атаманом и названная изумленными газетами программной речью Каледина.

С точки зрения идеологии это был шах Временному правительству. Так как с ними говорил выборный представитель огромных народных масс юга России. И говорил он крайне неприятные для текущей власти вещи. Прекрасная по содержанию речь Каледина, уверенная по тону, полная патриотизма, открыто указывала Временному Правительству на смертельную опасность и беспредельную пропасть, над которой повисла Россия. В противоположность невнятной истерической речи Керенского, она с восторгом читалась всеми, рождая массу надежд.

Ценность выступления генерала Каледина на этом совещании состояла в том, что впервые за все время всеобщего революционного развала раздался твердый голос объединенной, крупной народной силы, а не голос партии, организации или комитета, обычно не имевших за собой никакой реальной силы.

Устами своего представителя, Казачество, как бы предопределило себе роль для будущего – выступления против тех, кто, пользуясь слабостью бездарного Временного Правительства, готовит гибель России. И действительно, примерно через полгода, выступив с оружием в руках против советской власти, казаки тем самым доказали, что заявление, сделанное в августе от имени Российского Казачества не было пустым звуком партийно-общественных деятелей, а явилось глубоко продуманным актом, вышедшим из глубины воли народа.

С этого момента именно генерал Каледин делается центром внимания всех, а в глазах Керенского становится "подлым контрреволюционером" и явным противником его взглядов и революционных идей, что и определило дальнейшее негативное отношение главы Временного Правительства к Донскому Атаману.

Все взоры устремляются на Дон, как на единственно чистый клочок русской земли, как на ту здоровую ячейку, которая может остановить гибель России. Именно этим и можно было объяснить, что когда во время Корниловского выступления появились совершенно фантастические сообщения "желтых" газет о движении казачьих частей на Воронеж и Москву, то это нашло живой и радостный отклик в наших сердцах.

Мы верили этому, не желая учитывать такой простой вещи, что весь Дон в полном составе воюет на фронте, а в области почти никого не осталось, только дети и старики. Мы забывали и то, что свыше 20 (а в июле месяце на эту работу было отвлечено около 40) казачьих полков все лето занимались ловлей дезертиров, а затем стали единственной надежной охраной для штабов и учреждений.

Вскоре после Московского совещания, мы явились свидетелями очередной подлой провокации Керенского.

В связи с выступлением Корнилова, Каледина внезапно объявляют мятежником и делают предметом яростной травли, в то время когда он, ничего не подозревая, спокойно объезжал неурожайные станицы Усть-Медведицкого округа Войска Донского.

Эту его рабочую поездку, при безумном содействии Керенского, извращенно истолковывают желанием Каледина поднять казачество против Временного Правительства. Чушь! Воистину этот Верховный идиот упорно пилил сук, на котором сидит, уничтожая всякую опору своей иллюзорной власти.

Видя в Донском Атамане своего прямого конкурента, не только человека большого государственного ума и крепкой силы воли, но главное опасаясь того огромного авторитета, который приобрел он в глазах и казачества и всех национально мыслящих русских людей, глубоко веривших, что Каледин найдет достойный путь, чтобы вывести казачество из сложных и запутанных обстоятельств, Керенский решается на очередную гнусную провокацию.

Очевидно и ему и его гнилым приспешникам, а затем дружку Ленину и Троцкому, не столько были страшны талантливые, с именами, но без народа генералы, сколько страшен и опасен был именно Каледин, за которым пошли Дон, Кубань и Терек. С целью подорвать престиж Каледина и тем самым обезглавить казачество, обезумевший Керенский 31 августа всенародно объявляет его мятежником, отрешает от должности, предает неправедному суду и требует его выезда в Могилев для дачи показаний.

А днем раньше демократический военный министр, этот клоун А. Верховский телеграфировал Каледину:

"С фронта едут через Московский округ в область Войска Донского эшелоны казачьих войск в ту минуту, когда враг прорывает фронт и идет на Петроград. Мною получены сведения о том, что станция Поворино занята казаками. Я не знаю, как это понимать. Если это означает объявление казачеством войны России, то я должен предупредить, что братоубийственная борьба, которую начал генерал Корнилов, встретила единодушное сопротивление всей Армии и всей России. Поэтому, появление в пределах Московского округа казачьих частей без моего разрешения, я буду рассматривать, как восстание против Временного Правительства. Немедленно издам приказ о полном уничтожении всех идущих на вооруженное восстание, а сил к тому, как всем известно, у меня достаточно".

Такое впечатление, что министр – бредит. Если у него достаточно сил, почему тогда его легко и без потерь спустя два месяца свергла шайка большевиков? Куда делись его хваленные силы? Одновременно с этим А. Верховский бомбардирует телеграммами революционный Ростов, две из них были адресованы к начальнику Ростовского гарнизона, следующего содержания:

"До моего сведения дошло, что генерал Каледин сосредоточивает казачьи силы в Усть-Медведицком округе, желая изолировать Донскую область. Я этого не допущу и разгоню казачьи полки. Телеграфируйте, чтобы избежать кровопролития. Генерал Верховский".

"Арестуйте немедленно генерала Каледина. За неисполнение приказания ответите перед судом. Генерал Верховский".

Таким образом, Каледину предъявляют нелепые обвинение, приказывают его арестовать, и в то же время, очевидно умышленно, не желают проверить достоверность предъявленных ему обвинений в мобилизации и сборе войск, что могло быть легко выполнено путем переговоров по прямому проводу с комиссаром Временного Правительства М. Вороновым, проживавшим тогда в г. Новочеркасске. Тут напрашивался простой совет вечно пьяному дегенерату-министру проспаться.

Наэлектризованная вышеприведенными телеграммами, открывшая для себя радости безбрежного мира наркотиков, революционная братия-демократия Новочеркасска, поддержанная Ростовскими, Царицынскими и Воронежскими полубольшевистскими организациями, отрядила небольшой отряд во главе с прославившимся своей подлостью и алкоголизмом есаулом Голубовым для ареста Каледина. Но последний только случайно ареста избежал.

Собравшемуся в начале сентября Войсковому Кругу Донской Атаман дал подробный отчет в своих действиях, доказывая свою невиновность, ложность и необоснованность предъявленных ему обвинений со стороны Временного Правительства и клоуна- военного министра А. Верховского. Рассмотрев всесторонне дело о "Калединском мятеже" Войсковой Круг вынес следующее постановление:

"Донскому войску, а вместе с тем всему казачеству нанесено тяжелое оскорбление. Правительство, имевшее возможность по прямому проводу проверить нелепые слухи о Каледине, вместо этого предъявило ему обвинение в мятеже, мобилизовало два военных округа Московский и Казанский, объявило на военном положении города, отстоящие на сотни верст от Дона, отрешило от должности и приказало арестовать избранника Войска на его собственной территории при посредстве вооруженных солдатских команд. Несмотря на требование Войскового Правительства, оно однако не представило никаких доказательств своих обвинений и не послало своего представителя на Круг. Ввиду всего этого Войсковой Круг объявляет, что дело о мятеже – провокация или плод расстроенного воображения.

Признавая устранение народного избранника грубым нарушением начал народоправства, Войсковой Круг требует удовлетворения: немедленного восстановления Атамана во всех правах, немедленной отмены распоряжения об отрешении от должности, срочного опровержения всех сообщений о мятеже на Дону и немедленного расследования, при участии представителей Войска Донского, виновников ложных сообщении и поспешных мероприятий, на них основанных.

Генералу Каледину, еще не вступившему в должность по возвращении из служебной поездки по Области, предложить немедленно вступить в исполнение своих обязанностей Войскового Атамана".

Итак, глупая провокация Керенского не удалась. В глазах казачества популярность генерала Каледина возросла еще больше.

С чувством глубокого возмущения читали мы сообщения газет о том, что ввиду создавшихся недоразумении с Донским казачеством военный министр А. Верховский по поручению Временного Правительства пригласил к себе заместителя председателя совета союза казачьих войск есаула А. Н. Грекова. Верховский как-то старался объяснить те странные телодвижения, при которых он в качестве командующего Московским округом, огульно обвинил казаков в мятеже и приказал войскам быть готовыми для воспрепятствования замыслам генерала Каледина.

Просто не верилось, что все это исходит от А. Верховского! Этот парень, не способный быть даже капралом полевой кухни, мне лично знаком, он работал бок о бок со мной в течение более года, среди нас в штабе 9-й армии, ничем себя не проявляя. Это был тот еще балбес! Одноразовая пешка! Из тех людей, что упорно штудируют весь курс лекций "Как управлять Вселенной, но оставаться при этом вне поля зрения санитаров". Звезд с неба Верховцев не хватал, зато рьяно лизал задницу новой власти и на революционной волне стремительно взмыл вверх, поднявшись аж до военного министра! Если бы не моя глупая принципиальность, то и я бы мог стать министром, сейчас туда берут всех идиотов, лишь бы они прилюдно не ссались под себя.

Острые приступы идиотизма часто проявлялись у господина Верховцева в крайне обостренной форме, что в конечном результате закономерно увенчалось его службой у большевиков. Я знал, что еще в молодые годы его жизни с ним произошел неприятный случай, показавший его неуравновешенность и ложное понимание воинского долга, многие из нас не без грешков, но так, вдруг сразу стать на преступный путь измены перед своей родиной? Это было выше моего понимания!

В дальнейшем разговоре с А. Н. Грековым, Верховский, ссылаясь на заявление казачьих частей, находящихся в Москве, что до получения указаний с Дона, они не могут стать на сторону самозванного Временного Правительства, обещал приложить все средства, чтобы создать между Правительством и казачеством отношения, основанные на взаимном доверии, и при этом выразил нелепое желание, чтобы генерал Каледин выехал в Могилев для дачи показаний демократической следственной комиссии, специально по этому поводу созданной из числа уголовников и тупоумных, причем особо подчеркнул, что генерал Каледин арестован не будет.

А. Н. Греков в ответ предложил ему предписать этой самозванной следственной комиссии в свою очередь поехать на допрос к генералу Каледину, не надеясь, что Дон отпустит Каледина в Могилев. На этом стороны и разошлись, напоследок послав друг друга в пешее эротическое путешествие. Цирк, да и только!

Читая подобные опусы в газетах, мы, конечно, негодовали, волновались, горячо обсуждали события, комментировали их, делали свои выводы и предположения, но дальше разговоров и споров дело не шло и однообразие тыловой жизни ничем не нарушалось.

Другого казачьего генерала, Петра Николаевича Краснова, героя Эфиопии, принявшего под командование в августе 1917 г. 3-й конный корпус (бывший генерала Крымова) находящегося в Царском Селе и сохраняющего верность Временному правительству, Керенский просто предал. Большевики до ужаса боялись Краснова и потому воздержались от своего выступления в августе и перенесли его на октябрь, беспрерывно интригуя и требуя через Совет солдатских и рабочих депутатов увода конного корпуса подальше от Петрограда.

В противовес этому Краснов подал Керенскому рапорт-доклад проекта создания сильной конной группы из надежных кавалерийских и казачьих частей с сильной артиллерией и бронеавтомобилями. Часть группы должна была находиться в самой столице, а другая-вблизи ее в постоянной боевой готовности. Проект принял командующий войсками Петроградского военного округа и передал его Керенскому, который сразу сообщил его большевикам, так как уже на второй день (после подачи рапорта) в газетах появился подробный его проект с основательной критикой и требованием немедленно убрать конный корпус Краснова подальше от Петрограда.

Керенский исполнил требование большевиков – конный корпус отвели в район городов Псков-Остров в распоряжение Главкому Северного фронта генерала Черемисова, явного сторонника большевиков. И он немедленно малыми частями стал разбрасывать его еще дальше от Петрограда.

К октябрьскому выступлению большевиков Керенский почти не имел войск, верных Временному Правительству. А гнусный предатель, генерал Черемисов открыто перешел к большевикам.

Глава 4

В ноябре месяце приток сведений к нам еще более сократился. Мы вынуждены были довольствоваться только тем, что случайно долетало до нас и, чаще всего, в изрядно искаженном виде. Под секретом передавалось, что Дон новоявленную власть большевиков не признал Всероссийской властью, и что впредь, до образования общегосударственной всенародно признанной власти, Донская область провозглашена независимой, в ней поддерживается образцовый порядок и что, наконец, казачья армия победоносно двигается на Москву, восторженно встречаемая радостным населением. Вместе с тем, росли слухи, будто бы Москва уже охвачена паникой; красные комиссары бежали, а власть перешла к национально настроенным элементам.

Из уст в уста передавалось, что среди большевиков царит растерянность, они объявили Каледина изменником и тщетно пытаются организовать вооруженное сопротивление движению, но Петроградский гарнизон отказался повиноваться, предпочитая разъехаться по домам.

Можно себе представить какие розовые надежды рождались у нас и с каким нетерпением ожидали мы развязки событий. К сожалению, в то время мы жили больше сердцем, чем холодным рассудком, не оценивая правильно ни реальную обстановку, ни соотношение сил, а просто сидели и ждали, веря, что ужасная гроза минует и снова на радость всем, засияет ласковое солнце.

Между тем, дни шли своей туманной чередой, а просвета все не было, хаос и бестолковщина постоянно увеличивались. У более слабых духом уже заметно росло разочарование, у других определеннее зрела мысль о бесцельности дальнейшего пребывания в армии, появилось и тяготение разъехаться по домам. Но, что нам делать дома? Как устраивать дальше свою жизнь? Как реагировать на то, что происходит вокруг? Все это, по-видимому, не представлялось ясным и отчетливо в сознании еще не уложилось. Видно было только, что неустойчивость создавшегося положения мучит всех и вызывает неопределенные шатания мыслей.

Между тем, обстановка складывалась такая, что необходимо было быстро решить вопрос – что делать дальше; требовалось выйти из состояния "нейтралитета", нельзя было дальше прятаться в собственной скорлупе разочарования и сомнений, казалось, надо было безотлагательно выявить свое лицо и принять то или иное личное участие в совершающихся событиях.

Делясь этой простой мыслью со своими сослуживцами, я чаще всего слышал один и тот же ответ:

"Мы помочь ничему не можем, мы бессильны, что либо изменить, у нас нет для этого ни средств, ни возможности, лучшее, что мы можем сделать при этих условиях – оставаться в армии и выждать окончания разыгрывающихся событий или с той же целью ехать домой".

Такая страусиная психология – занятие выжидательной позиции и непротивление злу, подмеченное мною, была присуща командному составу не только нашей армии. Ею оказалась охваченной большая часть и русского офицерства и обывателей, предпочитавших, особенно, в первое время, октябрьской революции, то есть тогда, когда большевики еще были наиболее слабы и неорганизованны, уклониться от активного вмешательства с тайной мыслью, что авось все как-нибудь само собой устроится, успокоится, пройдет мимо и их не заденет.

Поэтому, многие только и заботились, чтобы как-нибудь пережить этот острый период и сохранить себя для будущего. «Увы», однако, не унялось. Напротив, все продолжалось на полную катушку.

Можно сказать, что в то время их сознанием уже мощно овладела сумбурная растерянность, охватившая русского обывателя; они теряли веру в себя, падали духом, сделались жалки и беспомощны и тщетно ища какого-нибудь выхода, судорожно цеплялись иногда даже за призрак спасения. Чем другим еще можно объяснить, что во многих городах тысячи наших офицеров покорно вручали свою судьбу небольшим кучкам пьяных матросов и небольшим бандам бывших солдат и зачастую безропотно переносили все издевательства и лишения, терпеливо ожидая решения своей горькой участи?

Вынужденное бездействие сильно меня тяготило. Ужасно было думать о России и томиться без дела в тихом Румынском городке, проводя время в ненужных спорах, в обществе столь же праздных офицеров. Меня все чаще и чаще назойливо стала преследовать безумная мысль, оставить армию, пробраться на Дон, где и принять активное участие в работе. Дальнейшее пребывание в армии, по-моему, было бесцельно, а бездействие – недопустимо.

Из совокупности отрывочных сведений постепенно слагалось убеждение, что в недалеком будущем наш Юго-восток может стать ареной больших событий. Природные богатства этого края, глубокая любовь казаков к своим родным землям, более высокий уровень их умственного развития в сравнении с общей темной крестьянской массой, столь же высокая степень религиозности, патриархальность быта, сильное влияние семьи, наконец, весь уклад традиционной казачьей жизни, чуждый насилию и верный вековым казачьим обычаям – все это, думал я, явится могучими факторами против восприятия казачеством большевизма.

Уже тогда в нашем представлении Дон был единственным местом, где существовал порядок, где власть, как мы слышали, была в руках всеми уважаемого патриота, генерала Каледина.

Мне казалось, что Донская земля скоро превратится в тот район, где русские люди, любящие родину, собравшись со всех сторон России, плечо о плечо с казаками, начнут последовательное освобождение России и очищение ее от большевистского наноса. При таких условиях, конечно, долг каждого человека и гражданина быть там, и принять посильное участие в предстоящем большом русском деле, а не сидеть в армии, сложа руки и выжидать окончания событий под защитой своей шкуры румынскими штыками.

О своем решении оставить армию, я в средних числах ноября доложил командующему армией генералу Келчевскому, подробно мотивируя ему причины, побуждавшие меня на это. Анатолий Киприянович выслушал меня очень внимательно, но к глубокому моему удивлению, не высказал ни одобрения, ни порицания такому моему решению. Мое заявление он встретил равнодушно, и выразил лишь определенное сомнение в благополучном достижении мной пределов Донской области.

Помню точно, что такое же безразличие я встретил и со стороны нового начальника штаба генерала В. Тараканова и большинства моих сослуживцев. Только в лице пары или тройки из них, я нашел сочувствие моему решению, что послужило мне большой моральной поддержкой для приведения в исполнение моего замысла. Чрезвычайно были характерны и не лишены исторического интереса рассуждения большинства моих соратников по поводу моего отъезда, являвшиеся отражением тогдашнего настроения огромной массы нашего офицерства. В главном, они сводились к следующему тезису, что де на Дону казаки ведут борьбу с большевиками, ты – Поляков – казак и потому, если желаешь, то можешь ехать к себе.

Именно такова была тогда потребительская психология нашего офицерства, и лучшим доказательством этого служит то, что несколько позднее из целого Румынского фронта, насчитывавшего десятки тысяч офицеров, полковнику Дроздовскому удалось повести на Дон только лишь жалкие несколько сотен. Остальная масса предпочла остаться и выжидать, или распылиться, или отдаться на милость новых властелинов России, а часть под сурдинку даже перекрасилась, если уж не в ярко-красный, то, во всяком случае, в довольно заметный розовый цвет.

Возможно и то, что не всякому было по силам оставить насиженное место, или лишиться заслуженного отдыха после войны и с огромной опасностью для жизни снова спешить куда-то на тревожный Дон, в полную неизвестность, где зовут выполнять долг, но не обещают ни денег, ни чинов, ни отличий.

В разговоре со мной генерал Келчевский, между прочим, предупредил меня о том, что все поезда, идущие на Дон, тщательно обыскиваются, офицеры и вообще все подозрительные лица арестовываются и нередко там же, прямо на станциях, расстреливаются. На это я беспечно ответил, что все это мне кажется сильно преувеличенным. Опасные места можно обойти и все-таки добраться до Новочеркасска.

– Кроме того, – бодро продолжал я, – говорят, будто бы в Киеве существует особая организация, облегчающая офицерам переезд на Дон в казачьих эшелонах. Выжидать бессмысленно, цены вниз не пойдут, господин генерал. Со всем уважением, цены не пойдут вниз. Цены никогда не падают. А если Дон желает драться, то ей-богу, я должен быть там!

Это было чистой правдой, инфляция росла, шлюхи и продавцы алкоголя не успевали загребать деньги, а цены на жилье стремительно взлетали вверх.

– В таком случае, – сказал мне Анатолий Киприянович – в добрый час, авось еще увидимся.

И он зажег сигару, а потом бросил спичку в пепельницу.

В двадцатых числах ноября, я стал готовиться к отъезду. Официально считалось, что я еду в отпуск к родным на Кавказ. Для сокращения времени, было бы очень удобно автомобилем доехать до Каменец-Подольска, а оттуда уже по железной дороге до Киева.

Но вопрос этот осложнился тем, что автомобильная команда штаба армии, уже вынесла очередное революционное постановление – не давать офицерам автомобилей, за исключением случаев экстренных служебных командировок. Само собой разумеется, моя поездка никак не могла подойти под "экстренную", но, тем не менее, я решил попытать счастья. При этом я учитывал то обстоятельство, что мой личный шофер и его помощник, обслуживавшие меня в течение долгого времени, как я мог заметить, по-прежнему относились по штату к моей команде, сменив лишь привычное обращение, "Ваше Высокоблагородие" на "Господин Полковник".

Взяв телефонную трубку, я позвонил в автомобильную команду штаба и, назвав себя, спросил, кто у телефона. Услышав ответ – дежурный писарь, я привычным тоном, как всегда делал, сказал:

– Передайте кому следует, чтобы завтра к 8 часам утра к моей квартире был бы подан мой автомобиль, поездка дальняя, бензину необходимо взять не менее 6 пудов, а также и запасные шины.

К своему удивлению, я услышал, как и раньше, обычное:

– Слушаюсь, Господин Полковник.

Этот случай показал, что иногда крикливые постановления делались командами только с целью создать шумиху и не прослыть отсталыми и, как часто, воинские чины, услышав привычное и знакомое им приказание, тут же забывали все ранее вынесенные резолюции и привычно выполняли то, что делали раньше и к чему были приучены.

Но все же, надо признаться, особой уверенности, что я завтра получу свой автомобиль, конечно у меня не было, и я все время томился мучительными сомнениями. В приготовлениях к отъезду и прощании с друзьями, незаметно прошел день. Когда же все уже было готово, мне стало как-то не по себе, сделалось ужасно грустно и не хотелось покидать армию, с которой, проведя всю военную компанию, я уже успел сродниться.

Невольно меня охватило жуткое чувство ужаса перед неизвестностью, стало страшно отрываться от насиженного места и одному пускаться в трудный путь, полный опасности, неожиданности и препятствий. Мне понадобилось огромное усилие воли, чтобы совладать с собой и побороть колебания. Вся ночь прошла без сна, в анализе и оценке этих, неожиданно нахлынувших переживаний. Около 8 часов утра мои грустные размышления были прерваны шумом мотора автомобиля, подкатившего к дому. Сомнения рассеялись, отступления быть не могло, надо было садиться в машину и ехать.

Наступил последний момент трогательного прощания с моим верным и преданным вестовым, Лейб-Гвардии Павловского полка, Петром Майровским, состоявшим при мне еще в мирное время. Он не мог сдержать горьких слез и плакал при расставании, как ребенок. На его попечение я оставлял все свои вещи и коня, а конного вестового А. Зязина, столь же мне преданного, брал с собой, в виде телохранителя до Киева, намереваясь оттуда отпустить его в Петроградскую губернию, где у него была семья.

Наконец, все было готово, и мы двинулись в путь. С чувством тяжелой грусти, я навсегда оставлял родную мне армию, сердце болезненно сжалось при мысли, что никогда уже не придется увидеть ее, как некогда мощную, гордую, в полном блеске ее славы одержанных побед. В голове, одна за другой мелькали картины славного прошлого, свидетельствовавшие о бесконечно дорогом, светлом, и несравненно лучшем, чем была наполнена горькая действительность. Автомобиль быстро нес меня в неизвестность, где меня ждали приключения, или подвиги, или авантюры, неведомое будущее скрывалось непроницаемой завесой.

По пути я заехал за подпоручиком А. Овсяницким, молодым офицером связи штаба нашей армии, братом моей невесты, так же ехавшим, как и я, в "отпуск". К вечеру мы благополучно добрались до Каменец-Подольска.

Пролетарский переворот быстро распространялся по стране. Советы стали господами положения в городе и деревне. На станции мы застали обычную картину: толпы утративших воинский вид полупьяных солдат хозяйничали на вокзале. В воздухе висела отборная брань, забористый мат, смех, крик, раздавались угрозы по отношению к растерявшейся и запуганной администрации железной дороги.

Продолжительные переговоры моих шоферов и вестового Зязина, выразившиеся временами в довольно откровенной матерной перебранке, а временами в таинственном нашептывании наиболее активным "товарищам", увенчались полным успехом, и я, с подпоручиком Овсяницким, были водворены в большое купе первого класса, перед дверью которого, в коридоре, в виде грозного сторожа-цербера растянулся мой вестовой.

Здесь, кстати сказать, я впервые на деле увидел явные достижения Октябрьской революции, столь импонировавшие буйной толпе и низам населения. Уже не было ни контроля документов, ни билетов. Каждый человек ехал там, где ему нравилось, и куда он хотел, как полностью свободный гражданин самого свободного в мире государства. Свобода в крайней степени! Особенно если она подкреплена кулаками, а еще лучше винтовкой и револьвером.

Главари революции правильно учли психологию черни и отлично поняли, что такими видимыми подачками создадут из подонков общества ярых себе приверженцев. Какой замечательный результат! Всего около месяца в стране царит хаос и смута, но люди уже позабыли, что можно ездить первым классом, просто садясь в вагон и занимая места, согласно купленным билетам, без возни и драки, чинно беседуя с соседями… Я не буду останавливаться на описании моего путешествия. Скажу лишь то, что длилось оно уже около трех суток.

Отмечу также, что первое время, после отхода поезда, неоднократно были попытки проникнуть в наше купе, но мало-помалу, они прекратились. Дело в том, что мой вестовой Зязин подкупив наиболее буйных "товарищей" – кого колбасой и салом, кого папиросой, кого какими-то обещаниями, завоевал себе привилегированное положение и почти до самого Киева я ехал никем не тревожимый, несмотря на то, что мой спутник сошел на половине пути, и я оставался в купе совершенно один. Только несколько часов назад лихой напор солдат и мешочников, двигающихся в столичный город нового государства сепаратистов – УНР, возникшего в пору смуты, смел все преграды и ворвался к нам, заполонив все вокруг. Цунами тел снесло все барьеры и заслоны и затопило купе. Ничего потерпим, скоро Киев.

Глава 5

Тут меня разбудили, уже приехали, Киев. Толпа меня вынесла на грязный перрон. Мыть его будут теперь уже только при немецкой оккупации. Черт возьми, я все еще в теле Полякова! Что делать? Первым делам здесь же, на перроне, я попрощался со своим верным вестовым Зязиным. Все равно здесь мы расстаемся, а еще не хватало тому заметить, что "барин переродился". Да и вечер уже, скоро ночь наступит.

Пребывая в состоянии полной обескураженности, я все же как-то сумел поймать извозчика и заселиться в гостиничный номер. Думаю, в этом мне помог автоматизм Полякова, сейчас я пребывал не в том состоянии, чтобы что-то делать осмысленно. Лишь лежа в одном исподнем на кровати в гостиничном номере, еще дышавшей прежним постояльцем, я позволил себе расслабиться и предаться размышлениям о делах наших скорбных.

Мысли постоянно скакали. «Нахлынули воспоминания», называется! Итак, Поляков. Иван, что уже хорошо, так как я к своему имени уже привык. Путаться не буду. Как я мог заметить, это был еще тот фрукт, тот еще кадр, со своими огромными тараканами в голове. Хотя, в общем-то, Поляков был до скучного нормальным человеком. Трудяга, ни любовниц, ни скандалов. Но, какого черта он поперся на Дон, через все выставленные блокпосты? Расстреляют его на первом же попавшемся, у стены кирпичной, и имени не спросят. Твою мать! Сидел бы тихо себе в Румынии, считай уже в эмиграции.

Кроме того, я уже как-то привык, что красные это хорошо, это здорово. В конце концов, они же оказались победителями, а я не хочу оставаться в стане проигравших. "Мудрый полководец лишь тогда ищет битвы, когда победа достигнута". Но с таким причудливым персонажем, чья непримиримая позиция всем хорошо известна, к красным мне дорога закрыта. Посредством дурных слухов я могу быстро превратиться в одного из отмороженных потенциальных руководителей Белого движение, потом никак не отмоешься.

Диктатура пролетариата по Ленину как раз и предназначена для уничтожения подобных мне личностей и классов. К тому же, главная Ленинская мысль – о крайнем вреде оппозиции, о невыносимости прений и о том, как хорошо было бы со всем этим раз и навсегда покончить. Так что, там, у красных, мне будет отчаянно неуютно. К тому же, у большевиков, уже моих прямых конкурентов – целая толпа. Пряников сладких всегда не хватает на всех, а тут очередь руководить уже как до Китая раком. Нужно было записываться в партию в 1912 году, край летом 1917года. А сейчас большевики стали властью и лишние люди в руководстве им не нужны.

Максимум мне грозит стать привлеченным специалистом – так называемым "военным спецом". Но вот беда – специалист, сейчас из меня аховый. Слишком мало знаний! Воспоминания Полякова идут урывками, через пень колоду, так что штабная работа на современном этапе для меня тайна за семью печатями. Не совсем, конечно, что-то можно вспомнить, но даже юный выпускник юнкерского училища в данной теме шарит больше меня.

Опыт же 21 столетия для меня абсолютно бесполезен. Нет там ничего на нужную тему. А становится в очередь на биржу труда мне как-то не с руки! К тому же я Вам не "ударник", чтобы вторую жизнь жалованием жить, нормы перевыполнять, получать ставки за лучшие плавки, в прошлой жизни мне все это уже надоело до чертиков.

Конечно, можно разыскать Сталина и петь ему томным голосом про промежуточный патрон и командирскую башенку. Но сейчас Сталин, сын сапожника-алкоголика, до обороны Царицына почти некому не известный персонаж. Мрачный, обросший волосами и неряшливый горный абрек с экзотическими взглядами. В период Октябрьской революции Сталин более чем когда-либо воспринимал свою карьеру как ряд неудач. Всегда являлся кто-нибудь, кто его публично поправлял, затмевал, отодвигал. Этот повар умеет готовить только острые блюда! Так что не стоит…

Фишка заключалась в том, что в голове у меня – пусто. Шаром покати! Я не помню даже дату окончания Первой Мировой Войны. Где-то в конце 1918 года. Но думаю, что многие уже догадываются о том же. Число победителей конечно, так как конечно число трофеев. В войну вступили США, значит Россию из числа держав победительниц – долой. А я думаю, что дата начала и окончания уже следующей Мировой Войны здесь пока никого не интересует. Кроме того, здесь подобных предсказателей – выше крыши. У каждой церкви сидят истеричные блаженные и рассказывают о будущем. А в городах полным полно салонных "повелителей духов".

Кроме этого, в копилку своего сознания, я отложил тот примечательный факт, что немного знаком с Берией. С тем самым, Лаврентием Павловичем. Провокатор и жулик проснулись в нем в детские годы, еще в Сухумском начальном училище. Редкая кража или донос совершались там без его личного участия – прямого или косвенного. В нем весьма гармонично уживаются подлость и мздоимство. Этот молодой мошенник попал в действующую армию у нас в Румынии, чтобы не сесть на гражданке. Мол, рядовой искупит свои прегрешения кровью, война все спишет. Но юный ловкач у нас на фронте долго не засиделся и через пол года слинял оттуда, где-то раздобыв необходимую справку, что он хронически больной и поэтому должен быть демобилизован.

Но все же я его мельком видел, как и он меня. Даже он работал у меня как-то на одном из объектов. А главное, он про меня слышал. Удачно складывается. Нарком Берия будет курировать великие Союзные стройки, а он меня знает еще по молодости, как неплохого организатора строительных работ. Осталось дожить еще до этого счастливого момента лет двадцать, что, учитывая мой нынешний возраст – задача не из легких. Сам же Берия до 1920 года будет играть роль мелкой шестерки на побегушках.

Кстати, о возрасте. Второго шанса что-то не получается. Поляков моложе меня всего на одиннадцать лет. Правда, он уже полковник, в отличие от меня, которому подобная должность совсем не светила. Но сейчас это скорее минус. При царском режиме Поляков мог бы уйти в отставку генералом и прекрасно жить в свое удовольствие на генеральскую пенсию. А сейчас не скажешь, что офицером ты стал случайно, так карта выпала. Из казаков, да еще штабной, да еще полковник! Все в масть! И как мне теперь к красным прибиваться? И стоит ли? Я им бесполезен, а они даже своих не щадят в мясорубке революции.

Так люди, принесшие "красным" победу на фронтах гражданской войны: командующий Первой Конной Армией Думенко, и командующий Второй Конной Армии Миронов, как только дело стало идти к финалу, оба были сразу арестованы и расстреляны. Ибо не чего себе приписывать заслуги коллектива. В частности, принижать гениальное руководство товарищей Ленина и Троцкого. А все достижения репрессированных были приписаны Буденному (вкупе с Ворошиловым) который звезд с неба не хватал и был только одним из безынициативных заместителей Думенко.

Сам же Буденный командовал армией всего в двух компаниях: с поляками, где его ожидал полный разгром, и с Врангелем в Крыму, где основную работу за него сделал знаменитый Нестор Махно, которому обещали отдать Крым под анархистскую республику. Махно, кстати, после дела тоже хотели арестовать и расстрелять. Так что еще не понятно, стоит ли мне к красным лезть. Дураков у них и так переизбыток, а умным там быть очень опасно для жизни.

Сейчас мне, очевидно, требовалось просто выжить. Инстинктивно мне хотелось сесть на поезд и вернуться обратно в Румынию. В штабе 9 армии сказать, что не доехал. Но это тоже не выход. Сегодня 1 декабря 1917 года, как я узнал у администратора гостиницы. 23 февраля – красный день календаря, это у нас разгром Красной Армии от немцев, принятия германского ультиматума и дальнейшее бегство новой власти из прифронтового Петрограда в тыловую Москву.

А это значит, что в Румынии уже долго не просидишь. Фактически одновременно с Брестским миром Румыния заключит свой сепаратный мир с немцами, отдаст Болгарии южную Добруджу и выйдет из войны. Русские войска или будут интернированы и попадут в германские лагеря, или немцы создадут военные части типа того же Дроздовского и погонят их впереди себя, прошибать бреши в обороне большевиков. Все эти варианты меня совсем не устаивают. В плен лучше не попадать. До фашизма и нацизма еще впереди море времени, но уже сейчас немцы относятся к русским как к неразумным животным.

Красный Крест уже работает, посещает наших пленных, так что истории рассказывают такие, что аж дух захватывает. Германские лагеря для военнопленных уже сейчас называют не иначе, как "лагеря смерти". Немцы могут убить пленного, если ты перечишь и не слушаешь приказов, легко могут избить, покалечить, отрезать пальцы, пытать. Пока все это не получило поддержку господствующей идеологии, все сваливают на эксцессы, перегибы на местах, усердие исполнителей. Но пленным от этого не легче. Немецкого языка я не знаю, свою значимость не покажу. На общем основании? Покормят помоями раз в пару дней – уже неплохо. А то ведь и на каменоломни загонят, где и сгинешь. В Африке немцы несколько сотен тысяч душ сгубили буквально за несколько лет, просто потому, что они им там были не нужны. А к чему я им? Зачем меня кормить? Какую пользу им это принесет? Не любят нас немцы. Не уважают. Для них русский – словно и не человек, а так, что-то второго сорта. Дикарь. Казаков же немцы вообще считают кровожадными людоедами, пожирающих немецких детей на завтрак.

На фиг мне такое счастье! А прятаться в Румынии под видом гражданского лица – тоже не вариант. Меня многие хорошо знают как офицера штаба армии, считай, все будут принимать за русского шпиона. А значит, по закону военного времени, просто пристрелят на месте и все.

Так что назад ехать бесполезно, фронт будет ускоренно двигаться сюда. Оставаться здесь? Посмотрим, как вариант. Приободренный, я вышел из гостиницы. Будем осваиваться в этом мире!

Везде была невообразимая сутолока и бестолочь, Киев с внешней стороны, как мне казалось, очень тут изменился к худшему. Меньше, грязней, примитивней. Зато жизнь стреляет фейерверком! Прежде всего, бросилось в глаза, что лихорадочный темп местной опереточной, беспечной и веселой жизни, – бьется и фонтанирует так сильно, как только возможно. В то же время, поражала безалаберность и роскошь этой жизни. Кафе, рестораны, и разные увеселительные заведения были битком полны беспечных посетителей, начиная от лиц весьма почтенных и незапятнанных, во всяком случае, в своем прошлом и кончая весьма странными субъектами, репутация коих и раньше, а теперь особенно, была крайне сомнительна.

Ряд полулегальных кабаре предлагал за большие деньги всё, от паюсной икры до французского шампанского. За столиками, разряженные, подмалеванные и оголенные женщины в обществе многочисленных поклонников, беззаботно проводили время и их веселый говор, смех, стук посуды и хлопанье открываемых бутылок, изредка заглушался звуками веселой музыки.

А над окнами, залитыми светом электричества, на тротуарах и улицах шумела праздная, завистливая, по составу и одеянию, порой чрезвычайно вычурному и фантастическому, пестрая толпа. Все куда то шло, передвигалось, спешило, все жило нервной сутолокой большого города. Весь этот человеческий улей гудел на все лады. В воздухе стоял непрерывный шум от разговоров, восклицаний, смеха, трамвайных звонков, топота лошадей и резких автомобильных сирен. Весьма тут недурно, даже для меня.

Наблюдая эту красочную картину, я размышлял, как такая бессмысленная, глумливая толпа сумела сделать русскую революцию. С другой стороны революция – это не бином Ньютона, тут думать не надо! Вооруженная толпа дезертиров, черни и вообще мерзких подонков общества, науськиваемая на офицеров и других граждан, стоявших за поддержание порядка, начала быстро углублять начатую провокаторами революцию, рукоплеская кровавым ораторам, кровожадно и жестоко уничтожая и сметая все на своем пути. Еще со времен древней Византии толпа оставалась верной самой себе: коленопреклоненная и униженная перед победителем и человеком сильным, она, как лютый зверь, бросилась, мучила и безжалостно терзала всякого низверженного и беззащитного.

Сильно бросалось в глаза обилие офицеров, причем в мундирах, в отличии от меня. Сколько же Вас тут! Не будет ошибочным утверждать, что на каждые 10 человек Киевской массы приходился один офицер. В Киеве в это время осело уже около 35–40 тыс. офицеров, из которых подавляющее количество грядущий большевистский натиск встретило крайне пассивно. В стиле побитых собак!

Да какие это офицеры? Качество людского материала подкачало! Как говорят японцы, самурай без меча подобен самураю с мечом, но только без меча. То есть офицеры-самураи были не те люди, в общении с которыми хамство сходит с рук. Эти же жалкие личности, не достойные названия офицера, состоящие сплошь из бывших лихих бабников, мотов и гуляк, просто какое-то недоразумение! Все они тут имеют что-то от Буратино. Такие же деревянные! Все такие напуганные, что уже не похожи на людей. Изящная «белая кость» старого русского офицерства оказалась весьма далека от того иллюзорного идеала, в который пытались ее облачить эмигранты после 1917 года.

Все оказались сделаны из одного теста – из дерьма. Оторванные при весьма тревожных обстоятельствах от своего привычного дела, оставленные вождями и обществом, отвыкшие думать, привыкшие всегда действовать лишь по приказу свыше, господа офицеры в наиболее критический момент были брошены на произвол судьбы и предоставлены самим себе…

Ума и инициативы они не проявили. Обрести себя в бою не желали. Начались злостные нападки и беспощадная их травля…Они растерялись…

Запуганные и всюду травимые, ставшие ввиду широко развившегося провокаторства крайне подозрительными, они ревниво таили свои планы будущего, стараясь каким-либо хитроумным способом сберечь себя во время наступившего лихолетья и будучи глубоко уверены, что оно скоро пройдет и они вновь понадобятся России. Не понадобятся! Забавно, что многие наивные идиоты верят в то, что открывающееся через месяц 5 января 1918 года в столичном Петрограде Учредительное Собрание, выборы в которое депутатов уже прошли, что-то решит и сразу станет лучше.

Злободневной темой (впрочем, как во все времена) в Киеве была показная украинизация. Она быстро входила в моду, ею увлекались, она захватила видимое большинство и находила отражение даже в мелочах жизни. Все вне этого отодвигалось на задний план. В глухих местах люди диковаты, но особенно самолюбивы. Они телку приласкают, непутевому бычку погрозят, свинью обругают и пожалеют, и каждой твари дают имя человеческое. При этом ощущают себя повелителями Мира. Крушение имперских амбиций вызвало здесь неизбежный рост националистических настроений. Им претит быть в составе Империи. Им хочется лежать на обочине. Пусть в полном ничтожестве, но незалежно и самостийно.

Какие-то слабоумные гайдамаки с явной патологией головного мозга (народец все больше ушлый и политически подкованный), в смешных синих жупанах таскались по Киеву с лестницами, снимая вывески на русском языке или закрашивая их… Неукраинское, как отжившее и несовременное, всячески преследовалось. Это коснулось и меня, так как нельзя было, например, получить комнату, не доказав своей лояльности к Украине и не исхлопотав предварительно соответствующего удостоверения в комендатуре. Когда я вчера вселялся в гостиницу, то наврал, что скоро принесу такое. Теперь же я вынужден был посетить местную жовто-блавкитную комендатуру.

Зайдя в комендантское управление, я стал наводить справки о том, каким путем скорее и без особых процедур можно получить нужные мне удостоверения, чтобы не попасть в категорию неблагонадежных. Оказывается, одним тут не отделаешься.

Внутри было жутко накурено, густой табачный дым нахально стлался под потолком помещения сплошной сивушной пеленой, медленно кружась вокруг старинной люстры. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что во главе наиболее важных отделов этой комендатуры стоят хорошие знакомые и даже друзья моего персонажа – Полякова. Хотя встретить в текущей тревожной обстановке знакомых я и не надеялся и не хотел. Но знаете, как это бывает? Вы приезжаете в незнакомый город, испытывая жажду, и первый, с кем сталкиваетесь в ближайшей рюмочной, оказывается вашим школьным приятелем. Думаю, это работа провидения.

Со всех сторон раздались приветливые отклики, на которые я вынужден был откликаться с показной улыбкой и деланной радостью. Сейчас нельзя доверять ни своим, ни чужим. Благодаря знакомствам и старым друзьям, ставшими почему-то теперь ярыми и щирыми украинцами, мне легко удалось преодолеть все предварительные формальности, но далее дело не двигалось. Встретив одного из фронтовых знакомых, мы оба довольно искренно обрадовались и первые мои слова были:

– Да разве ты украинец? Когда это ты стал таковым?

Увидев, что мы одни в комнате, он, смеясь, искренно признался мне, передавая свой чувственный опыт:

– Я такой же украинец, как ты негр, суди сам: совершенно случайно я очутился в Киеве, есть что-то надо, а денег нет. Искал себе службу и нашел ее здесь, но должен изображать из себя ярого украинца, вот я и играю на публику. А так для меня украинский – как язык собак.

У знакомого было круглое близорукое лицо, говорившее о пронырливости и веселом нраве. При каждом слове, он подмигивал почему-то одним глазом, как бы стараясь дать понять, что он знает о чем-то больше других, и при этом скалил без причины зубы, из-за чего мне остро захотелось дать ему в морду.

Такая вот, бесхитростная, ничем не прикрытая голая правда. Такие вот дела. Впрочем, потратив немного денег я тоже, согласно полученных справок, стал ярым украинским патриотом. Но, не скажу, что подобные порядки мне понравились. Надо бы пристрелить парочку ширых украинских патриотических негодяев, чтобы подобная гнусная погань не размножалась!

Вернувшись в номер, я подумал, что деньги у меня так же конечны, и надо как-то их зарабатывать. К тому же время сейчас горячее. Пока существует первоначальный бедлам можно проскользнуть куда угодно и многое сделать, но далее все это станет невозможным. В конце концов, именно сейчас я пока могу проскользнуть на Дон, оттуда в Астрахань или Баку, а оттуда уже в нейтральную Персию. Беженцев из России в Иране будет несчетное количество. А там, прощай война и можно жить в свое удовольствие. Впрочем, в Баку турки войдут, как я помнил из трагической судьбы бакинских комиссаров. Но, это все мелочи.

Проснувшись на следующее утро, я уже имел в голове очередную порцию информации. Немного все устаканилось, кусочки пазла сложились в целую картину. Я вспомнил такого исторического персонажа как Поляков, когда-то мне пришлось читать его мемуары. Большой плюс в том, что этот человек в горниле гражданской войны уцелел. Он благополучно добрался до Новочеркасска, и там стал одним из руководителей штаба в армии Каледина. После чего этот человек решил стать рекордсменом среди болванов.

В Новочеркасске он установил в армии жесткие порядки, решив показать всем – как надо работать. Верно решил оторваться, отдохнуть душой. Проведя полевые телефоны куда только можно, он обрушил на Донскую Армию целый вал требований ежедневных справок, отчетов и докладов, чем изрядно всех утомил. Донская Армия тогда состояла приблизительно из четырех сотен человек. Половина из них были юные гимназисты, сбежавшие в армию как на праздник непослушания. Другая половина состояла из умудренных опытом боевых офицеров, которые отнюдь не горели желанием слать бесполезные отчеты зарвавшемуся штабисту.

Расплата не заставила себя долго ждать. Красные приближались, армия готовилась к эвакуации. Поляков за своим ворохом бумаг благополучно ни о чем не подозревал. В один прекрасный момент, когда Поляков отбыл из штаба домой отобедать, армия снялась с места и ушла. В город вошли красные, а Поляков был вынужден полтора месяца прятаться в городе, пока восставшие казаки не перебили всех красных, повесив их озверевших главарей: Подтелкова и Кривошлыкова. А те в этот период обильно лили казачью кровь, словно водицу.

Жестокая шутка удалась на славу. Поляков и дальше продолжал свою работу в белых штабах, но, сделав должные выводы, уже не выказывал особого энтузиазма. На передовую в первые ряды он не лез, стал целым начальником штаба у Краснова (считай по-нашему заместителем областного губернатора), так что благополучно пережил всю гражданскую войну и эвакуировался из Новороссийска за границу.

Судьба его начальника, революционного командующего 9-й армией в Румынии Келчевского, еще более показательна. Она прямо говорит то, что спокойно отсидеться в Румынии или же в Киеве совсем не вариант. Эвакуировавшись из Румынии, разочарованный в революции Келчевский надолго застрял в Киеве. Здесь он вынужден был вступить в ряды бандитской армии украинского гетмана Скоропадского (ставшего Гетманом милостью германского кайзера Вильгельма). Пробившись в дальнейшим на Дон, Келчевский там был презираем своими товарищами за службу в шароварной украинской армии. Никто не хотел иметь с ним дело, пока тот же Поляков не взял его к себе шестеркой на подхват. Все это наводит на определенные размышления, что надо прорываться на Дон, пока еще есть такая возможность.

Пока я буду действовать в рамках реальной истории, мне ничего не грозит. Почти. Или у меня есть выбор? Дон сейчас самое безопасное место для офицера. Особенно если не участвовать во всяких бестолковых "Ледяных походах", а отсидеться, как все умные люди, с Походным атаманом Поповым в Сальских степях. А пока рыпаться – смысла нет. Кроме того, в прошлой жизни я подобных высот не достиг, так что хотелось почувствовать себя в шкуре большого начальника. Надо застолбить вожделенную делянку. Красные мне такого места не предложат.

Мыслей в голове бродит много, но они все какие-то бестолковые, а умирать по собственной глупости мне отчего-то совсем не хочется. Сделав такой вывод, я почувствовал заметное облегчение, как будто целый небоскреб упал с моих плеч. Дома легче, там стены помогают.

Кроме того, Россия страна очень богатая. Сотни лет тут все воруют, вывозят за границу, а богатства все не истощаются. Так что если уж я тут оказался, то надо уходить не с пустыми руками. Все равно все разворуют. Большевики будут возить целыми саквояжами бриллианты на Запад, якобы для диктатуры пролетариата. Все эти советские дипкурьеры в швейцарские банки будут лакомыми кусочками. Кроме того, тот же Ростовский банк ограбят беженцы поляки, которых в Ростове приютили, после того как Варшаву взяли злобные немцы. А зачем нам поляки?

Чехи, совершенно утерявшие тормоза, пользуясь хорошим к себе отношением как к «братушкам», на память о России, прихватят с собой эшелон с золотым запасом страны. Сейчас этот запас хранится где-то в Екатеринбурге на Урале, но золота в стране много. В каждом областном центре есть отделение Государственного банка, где хранится золото и серебро, и другие ценности, просто их нужно изъять. С каждого города большевики вывозили такого добра целый вагон. Правда, золото мне в большом количества в отличии от бриллиантов с собой не уволочь, руки отвалятся, но можно подумать о том, чтобы угнать какой пароход с Волги с парой тонн этого желтого металла в Персию.

Потребность взять что-то с побежденного, по-моему, заложена в человеке генетически. Неубиенная классика! Дело святое, благородное и очень выгодное. Африканский воин съедает печень побежденного… Наполеон, прекрасно понимая это чувство, всегда отдавал захваченный город на разграбление солдатам. Бойцы Первой Конной, как лихо рассказывал один из них, профессор Венжер (известный тем, что однажды вступил в дискуссию со Сталиным), ворвавшись в Крым, первым же делом бросались грабить усадьбы. Не я первый, не я последний. К тому же, долг Родине я в прошлой жизни уже отдал с избытком, так что, нежданные бонусные годы можно для разнообразия попытаться прожить для себя.

В дальнейшем, когда все успокоится, мне не трудно будет вернутся в Россию, в качестве иностранного капиталиста, сочувствующего Советской власти. Взять у большевиков иностранную концессию на якутские алмазы и создать компанию АЛРОСА. Большевикам алмазы не нужны, они и то, что им досталось от царского режима, будут годами выковыривать из окладов икон и старинных орденов и чемоданами возить за границу, раздавая всем желающим на дело мировой революции, спуская за это время чудовищные деньги в сортир, а я человек скромный, мне и они сгодятся.

Так что придется побегать, подготовится, похлопотать, чтобы для начала пробраться на Дон. Стать жертвой одичавших патрулей, разноцветных пышущих энтузиазмом добровольцев: красных, зеленых или серобуромалиновых, мне не хотелось. Страшное и кровавое наступает время. "Новая власть" творила скорый суд и расправу. Все это быстро снимает все психологические барьеры.

Тугая спираль террора будет закручиваться по нарастающей с каждым днем, так что уже сейчас нужно сделать для себя определенный вывод, что нужно сразу бить первым. Отставим всякий гуманизм пока в сторонку, такие тут не выживают. До конца дела прольются такие океаны крови, что можно начинать действовать уже прямо сейчас, пара или десяток лишних трупов на весах истории ничего не значит. Одним уродцем больше, одним меньше – не принципиально. Так, что будем готовиться к бойне.

Если человек постоянно оружие не носит, то, нацепив на себя, время от времени он его ощупывает, вроде как старается убедиться в том, что оно на месте. Или там не развернулось неправильно. Так все и палятся. В конце гражданской войны станет нормой внезапно стрелять из кармана пальто и шинели, а сейчас этим приемом почти никто не пользуется. Оттого, что неудобно. Стандартный армейский револьвер Смит-Вессон, как у меня, в кармане цепляется, как-то нужно взвести собачку курка и умудриться выстрелить, а это задача не из легких.

Так что мне нужно найти модистку, чтобы она перешила мне правый карман под подкладкой. Заодно и патронов подкупить. Кроме того, глушитель мне сейчас не сделать, но можно будет купить маленькую перьевую подушку "думку" и носить ее с собой в узелке. Звук выстрела она если и не приглушит, то исказит, а это уже хорошо. Пойдет на первое время, пока не соображу себе нормальный глушитель. Глушители уже лет двадцать как известны, но применяются пока одними охотниками – джентльменство на войне всё ещё не изжило себя. Ничего, это быстро пройдёт.

Кроме прочих дел, я по несколько раз в день, посещал железнодорожный вокзал, надеясь, что именно там легче всего ориентироваться, особенно, если встретишь пассажиров, приехавших с юга. Поезда на юг, в частности на Ростов не шли. Совсем, хоть ты тресни. А ценное время буквально утекало сквозь пальцы. Сейчас каждый час – на вес золота.

Железнодорожная станция представляла сплошное море воинских эшелонов, ожидавших отправки. Вот стоит санитарный эшелон. Персонал военно-санитарного поезда состоял в основном из женщин. Это были сестры милосердия и санитарки, в большинстве своем, совсем еще девочки, недавние школьницы. Мужская часть состояла всего из нескольких человек охраны и проводников. Так не отвлекаемся, я тут по делу. Что известно? Почти ничего. Сообщение с югом поддерживается лишь на небольшом сравнительно расстоянии, все эшелоны дальнего следования пока остаются в Киеве.

С неба сыплется то ли дождь, то ли снег, и дует противный ветер.

Слышу как солдаты, снявшие погоны и кокарды, поют знакомую мелодию: "Все пушки, пушки грохотали, на поле лег густой туман…". Кажется, слова немного не те. Рядом оборванные матросы, потерявшие где-то свои корабли, пели гимн анархистов: "…Довольно позорной и рабской любви, мы горе народа потопим в крови…"

Анархисты, как я уже слышал, Советскую власть, так же как и любую другую, не признавали и собирались бороться и с ней.

Измученный бессонными ночами, задерганный и сбитый с толку грубыми требованиями солдат и нетерпеливой публики, комендант станции, на многочисленные вопросы, сыпавшиеся на него, давал охрипшим голосом, сбивчивые, несвязные и неудовлетворительные объяснения, что не только не вносило умиротворения, но еще сильнее разжигало страсти всей огромной людской массы, осевшей на вокзале. Видно было, что и сам комендант не знает причины задержки эшелонов и поездов южного направления и потому, естественно не может удовлетворить любопытство нетерпеливой публики.

Глава 6

Но вот, мало-помалу, сначала неуверенно, а затем уже определенно все стали утверждать, что поезда не идут потому, что Каледин с казаками ведет бой в Ростове-на-Дону с большевиками, восставшими против него. Как затем подтвердилось, эти слухи отвечали истине. Действительно, в эти дни решалась судьба Ростова и только благодаря своевременному участию храбрых добровольцев генерала Алексеева, закон и порядок там восторжествовал, положение было восстановлено, и Ростов остался за казаками.

Вместе с тем, приехавшие с юга подтвердили известие о том, что генерал Алексеев бежал на Дон, где формирует Добровольческую армию и приглашает всех добровольцев вступать в ее ряды.

Одновременно, распространился другой слух, будто бы генерал Корнилов, после неудачного столкновения конвоировавших его текинцев с большевиками, отделился от них и так же тайно пробирается на Дон.

Если слухи о генералах Алексееве и Корнилове были довольно определены, то далеко не так ясно стоял вопрос о текущем положении в Донской области. Здесь радужные надежды одних, тесно переплетались с отчаянием и безнадежным пессимизмом других. По сведениям одних болтунов, генерал Каледин уже сформировал на Дону большую казачью армию и готов двинуться на Москву. Поход пока откладывается из-за неготовности еще новой армии генерала Алексеева, технически богато снабженной, но численно пока равной армейскому корпусу.

Якобы, на Дону всюду царит большой порядок, и это особенно чувствуется при переезде границы. Ощущение таково, будто попадаешь прямиком в рай. Поезда встречаются офицерами в "погонах", как при царском режиме, производящими контроль документов и сортировку публики, соответственно имеющимся билетам. Даже с матросами – красой и гордостью революции, там происходит моментальная чудесная метаморфоза. Еще на границе области, у них бесследно исчезает большевистско-революционный угар и они, словно по волшебству, превращаются в спокойных и дисциплинированных воинских чинов.

Слушая подобные бредни, я только тихо посмеивался про себя. Там дело плохо, а будет еще хуже.

Со слов других, картина рисовалась совершенно иная, намного ближе к реальности. Очевидцы утверждали, что казаки, распропагандированные на фронте и особенно в дороге, прибыв домой, становятся большевиками, расхищают и делят казенное имущество и с оружием расходятся по станицам, становясь бурлящим элементом на местах. Каледина фронтовики знать не желают, так как он не отозвал их с фронта, где они воевали за чужие интересы и клали свои жизни. Казаки против Атамана крайне озлоблены так же за то, что он дает на Дону приют разным буржуям и контрреволюционерам. А за ними в их дома грозят прийти красные каратели. Так что вся воинская сила Каледина состоит из нескольких сотен человек, главным образом зеленой восторженной молодежи – добровольцев.

Каледин, как Атаман, потерял среди казаков всякую популярность. Последнему обстоятельству в значительной степени способствовало неудачное его окружение, любящее только говорить, да расточать сладкие словечки, а не умеющее ни работать, ни действовать энергично. Даже Ростовское восстание большевиков он не подавил бы, если бы ему не помог в этом генерал Алексеев, но и у последнего в наличии нет никакой армии, кроме названия; вместо нее имеется лишь один батальон добровольцев да несколько отдельных офицерских и юнкерских рот, плохо вооруженных и слабо снабженных.

Расположение в районе Новочеркасска и Ростова (для пригляда за подозрительными казаками) запасных солдатских батальонов, численно больших, прекрасно вооруженных, и настроенных явно большевистски, крайне осложняет шаткое положение Каледина и надо думать, что и его и Дона дни уже сочтены. В станицах казаки настроены против интеллигенции и офицеров, говоривших им, что революция – зло, а на самом деле она дала им свободу и эту свободу они будут защищать от посягательств всех контрреволюционеров.

В заключение всего, меня все вокруг красноречиво убеждали не только туда ни ехать, но раз и навсегда отбросить всякую мысль о поездке на юг. Наоборот, настойчиво советовали, как можно дальше уйти от Донской области, дабы не попасть в кровавую кашу и не погибнуть в ней бесцельно. Большевики всюду поставили свои рогатки и заслоны, они ловят офицеров, едущих на юг и согласно Ленинским инструкциям на месте, без суда, зверски с ними расправляются.

При таких, диаметрально противоположных слухах, трудно было, даже введя известный коэффициент на паничность одних и на оптимизм других, хотя бы приблизительно представить себе, что творится в Донской области. Столь же противоречивы и скудны были и газетные сведения, по-видимому, имевшие тот же источник, то есть рассказы и байки очевидцев, приехавших с юга, разбавленные разными субъективными мнениями и различными предположениями газетных сотрудников.

Никакой существенной помощи для представления всего, происходящего на юге, газеты не оказывали. Мне же было легче, я хорошо представлял текущую обстановку, но держал свои мысли при себе. Когда я уходил с вокзала через пару часов, то увидел, что бравые моряки где-то раздобыли себе мутный самогонки из свеклы и уже поголовно лежали без чувств. Развели, понимаешь, анархию!

Несмотря на такую неопределенность текущего момента я, тем не менее, не хотел отказаться от своего решения ехать на Дон и принять там, если уж нужно, лично участие в сопротивлении большевикам. Во-первых, думал я о Доне, мой персонаж как-то туда добрался и выжил во всех перипетиях гражданской войны. Во-вторых, Киевское настроение мне совершенно не внушало доверия. Обстановка казалась мне весьма неустойчивой и не обещавшей ничего хорошего.

Чувствовалось, что кризис скоро разразится. Грядет "восстания ликанов"! Каждую минуту можно было ожидать набега местных "зеленых басмачей", что все эти мирные хохлы, того и гляди, вдруг выхватят из своих шаровар ножи и начнут резать прохожих, как баранов. Дикари, что с них взять! Поэтому, оставаться здесь, в Киеве, да еще в качестве зрителя, было бы, по меньшей мере неосмотрительно. Если уж мне суждено погибнуть в новом теле, то лучше осмысленно, а не как случайная жертва.

В силу этих обстоятельств, требовалось некоторое время выждать. Но сидеть в Киеве и ждать когда возобновится сообщение, меня никак не устраивало, да и было рискованно остаться без копейки в кармане: жизнь стоила дорого, запаса денег у меня не было, зато искушения и соблазны здесь встречались на каждом шагу. У меня остро возник денежный вопрос, а духом единым сыт не будешь. Рассчитывать же на какую-либо помощь от свежеиспеченного опереточного украинского правительства, было бы крайне наивно, если не сказать больше. «Денег нет, но вы держитесь!»

Взвесив все это, я подумал, что целесообразнее будет уехать из Киева в усадьбу матери моей "невесты", находившейся в районе Хмельника, то есть в нескольких часах езды от Киева и жить там, у будущей тещи, на халяву, ожидая пока Каледин разберется с большевиками в Ростове и откроется железнодорожное сообщение. Как молния в моем сознании всплыли воспоминания Полякова: одноэтажный дом с мезонином, звуки фортепиано и романс "Белая акация".

Искушение было слишком велико, но я сдержался. Могут разоблачить, что я подменен, а кроме того, что мне эта невеста? Сбрасываем все ненужную шелуху, сейчас начнется такое веселье, что всем резко станет не до невест. Большинство этих "невест", если их не пристрелят после "социализации", скоро будут работать дешевыми проститутками в Китае, обслуживая за гроши целые толпы китайских грузчиков и чернорабочих. Так что, подобных "невест" уже сейчас пора списывать в утиль.

Кроме того на Украине, эти борцы за «свободу и независимость» сейчас начинают формировать с бешеной скоростью многочисленные большие и малые банды, воинские части, отколовшиеся как от старой царской, так от будущих Красной и Белой армий, и разнообразные озверелые крестьянские отряды. Почти вся их деятельность связана с грабежом местного населения и разборкам между собой. Попав на территорию, контролируемую каким-либо из таких отрядов, можно было оказаться в неожиданной, острейшей ситуации.

Прежнюю жизнь я прожил скучную и правильную, как "премудрый пескарь", под лозунгом "как бы чего не вышло". И все равно кончил плохо. Теперь же хотелось испробовать чего-нибудь иного. Героических действий, опасных авантюр. Меня распирало от адреналина. Хотелось, по примеру Скоропадского, захватить Киевский цирк и громогласно провозгласить себя каким-нибудь всеукраинским Гетманом. Глупый, опасный и бессмысленный азарт. Я еле сдерживался, осаживая себя, понимая, что мои клиенты должны дозреть до подобных вакханалий.

Для начала начнем с малого. Проведем тест-драйв, отправимся на гоп стоп, опробуем свой револьвер и пощупаем хитрозадых хохляцких богачей за вымя. А то мы – сотрудники штаба (а не полевые офицеры) и стрелять-то уже разучились. А уж по характеру так и вообще – мы больше мыслители, чем воины. Пора переучиваться!

В Киеве на первый взгляд было все то же, что и прежде. Что ни день, то чудеса. Только настроение стало, как будто бы более напряженное, а жизнь еще беспорядочнее. Доказательства этому встречались на каждом шагу. Уличные инциденты участились, жадная до таких зрелищ праздная толпа сильно увеличилась. Увеличилось заметно и число "безхозных" солдат. Они группами, в ожидании "продолжения банкета" демонстративно бродили по улицам, затрагивали публику, ели семечки, временами со смехом выплевывали шелуху в лицо проходящих и подобные милые проделки этого быдла оставались совершенно безнаказанными.

Когда их внимание привлекалось кем-либо из идущих или проезжающих, витриной, домом, то они останавливались и громко, без стеснения весьма примитивно, выражали свое удивление и восхищение, или наоборот, их неодобрение сопровождалось диким гиканьем, улюлюканьем, а подчас и уличной бранью. Галдели как сороки. Лезли лапами куда ни попадя. Ну и так далее, и тому подобное. Угроза насилия, исходила от них так же зримо, как дым от костра из сырых дров.

Трудно было определить, что привлекало их сюда, и как попали эти гоблины в Киев, но одно не подлежало сомнению, судя по их удивленным физиономиям, что многие из них в городе впервые.

В 10 часов вечера город совсем замирал. Как бы в предчувствии ужасной грозы, окна и двери тщательно закрывались, в домах тушился свет, электричество на улицах уменьшалось, и город погружался в полумрак, принимая особо жуткий и зловещий вид.

Лишь изредка таинственная тишина нарушалась бешено мчащимся автомобилями, да редкой ружейной и пулеметной стрельбой, объяснить причину возникновения каковой никто не мог. Мне же было все предельно ясно, конкуренты резвятся – грабят всеми возможными способами, пора и мне присоединятся к данному веселью. Не даром же наш гениальный вождь и учитель В. И. Ленин (некоторые считают его пустоголовым кретином, не понимающий последствий своих поступков) призывает: " грабь – награбленное!"

Но дело это стало опасным. Я в темноте выслеживал "жирных котов", разжиревших на войне подрядчиков из числа земгусар. В одиночку, без транспорта под рукой, в основном все было бесполезно, мимо кассы. Возможно, я был уже чересчур стар для такого экстрима. Тем не менее, пару реализаций мне удалось провести по подворотням. Револьвер тихо тявкал через узелок с подушкой, тела фраеров падали в зимнюю грязь, а потом я торопливо шарил у них по карманам, вытаскивая толстые лопатники и часы с цепочками, снимал золотые перстни, стараясь не испачкаться кровью.

Конечно, данная картина весьма неприглядная, но я утешал себя, что граблю богатых и обеспеченных, словно новоявленный Робин Гуд. А заодно вырабатываю необходимые навыки стрельбы и жестокосердия. Они сейчас так же будут на вес золота. К тому же все мои жертвы были как на подбор отъявленные негодяи и мерзавцы (видно предки Чикатило) без которых мир сразу становился чище и краше. Так что «собаке – собачья смерть». К тому же все это было не более чем игра, "каприз художника", или "джентльмен в поисках десятки".

Тревожный Киев жил только сегодняшним днем, не зная, что будет завтра. Бардак только усиливался. Напряженность томительного ожидания углублялась фантастическими слухами, обычно появлявшимися к вечеру. Чувствовалась общая тревога в ожидании грядущего – неопределенного, неясного, но жуткого, все были в напряженно-нервном состоянии, но ночь проходила, опять наступал день и ночные страхи рассеивались. Однако, тревожное чувство за будущее уже не исчезало, становясь еще более сильным и мучительным.

Атмосфера была донельзя сгущенная, напоминавшая ту, которая обычно предшествует сильной грозе: когда небо еще не совсем покрыто тучами, временам показывается даже солнце, но, тем не менее, воздух уже тяжел, дышится трудно, чувствуются еще невидимые, но уже осязаемые признаки, бесспорно говорящие, что будет гроза и люди, боясь непогоды, спешат домой, а все животные инстинктивно ищут укрытия.

Вот пробегает по булыжной мостовой мальчишка газетчик и кричит своим дискантом:

– Разгром большевиков под Ростовом!

Лед тронулся, скоро в путь.

Просто удивительно, что белым удалось отбить Ростов. Как я уже говорил, задолго до Октябрьской революции вся военная верхушка Временного правительства, во главе с двуличным военным министром Верховцевым и близкими ему генералами, сделавшая резкую, но сверхуспешную карьеру при февральском перевороте, уже принялись подготавливать дальнейшую смуту. Большевикам выжигали путь, чтобы они могли поднять упавшую в грязь власть.

Поскольку все эти персонажи – "революционные генералы" вместе с самим Верховцевым, после октябрьского переворота оказались в рядах большевиков, то понятно, что делали они это не по недомыслию.

Так как всем было понятно, что грядущий большевистский переворот Донской атаман Каледин на юге никогда не признает, то огромные военные силы карателей и душителей готовились задолго до Октября. В первую очередь, для борьбы с казаками была необходима кавалерия. В условиях маневренной партизанской войны стрелковые части не могли заменить конницу. Так задолго до Октябрьского переворота с фронта "на отдых" под Псков, под крылышко пробольшевисткого генерала Черемисина, отвели 4-ю кавалерийскую дивизию. Дивизию заранее сагитировали поддержать заговорщиков.

Параллельно спешно готовились национальные части "латышских стрелков". На фронт эту опору будущей власти никто не посылал. Так что, когда Октябрьский переворот в Петрограде свершился, и власть захватили большевики, то у них под рукой уже была огромная свежая армия для похода на Каледина. Понятно, что разнообразная шантрапа, типа Ленина или Троцкого, такие финты провернуть никак не могла. Запад постарался. Войска погрузились в эшелоны и двинулись на юг. Противостояло им движение Сопротивления – жалкие группки белых партизан и школьников-гимназистов, отстаивающих идеалы свободы.

Уже 8-го декабря 4-я кавалерийская дивизия, латышские полки, совместно с отрядами кровавого маньяка Сиверса и матерого предателя Саблина захватили столицу юга России. Но дальше все пошло не по плану. Свежеиспеченные революционные власти вынуждены были спешно отозвать кавалеристов в Москву, для собственной защиты. В Москве припекало, и верные войска понадобились там. Старая 4-я кавалерийская дивизия была быстро преобразована в 1-ю Московскую кавалерийскую дивизию. Латыши большей частью так же были отозваны. И тогда генерал Алексеев, объединив разрозненные группы партизан в Добровольческую армию, сумел выбить красных из Ростова.

За большие деньги, далеко от центра, мне удалось найти маленькую конуру в отвратительной и подозрительной на вид, гостинице. Карман бекеши мне уже давно перешили. Теперь он был просторный, не мешал при стрельбе, был подшит для крепости плотной тканью, и изнутри в нем была пришита пуговица, на которой на кожаном ремешке подвешивался револьвер. Но это все был детский лепет. Нужно было, озаботится чем-то более эффективным.

Пользуясь тем, что пока еще не наступила эпоха тотального дефицита, я приобретенные деньги старался потратить с толком. Пока что, в Киеве еще можно было достать все, что душе угодно. К примеру, в аптеках до сих пор продавался южноамериканский кокаин. Но мне он был не нужен.

А нужна была сера, селитра, сахарная пудра, магний и прочие вещи, из разряда игрушек для трудного ребенка. От таких игрушек у детей отрываются руки и ноги. Но надо же внушить любителям-энтузиастам, что выходить в патрули и расстреливать пассажиров – это очень плохое занятие, а главное опасное. К тому же Господь учит нас: "поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой". Так что все эти патрули буквально внутренне умоляют меня пристрелить их, просто стесняются об этом сказать.

Так мне удалось купить несколько килограмм бертолетовой соли и серу – вещества дешевые, которые можно легко достать. Уже что-то! То, что нужно юному хулигану! А я любил в розовом детстве читать популярные журналы о науке и техники вроде Юный техник и Техники молодежи, где предпочитал обзорные статьи о науке и технике, а также экскурсы в историю развития техники.

Я осторожно смешал ингредиенты и насыпал смесь в стеклянные бутыли с тонкими стенками. Теперь нужно подумать о безопасности, а то еще рванет ненароком. Приобрел старый, но крепкий чемодан, внутрь дворник моей гостиницы (член Союза дворников), за деньгу малую, установил мне решетку от ящика с вином. Подсыпали опилок, натолкали старых тряпок, уложил ваты, теперь можно все эти бутылки спокойно перевозить. Для одной бутыли я сделал узелок с тряпками – так скоро превращусь в настоящего мешочника, обвешенного узлами. Теперь, если действовать осторожно, то на пару патрулей меня хватит.

Кроме того, в одну из бутылей из под шампанского, я налил аммиака с растворенными кристаллами йода, и тщательно заткнул эту бутыль, закапав пробку воском. Возьму с собой фильтровальной бумаги и буду получать мощную взрывчатку по мере надобности. Высыхая на воздухе, эти соединения йода с азотом образует взрывчатое вещество, совершенно безобидное, пока оно не высохло, но в сухом виде детонирующее со взрывом при самом легком прикосновении. Даже пролетающая мимо муха, может вызвать взрыв данного порошка.

Метод приготовления был так прост, а составляющие так доступны, что я не мог удержаться от искушения. Кристаллы йода и раствор аммиака пока были в каждой аптеке. Так что нужно брать про запас, при случае смешаем себе еще. Приготовить взрывчатый состав было делом нескольких минут. "Товарищи" будут в полном восторге от возможностей бытовой химии.

Вдобавок к вышеизложенному, в одной из киевских аптек я купил себе шарик из натрия, размером с грецкий орех, хранящийся в жестяной коробочке. То, что нужно, просто добавь воды и у тебя всегда будет огонь. Этот мягкий, серебристый металл, если его бросить в воду, внезапно загорается со взрывом и горит ослепительным желтым пламенем, извергая снопы искр и облака белого дыма. Хотел купить себе еще фосфора и магния для изготовления бомб, но уже тяжело будет таскать все это хозяйство. Я же вам не товарищ Красин, главный механик мастерских большевиков-террористов.

Кроме всего прочего я купил себе в дорогу конфет и печенья, чая и сахара, подобные вещи хранятся хорошо, надо брать пока еще они есть в продаже. Металлические деньги (особенно золотые) я, памятуя о грядущей суперинфляции, старался придержать, а платил за все бумажными 20-ти и 40-ка рублевыми керенками из ночной добычи. А еще какими-то подозрительными германскими марками, доставшимся мне тем же путем, которые, как выяснилось в дальнейшем, оказались фальшивыми.

Не желая засиживаться в Киеве и терять время, так как навыки ночной стрельбы уже подтянул, я энергично принялся подготовлять свой отъезд. На вокзале по-прежнему толпилось много народа, преобладали офицеры, солдаты и казаки. На этот раз сведения полученные мною там были несколько утешительнее, чем прежде. Сообщение с югом уже поддерживалось, хотя нерегулярно.

Неизвестно было только одно, но самое важное – доходят ли отправляемые поезда до места своего назначения или нет. Пока не один из них не вернулся. Такое понятие, как надёжная связь, совсем не сочеталось с всеобщим развалом и разрухой. Но добираться самостоятельно напрямик бесполезно. Мало того, что зимой в степи бывает очень холодно, так еще шансы сгинуть от рук каких-нибудь разноцветных "партизан" только увеличиваются.

На станции Киев ожидало отправки несколько казачьих эшелонов. После неоднократных попыток, в начале, правда, неуспешных, мне, в конце концов, удалось отыскать казачье бюро, заботившееся проталкиванием казачьих эшелонов на юг и нелегально содействовавшее и отправке офицеров, выдавая им особые квитанции на право следования в этих эшелонах.

Эти маленькие квитанции, как я узнал позже, офицеры любовно прозвали "бесплатными билетами на тот свет". Такое название объяснялось тем, что офицеры, пойманные в дороге с этими удостоверениями, беспощадно уничтожались большевиками, как контрреволюционеры.

Начальника этого бюро я не застал, но его помощник, которому я назвал себя и объяснил цель моего посещения, весьма любезно и предупредительно поделился со мной сведениями о Доне. К сожалению, его осведомленность о тамошних событиях не была особенно полна, и многое ему совсем не было известно. Он подтвердил лишь, что на Дону идет ожесточенная борьба с большевиками, которые «с наганом в руке и с Лениным в башке», в одночасье мечтали стать новым правящим классом.

Атаман Каледин тщетно зовет казаков на эту борьбу, но его призыв не находит у них должного отклика. Главной причиной такого настроения среди казаков, являются "фронтовики". Еще до Киева они сохраняют видимую дисциплину и порядок, но затем, по мере приближения к родной земле, они подвергаются интенсивной большевистской пропаганде многочисленных агентов советской власти, осевших на всех железных дорогах. В результате такой умелой обработки на длинном пути, казаки уже в дороге приучаются видеть в лице Каледина врага казачества и источник всех несчастий, обрушившихся на несчастную Донскую землю.

Искусно настроенные и озлобленные против своего Атамана и правительства, фронтовики, прибыв на Дон выносят резолюцию против Каледина и демонстративно расходятся по станицам с оружием и награбленным казенным имуществом. По его словам, проехать в Новочеркасск весьма затруднительно, так как большевистские шпионы, оседлав железную дорогу, и пустив здесь глубокие корни, зорко следят за всеми едущими на юг. Железная дорога пользуется дурной славой, как притон большевиков. Через жернова кровавой мясорубки невредимыми просачивается очень мало людей.

– Я дам вам удостоверение, – добавил он, – для следования в казачьих эшелонах, но имейте в виду, что большевики часто обыскивают подобные эшелоны, отбирают у казаков оружие и попутно вылавливают посторонних, и, конечно, с ними не церемонятся. Следует все время быть начеку, держаться дальше от казаков, не вызывая у них излишнего любопытства и, по возможности, избегать тех эшелонов, которые еще не разоружены и, следовательно, подлежат обыску.

Эти указания я выслушал очень внимательно, стараясь запомнить каждое слово.

Помню, во время нашего разговора, в комнату несколько раз входил и возился у печи какой-то субъект, одетый в полувоенную форму. Его внешний вид и особенно хитрая и на редкость неприятная крысиная физиономия произвела на меня сразу отталкивающее впечатление и, каждый раз, при его появлением в комнате, я инстинктивно настораживался. Однако, беспечно полагая, что это обычный вестовой, служащий здесь, я не расспросил о нем офицера, о чем после мне пришлось впоследствии пожалеть.

Здесь же, я познакомился с молодым офицером, поручиком Сергеем Щегловым, пришедшим сюда, как и я, за информацией. Слыша, очевидно, наш разговор, он подошел ко мне, представился и очень настойчиво стал просить взять его с собой на Дон. Искренность его тона, убедительные доводы, выражение лица, горящие добрые глаза, невольно вызывали к нему симпатию и в то же время не оставляли никакого сомнения в непоколебимости его желания во что бы то ни стало попасть к Каледину.

Слово за слово, мы с ним разговорились. Оказался он был начальником пулеметной команды, которую привез с собой в Киев с тайным намерением, вместе с ней пробраться на юг.

Люди команды были надежные, большевизм к ним не привился, его любили и слушали, но мечте его все же не суждено было осуществиться. По прибытии в Киев, не получая долго разрешения на дальнейшее следование, команда подверглась большевистской пропаганде. Ее результаты сказались быстро. Команда вышла из повиновения, люди разошлись, имущество частью расхитили, частью бросили на произвол судьбы. Предоставленный самому себе, в чужом большом городе, без дела, далеко от дома, в обстановке чрезвычайно сложной и противной его натуре, поручик С. Щеглов, еще совсем мальчик, не хотел однако мириться с горькой действительностью, мечтая быть там, где, зовя на смертный бой, ему чудился трубный звук похода.

В тот же день, он посетил меня и в течение нескольких часов делился со мною сведениями и слухами, впечатлениями о Киеве и строил широкие, фантастические планы будущего. Захлебываясь от восторга, он увлекательно рисовал перспективы нашего путешествия, гордился предстоящим риском и здесь же предлагал и разные рецепты.

Жил он с несколькими офицерами, которые, по его словам, охотно поехали бы на Дон вместе со мной. Я обещал зайти на следующий день и переговорить по этому вопросу. Думаю, пулемет мне не помешает.

В небольшом номере, довольно приличной гостиницы, в условленное время, я застал, кроме поручика. Сергея Щеглова, старого ротного командира капитана Терентьева, уральского войска есаула Ковалева, и прапорщика студента, кажется харьковского университета Милевского, от которого так и сквозило махровой интеллигенцией.

В комнате от присутствия 4-х человек, к тому же, вероятно, не убиравшейся в течение нескольких дней, царил ужасный беспорядок. Валялись предметы военного снаряжения, солдатского образца полушубки, ранцы, подсумки, винтовки, револьверы. И даже один пулемет "Максим" вместе со снаряжением. Видно дезертиры бросили его тут, так как вес машинки вместе со станком почти 65 килограммов, тяжело тащить. Это я удачно зашел!

Но надо сказать, кажущаяся воинственность обстановки и наличие оружия мало гармонировали с видом ее обитателей. По существу, они все были весьма мирные, безобидные и далеко не воинственные люди. Особенно это было применимо к капитану и есаулу. Первый – отец многочисленного семейства, оставшегося где-то в далекой Сибири, во всяком случае, вне возможной к нему досягаемости, при существовавших сейчас обстоятельствах – прошел тридцатилетнюю и суровую школу военной службы провинциального пехотного офицера.

Как там говорил Лермонтов? Слуга царю, отец солдатам. Вне армейской службы, никакой другой жизни капитан себе не представлял и потому, хотя и мало веря в будущее и будучи настроен весьма мрачно, он считал единственно для себя приемлемым – ехать туда, где идет борьба. Второй – есаул, глубокий пессимист, задавался целью пробраться к себе на Урал и там, в зависимости, от обстановки, как сам он выразился "определиться".

Полную противоположность им составляли поручик Щеглов и прапорщик Милевский. Молодые, веселые, жизнерадостные, они искренно гордились возможными опасностями, красочно рисуя себе будущее и лелея мечту, что попав на Дон, они станут под знамя Каледина или Корнилова.

Это были те наивные представители нашей героической золотой молодежи, которая без малейшего колебания, без торга и корыстных мотивов, не спрашивая лозунгов борьбы, не ставя никаких условий, гордая лишь выпавшей на нее задачей защищать Родину, первая составила крепкую основу небольших, но сильных духом донских и добровольческих отрядов и с чисто юношеским задором и порывом беззаветно понесла на алтарь отечества самое главное – свою жизнь.

Одетые кто во что – в дырявые шинели, бушлаты, кожухи, пальто, часто безоружные, они были сильны духом и полны холодной решимости одолеть жестокого врага.

Мой приход, видимо, смутил всех. Сначала чувствовалась какая-то неловкость, но она быстро прошла, и через несколько минут наш разговор принял дружеский и откровенный характер.

Перебивая один другого, господа-офицеры спешили рассказать мне о своей прежней службе, о пережитом на фронте, переезде в Киев и мытарствах здесь, наконец, о своем желании проехать на юг, к казакам, при этом добавляли, что отъезд свой они откладывали изо дня на день, пока поручик Щеглов, не принес им приятной новости, что они смогут ехать вместе со мной.

Сознавая огромную нравственную ответственность, которая лежала бы на мне, я заявил им, что при создавшейся обстановке, я абсолютно не могу гарантировать им благополучный переезд в Новочеркасск:

– Господа! Вам отлично известно, что большевики всемерно препятствуют проникновению офицеров в Донскую землю и пойманным пощады ждать не приходится. Поэтому в нынешних условиях, путешествие на Дон сопряжено с большими опасностями. Каждый из вас, без сомнения, отдает себе в этом отчет. В наши дни никому верить нельзя. Мне можно. Что касается лично меня, то я еду, вне зависимости, едете ли вы или нет, ибо по моим убеждениям, долг каждого офицера быть сейчас там, где идет борьба с большевиками. По-моему лучше, если суждено погибнуть, то погибнуть там с оружием в руках, нежели сидеть здесь без дела или в ином месте и ожидать своей участи стать очередной жертвой озверелой толпы пьяных солдат или рабочих!

Немая сцена как в Ревизоре Гоголя мало помалу закончилась и все, как один, высказали мысль, что трудностей боятся в нашем положении уже поздно.

– Итак, господа, – закончил я свою речь, – ни ручаться, ни гарантировать я вам ничего не могу, предо мною будущее столь же темно, как и перед Вами. Если судьбе угодно, мы, быть может, благополучно проберемся в Донскую землю, но не исключена возможность, что нас поймают и тогда жестокая расправа с нами неминуема. Каким же будет ваш положительный ответ?

Несмотря на то, что я умышленно сгущал краски, пускаясь в дебри сложных объяснений, чтобы все яснее представили себе опасность и вдумчивее отнеслись к принятию решения, все офицеры, внимательно выслушав меня, категорически заявили, что и при этих условиях они все равно поедут. Такое их решение я искренно приветствовал.

Глава 7

На первый взгляд тащить с собой оружие – глупость несусветная. На второй и третий тоже. Опасное дело, граничащее с безумием. Тут бы самому тайно пробраться под видом гражданского, а оружие только опасный груз, на который сделают стойку многочисленные боевики разных мастей из патрулей. Но я все же решил его вести. Очень уж оно нужно на Дону.

Вот такой я глупый и сентиментальный человек, не могу пройти мимо явной несправедливости. А именно геноцида безоружных казаков до зубов вооруженными большевиками.

Это все равно как пройти мимо, отворачиваясь, от толпы чумазых гастарбайтеров, насилующих маленького детсадовца. Как только большевики взяли власть в Петрограде и окрестностях, так тут же им в руки попало 30 % промышленного потенциала Российской Империи. У них было все, что душа пожелает, начиная от производства военных самолетов и русских броневиков и кончая огромными военными складами. Хранящихся на складах кожаных курток летчиков хватило для всех желающих комиссаров, а буденовками и шинелями с захваченных армейских запасов снабжали Красную Армию годами.

А что на Дону? Ничего не было! Царское правительство решительно не доверяло вольнолюбивым казакам, поэтому нигде рядом не было ни оружейных и патронных заводов, ни военных складов. Только магазины для охотников и рыболовов. Лихорадочные попытки наладить производство патронов с колес в Ростове и Таганроге не увенчались успехом, из-за развала экономических связей между регионами.

С фронта особо ничего не довезешь. Дезертиры, установив новую украинскую власть, не пропускают в тыл ни оружие, ни офицеров. И не надо думать, что новоявленные укровласти так резко полюбили большевиков и бескорыстно им помогают, у них имеется собственный шкурный интерес. Украинские сепаратисты на своих "шести сотках" сидеть не желают и жадно облизываются на старинные русские земли, они хотят захватить Харьков и Изюм, а так же Донбасс и Мариуполь. Европа им поможет! На этом дикая украинская орда не думает останавливаться – Дон и Кубань так же должны быть завоеваны. Далее – все до Волги и Кавказа. И после Волги – сколько хватит сил.

Поэтому оружие они не пропускают- понимают, что оно может потом стрелять в них же. И русских офицеров они расстреливают пачками, надеются, что без офицеров на востоке не сумеют организовать сопротивления. Ведь воевать всегда лучше против дивизий, корпусов и армий, лишенных адекватного руководства.

Конечно, те же казаки покупают личное оружие за свой счет- это частная собственность, попробуй его отбери. И все равно отбирают – куда денешься? А вот офицеров казаки часто выдают на расправу, зря те удерживали казаков на фронте, пока другие уже грабили казачьи дома. Редкие исключения – когда казачьи эшелоны прорываются с фронта с офицерами и пулеметами – лежат в области легенд и преданий.

А на Дону оружие и боеприпасы сыграют решающую роль во время гражданской войны. Все ругают атамана П. Краснова за то, что тот сотрудничал с немцами. Так этот атаман покупал у них за счет продовольствия очень нужное на Дону оружие и боеприпасы. Можно ли осуждать человека, который покупает у уголовника пистолет, чтобы он сохранил ему жизнь и здоровье? Не думаю, что оставить оружие в руках уголовника будет лучшим выходом. А когда у казаков были в наличии необходимые боеприпасы, то большевики и мечтать не могли захватить Дон.

А вот когда Мировая Война закончилась и немцы ушли, то победившие союзники Антанты сразу установили жесткое эмбарго на продажу вооружения и патронов для казаков. Даже за большие деньги они его не продавали, играя на руку большевикам. Говорили, что сначала нужно решать все вопросы в комплексе: обсудить судьбу царских долгов, послевоенного устройства и так далее. На самом деле англосаксы по своему обыкновению помогали тем, кто сейчас проигрывает, чтобы потом переметнуться и бойня продолжалась как можно дольше, чтобы все противоборствующие стороны ослабли.

И когда у казаков боеприпасы совсем закончились, наступил закономерный крах. Положение было, как в схватке огромной Годзиллы против маленького Бемби. Озверевшие большевики, перемолов пушками всякое сопротивление в кровавый фарш, вошли на Дон и устроили там безумный геноцид, как негры в Руанде. Захваты заложников, расстрелы по разнарядке 10 или 30 % населения, превратились в ужасную реальность. Казаков хотели уничтожить как сословие и как народ.

Успешное Верхнедонское восстание, которое большевики так и не сумели подавить, опиралась на мизерные ресурсы. Немного холостых патронов, которые казаки сумели раздобыть в лагерях и на полигонах, и одного единственного слесаря, который переделывал их в боевые.

Конечно, на последнем этапе "союзники" вновь совершив стремительный кульбит, переметнулись на сторону казаков и, продавив назначения Деникина, начали помогать ему. На Дон привозили всякий военный мусор: трофеи, захваченные союзниками в Турции, и оружие и боеприпасы, списанные из сокращающихся союзнических армий.

Основной поток вооружения с Запада шел в Польшу, поляки получали броневики, пушки и самолеты, а казаки в основном списанные турецкие винтовки, к которым не было патронов, или списанное ветхое турецкое обмундирование, которое годилось только на тряпки. Но какой толк от мечей, когда уже нет людей? Их не воскресить! Эти поставки оружия в конце гражданской войны были уже как мертвому припарки, война тогда уже была проиграна.

Да и тупо не хотелось порожняком ехать к своим. Так что, везем и готовимся. Пулемет разобрали, сняли щиток и станок и упаковали все части отдельно, в мешки, сшитые из мешковины. Для прочего оружия мы также сшили чехлы, чтобы оно не бросалось в глаза. Денег уже почти не было, даже я чуть было не встрял в большие неприятности с германскими марками, оказавшимися фальшивыми. Пришлось даже резко стрелять, опробуя свой перешитый карман. Ушел успешно, оставив позади парочку бездыханных трупов. Поговаривают, что эти фальшивки печатает какой-то родственник самого Троцкого, чтобы посеять хаос и поднять вал инфляции.

Какие-то бланки я привез с собой со штаба из Румынии, но этого было явно не достаточно. Подловив курьера из жовто-блавкитной комендатуры, мы среди бела дня, с лицами завязанными шарфами, затолкали его в подворотню и, оглушив тяжелой колбаской, из мелочи, упакованной в носок, отобрали портфель с документами. Я заполнил документы на всех нас, как посланцев оргкомитета Учредительного Собрания, направляющихся в Баку.

Учредительное собрание я выбрал как самую нейтральную и авторитетную из всей ныне существующей палитры властей. Оружие по списку вписал, как необходимое для защиты. Печати на часть документов удалось перенести горячим вареным яйцом с бумаг, захваченных у курьера. Выданные в Казачьем Бюро Киева "Белые квитки на свидания со смертью" я сразу после посадки хотел немедленно уничтожить.

Поскольку расписания никакого не существовало, то двое из нас дежурили на вокзале, в ожидании попутного поезда, а двое сидели на узлах, в снятой рядом с вокзалом комнате, в любой момент готовые бежать и грузится. Ненужные вещи мы сменяли на продукты: сало, круги домашних колбас и самогон, в качестве обменного фонда.

Отъезд мы назначили на следующий день 8-го января. Было условленно ехать в казачьих эшелонах, но, если такие все еще не шли бы, то не откладывать свой отъезд, а отправляться первым же пассажирским поездом и уже в пути присоединиться к казакам. Медлить было глупо. Выяснение этих вопросов взял на себя С. Щеглов. Принесенные им сведения дали мало утешительного. О дне отправки казачьих эшелонов ему узнать так и не удалось, в виду чего мы решили ехать пассажирским поездом, идущим на Ростов через Полтаву.

Весь день 8 января прошел в ликвидации ненужных вещей, в заготовке поддельных документов, и, наконец, в подборе маскировочного одеяния, соответствующего новым документам.

Маскарад наиболее удался поручику Щеглову и есаулу Терентьеву, менее капитану и прапорщику и только я остался, как и раньше в полубуржуйской одежде, как и подобало представителю губернской управы по закупке керосина. Бороду я уже отпустил и был теперь внешне похож на матерого кулака.

Я без смеха не мог смотреть на Сережу, который в заплатанном солдатском полушубке, издававшем ужасный специфический запах, в рваных сапогах, ухарски заломленной фуражке с полуоторванным козырьком – производил отталкивающее впечатление, напоминая собою типичного заправского, распущенного солдата-большевика. В общем, наша группа отважных подпольщиков была готова к действиям.

Получили известия, что нужный поезд сегодня будет отправляться. Около 9 часов вечера мы были на вокзале. Тут никто ничего не знает. За большую взятку один носильщик согласился указать нам, отчего-то стоявший примерно в километре от станции, необходимый нам состав, который в 11часов 30 минут вечера должен быть отправлен на Полтаву. Впрочем, время отправки поездов постоянно менялось, о чем никто не озаботился сообщать. Нашему разочарованию не было границ, когда, еле добравшись, груженные как ишаки до поезда, почти за три часа до его отхода, мы нашли его уже битком набитым, чрезвычайно пестрой и разнообразной публикой.

От пыхтящего паровоза пахло дымом, копотью и маслом. Позади паровоза находился тендер, нагруженный углем, а за ним – пять пассажирских вагонов, товарный и служебный. После энергичных поисков свободного места, нам кое-как удалось крепкими кулаками отвоевать одно отделение III-гo класса, и кое-как там разместиться. Публика прибывала ежеминутно и в буквальном смысле слова со всех сторон облепила вагоны, размещаясь даже на крыше. И это зимой! В нашем отделении, вместо положенных шести человек, вскоре оказалось набито все четырнадцать. Нас пять, плюс две сестры милосердия, четыре по виду вполне мирных и адекватных солдата, какая-то старушка и двое штатских. Часть разместилась на полу, были заняты все проходы.

Даже туалет солдаты обратили в купе, тем самым лишив публику всякой возможности им пользоваться. Вагоны не отапливались. Однако холода мы не испытывали, так как ужасная скученность человеческих тел, сидевших и лежавших одно на другом, их усиленное испарение и нездоровое дыхание, делали температуру теплой и одновременно зловонной.

В момент подачи нашего состава к перрону, на поезд произошла настоящая бешеная атака людей, не попавших в него предварительно, как мы. Воздух огласился отчаянными криками, ругательствами, проклятиями. В ход сразу были пущены штыки, приклады, послышался звон разбиваемых стекол, выстрелы и в каком-то диком исступлении люди лезли со всех сторон, через двери и окна.

Некоторые пассажирки завизжали при звуках выстрелов. Несколько человек ворвалось и к нам. Не найдя места не только сесть, но даже стать, они застыли в каких-то неестественных акробатических положениях, уцепившись одной рукой за полку, уже и без того грозившую обрушиться под тяжестью нескольких человек, сидевших на ней, и ногой упершись в колено или грудь внизу лежавших.

Мы дружно запротестовали и несмотря на ругательства и угрозы совместными усилиями тумаками выпроводили новых незваных пришельцев вон и сообща с солдатами, бывшими с нами в купе, приняли энергичные меры, чтобы не допускать больше никого в наше отделение.

Около полуночи поезд, наконец, двинулся. Мимо поплыли зимние пасторальные пейзажи. Нивы. Пастбища. Редкие леса с перелесками. Не буду описывать подробно этого путешествия – скажу только, что длилось оно трое суток и только ночью 10 января наш поезд пришел на станцию Лубны. Все это время, мы не могли сомкнуть глаз, вынужденные сидеть в одном и том же положении, отчего члены совершенно окоченели, страшно ныли и мы едва держались на ногах.

О передвижении по вагону нельзя было и думать. Не пройдешь, все забито битком! Сообщение с внешним миром происходило только через окно и то в самом крайнем случае, на малых станциях, дабы не дать повода другим людям, тщетно пытавшимся попасть в поезд, воспользоваться этим же путем. Несмотря на присутствие женщин, солдаты отправляли естественные потребности здесь же в вагоне на глазах всех, используя для этого свои ранцы, котелки или фуражки. Хамские выходки и нецензурные ругательства уже давно не резали ухо, с этим все как-то свыклись.

Глава 8

Было около двух часов ночи, когда поезд подошел к станции Лубны, кипевшей публикой, подавляющее большинство которой составляли солдаты. Станцией пока владели украинцы. Сколоченные наспех из уголовников отряды (или банды) Сичевых Стрельцов. Тут нам объявили, что поезд дальше не идет. Как-то я не привык к нынешним кульбитам железнодорожного сообщения и просто глупо растерялся. Повода для восторгов не было.

Не успели мы выйти из вагона, выгрузить свои вещи и смешаться с толпой, как эта последняя стала проявлять признаки странного и непонятного для нас беспокойства. Мало заметное в начале волнение быстро перешло в настоящую страшную панику. Раздались жуткие крики: "большевики, большевики", и публика бросилась в рассыпную, куда попало, толкая и опережая один другого. Как бы спасаясь от невидимого врага, с резким свистом дернулся и двинулся вперед и наш поезд.

Мы словно оцепенели, смотря на это паническое бегство людей, не видя никаких большевиков, не зная истинной причины происшедшего и только напряженно соображая, как лучше нам поступить: остаться или тоже скрыться. Только вот где? Попали как кур во щи! В этот критический момент, какая то темная фигура, вынырнув словно из-за угла, и быстро пробегая по перрону, видимо обратила на нашу группу свое внимание.

Подойдя ко мне почти вплотную и всмотревшись в полумраке в мое лицо, незнакомец тихо, но довольно внятно, сказал:

– Господин полковник Поляков! Вам оставаться здесь опасно. Вы видели, как украинская стража бросила станцию и бежала. Сейчас сюда было сообщено по телеграфу, что матросский карательный эшелон через несколько минут прибывает на эту станцию, с целью навести здесь революционный порядок. Я могу укрыть Вас в пригородном местечке, где имею комнату, но нам всем надо торопиться.

Можно себе представить, мое изумление, когда я услышал все это, и особенно, когда в говорившем узнал никого другого, как крысиного субъекта из казачьего бюро в Киеве, наружность которого еще тогда произвела на меня отвратное впечатление. На раздумывание времени не было, приходилось немедленно соглашаться или отвергнуть неожиданное предложение. Голова усиленно работала, от множества мыслей прошиб пот: мне казалось, что если это ловушка, то мы легко можем избавиться от нее раньше, чем он приведет в исполнение свой коварный замысел.

– Как видите, я тут не один, – заявил я – со мной еще четыре приятеля.

– Они тоже могут идти с Вами – ответил таинственный незнакомец.

Через минуту, мы гуськом, сгибаясь от тяжести грузов, уже шагали по узким, грязным и темным закоулкам еврейского местечка, прилегающего к станции Лубны, за незнакомцем, которого, кстати сказать, успел так же рассмотреть и узнать и поручик Щеглов. После получасовой ходьбы мы достигли маленького, мрачного домика, входную дверь которого открыл наш таинственный гид, приглашая нас войти. Комната, куда мы попали, была совершенно изолирована и почти пуста. Кроме двух-трех стульев, маленького дивана, да одного стенного надбитого зеркала, в ней ничего не было. Зажженный огарок свечи уныло дополнил все убожество обстановки.

– Здесь Вы в полной безопасности, – сказал наш загадочный проводник. – Сейчас я должен идти и только утром смогу вернуться к Вам, чтобы рассказать обо всем, что произойдет на станции.

С этими словами он, сделав общий поклон, быстро скрылся.

Оставшись одни, мы осмотрелись, обменялись впечатлениями, немного взгрустнули, разочарованные, что вместо столь ожидаемого отдыха, нас постигло неприятное приключение, а затем беззаботно растянулись на полу, каждый предавшись своим мыслям.

Но, не успели мы еще крепко заснуть, как были внезапно разбужены сильной стрельбой, какая, как в первый момент нам показалось, происходила в самой непосредственной от нас близости.

Попались! Стреляли прямо в соседней комнате! Действительно, скоро не было никаких сомнений, что ожесточенная стрельба идет в соседнем с нами помещении – и судя по ее темпу и силе сразу из нескольких винтовок одновременно. Растерявшись от неожиданности, пребывая в легком ступоре, мы притаились, наспех приготовили оружие, мысленно упрекая себя, что попались на удочку и позволили какому-то проходимцу так легко себя одурачить и заманить в ловушку. Нокдаун! Но поздно пить боржоми, когда почки отвалились!

Вскоре заполошная стрельба стихла. Наступила томительная тишина, но всякий сон уже пропал. В комнате стало светать, и причудливые в начале очертания предметов стали принимать свою естественную форму. Переживаний – словно неделю мучились!

Сережа Щеглов пошел на разведку. Вернувшись, он нас обрадовал, заявив, что в местечке все спокойно и никаких, как ему показалось, большевиков тут нет. Почти вслед за ним появился и наш незнакомец. По его словам, ночная тревога была совершенно ложной. Вместо карательного большевистского отряда на станцию прибыло два казачьих эшелона, 11 Донского полка и отдельной казачьей сотни, в которые мы, как он считает, можем поместиться и спокойно продолжать наш путь дальше.

– Я знаю, – прибавил он – что ночью вы, вероятно, были встревожены стрельбой украинского караула Сичевых Стрельцов, помещавшегося в соседней с вами комнате. Вчера я забыл предупредить вас об этом: ночью же, караул, по не выясненным еще причинам, наверное спьяну, считая, что станция и часть местечка, занята большевиками, открыл частый огонь, результатом чего, из жителей было двое убито и несколько ранено.

Веселенькое дельце! В общем – цирк с конями тут обеспечен надолго. Поблагодарив нашего гида за эти сведения и за ночлег, мы все же сочли за лучшее, немедленно отправиться на вокзал и обеспечить себе возможность для дальнейшего следования.

При нашем появлении на станции, нам сразу бросились в глаза казачьи эшелоны, вокруг которых деловито возились казаки, делая уборку лошадей и совершая свой утренний туалет. Заметно было, что они держатся вблизи своих вагонов, не смешиваясь с вокзальной публикой.

Командир отдельной сотни, молодой сотник, к которому я обратился с просьбой принять меня и моих спутников в его эшелон, весьма приветливо и сочувственно отнесся ко мне, но откровенно ответил, что без предварительного согласия своих казаков, находящихся в теплушке, в которой он едет, он не может исполнить мою просьбу.

– Я уверен, Господин полковник, что они согласятся, – добавил он – тем более, что Вы – наш казак.

Его переговоры быстро увенчались успехом и через несколько минут мы уже были в теплушке, располагаясь на отведенных нам местах. В ней размещались, главным образом, казаки старики-староверы.

Никогда из моей памяти не изгладится искреннее чувство признательности и глубокой благодарности за ту заботу и трогательную услужливость, которые проявили ко мне эти рядовые казаки. С чисто отцовской заботливостью, они словно соперничая один перед другим, наперерыв старались предугадать и выполнить мое желание. Чуткой казачьей душой они инстинктивно сознавали неестественность создавшихся условий, всячески стремились смягчить суровую действительность и в то же время выказать мне особенное внимание и уважение.

Мне отвели лучшее место в теплушке, ближе к печи, принесли свежего сена, набили тюфяк, откуда-то появилось подобие подушки, вместо одеяла предложили свои тулупы. И все это делали абсолютно бескорыстно и это тогда, когда офицеры, как изгои, были предметом всеобщей, злобной травли.

Механически нас зачислили на довольствие и в полдень мы уже ощутили столь знакомый и приятный запах наваристых казачьих щей и рассыпчатой каши с салом, принесенных в первую очередь нам. После трехдневной голодовки, мы с жадностью набросились на еду, и этот обед тогда нам показался каким-то небывало вкусным и аппетитным. Бессонные ночи и общая усталость, скоро взяли свое и пообедав, мы разлеглись на удобных нарах, где и проспали до позднего вечера.

Надо сказать, что своим благополучием и наличием удобств, мы в значительной степени, конечно, были обязаны нашему доброму гению, явившемуся нам в образе незнакомца. Из разговоров с ним мне удалось выяснить, что он казак, служит в казачьем бюро в Киеве и часто ездит собирать сведения о казачьих эшелонах, способствует проталкиванию их вперед и вместе с тем помогает офицерам, пробирающимся на Дон, устраиваться в эти эшелоны.

Наслаждаясь отдыхом в теплушке, после мучительного переезда, мы охотно выслушали его рассказ (мы все еще не могли тронуться со станции), не высказав ни сомнения, не проявив особой любознательности. Вот так внешность бывает обманчивой! Мы все чувствовали себя обязанными этому человеку и радовались искренно, что все обошлось благополучно.

Эшелон наш по-прежнему стоял на месте, и никто не знал, когда мы, наконец, поедем. На ж/д станции толпилась весьма разнообразная публика, из которой многие, видимо, уже несколько дней тут ожидали поезда.

Бродя по вокзалу, я обратил внимание на то, что большевистские агенты беспрепятственно и открыто вели здесь свою гнусную агитацию. Какие-то маленькие, по виду невзрачные люди, без царя в голове, одетые в солдатские шинели, шныряли в толпе, взбирались на столы, откуда по тупому заученному шаблону каждый раз произносили дешевые, крикливые фразы из революционного лексикона, восхваляя прелести советского режима и щедро расточая широковещательные обещания, разжигавшие у развесивших уши слушателей больную фантазию и зверский аппетит.

Здесь же, в первый раз в этом мире, я услышал отвратительную клевету и возмутительные обвинения по адресу избранного волей народа Донского Атамана Каледина. Его выставляли исчадьем ада. С изумительной наглостью и бесстыдством, большевистские ораторы разрисовывали его, как ярого противника революции и свободы и как единственного виновника всех несчастий, испытываемых трудовым народом. Дикий вой одобрения достигал наивысшего напряжения, когда агитаторы касались шкурного вопроса, заявляли, что из-за того вы и сидите здесь и не можете ехать домой к вашим семьям, потому что этот проклятый контрреволюционер Каледин с кадетами преградил нам путь.

Так, во мраке кровавого революционного хаоса, наемные большевистские слуги, исподволь мутили казаков и смущали казачью души, обливая клеветой и возбуждая народную ненависть против генерала Каледина.

Имена генералов: Алексеева, Корнилова, Деникина и других, ими упоминались редко. Вся злоба человеческих низов и слепая ярость черни, искусно подогреваемая, направлялась исключительно против Донского Атамана. Кроме радости небольшой кучки городских сумасшедших, красным агитаторам нужна поддержка и широких масс обычных пейзан. А получить ее они могли только обманом.

С общечеловеческой доктриной: " Врать – постыдно", шлюхи-мамаши своих ублюдков видно забыли познакомить! Но, как там говорил Бисмарк? Никогда столько не врут, как перед выборами, во время войны и после охоты.

К моему удовольствию, казаков в толпе было мало. Они держались своих эшелонов и буйный вокзал посещали неохотно. Было только непонятно, что так называемая шароварная "украинская охрана" станции никак не реагировала на эти провокаторские выступления, даже наоборот, многие из этих тупых свинских рож одобрительно поддакивали мерзким ораторам, выражая этим свое сочувствие. При таких условиях, можно было предполагать, особенно вспоминая ночную панику, что Лубны доживают последние дни своей независимости от большевиков. Это же просто стадо мартышек, которым все приелось. Им нужно хлеба и зрелищ.

В совершенно подавленном настроении я вернулся в теплушку. После ужина разговорился с казаками. Их своеобразное мировоззрение на происходящее в России несколько рассеяло мое тоскливое настроение. Вечное Разгильдяйство Российское их еще не коснулось. Убеждений они остались твердых, и все события объясняли по-своему, со "своей колокольни". Несчастье, выпавшее на Россию, считали наказанием, посланным Богом за грехи людей. "Сицилисты", делавшие по их словам революцию и вызвавшие беспорядок, были просто "слуги антихриста" и к ним эти казаки питали жгучую ненависть.

– И чего это, Ваше-скородие, люди еще хотят – рассуждал один казак, степенно оглаживая свою пышную окладистую бороду. – Жили все хорошо, можно сказать в довольстве, жили по закону Божьему и человеческому, и вот в один прекрасный день, все словно очумели. Бросили работу и ну принялись только говорить, да кричать. Пошел раз и я на этот, как его, да "митинг", думал, что там будет, все как у нас, на станичном сходе, так верите, не достоял до конца, противно стало. И чего там только не кричали: Бога и Царя нам не надо, законы долой, отцов не слушай, начальству не повинуйся, этих самых буржуев режь и грабь, становись, значит, разбойником. А вся вина на начальстве: приказали бы нам сразу, поначалу, мы с ними бы по-отцовски разделались, и неповадно было бы другим. Мы-то что, уж тут потерпим, а уж дома то расправимся и научим всех их уму разуму. А только, как у нас дома, мы не знаем. Может быть и правда, что на Дону не все ладно, Люди болтают, что фронтовики и молодежь всем там заправляют, а Атамана они не признают и не слушают. И вот нынче наши ребята слушали, как солдаты ругали Каледина и называли его врагом народа и казачества. Говорили, что придут на Дон, уничтожат Атамана и всех кто с ним. Конечно, мы в дороге уже давно и не знаем, что и как у нас дома и что делает наш Атаман. Когда приедем, увидим. Коли на Дону хорошо, как раньше и Атаман, значит, стоит за порядок, мы поддержим его и по-стариковски разделаемся с ослушниками. Надо только строго наказывать молодежь, не давая ей спуску. Пусть и она послужит так, как мы служили прежде.

Так бесхитростно говорили эти старики, и каждое их слово невольно врезалось мне в душу. В уютной и теплой теплушке, при фантастическом освещении ярко накаленной печи, наша беседа затянулась до глубокой ночи.

Около полудня 11-го января стало известно, что наш эшелон скоро отправляют далее. Действительно, в два часа дня, поезд все же тронулся. Ехали мы медленно, с большими остановками на станциях, иногда часами стояли в поле, ожидая открытия семафора и только ночью 12-го прибыли в Полтаву. Поезд дальше не идет, дорога перекрыта, возможно, там уже красные! Эшелоны с казаками будут ставить на запасные пути, вероятно чтобы там их агитировать, перековывать в большевиков.

Еще во время этого переезда, нас поражало одно чрезвычайно характерное явление, а именно: на станциях и даже полустанках наш поезд буквально осаждали пронырливые рабочие, проникали в вагоны, заводили знакомства, вели скользкую агитацию, а при торможение, начали на ходу выпрыгивать из вагона, напутствуемые соболезнованием, сочувствием и оханьем наших радушных хозяев.

Глава 9

Нас высадили с вещами в чистое поле. Ё-мое, приехали! Полный трэш, угар и содомия, впереди еще треть Украины, еще и с тяжелым грузом, пешком не потопаешь! К тому же идти сейчас необходимо крайне осторожно, как по минному полю! Что делать? Все планы летят козе в трещину! Было около десяти часов вечера, когда мы, стоя у полотна железной дороги, в полукилометре от станции, с унылой тоскою молча наблюдали, как медленно удалялся наш поезд, пока его не скрыла ночная мгла.

Сделалось жутко и мучительно грустно. Резкий, порывистый, холодный ветер, взметавший сухую пыль и пронизывавший насквозь, еще более усиливал тоскливость настроения. Мои спутники приуныли и, видимо, пали духом. Отчаяние одолевало нас. Перед нами, казалось, было всего два выхода: незаметно пробраться на станцию и там пытаться ожидать прихода поезда или эшелона и с ними ехать дальше, или же – отправиться в город, переночевать где-то там на окраине, а затем пешком или на подводе обойдя Полтаву, опять выйти на железную дорогу. Поездка в Полтаву нас никак не привлекала.

Ходили слухи, что там зверски хозяйничает очередной военно-революционный комитет. Вечно пьяные мартышки! И тем, кто этого не понимает, приходится тяжело. Едущие пассажиры подвергаются тщательному осмотру, а все подозрительные арестовываются. Обычно обыскиваемых раздевают до гола, как мужчин, так и женщин. Золото, деньги и особенно николаевские кредитки сразу конфискуются. Платье, обувь, даже туалетные принадлежности отбираются по грубому произволу, смотря, что кому понравится.

Красногвардейцы, взбесившиеся гомункулусы отечественного производства, тут же откровенно примеряют на себя шубы, обувь, шапки, что не подходит – отдают, что приходится в пору – забирают. Считай, что "приподнялись пацаны"! Вздор и дилетантство! В общем, несчастных пассажиров обирают с откровенным цинизмом и совершенно безнаказанно. О протесте нельзя и думать, а для ареста достаточно самого малейшего подозрения.

Все это горькие плоды трех первых Декретов Советской власти. Когда я учился в школе, у нас особое внимание уделялось декоративным Декретам "О мире" и "О земле", но стыдливо умалчивалось о касающихся всех и каждого третьем декрете "О грабеже". Согласно этому Ленинскому Декрету, под предлогом помощи фронту, стихийно созданным группам добровольцев позволялась отбирать у "эксплуататорских классов" деньги, ценности и теплые вещи. Как Вы понимаете, до фронта ничего из награбленного не доходило.

В силу этих соображений, первой вариант со станцией отпадал. Второе решение – остановка в городе, в известной мере также было сопряжено с опасностью, при условии, что так же и Лозовая уже в руках красных. В конце концов, мы остановились на том, чтобы эту ночь провести на станции и за это время разузнать о местонахождении ближайшего парома через Ворсклу, выяснить название деревень в восточном направлении и рано утром, на рассвете, отправиться в дальнейший путь пешком. С целью избежать возможных сюрпризов, на разведку станции пошли Сергей Щеглов и наш прапорщик Милевский, как самые молодые и зеленые. Попытка не пытка? Тем более в нашей ситуации!

Остальные, усевшись у дороги, рядом с багажом и, кутаясь от холода, с нетерпением ожидали их возвращения. Время тянулось ужасно долго. Уже в душу закрадывалось сомнение, а богатое воображение рисовало мрачные картины, как вдруг шум приближающихся шагов вывел нас из этого состояния, заставив насторожиться. Оказались – наши. Они обошли станцию, проникли внутрь, публики там ни души, здание не отапливается и не освещается, за исключением телеграфной комнаты.

Переговорили со сторожем-стариком, но тот на вопрос – когда будет поезд, махнул только рукой, сказав:

– Когда будет, тогда будет. Все ходют и спрашивают!

На замечание – отчего же нет публики, старик сердито ответил:

– А кто же тут в холоде ждать будет, все идут в харчевню и там сидят, а не здесь.

Однако главный вопрос: какая власть сейчас в городе – большевики или нет, остался у аполитичного старика невыясненным.

Обсудив сложившееся положение, пришли к выводу, что ночевкой на станции, мы можем лишь обратить на себя ненужное внимание и вызвать подозрение первого же встречного патруля. Идти в многолюдную харчевню, нам тоже казалось опасным. Следовательно, приходилось ночь провести где-нибудь в городе, заночевав на постоялом дворе или гостинице. В последнем случае я, если бы оказалось нужным, мог предъявить свой документ "уполномоченного властей по покупке керосина", а остальные- солдат, командированных со мною для сопровождения грузов. Порешив на этом, мы все же осторожно двинулись в ночной город, ориентируясь на его тусклые, мало заметные огни.

После получасовой ходьбы мы достигли окраин Полтавы. Зима, ночь, сгинуть проще простого. Дальше пошли медленно, с остановками. Никакого уличного освещения здесь не предусматривалось. Прохожие встречались редко и боязливо нас сторонились. Город был погружен во мрак, видимо все спало, и тишина ничем не нарушалась. Начали искать для себя пристанище. Всюду, куда мы ни стучали, боязливо с рассчитанной предосторожностью полуоткрывалось окно или дверь, высовывалось заспанное лицо с всклокоченными волосами, внимательно осматривало нас, а затем всегда следовал убийственный ответ: "комнат нет, все занято!" и без дальнейших объяснений отверстие опять плотно запиралось.

Мы начинали отчаиваться при мысли, что всю ночь нам предстоит бесконечно блуждать по незнакомому городу в поисках приюта. Неужели же все так переполнено, что нигде нет ни одной комнаты – думали мы. Невольно явилась трезвая мысль, что, быть может, просто своим внешним видом, мы пугаем сторожей и они, боясь пускать в гостиницу ночью такую компанию, отказывают нам.

Мы решили тогда испробовать новое средство. Сбросив свой старый плащ, носимый мной сверху для маскировки, я в буржуйском виде, оставив остальных в стороне, подошел к весьма солидному зданию с надписью "Гостиница-пансион", куда раньше мы не решились стучаться. К моей великой радости, ответ был удовлетворительный.

– Но, со мной, – сказал я – четверо солдат, командированных за продовольствием. В дороге они износились, сильно загрязнились и в крайнем случае их можно поместить и на кухне на полу.

Не особенно охотно, но сторож, самого нелепого и взъерошенного вида, все еще не проснувшись, согласился нас впустить. По моему знаку, ввалилась и вся наша дружная компания, не на шутку перепугавшая сторожа, в душе вероятно, уже проклинавшего себя за то, что согласился на мою просьбу.

Гостиница была небольшая, но чистая, принадлежавшая двум, довольно еще молодым сестрам – полькам. Мне отвели достаточно просторную, не лишенную даже некоторого комфорта комнату. Сережа и прапорщик отправились на кухню. Там они разбудили кухарку, быстро завоевали ее доверие и не прошло полчаса, как я был приятно поражен, увидев Сережу, тащившего шумно кипевший пузатый самовар, пускавший тонкие струи кудрявого пара, а следом за ним, с охапкой дров, шел важно наш бравый прапорщик, начавший тотчас же возиться у печки и старательно раздувать огонь.

Забыв предосторожность, мы беззаботно болтали, по-детски, забавляясь разыгрываемой нами комедией. Наш громкий разговор, смех и непрестанное хождение по коридору, разбудили хозяек и одна из них, как привидение, в каком-то ночном капоте, неожиданно вошла в нашу комнату.

Ее непрошеное появление сильно нас озадачило. Мы ясно сознавали, что не в наших выгодах вызывать у нее недовольство или подозрение, наоборот, нам необходимо во что бы то ни стало, любой ценой завоевать симпатии наших хозяев. Представившись, я стал настойчиво уговаривать хозяйку гостиницы выпить стакан чая и одновременно извинился за поздний наш приход и шум, вероятно, ее разбудивший, причем для вида ругнул "солдат".

По-видимому, подобный прием ей понравился. После повторных просьб, она согласилась выпить чая, сказав при этом, что из-за недостатка сахара теперь приходится часто отказывать себе в этом удовольствии. Они уже хлебнули урезанных пайков.

Воспользовавшись удобным предлогом, я предложил ей принять от нас небольшое количество сахара и чая. Не без колебаний и жеманства, она согласилась и с этого момента наша дружба, казалось, упрочилась. Этот подарок не только подкупил ее расположение, но и развязал ей язык. До глубокой ночи она охотно рассказывала мне о жизни города.

Проявляя любопытство, хозяйка в свою очередь, горела нетерпением узнать все о нас и о цели приезда в город. По заученному шаблону сообщил ей, что я из Подольской губернии, где уже начался голод и где не хватает самого необходимого, откомандирован на Кавказ за керосином, а солдаты назначены для охраны грузов на обратном пути. Перед городом нам передали, что казаки с "кем-то" воюют у Лозовой.

– Мы – люди мирные, в кашу ввязываться не захотели, а потому решили заехать к вам, побыть денек, и дальше спокойно продолжать свой путь – рассказывал я. – О вашей гостинице нам много говорили, рекомендуя ее, как самую лучшую в городе, мирную, чистую, недорогую, спокойную, где мы можем отдохнуть никем не тревожимые.

Мои слова не только не вызвали у прелестной дамы сомнения, но думается, окончательно расположили ее к нам. Выразив нам свое сочувствие, хозяйка подтвердила, что три дня тому назад была слышна сильная стрельба перед Лозовой. Вместе с тем, она дала нам несколько деловых советов, указав и кратчайший путь, назвала деревни, через которые мы должны ехать, объяснила, где легче всего найти подводу, то есть сообщила нам весьма ценные для нас сведения.

В то же время, мы узнали, что в Полтаве правит новая власть, здесь заседает местный революционный комитет, набранный из каких-то тупых гоблинов, но пока особых жестокостей он не проявляет.

Пока текла моя мирная беседа с хозяйкой, сидя за столом украшенном самоваром, а капитан и есаул наслаждались чаепитием, разлегшись на полу, как подобало солдатам, Сергей Щеглов и прапорщик завоевали симпатии кухарки и горничной. Они до сыта их накормили, напоили чаем, приготовили постели и молодые люди, по их заявлению, ничего не прогадали, отлично выспавшись в теплой комнате, рядом с кухней. Помня мои указания, они хитро, слово за словом, выпытали у своих собеседниц все, что нас интересовало, и их сведения оказались совершенно одинаковыми с услышанными мной от хозяйки.

Следующий день было воскресенье. Резонно полагая, что в праздник в украинских деревнях может иметь место повальное дикое пьянство и буйство с эксцессами, мы решили покинуть Полтаву в понедельник, посвятив воскресенье разведке и пополнению наших скудных припасов, необходимых в пути. Заодно я скинул некоторые золотые вещички, доставшиеся мне в Киеве в качестве трофеев, где я боялся их реализовывать.

Мы даже побывали в городе, но не группой, а по одному или по двое. Отыскали дорогу к парому, потолкались на базаре, но ничего особенного не нашли. Часто встречались бродячие одичавшие солдаты, частью вооруженные, много пьяных и бросалось в глаза полное отсутствие каких-либо видимых органов охраны и правопорядка.

Быть может, благодаря добрым отношениям, установившимся между нами и хозяйкой или просто случайно, но никаких документов в гостинице у нас не спросили.

Весь день мы отдыхали, приводили вещи в порядок и очень огорчались, что за неимением запасной смены белья, мы не можем переменить уже сильно загрязнившееся наше белье, устраивать же в гостинице стирку, мы не решались. Мало ли, может быть, нам придется убегать, не бежать же зимой с голой задницей?

Вечером рассчитались за гостиницу, поблагодарили хозяйку и рано легли спать, намереваясь в пять часов утра, то есть на рассвете, незаметно выйти из города.

Утром было еще темно, когда мы осторожно, сгорбившись под грузом, без шума, крадучись, как воры, вышли из гостиницы и направились, обходя город, прямиком к парому. Мистер Пипкин в тылу врага, да и только! Шли парами, на небольшом расстоянии, я с Сережей, капитан с прапорщиком, а в хвосте угрюмо плелся наш есаул, ставший в последние дни молчаливым и замкнутым. Эта перемена в нем от нас не ускользнула, но, не зная причину ее, мы полагали, что он переживает какую-то душевную драму, с чем делиться с нами не считает нужным.

К парому со всех сторон тянулись люди. Вмешавшись в толпу, мы заняли на нем места и через несколько минут переправились на другую сторону. От места причаливания парома шла только одна дорога, по ней двинулись все путешествующие. То же сделали и мы с таким расчетом, чтобы избегать надоедливых разговоров и праздных вопросов, а в то же время и не отделяться далеко от толпы, дабы своей изолированностью не привлекать на себя излишнее внимание. Все же мы среди большевиков! Часов в 8 утра, вдали за холмом, слева показалась мельница, а затем немного правее маленькие домики деревни, что в точности соответствовало описанию хозяйки гостиницы, и, следовательно, мы находились на верном пути.

Мы уже выбились из сил из-за тяжелого груза. Дороги забиты. Везде уставшие, озлобленные солдаты. Правил не знают, ума обычно нет. Умышленно замедлив шаг, позволив другим нас обогнать, мы последними подошли к большой деревне. На наше счастье, в самом ее начале мы встретили крестьянина, которого я попросил указать, где бы можно было нанять подводу до деревни Степановки (если память не изменяет, – она так называлась).

– Да вот мой сосед может вас отвести – ответил тот, показав на одну хату, а сам, куда-то спеша, удалился.

Пошли договариваться. Собака на привязи, завидев меня, яростно метнулась к навстречу, натянув цепь, испуганные куры, копающиеся в грязи, бросились врассыпную. Отыскали соседа. Последний, наглая морда, согласился, но заломил высокую плату. Сгноил бы засранца! Долго и упорно торговались, полагая, что этим мы убедим его в нашей финансовой несостоятельности, и оградим себя от возможных с его стороны подозрений. Наконец, когда обе стороны исчерпали все свои доводы и достаточно утомились, уговорились на плату с головы.

В момент отправления, вдруг неожиданно крестьянин ошеломил нас своим идиотским вопросом:

– А что вы за люди и зачем едете в Степановку?

Я поспешил ответить, что мы все – солдаты, возвращаемся с фронта домой, они юзовские, а мы мариупольские, при этом я неопределенно махнул рукой в воздухе. По железной дороге мы доехали до Полтавы, а дальше уже поезда не шли.

Все это я старался говорить с тупым и равнодушным видом, тщательно подбирая соответствующие простонародные киношные выражения, щедро используя лексикон Тургеньевских крестьян, не спеша, с большими паузами и постепенно переводя разговор на трудности и неудобства переезда теперь по железной дороге. Не могу сказать насколько поверил селянин моему рассказу, но только пытливо оглядев нас еще раз, мужик предложил нам грузится и садиться на подводу.

Деревня была огромная, и мне показалось, что мы никогда из нее не выберемся. Чем ближе подвигались мы к ее центру – обширной площади, тем более становились предметом всеобщего внимания. Очевидно присутствие новых, незнакомых лиц в деревне, составляло явление незаурядное, вызывавшее крайнее любопытство всех ее обитателей. На каждом шагу слышалось:

– Откуда вы, люди добрые, – куда держите путь? – какие вы будете?

Приходилось строить приветливую мину и, широко улыбаясь, отвечать:

– Мы с фронта, – идем домой, – мы юзовские.

Иные, более энергичные, не ограничивались одними вопросами, подбегали к подводе, останавливали ее, вступали в разговор и с нами и с нашим возницей. Не проходило и минуты, как нас окружала праздная, жадная до зрелищ толпа, среди которой были и солдаты и бабы. Те же вопросы, то же испытующее и подозрительное оглядывание нас с ног до головы. Мы были окружены тупыми, суровыми, сермяжными лицами злобных украинских орков, совсем не тронутыми даже мимолетной тенью разума.

Временами становилось совсем жутко: раздавались замечания явно не в нашу пользу, и, судя по ним, нельзя было сомневаться, что в наш маскарад, они не особенно верят. Обычно положение спасало какое-нибудь шутливое, острое словечко, брошенное мной в толпу, по поводу кого либо из присутствующих, чаще всего бабы, тут же вызывавшее смех и делавшее в момент ее центром общего внимания, – пользуясь этим мы толкали возницу в бок, наша подвода трогалась, а мы снимали шапки и, надрываясь во все горло кричали: "Прощайте, товарищи".

Через 100–200 шагов снова неприятная остановка, снова любопытные, иногда злобно пронизывающие взгляды туземцев, опять неожиданные, двусмысленные, колкие вопросы.

Для нас это была ужасная и томительная пытка. Еще в начале деревни, мы по многим признакам, пришли к выводу, что население ее в известной мере восприняло новомодный большевизм и наслаждается наступившей свободой грабить и убивать. Рьяные приветствия новой власти, гневные угрозы по адресу калединцев и офицеров, проклятия помещикам и контрреволюционерам, услышанные нами на каждом шагу, теперь убеждали нас, что мы не ошиблись. Приходилось, поэтому, быть готовым ко всему. Даже к бою!

Не исключалась возможность, что по требованию какого-либо пьяного солдата, нас позовут в сельский комитет для проверки документов и обыска. В этом случае, не говоря уже о документах, меня сильно бы компрометировала моя военная форма (хотя и без погон), скрываемая бекешей и особенно контраст между нею и старым плащом, а кроме того, нас всех – наличие массы оружия. Мы сознательно шли на все и, в крайности, решили дорого продать свою жизнь, для чего держали личное оружие наготове. Похоже, местные селяне, своим звериным нутром, чувствовали нашу решимость сражаться, и пока не решались на нас набросится.

На деревенской площади критичность нашего положения достигла своего кульминационного пункта. Между собравшимися селянами и нами произошел последний и решительный бой. Ободренные предшествовавшими успехами и приобретя уже некоторый опыт, а вместе с тем отчаявшиеся и бившие карту, так сказать, ва-банк, мы решительно и энергично огрызались, смело отвечая на сыпавшиеся со всех сторон вопросы, обращали все в шутку и в результате победили.

После этого, возница круто повернул в боковую малую улицу, где одиночные прохожие, не проявляли к нам уже столько любопытства, как раньше. Опасность, как будто временно, миновала. Мы, повеселели, довольные, что так удачно вышли из неприятного положения, грозившего нам в случае осложнения роковыми последствиями. Скоро выехали в зимнее поле. Чувствовалось, что все утомлены, говорить не хотелось, да и, кроме того, нас изрядно стесняло присутствие возницы. Заметно потеплело, и дорога становилась топкой.

Начались ранние зимние сумерки, когда мы, более никем не тревожимые, достигли деревни Степановки. По совету возницы, подъехали к дому старосты, у которого, по его словам, можно было нанять подводу на дальнейший путь. Наступившая темнота избавила нас от любопытных взглядов.

Навстречу нам вышел седой, как лунь, глубокий старик. Черты его лица были резки, даже грубы, но в то же время необыкновенная одухотворенность скрашивала эту неправильность, придавая лицу особую привлекательность. Его живые, умные и проницательные глаза, составлявшие резкий контраст с морщинистым лицом, на момент остановились на нас и, надо полагать, этого ему было достаточно, чтобы сразу определить, что мы не те, за кого себя выдаем.

Однако и после такого открытия, он ничем себя не выдал. Только его особенная услужливость и предупредительность указывали на то, что в глазах его мы – интеллигенты. Говорил он мало, быть может, умышленно не желая создать неловкое положение и заставить нас смутиться. С изумительным тактом, он советовал нам ехать сейчас же ночью, говоря, что если прежде человеку ночью иногда было жутко в поле, то теперь, наоборот, безопаснее быть там, а не в деревне, где люди позабыв Бога и законы, из-за одного озорства, не считаясь ни с чем, чинят кровавые расправы, самосуды, совершая даже убийства.

Он считал, что народ заболел ужасной болезнью, типа зомби-вируса, которая быстро заражает всех здоровых. Надо временно прекратить общение с людьми и оградить себя от этой заразы, лишающей людей здравого рассудка, совести и доброго сердца. Осколок минувшей эпохи! Много видимо пережил на своем долгом веку этот старик, много видел, был когда-то крепостным, на его глазах произошло раскрепощение крестьян, дожил до революции и теперь глубоко верил, что все пройдет, народ образумится, излечится, успокоится и жизнь войдет в свою обычную колею. С чувством большого удовлетворения внимательно слушали мы его старческие пророчества и от всего сердца желали скорейшего их осуществления.

Перекусив (ужин состоял из вареной ветчины, пирога и жареной картошки), мы с особенным удовлетворением пожали руку этому честному крестьянину и двинулись дальше напутствуемые его пожеланиями. Своему внуку он приказывал благополучно доставить нас до места назначения.

Зимняя дорога оказалась тяжелой, временами телега грузла по ступицу в грязь и слабая, маленькая лошаденка, напрягая последние силенки, едва ее тащила.

Наш новый возница на редкость приветливый, но мало словоохотливый, все свое внимание уделял только лошади; не садясь на подводу, он шел рядом, понукая и все время ее подбадривая. Решили и мы облегчить груз и, поочередно по парам, шагали за телегой, обмениваясь впечатлениями минувшего дня и рисуя перспективы возможных будущих испытаний.

Несмотря на все наши энергичные меры, примерно через десять или двенадцать километров, усталая лошаденка окончательно выбилась из сил и стала. Ни крики, ни кнут уже не помогали, она не могла сдвинуть с места даже пустую телегу. Дали ей отдохнуть, проехали с полкилометра, стали опять. Видя, что двигаясь так, мы далеко не уедем, наш возница предложил свернуть на ближайший хутор, обещая там у своего знакомого достать другую подводу. Иного выхода не было, пришлось согласиться. Свернули с дороги и общими усилиями дотащили телегу до ближайшей хаты, за ней в темноте виднелось несколько других.

Под громкий лай огромной своры злобных хуторских собак, набросившихся на нас, после продолжительного стука, окриков и переговоров возницы, в избе зажегся огонь, открылась дверь, и нас впустили внутрь.

Хозяин, здоровенный мужик лет сорока, с лицом избитым оспой, был угрюм и неприветлив. Злобно косясь на нас, непрошеных гостей, нарушивших его покой, он вначале наотрез отказался везти нас ночью, и только энергичное вмешательство возницы и наши горячие доводы о необходимости нам скорее попасть на железную дорогу, немного его смягчили. В конце концов, он все же сдался, натянул тулуп и вышел запрягать.

Очевидно лай собак, шум телеги, громкие разговоры, – все вместе взятое, привело к тому, что для хуторян ночной приезд каких-то неизвестных, не остался тайной. Не прошло и несколько минут, как они один за другим постепенно наполняли комнату, располагаясь вдоль стены, здоровались с нами, а затем тупо и молчаливо уставившись на нас, рассматривали нас с жадным любопытством.

Сначала длилось тягостное молчание. Но вот наиболее храбрые из них, в потертых солдатских шинелях, нарушили молчание – начав задавать нам все те же старые, до боли знакомые вопросы. Внутренне волнуясь, но подавляя смущение, мы бойко отвечали, стараясь из допрашиваемых обратиться в допрашивающих, с целью выиграть время, лучше ориентироваться, узнать с кем мы имеем дело, чтобы неудачным ответом не восстановить против себя наших слушателей.

Я сильно нервничал: в голове зрела тревожная мысль, что заехав сюда мы поступили неосторожно; благоразумнее было бы идти пешком; мне казалось что хозяин избы и не думает запрягать, а вышел чтобы разбудить всех хуторян и что-то против нас затевает. В этой сельской местности с ее приспособленными жителями я чувствовал себя дураком, человеком, лишенным дарований и слишком образованным. Не видел конца этим разговорам, так томительно долго тянулись минуты. И только приход хозяина, заявившего, что подвода готова, рассеял, наконец, мою черную меланхолию.

Мы поехали. Ночь на редкость выдалась темная, дороги не было видно, и мы всецело полагались на знание местности нашим возницей. Вскоре повалил мокрый крупный снег. Сырость пронизывала до костей, мы сильно продрогли и чтобы согреться соскакивали с телеги, бежали по колено в грязи и разгорячавшись снова взбирались на подводу. Всю дорогу возница угрюмо молчал и отвечал нам неохотно. С большим трудом все же удалось вытянуть от него кое-какие сведения о местной жизни и последние новости.

Так например, мы узнали, что от села Дубовки до ближайшей железнодорожной станции Поповка, не менее 40 верст (примерно 42 км), что на пути расположено несколько выселков и деревня Зеленки, от которой до станции около 15 верст. По его словам, в селе Дубовка крестьяне расправились с помещиками, отобрали усадьбы, землю, растащили инвентарь, а с теми, кто этому действию противился, быстро покончили самосудом. Учитывая такое настроение крестьян села Дубовки, мы решили миновать это буйное разбойничье село, обойдя его по дуге. Поэтому, условились не доезжая 4–5 верст до Дубовки оставить подводу и дальше идти пешком.

Часов в 5 утра вдали, в тумане начали обрисовываться неясные очертания большого села, указывая на которое наш крестьянин сказал:

– Вот и Дубовка.

Как по команде, мы соскочили с телеги, разобрали груз и, сославшись на холод, заявили вознице, что дальше пойдем пешком, тем более добавили мы, что село уже недалеко и сбиться с дороги уже нельзя.

Дубовка являла собой эпическую дыру, настолько глубокую и гнилую, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Расплатившись с возницей и не обращая внимания на его удивление, мы, вскинув тяжеленные мешки на плечи, бодро двинулись по направлению села. Пройдя километра полтора, спустились в лощину, круто повернув налево. Так шли еще около часа, а затем сделали поворот направо.

В одном месте дорога разветвлялась. Точь в точь – Поле Чудес в Стране Дураков! Пойдешь направо – убитому быть, налево – головы лишишься. Не зная куда идти, решили разведать: по одной тропе вызвался пойти есаул, по другой Щеглов, а остальные, сев под откос, терпеливо ожидали их возвращения. Как выяснил Сергей Щеглов, левая дорога вела на хутор, относительно правой мы ничего не знали, так как наш есаул пока еще не вернулся. Прошло полчаса, а его все не было, и мы начали тревожиться за его судьбу. В предчувствии возможного с ним несчастья, отправились его разыскивать. С высокого холма, позволявшего на далекое расстояние видеть, осмотрели всю местность, обыскали ее, но нигде его не заметили.

В бесплодных поисках прошел еще час, стало совсем светло и наше беспокойство усилилось. Мы терялись в догадках, не зная, что предполагать, что думать, чем и как объяснить таинственное его исчезновение. Нас совсем сбило с толку, когда Щеглов сказал, что ему есаул по секрету неоднократно высказывал мысль, что по его мнению гораздо безопаснее пробираться одному на Дон, чем в нашей компании. Вследствие этого, а так же потому, что есаул пошел на разведку груженный, не оставляя вещей, мы могли полагать, что он, с заранее обдуманной целью, оставил нас, решив самостоятельно продолжать свой путь налегке. Такое предположение становилось вероятным, особенно если учесть его замкнутость и мрачное настроение в последние дни.

Но все же нас тяготило сомнение и беспокойство за него, если он случайно попал к большевикам. Кроме того, жалко было и груза, оставшегося у есаула: щитка от пулемета, пары винтовок, значительной части наших патронов и провианта, и даже моих аптечных склянок с йодом и аммиаком. Как там говорилось? «Все, все, что нажил непосильным трудом, все же погибло! Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных, куртка замшевая… Три. Куртки. И они еще борются за почетное звание «Дома высокой культуры быта», а?»

С другой стороны, нами чувствовалась обида, если есаул умышленно поступил так и не счел нужным о своем намерении поделиться с нами, причинив этим лишние волнения и заставив впустую терять драгоценное время на его розыски. Подождали еще немного, а затем двинулись в путь, каждый по-своему объясняя случай. На перекрестке свернули и пошли по дороге на хутор.

Погода изменилась: вместо снега пошел дождь, на нас не было сухой нитки, и мы с трудом волокли ноги по липкой и глубокой грязи.

Уже 4 часа мы были в пути, но в общей сложности едва ли сделали больше 12 километров. Погода была не очень, дорога была безлюдна, крестьяне встречались редко, и мы свободно болтали.

Только после полудня, голодные, полузамерзшие, до ужаса усталые от непривычной долгой тяжелой ходьбы с грузом, мы подошли к деревне Зеленки. Я вместе с Щегловым пошли искать подводу. Население деревни состояло, по-видимому, из немцев колонистов. На это указывал особенный наружный вид домиков, их чистота, порядок во дворах, высокие, крепкие, с железными осями тарантасы и сытые, сильные с лоснящимися боками лошади. Жители были тоже колоритные, этакие заплывшие жиром «сиротки».

Тут никакой революцией и не пахло. Разговор с местными крестьянами был короткий, чисто деловой, никаких ненужных слов, никаких любопытных вопросов. Договорились скоро и через несколько минут мы быстро катили к станции Поповка. Ее мы достигли к вечеру.

Здесь нас так же ждало приятное разочарование: железнодорожная станция носила вид мирной, заброшенной, вместо обычной распущенной солдатни, на ней было только три или четыре мужика, да столько же деревенских баб. Мы уже предвкушали прелесть отдыха, собираясь обогреться, как подошел полупассажирский поезд, шедший на Лозовую. Не теряя времени, мы поспешили в него сесть. После полуторасуточного зимнего путешествия по непролазной грязи под дождем и снегом, холодный вагон третьего класса показался нам раем.

Только здесь почувствовали мы полный упадок сил чему, думается, значительно способствовали бессонная ночь, голод и сильное нервное напряжение. Все члены ныли, томил голод, хотелось спать, но мокрое белье, прилипая к телу, раздражало и мешало согреться. Немного скудно перекусили, а потом стали дремать, предварительно условившись, что пока двое из нас спят, другие – бодрствуют.

Ночь прошла на редкость спокойно, пассажиров почти не было, нас никто не беспокоил, и рано утром следующего дня мы достигли станции Лозовой. Здесь, нам опять повезло: наш поезд остановился рядом с казачьим эшелоном, направлявшимся в Донскую Область. Сначала пробовали устроиться в него через начальника эшелона, но последний категорически заявил, что ему «строго запрещено» брать в поезд постороннюю публику. Каждая минута была на счету, так как эшелон готов был к отходу. Тогда разбившись по парам, мы бросились с той же просьбой непосредственно к казакам.

Молодой казак, к которому я обратился, правда неохотно, но все же разрешил нам вскочить в вагон, где находилась его лошадь, но так, чтобы "эшелонный" нас не видел.

– Мне што – сказал он – езжайте, лишь бы командир не видел, а то он "грязную гвардию" боится, это она запретила брать чужих в эшелон, а мне на них наплевать, – закончил он лаконически.

Не ожидая особого приглашения и выбрав удобный момент, я с Щегловым незаметно вскочили в вагон и очутились в обществе наших четвероногих друзей. В первый момент нашего неожиданного вторжения, лошади были, как будто недовольны: одни из них бросив еду, шарахнулись в сторону, натянули недоуздки, высоко задрали головы, и раздув ноздри испуганно косились на нас, другие – лишь насторожив уши, с большим любопытством, осматривали нас. Такое их состояние продолжалось не долго. Убедившись вскоре, что наше появление не дало им ничего нового, они спокойно начали продолжать прерванное занятие – заботливо собирать остатки сена и не спеша, монотонно его пережевывать.

Что касается нас, то мы нисколько не были шокированы таким новым обществом, Наоборот, предпочитали быть среди этих безобидных животных, не способных умышленно принести нам вред, нежели между людьми, уже потерявшими разум и совесть и ставшими во сто крат хуже самого лютого зверя.

Что же касается нашей военной контрабанды, то в примитивной теплушке тайники устроить было просто невозможно – все было на виду. Единственное, что мы отодрали несколько досок от пола вагона и опять наживили их, чтобы в случае неприятностей быстро скинуть наш опасный груз.

Глава 10

Мы проезжали грозный Донецкий бассейн, то есть одно из наиболее беспокойных мест еще в мирное старое время. Само собою разумеется, что ядовитые большевистские посевы дали здесь наиболее пышные всходы. Почти на всех станциях существовали стихийные военно-революционные комитеты, яростно насаждавшие большевизм и вершившие при помощи красной гвардии (состоявшей из преимущественно вооруженных рабочих и шахтеров) самые дикие и безумные расправы.

Все было ОЧЕНЬ плохо. Стены станционных сооружений пестрели всевозможными, разных форм и цветов, грозными приказами, воззваниями и прокламациями. В одних из них требовалась немедленная смерть без всякого суда всем офицерам и контрреволюционерам, пробирающимся на Дон, в других рекомендовалось добровольно записываться в технические части, крайне необходимые в борьбе против угнетателей народа, в третьих – сообщалось о формировании разных вооруженных бандитских отрядов, наконец, были и такие, которыми оповещалось мирное население о предстоящих грабежах (контрибуциях для нужд красной гвардии).

Я не буду перечислять все эти большевистские распоряжения. Они хорошо известны многим. Скажу только, что каждая станция, с прилегающим к ней селом, местечком и городом, представлялись мне тогда совершенно самостоятельной единицей, управляемой каким-либо случайно возникшим органом дикой военно-революционной власти.

На улицах царил революционный беспредел. Безрассудная жестокость новых властелинов определялась ни чем иным, как степенью озлобленности и ненависти их к закону, праву, порядку и вообще ко всему культурному.

Всюду власть находилась в руках моральных калек, людей беспринципных, обиженных судьбой, иногда матушкой-природой, недоучек, неврастеников, больных, дегенератов, часто с преступным прошлым и долголетним стажем колоний-поселений в Сибири. Их деспотизм и упоение заполученной властью не знали предела.

По их минутному капризу расстреливались сотни ни в чем неповинных людей. Казалось, что эти мизерные самодержцы умышленно жестоко мстят русской интеллигенции за свою прежнюю обездоленность и долгое пребывание на задворках, скромных ролях мелких людишек.

Эти маньяки и садисты, «тяжело раненные на всю голову», всячески поощряемые свыше под видом углубления идей большевизма, творили дикий произвол, насилие и изощряясь один перед другим в бессмысленных жестокостях, купались в потоках человеческой крови и с садистским чувством наслаждаясь мучениями своих несчастных жертв. Ходили тут большевики такие важные, словно цапли по болоту.

Неограниченная власть над жизнью и смертью простого обывателя пьянила и туманила им головы. Они лихорадочно спешили насытиться ею, быть может, чувствуя неустойчивость и временность своего положения.

Все культурное, интеллигентное, все, что было выше грубого их невежества, сделалось предметом яростной травли и беспощадной мести со стороны этих деспотов.

Крикливые приказы новых красных владык обычно были безграмотными и даже противоречивыми. Но одно было неоспоримо, что все они дышали слепой злобой и яростью, против всего государственного и в своей основе разжигали наиболее низменные и пошлые стороны человеческой натуры. Это было ничем неприкрытое, голое, мерзкое и отвратительное натравливание подонков общества и черни на интеллигенцию и особенно на офицерство.

Под вечер 17-го января мы достигли станции Волновахи. Через щели вагона рассматривая станцию, мы поразились ее грозным видом. По краям перрона видны были многочисленные пулеметы, направленные на наш поезд, а между ними, выстроенные в две шеренги, стояли до зубов вооруженные рабочие, преимущественно прыщавые 16–18 летние подростки и лишь кое-где, в качестве начальства, суетилось несколько пьяных матросов. Двигались они как беременные ослы. Как шлюхи на пикнике! Настоящие «Бета-тестеры» «коммунистической наркоты», как неожиданно по-айтишному называли у нас торчков, на которых проверяют новую дурь!

Частная публика очевидно на станцию не пропускалась, на что указывало наличие нескольких постов, окружавших станционные постройки. Позиции-то, конечно, у "товарищей" те еще были. Устроены тяп-ляп на скорую руку. Красногвардейцы в этом плане мало чем отличались от обезьяны с гранатой. Но нам бы хватило.

Всматриваясь в развертывающуюся передо мной картину военно-революционного "боевого порядка" я не мог не подметить по некоторым явно излишним характерным деталям, множество театрального, рассчитанного по-видимому исключительно на игру казачьего воображения.

Действительно, думал я, появись сейчас один взвод хорошей старой сотни казаков и вся эта вооруженная рвань трусливо и панически бросилась бы в разные стороны, роняя жидкое дерьмо. Да быть может и вся эта церемония встречи нашего эшелона ничто иное, как маскировка своего панического страха перед грозными казаками, правда, уже разоруженных ранее, но все же еще могущих дружно выскочить из вагонов и с нагайками в руках, с гиком, обрушиться на беззаконных представителей столь, же незаконной власти и гнать и стегать их до полного изнеможения.

Я был уверен, что несмотря на обилие вооружения и пулеметов, все эти новоиспеченные трусливые защитники резолюции, при соприкосновении с казаками чувствовали себя не совсем спокойно и, наверное, не могли отделаться от невольного чувства страха и ужаса. Похоже, что "товарищи" сами перепуганы до усрачки.

Поезд остановился. Тотчас же раздались грозные крики:

– Из вагонов не выходить, иначе будем стрелять, ожидай обыска!

Я был готов к чему угодно, только не к такому повороту дел! Все, приехали и допрыгались. Сейчас нас обыщут, оружие найдут, и дальше разговаривать не будут – шлепнут. Даже если скинуть груз на рельсы, под вагон, к нам все равно прицепятся. Если же изготовиться к бою, собрать пулемет и попытаться дорого продать свою жизнь, то нас сомнут за пару минут – наши вагоны под прицелом многочисленных пулеметов. С такой смехотворной дистанции пули прошьют эти хлипкие конструкции насквозь, превратив деревянные вагоны в натуральное решето! А значит, шансов пережить ту кровавую кашу, которая грядет, у нас практически нет. В общем, плохая идея. Но ничего внятного в голову не шло.

Однако, к счастью, это грозное предупреждение на наших молодцеватых казаков не подействовало, или они его демонстративно не расслышали. Казаки выскакивали из теплушек, группировались небольшими кучками вдоль поезда, но на станцию не шли. Немного погодя наш эшелон оказался оцепленным редкой цепью красногвардейцев. Казаки хмурились, вызывающе поглядывали на них красногвардейцы, кое где между ними вскоре началась матерная перебранка.

– Да насрать нам на ваши порядки!

– Вот, вы даже дорогу, куда идти, уже знаете!

Местами спор принимал довольно острый характер и грозил перейти в яростную рукопашную. Казаки упорно противились предполагавшемуся обыску, заявляя, что такой у них уже был на станции Александровск, что оружие у них отобрано и на целый эшелон оставлено только две винтовки, о чем у них имеются соответствующее свидетельство. Одновременно, они угрюмо жаловались, что ночью на малых станциях вооруженные бунтующие крестьяне выводят казачьих лошадей из вагонов, и они не могут этому противодействовать, почти не имея оружия. Поэтому красной власти предлагалось дружно идти на хер. А может поделятся пулеметами? Вон сколько их у Вас! Делится надо!

Окончательно разрешение вопроса об обыске было сделано военно-революционным комитетом Волновахи, неожиданно трусливо вынесшим свое постановление в пользу казаков. Видно, не получив ожидаемой реакции, большевики не захотели связываться с "крепкими орешками". Они привыкли расстреливать безоружных, а не сражаться. Про казаков люди болтали невероятное. Настолько, что сталкиваться с ними у "товарищей" не было никакого желания. Вообще. Даже теоретически. Ревком оказался психологически не готов к столкновению.

За это время мы пережили много томительных и тревожных минут. Наше положение было весьма незавидное, так как мы являлись нелегальными пассажирами в эшелоне, что, как мы знали из многочисленных большевистских приказов, строго воспрещалось, а нарушители карались. Хотелось сжаться в комочек, испариться, исчезнуть и стать невидимыми.

В виду возможной проверки документов, мы приготовили наши удостоверения от комитета Учредительного Собрания, но решили использовать их только в крайнем случае. Все же надеясь, что, быть может, обстановка сложится так, что мы сумеем усыпить подозрение контроля и сойти за казаков. Вместе с тем, все мы уже предусмотрительно уничтожили "бесплатные билеты на тот свет" – свидетельства выданные нам в казачьем бюро в Киеве, на право следования в казачьих эшелонах. Оружие же мы решили скинуть, как только узнаем о начавшемся обыске, пока замаскировав его сеном у лошадей, не желая вступать в бой в таких невыгодных условиях.

Насколько могли мы храбрились и поддерживали друг друга, стремясь отогнать охватившее нас тревожное чувство, чтобы к моменту обыска сохранить независимый и веселый вид, что как мы уже убедились на опыте, в такие минуты было чрезвычайно важно. Какова же была наша радость, когда подбежавший к вагону, знакомый нам казак передал, что никакого обыска не будет, но что эшелон дальше пойдет на Дебальцево, а не на Таганрог, так как там пути разобраны и идут тяжелые бои с юнкерами.

Мы легко и свободно вздохнули. Грозившая опасность миновала и у нас как будто гора свалилась с плеч. Но вместе с тем, мы сильно огорчились намеченным отправлением эшелона на Дебальцево, что по нашему мнению сильно удлиняло время нашего скитания. Казалось очень заманчивым оставить ночью поезд и попытаться через большевистский фронт пробраться в Донскую землю, что могло быть выполнено под покровом темноты, но при условии хорошего знания данной местности. К сожалению, этого района никто из нас не знал, а карты не было.

Наблюдая воинственную обстановку и жизнь на станции Волновахи, я пришел к заключению, что фронт красных, по многим признакам, не мог быть особенно далеко отсюда, но тем не менее не было никаких данных, чтобы составить, хотя бы малейшее представление об его протяжении и особенно фланге, с целью обойти этот последний. Одно время мелькнула мысль бежать в Ново-Николаевскую станицу (родную станицу Полякова), расположенную недалеко от Таганрога, но это пришлось оставить из-за опасения наткнуться на красные части. Кроме того, будучи один и добравшись благополучно до станицы, я бы сумел там найти себе убежище, а затем проскользнуть и в Новочеркасск, но рисковать своими спутниками, доверившимися мне, я не мог, если бы моя станица уже оказалась в руках красных.

Эти соображения привели к тому, что я решил продолжать путь в этом эшелоне на Дебальцево, считая, что оттуда мы пойдем на станцию Лихую и далее на восток по Донской области, где нам легко будет оставить эшелон и до Новочеркасска добраться пешком или на подводах, следуя по наименее населенным, а следовательно и наиболее спокойным местам. Своими предложениями я поделился с Сережей, а он передал их капитану и прапорщику, вполне согласившимися с моими доводами.

Поздно вечером Сережа побывал на станции и сообщил мне, что там идет дикая оргия с обильным угощением и повальным пьянством, в котором принимают участие наши казаки, братаясь с красногвардейцами и матросами. Пользуясь царящей суматохой, он "благоприобрел" (свистнул) ведро, обратив его в чайник, наполнил кипятком и купил хлеба. Чай и сахар у нас были, вместо стаканов послужили банки от консервов. Несмотря на эти примитивные приспособления, чай нам казался очень вкусным, а главное, выпив по несколько банок темно-буроватой горячей жидкости, мы на короткий срок ощутили теплоту, разлившуюся по всему телу.

Только поздно ночью попойка кончилась. Многие едва держались на ногах. Всей ватагой большевики вывалили провожать наш эшелон, который скоро, к большому нашему удовольствию, двинулся, оставив, наконец, позади себя эту буйную станцию. На память гостеприимным большевикам я, разузнав где находится вагон с патронами и снарядами, оставил там небольшую закладку. Пожертвовал для взрыва парочкой из своих бутылей, а в качестве детонатора применил свой чудо-порошок. Когда он хорошо просохнет, а сейчас зимой это займет пару-тройку дней, то должно сразу все отлично взорваться. А то красные пришли, а их ничем не угостили. Как так? Непорядок! После этого злодейства я отбыл с чистым сердцем.

Но мы слишком рано расслабились. Ничего еще не было кончено. Мы пытались удобнее устроиться, чтобы задремать, но из этого ничего не вышло. Стоял очень сильный мороз. Не только лежать, но даже сидеть на холодном полу было невозможно, соломы для подстилки уже не было, и всю ночь мы провели на ногах, не сомкнув глаз. День 18-го января для нас оказался самым печальным. На одной из станций, после Ясиноватой, к нам в вагон вскочил капитан. По его встревоженному лицу было заметно, что произошло что-то чрезвычайно важное. Торопясь и волнуясь, он сообщил нам ужасно печальную новость: мы лишились еще одного спутника – нашего милого, веселого и симпатичного прапорщика.

По словам капитана, произошло это так: на станции Ясиноватая прапорщик Милевский вышел купить хлеба. Поезд уже тронулся, а он все не возвращался. Беспокоясь за него, капитан высунулся из вагона, и его глазам представилась такая картина: у края перрона, окруженный вооруженными рабочими и солдатами стоял несчастный прапорщик. Леденящий, смертельный ужас покрывал его лицо. Один из одичалых солдат, с красной повязкой на руке, размахивая руками, громко кричал, при чем до капитана отчетливо долетели только рубленые отрывки фраз: "студент… врет… рожа офицерская… врет… к стенке его… калединец…"

Шум поезда заглушил дальнейшие слова, но в последний момент взгляд капитана встретился с умоляющим и бесконечно грустным взглядом прапорщика. Что было дальше, он не видел.

Прошло много времени, прежде чем мне стало известно, что наш юный прапорщик, заподозренный в том, что он офицер и пробирается на Дон, был зверски убит разъяренной толпой. Главной уликой против него – послужило его интеллигентное лицо. Не помогли ни полу гражданская и полу солдатская одежда, ни полный комплект документов! Не время сейчас умную рожу корчить! Чревато последствиями! В калашном ряду рекомендуется всем иметь только свиные рыла!

Трудно описать, как глубоко поразил нас горький рассказ капитана. На несколько минут мы словно оцепенели, пережив душевные муки за невозвратимую потерю молодой, полной сил и надежд, жизни. В трагическом конце мы не сомневались. Но что могли мы сделать? Как ему помочь? Сердце до боли сжималось при мысли, что всякая наша попытка выручить прапорщика будет безрассудным предприятием и приведет лишь и к нашему аресту и гибели.

Мы все молчали, говорить не хотелось. Тяжелые испытания и лишения в пути сроднили нас и каждый тогда чувствовал, что у него отняли близкое и дорогое. И в то же время, из сокровенных тайников души, выползала черная мысль и назойливо сверлила голову, как бы отыскивая очередную из нас жертву. Приходилось быть фаталистом и успокаивать себя тем, что если это произошло, то значит так судьбой заранее было предначертано, и своей участи никто не избежит. Судьба правит всем…

В течение трех дней мы потеряли уже двоих, и это обстоятельство побуждало нас быть более осторожными и осмотрительными. Было решено, что отныне никто ничего не должен предпринимать самостоятельно, а кроме того, условились, весь дальнейший путь ехать всем вместе, вылезая из вагона только ночью, а в случае необходимости сделать покупки или принести воды – эта обязанность возлагалась на Сережу, не вызывавшего своим юношеским глуповатым внешним видом никаких подозрений.

В обсуждении этих вопросов незаметно прошло время, и после полудня мы достигли станции Дебальцево, где явились свидетелями ареста группы офицеров и зверской с ними расправы. Тут творился настоящий ад на земле. Кровь, грязь и мерзость. У выщербленной кирпичной стены уже валялось два десятка окровавленных тел. Красногвардейцы, споро обыскивая вагоны, вывели на перрон еще несколько человек, казавшихся им подозрительными в том, что они, могут быть офицерами и пробираться на Дон.

На стенах станции пестрели грозные приказы: "всем, всем, всем", которыми предписывалось каждого офицера, едущего к "изменнику Каледину", расстреливать прямо на месте без суда и следствия. Подступив к одному из арестованных, комендант станции, полупьяный здоровенный солдат с мордой идиота, из тех, что «с наганом в руке и с Лениным в башке», закричал, брызгая слюнями:

– Тебя я узнал, ты с….. капитан Петров, контрреволюционер и, наверное, едешь на Дон.

Он еще не успел докончить своей матерной фразы, как маленький щупленький и невзрачный на вид человек, к кому относились эти похабные слова, внезапно выхватил револьвер и на месте уложил дегенерата-коменданта, а также и двух ближайших красногвардейцев. Как на тренировке в тире! После чего храбрый герой сам пал под обрушившимися на него ударами.

Чрезвычайно показательно, что другие арестованные застыли, как окаменелые, не использовав ни удобного момента для бегства, ни употребив для своей защиты оружие, которое, как оказалось, у них так же было. Они покорно встали у стены и были тут же расстреляны рядом со станционной водокачкой. Вот и все кончено, теперь осталось только панихида по месту жительства.

Я же и мои товарищи спаслись буквально чудом. Вернее это чудо мне пришлось же тут же организовать. Так как наступила резкая оттепель, то я поспешил воспользоваться одной из своих предварительных заготовок. Суровый караул опухших от хронического пьянства красноармейцев приблизился к нашему вагону. Перегар от них был такой, что подожги – не хуже Змей-Горынычей они все огнеметом могли бы трудиться. В колючих взглядах солдат не читалось ничего хорошего для меня. В этом я был с ними солидарен и так же считал всех этих людей ярчайшими представителями сексуальных меньшинств.

Я уже обильно оброс волосами как дикий человек и когда тупые красноармейцы заявили, что приступят к обыску, громогласно и нагло заявил им, что я, святой старец Иоанн из Святых мест (Сибири или Израиля, кому как нравится). И если охальники вздумают делать у нас обыск, то я тут же прокляну их.

Гром и молния с небес, а так же вечная импотенция им тогда обеспечены. Подстегиваемый крайней опасностью, я горячо и самозабвенно врал. Нагло. Дерзко. И совершенно по-хамски. Риск? Да.

В подтверждение своих слов, я громко закашлял и смачно плюнул в ближайшую огромную лужу, незаметно бросив свой шарик из натрия в этом же направлении. Я уже упоминал, что натрий, мягкий, серебристый металл, если его бросить в воду, внезапно загорается со взрывом и горит ослепительным желтым пламенем, извергая снопы искр и облака белого дыма. Раздался страшный удар, полетели искры, и большое желтое пламя поднялось на поверхности воды. Вслед за этим действием разверзся ад – вопли, молитвы, перевернутые вещи, упавшие от испуга люди, роняющие винтовки и один голос – кричал громче, чем все остальные, вместе взятые:

– Спасайся, кто может, мужики! Этот человек плюнул огнем! Говорит, что он святой, но только сам Старый Дьявол, сам Старый Сатана умеет это делать!

И смех, и слезы. Так как мы еще долго стояли на этой злосчастной станции, то красноармейцы осмелели, и мне пришлось им немного рассказать им о Святых местах Израиля, и даже сделать несколько весьма метких прогнозов на будущее, нарабатывая свой авторитет.

Многие из этих солдат были вчерашние крестьяне или простые рабочие с простеньким таким религиозно-магическим мышлением, местами переходящим в рационально-мистическое. Тут старцы и прочие кудесники спокойно разъезжали по городам, с пафосным видом накручивая окружающим на уши спиральки Доширака. Толпами бродили. И народу они приходились «в струю», иначе бы и не наплодились в таком количестве.

Об обыске уже никто не вспоминал, и даже красный комиссар Дебальцево, больная дебилизмом скотина, боязливо пытался держаться от меня подальше. Понятно, что Бога нет, но мало ли чего! Правда, не знаю, имел бы мой спектакль такой успех, если бы не обескуражившая красных внезапная смерть коменданта, внушившая им суеверный ужас.

Невзирая на этот веселый эпизод, кровавое Дебальцево оставило после себя гнетущее впечатление. А я оставил там, на добрую память, парочку своих закладок, может быть сработают. В общем – пошалил на славу.

Арест нашего прапорщика, расстрел офицеров, картинки буйного и бесшабашного разгула на станции Волновахи и Дебальцево – все это в конечном результате, не могло не отразиться на моем настроении и не заронить в душу сомнения в благополучном исходе нашего путешествия.

Былая бодрость и энергия сменились подавленностью и унынием. С каждым днем мы убеждались, что условия для переезда сильно осложнились. Многочисленные агенты советской власти, даром что психи, весьма зорко следили за всеми проезжавшими, тщательно осматривая пассажирские поезда. Мы только утешались тем, что проехали уже большую часть пути, находились сейчас почти на границе области Войска Донского, с въездом в которую надеялись кончатся наши мытарства и к лучшему изменятся условия дальнейшего переезда.

Но этим надеждам, к глубокому сожалению, не суждено было оправдаться. Судьба готовила нам новое огорчение: вскоре стало известно, что наш эшелон пойдет не на Лихую, а через Скупянск на Лиски, то есть вдоль границы Донской области.

Чем объяснялось такое решение, мы не знали, но полагали, что вероятно в районе Лихой идут тяжелые бои с казаками, и вследствие этого, большевики не решаются направить туда казачий эшелон. Нам снова казалось соблазнительной идея бросить эшелон и пешком пробраться в Донскую область.

Оценив, однако, обстановку, учтя здешнее настроение рабочих и шахтеров, тщательность проверки документов, подозрительность и придирчивость местных советских властей, чему мы были очевидцами, а также приняв во внимание, что район, по которому пришлось бы двигаться, да еще днем, кишит красногвардейцами и солдатами – большевиками, – мы дружно отказались от этой мысли. Благоразумнее казалось подчиниться обстоятельствам и ехать в этом же поезде дальше.

По мере удаления от Дебальцево стала заметно уменьшаться воинственность большевистски настроенных элементов и станции теперь своим видом напоминали такие же с прифронтовой полосы, то есть численно тут преобладали солдаты дезертиры, спешившие домой, встречалась частная публика, а среди нее мелькали вооруженные рабочие.

Поезд наш очень мало задерживался на станциях и рано утром 19-го января мы прибыли на станцию Лиски. Эта станция во многом была похожа на Дебальцево. Несмотря на ранний час (было только около 4 часов утра) на ней царило большое оживление. Красногвардейцы, солдаты и матросы заполняли вокзал и перрон. Дикари ряженые. Целая орда! Но это был просто расходный материал. Пригоршня дешевого ресурса, которому вешают лапшу на уши. Все руководство большевиков явно не из таких балбесов. Они делают свой бизнес, если так можно выразиться.

Всюду красовались красные флаги, стены были украшены уже знакомыми нам крикливыми призывами новой власти. Пользуясь утренней темнотой, мы побывали на станции. В такой нервной обстановке людям было не до пустяков…Вмешиваясь незаметно в толпу, мы жадно ловили разговоры, стараясь из них и чтения стенных объявлений составить себе, хотя бы приблизительное представление о том, что происходит на белом свете. Тщетно искали газеты, но безрезультатно. Представители советской власти видимо менее всего интересовались печатью.

Их интерес к ней ограничился лишь основательным разрушением и уничтожением всего, что было ранее, и заменой газетного печатного слова невежественными прокламациями. Бросалось в глаза изобилие спиртных напитков, вплоть до "казенки". А ведь совсем недавно, при прежнем режиме, царил сухой закон! Сережа соблазнился и купил бутылку, говоря, что это нам пригодится, как согревающее средство. Откровенно сказку, водка оказалась весьма кстати. Опять резко похолодало, и все эти дни мы сильно мерзли, особенно на ходу поезда, когда из всех щелей деревянного пола и стен нас пронизывали до костей холодные струи воздуха. Временами мороз доходил до 12 и больше градусов, а сильные сухие ветры – обычное явление для этого района, еще больше понижали температуру.

От холода на зуб зуб не попадал. Боясь отморозить конечности, и желая немного согреться, мы время от времени прыгали, боролись, занимались гимнастикой. Часто эти упражнения проделывали мы ночью, вызывая большое удивление у лежавших наших четвероногих друзей. Случалось и так: задремав и инстинктивно ища тепла, кто-нибудь во сне постепенно жался все ближе и ближе к лошади, пока не добирался до ее шеи, где и засыпал крепко, согреваемый ее теплом.

Уже 11 дней мы были в дороге, последнее время в скотном вагоне, успев за это время страшно загрязниться. Не фиалками благоухали. И не мимозами с ландышами. Изменились сильно и внешне: заросли бородами, щеки запали, от бессонных ночей и постоянной тревоги, глаза ввалились и были воспалены и, в общем, своим видом, мы мало отличались от окружающей нас публики. Последнее обстоятельство укрепило сознание, что узнать нас теперь довольно трудно. Наш покой и сон больше всего нарушали, расплодившиеся в огромном количестве насекомые. Они буквально шуршали по всему телу, безжалостно нас грызли и при каждом движении сыпались массами. Как бы какой тиф мне не подхватить!

Запасного белья для перемены у нас не было и приходилось терпеть еще и это зло, с которым мало помалу свыкались, как с неизбежным. Утешались, что грязь не сало – потер и отстало. Нужда научила нас бороться с холодом. На одной станции мы скоммуниздили два тюка прессованного сена и им зашпаклевали в загоне все щели и на пол послали толстый слой. Ложились плотно один к другому, накрываясь с головой единственным тонким одеялом, а сверху набрасывали оставшееся сено. При таком устройстве удавалось иногда проспать до 2–3 часов ночи, после чего надо было согреваться искусственно.

Что касается меня, то последние дни я начал страдать бессонницей. Думаю, что причиной этого было постоянное нервное напряжение и необходимость быть всегда начеку против всяких случайностей. Все мои планы пока не реализовывались и вообще здешняя ужасная жизнь была явно не для меня. К такому меня никто не готовил.

Если мне иногда и удавалось забыться, то не иначе как каким-то мучительно тревожным полусном, каковой не только не восстанавливал моих сил, но только еще больше подрывал здоровье.

С казаками, впустившими нас в вагон, у нас вскоре установилось своеобразное немое соглашение. Видя, что мы нисколько не угрожаем безопасности их лошадей, а скорее составляем как бы ночную охрану от возможных на них покушений, они, по-видимому довольные этим, мало интересовались нами, предоставив уборку и уход за лошадьми нашему попечению. В общем, нашли себе бесплатных скотников.

Обычно рано утром, один из казаков приносил тюк сена и зерно, а затем таскал несколько ведер воды, проделывая то же самое в полдень и вечером. Мы убирали лошадей, поили, навешивали торбы, – иначе говоря, выполняли роль вестовых, что в сущности нас немного развлекало в дороге. При каждом посещении нас, казаки рассказывали нам новости и потому прихода их мы всегда ожидали с нетерпением. Относительно нас их любопытство далеко не шло, а может быть, они честно верили, что мы бывшие пулеметчики и едем с фронта домой, на Кавказ.

В свою очередь, мы, опасаясь навлечь подозрение, не считали возможным особенно настойчиво расспрашивать казаков о настроении, о том, что они предполагают делать, вернувшись домой, хотят ли у себя на Дону большевизм или нет и тому подобное. Но все-таки, постепенно, пользуясь удобным случаем, я задавал им тот или иной вопрос. Были они уроженцами Усть-Медведецкого округа и ехали до станции Серебряково на железнодорожной линии Поворино – Царицын.

Из разговоров с ними, мы поняли, что казаки теперь сильно раскаиваются, что, поддавшись обманчивым уговорам, выдали большевикам свое оружие и теперь едут домой на положении военнопленных, под охраной "Грязной гвардии", как они метко прозвали красногвардейцев. Только одному из геройских и лихих казаков удалось сохранить свою винтовку, спрятав ее между обшивкой вагона, и он с чувством особой гордости не раз хвастался нам этим исключительным обстоятельством.

На мой вопрос:

– А зачем тебе, станичник, винтовка?

Он, нисколько не смущаясь, быстро отвечал:

– А как же, покажусь отцу, да и в станице девки начнут дразнить – они у нас такие – добавил он с особенным ударением.

– Да, быть может, еще и воевать придется – сказал я, после небольшой паузы.

– А с кем? – спросил казак, насторожившись.

– Возможно с немцами или еще с кем-нибудь – нейтрально ответил я – ведь вот говорят, что Атаман Каледин воюет – заявил я с целью вызвать его на откровенный разговор.

– Так то буржуи, юнкера, да кадеты воюют, а казаки устали и войны не хотят, им война не нужна – выпалил он очевидно слышанную где-то фразу, но затем, немного подумав, продолжал уже несколько иным тоном:

– Старшие сказывают, что их уже не возьмут. Атаман призывает только четыре переписи молодых, значит, попаду и я. Ну, а служба, как служба, прикажут нам воевать – будем воевать, только раньше надо побывать дома. А большевики нам ни к чему, мы и без них хорошо жили.

К сожалению, отход поезда помешал мне продолжить столь интересную беседу, которую, несмотря на все мои старания, возобновить не удалось. Но думаю приведенного достаточно, чтобы судить о настроении казаков этого эшелона, тем более, что мне было совершенно ясно, что казак, говоривший со мною, делился не своими личными мыслями, а передавал просто слышанное им среди казаков, то есть как общее настроение.

Ночью 19-го января мы миновали узловую станцию Поворино и рано утром въехали, наконец, в обетованную Донскую землю. Мы с большим нетерпением ждали этого момента, уверенные, что с ним резко изменятся условия нашего странствования и обстановка станет для нас более благоприятной. Отчасти мы не ошиблись. Станции здесь не носили того ужасного и отталкивающего вида как в Донецком районе и не являлись скоплением и прибежищем для всякого вооруженного сброда. Не было тут, почти, и красной гвардии. Чаще встречались казаки, преимущественно степенные старики, одетые в свои казачьи зипуны, из под которых выглядывали традиционные лампасы на брюках.

Мы свободнее себя держали, выходили на остановках, вступали в разговоры, стараясь выяснить положение в области и узнать новости.

Вероятно, наш грязный внешний вид не внушал особого доверия, и казаки, принимая нас за солдат из большевиков, неохотно вступали с нами в разговоры, а временами в довольно грубой форме говорили:

– Чего лезешь язык чесать, проваливай дальше.

Откровенно говоря, такие ответы меня сильно радовали, доказывая некоторую недоверчивость и даже враждебность казаков к большевикам и, вместе с тем, рождая робкую надежду, что коммунистические проповеди не найдут здесь для себя благодарной почвы.

Однако, последующие события доказали мне обратное. По моему личному мнению, главная причина усвоения казачеством большевизма лежала в том, что значительная часть казаков-фронтовиков, даже и тех, которые на фронте не поддались революционному соблазну, теперь – на длинном пути своего возвращения на Дон, вынужденные долгое время дышать зараженной большевистской атмосферой и выдерживать натиск весьма умелой коммунистической пропаганды, – вернулись домой психологически уже не способными к защите родного Дона.

Сказывалось и общее утомление войной и потому сильное желание отдохнуть, доминировало над всеми остальными чувствами. Имело значение, возможно, и то, что Донское Правительство (сборище болтунов и профанов) в глазах основной казачьей массы, не сумело создать себе ореол популярности и нужного авторитета. Власти фактически не было, чувствовалось безвластие и растерянность, передававшиеся сверху вниз.

Вместе с тем, надо признать, что казаков безусловно запоздали вернуть на Дон и они не имели времени в обстановке родных станиц изжить принесенные с фронта настроения. Их, как сохранявших дольше других дисциплину и порядок, до последнего задерживали на фронте, все еще лелея мысль о возможности восстановления фронта и продолжения воины.

Когда же, наконец, Каледин желая оздоровить Дон и чувствуя, что на не воюющем фронте казаки стоят без дела, отдал приказ всем казачьим полкам идти на Дон, – то было уже поздно. В это время, уже совершился красный переворот, и власть перешла к большевикам, начавшим чинить всякие препятствия пропуску казаков в Донскую область. Они обезоруживали их, и большинство казаков вернулось домой без пушек, без ружей, без пулеметов, без пик и шашек и совершенно деморализованными.

Ах, если бы Каледин еще в августе, как его просили, наплевал на Временное правительство, призвал бы казаков вернуться на Дон! Но Каледин в категорической форме отказался отдать такое распоряжение, мотивируя свой отказ тем, что Донские казаки должны до конца выполнить свой долг перед Родиной.

Вернувшиеся делегаты передали казакам ответ Донского Атамана и в результате, ни один полк не решился самовольно покинуть армию до самого последнего момента существования Временного Правительства и захвата власти большевиками. А если бы Каледин первым закончил войну, то его популярность на Дону достигла бы Небес! Впрочем, Каледин скоро поплатится за эту ошибку. А как говорил Тайлеран, ошибка, это даже хуже, чем преступление.

Виноваты были отчасти и высшие Российские начальники. Они под всевозможными предлогами до самого последнего момента тормозили отправку казаков на Дон, оставляя казачьи полки у себя, как единственную надежную охрану для своих драгоценных тушек. В то время казачьи части действительно играли исключительную роль.

Оторванное войной и революцией от родных станиц, привычного быта, влияния семьи и стариков, находясь долгое время на фронте, среди революционной солдатской массы, под непрерывным впечатлением новых порядков, – среднее поколение – фронтовики невольно восприняли дух революции и проявили склонность к усвоению социалистической новизны.

И старое казачье поколение усвоило революцию, но усвоило по-своему, уравновешенно, держась привычного образа жизни и мысли. Оно постепенно восстанавливало традиционные старинные формы казачьего управления и мирно занялось устройством своих дел, уважая престиж Донской власти, порядок и законность и готовое встать на защиту этой власти.

Иначе держали себя фронтовики. Они искали новых путей в жизни, как следствие пережитого на фронте. В одной их части крепко засела мысль, что все зло на Дону от "буржуев" и что "рабоче-крестьянская власть" якобы никаких агрессивных намерений против трудового казачества не имеет, а потому и они, в свою очередь, не желают проливать братскую кровь трудового народа и поддерживать оружием "Новочеркасское Правительство". Другая часть, равняясь на них, решала поступать так, как все, но идти воевать не хотела.

Пришедших с фронта было больше, чем стариков, часть из них была вооружена и во многих местах победа осталась на стороне молодых, проповедовавших революционные идеи.

К этому прибавился еще и старый, больной вопрос – взаимоотношения с "иногородними". Враждебность иногородних к казакам, численно преобладавших и владевших отчасти экономической жизнью области, но не землей, росла с каждым днем, и резче выявлялись противоречия одних и других. В то же время, большевистская агитация среди неказачьего населения, встречала большое сочувствие.

Если казаки местами еще колебались, и нередко благоразумный голос стариков брал перевес, то иногородние всем скопом целиком стали на сторону большевиков. Пользуясь расколом, образовавшимся в казачьей среде и завидуя исстари казакам, владевшим большим количеством земли, они стремились использовать наступивший момент для решения земельного вопроса и сведения своих старых счетов с казаками. Они предъявляли притязания уже и на казачьи юртовые земли и проявили склонность к захвату помещичьих и офицерских земель. А вот когда предложат делить землю, только тогда это заденет каждого казака. Это все равно, что попытаться вырвать кусок мяса из пасти тигра! Тогда пламя Гражданской войны полыхнет по настоящему, и уже никому мало не покажется.

Глава 11

После полудня, мы достигли станции Филоновской. На перроне вокруг оратора казака скучилась большая толпа. Подошли и мы. Оказалось, говоривший был три дня тому назад в Новочеркасске и теперь делился своими впечатлениями о том, что он там видел и слышал. Дело и тут плохо. Он говорил, что столице Дона – Новочеркасску угрожает большая опасность. Большевики каждый день могут им овладеть. Значительные силы стянуты ими с западного фронта, а в районе Царицына и Ставрополя формируют новые части с целью раз и навсегда покончить с Доном. Враги кишат как вши у дворняги… Недавно красные уже захватили станцию Каменскую, где к ним присоединились и казаки-изменники войскового старшины Голубова.

На Ростов с запада и юго-востока двигаются другие большие группы большевиков. Силы защитников Новочеркасска и Ростова, состоящие из детей, юнкеров и офицеров, ввиду ежедневных потерь в боях, непрерывно уменьшаются.

Атаман требует немедленной помощи. Приказано собирать сходы, производить мобилизацию казаков-добровольцев и слать их на выручку Новочеркасска. Мы могли подметить, что оратор был безусловно сторонник Донского Правительства. Рассказывая об ужасах в районе Новочеркасска, он несколько воодушевлялся и говорил с подъемом. Кончил он просьбой присутствующим передать в станицы и хутора, то, что они слышали, а сам поспешил в свою станицу, выполнять особое распоряжение, данное ему в Новочеркасске. К сожалению, исчез он так быстро и таинственно, что, несмотря на все наши старания его отыскать, нам этого не удалось.

Вероятно, это был специальный информатор Донского Правительства, разъезжавший по станицам, и я невольно сравнил его с теми многочисленными большевистскими агитаторами, которых мне пришлось много раз видеть и слышать в пути. И, нужно сказать, сравнение было не в пользу первого.

Там – натасканность, меткие звучные слова, трафаретно демагогические речи, разжигавшие страсти, задевавшие личные шкурные вопросы, захватывавшие толпу и толкавшие ее на горячее дело, вплоть до преступления, а – здесь же, быть может, справедливое, но без особого порыва и подъема, изложение фактов. Совсем иной результат: выслушали, вздохнули, почесали затылки и разошлись, а иногородние сейчас же собрались отдельной группой, начав по-своему комментировать слышанное, и открыто подавать реплики, направленные против казаков.

Не желая упускать удобный случай, поговорить с крестьянами, мы, внедрившись в толпу с разных сторон, вступили с ними в спор. Нравственно мы были удовлетворены, так как видели, что наши поочередные выступления и горячие доводы о том, что и России и крестьянству и казачеству большевизм несет только неисчислимые бедствия и несчастья, значительно поколебали убеждения присутствующих.

Во всяком случае, прежнее их единомыслие было нарушено. Они разделились на две части, из которых одна явно нам сочувствовала. Между ними еще долгое время продолжалась живая перебранка.

Наступил вечер 20 января. Казаки эшелона радовались предстоящей близкой встрече с родными. Уже после полудня они начали усиленно мыться, чиститься, прихорашиваться и паковать вещи. Часам к 6 вечера показалась станция Сребряково. Поезд остановился далеко от вокзала. Станичники энергично принялись прилаживать мосты и доски для выгрузки лошадей. Работали дружно и быстро. Через полчаса некоторые из них уже седлали коней и группами по 2–5 человек разъезжались в разные стороны по своим хуторам и станицам.

Забрав наши пожитки, мы направились к станции. Нагруженные, разумеется, как мулы. Еще в пути было окончательно решено ехать через Царицын на Ростов, а затем, смотря по обстоятельствам, не доезжая до последнего, сойти на какой-нибудь промежуточной станции, а откуда пробираться в станицу Аксайскую, находящуюся между Ростовом и Новочеркасском.

Станция Сребряково была полна разным сбродом. Бродило много пьяных солдат с патологией головного мозга, часто встречались загаженные красногвардейцы, были и матросы, с важным и независимым видом расхаживавшие по перрону, стараясь удержать свое шаткое равновесие, нарушенное чрезмерным принятием крепкого спирта. Ну а как иначе? В «борцы за народное счастье» идут исключительно либо дураки разного толка, либо откровенные мерзавцы. Честному и здоровому человеку там делать нечего.

Казаков я не видел. Они держали нейтралитет. Короче, пока все стояли по струнке, тихо мирясь с тем, что жизнь сурова. Осторожно наведя справки, мы выяснили, что через несколько минут ожидается поезд на Царицын. Это было нам кстати, так как судя по настроению местной публики, на станции задерживаться мы посчитали опасным. Рассиживаться было смерти подобно. Слишком быстро все вокруг менялось.

Не могу объяснить почему, скорее руководясь каким-то внутренним предчувствием, но я поднял вопрос о необходимости покупки билетов до Царицына, чтобы избежать возможных на этой почве недоразумений при езде в пассажирском поезде. Помню мое предложение вызвало энергичный протест и особенно со стороны молодого Сережи Щеглова. Под влиянием его доводов, я, скрепя сердце, изменил свое намерение и больше не настаивал. Но оказалось, что мое предвидение меня не обмануло. Такая незначительная оплошность могла иметь непоправимые последствия и даже стоить мне жизни, о чем я упомяну ниже.

Вскоре подошел поезд, состоявший из нескольких теплушек и бесчисленного количества пустых товарных вагонов. Было заманчиво забраться в один из таких вагонов и незаметно проехать до Царицына. Но, поразмыслив, мы от этого отказались на том основании, что обнаруженные там, мы без сомнения навлекли бы на себя подозрение тем, что зимою в стужу, почему-то едем изолированно в холодном вагоне, а не в теплушке.

Теплушки оказались набитыми до отказа. «Наши люди за хлебом на такси не ездят». После ругательств и энергичных действий, нам удалось, в конце концов, втиснуться в одну из них. Я примостился на краю скамьи налево от двери, а Сережа и капитан залезли под нижние нары, разместившись прямо на холодном полу. Меня сильно интересовала теплая компания, заполнявшая теплушку и я внимательно, но незаметно начал ее рассматривать. Большинство было одето в солдатские шинели, часть в полушубках военного образца, сидело несколько штатских, по виду рабочих, а также присутствовало шесть или семь женщин.

Испитые, со звериным выражением злобные физиономии, развязные и циничные манеры, за каждым словом матерщина – все это, даже на первый взгляд, ничего доброго не предвещало. К тому же, многие из них были изрядно пьяны. Большинство устраивалось, раскладывало вещи, некоторые начали закусывать, чавкая на весь вагон и обильно запивая еду водкой или вином. Общий разговор не клеился, интерес всех вертелся около одного вопроса – когда двинется поезд.

В это время, неожиданно, по закону подлости, раздался энергичный стук в дверь, и в теплушку ввалились двое вооруженных до зубов пьяных красногвардейца, а два других остались у входа.

– Цивили, показывай документы и билеты, – гнусаво прохрипел один из них, начав свой обход справа от двери.

Ёп-перный театр! Еще до сих пор, я отчетливо представляю себе этот момент и бесконечно тревожное чувство тогда меня охватившее. Вот никак тут мои ковбойские штучки не пляшут. Убьешь этих при всем народе – прибегут другие. Взорвешь тех – тогда ты уже не никуда уедешь, а долго тут зимой в голой степи не побегаешь. Тут совсем не дураки такие облавы организовывают. Однако, сколько ни считай-просчитывай, кирдык, как известно, всегда внезапен.

Сосредоточенно наблюдая проверку документов, я заметил, что наличие солдатской шинели, как будто бы освобождало от контроля, но все же уже трое штатских, один оказавшийся подозрительным солдат и две бабы, были высажены и переданы конвою.

– Для обыска и раздевания, а если нужно, то и для стенки, – как, развязно смеясь, пояснил наш контролер.

Никто не протестовал. Все притихли. Гробовая тишина в вагоне нарушалась только выкриками:

– Давай… не надо… покажи… а ты чего прячешься, может сволочь офицер… тебе не надо… и тому подобное.

Неотвратимо приближалась моя очередь. Медленно текли страшные минуты. В жизни каждого бывают моменты, когда в короткий срок переживается несравненно больше, чем за долгие годы. Так было тогда со мной. Голова напряженно работала. Мысли переплетались, лихорадочно прыгая от одного представления к другому, и отбрасывая один план за другим. Я напряженно искал выхода и не находил.

Если я – штатский, как было по моему документу, пронеслось у меня в сознании, то я обязан иметь железнодорожный билет и отсутствие такового влекло за собой неизбежный арест и, значит, обыск, а с последним обнаруживалось много меня компрометирующего; если же я военный, но без удостоверения, то при обыске у меня найдут штатское свидетельство и, следовательно, плачевный результат будет тот же. И куда мне деваться с подводной лодки?

Затаив дыхание и прислонив голову к стене, я притворился спящим и с томительным чувством ожидал этого грозного момента. Уже почувствовал на плече руку красногвардейца и над ухом раздался его голос:

– Товарищ, проснись.

В этот момент на всю теплушку послышался резкий голос Сережи:

– Да что же ты, товарищ, не видишь, что это наш человек больной, а ты его будишь…, и далее следовала сочная отборная площадная брань.

Все сразу обернулись и увидели, высунувшуюся из под нар всклокоченную голову, до того времени не обнаруженного Сережи.

Возможно, что его вид, уверенность и твердость голоса были причиной того, что даже красногвардейцы смутились, а, может быть, им импонировала его многоэтажная матерная брань. Но только, один из них, как бы оправдываясь, сказал:

– Да мы что товарищ, мы только работники революции, это наша должность, да и кто ж раньше знал, что он – наш человек и болен.

Что касается меня, то я упорно продолжал делать вид, что дремлю. Меня не разбудили, прошли мимо. Поверка кончилась. Красногвардейцы ушли, уведя с собой несчастных арестованных. Через несколько минут наш поезд тронулся.

И так, только благодаря удачному своевременному вмешательству Сережи, я был спасен. Ситуация. Как говорится – почувствуй себя куклой в театре. Значит, нужно быть фаталистом и верить в судьбу, думал я. «Мы для богов – что мухи для мальчишек: Им наша смерть – забава». В. Шекспир, «Король Лир», акт IV.

Впечатление от контроля прошло скоро. Мало-помалу, пассажиры разговорились, и через короткий срок в теплушке стоял шум, крик, смех и отборная ругань. То, что мне пришлось здесь услышать, скорее могло быть кошмарным сном, чем живой действительностью.

Оказалось, многие из наших пассажиров были не только в качестве простых зрителей, но и принимали непосредственное активное участие в самосуде, учиненном в слободе Михайловке над местной интеллигенцией, в том числе офицерами, помещиками и священником. Все еще находились под свежим впечатлением от увиденного. Опьяненные, очевидно, не столько винными парами, сколько возбужденные запахом свежей парной крови, эти люди с неописуемым цинизмом делились с нами потрясающими деталями только что совершенной бесчеловечной расправы.

В каком-то садистском экстазе, гордясь и хвастаясь совершенным деянием, они постепенно раскрывали весь ужас своего гнусного преступления, как бы еще раз переживали острое наслаждение, упиваясь воспоминаниями предсмертных мук их несчастных жертв.

– А он-то (священник) – говорил какой-то пожилой толстомордый солдат пехотинец, захлебываясь от охватившей его злобы, – стал на колени и начал просить с попадьей проститься. – Ну, я рассердился, скреб его за гриву правой рукой и как конь потащил его к площади. Все хохочут, а бабы кричат:

– Эй, Демьян, остановись, передохни, а то заморишься, он-то жирный, как боров, разнесло его на нашей кровушке. А меня такая злоба взяла, что не одного, а целый десяток кровопийцев наших дотянул бы.

Веселый смех, крики одобрения и взвизгивание баб, были ответом на его слова. Чувствуя себя народным героем и ободренный со всех сторон, наш лихой рассказчик продолжал:

– Притянул его, значит, я к площади, а сам ей Богу, вспотел, хочу его поставить, а он знай себе крестится, а на ногах не стоит, ноги его не держат, жирного кабана… (далее следовала нецензурная мужицкая брань). Осерчал я еще пуще, закипело все во мне, так вот, как думаю я, ты кровушку нашу пил, а стоять не хочешь, поднял я его одной рукой за патлы и вот этим сапогом, как двину в брюхо. Только крякнул, как кряк и свалился. Сразу полегчало мне, вот так бы, кричу я, всех буржуев надо прикончить. После стали и ребята наши тешиться, да забавляться: один держит за гриву, а другой бьет. Тоже отвели душу, жаль только, что скоро подох. Затем пришла очередь за охвицерьем. Ну, эти в начале кочевряжились, сволочи, один даже плюнул вот этому товарищу в морду – и он показал на одного бородатого артиллериста с хитрой и наглой физиономией.

Последний, видимо, задетый замечанием и желая оправдаться в глазах честной кампании, перебил рассказчика, заявив развязно:

– Оно, конешно, товарищи, правильно сказано, што плюнул, но и я же, вы видели, здорово проучил эту мразь буржуйскую, пущай знает, как плеваться в пролетариата, защитника революции. Выхватил я у соседа винтовку, да и всадил ему целый штык в пузо, а после, ну его вертеть там в кишках, он успел еще только раз плюнуть и обругать меня, а затем, свалился.

И опять со всех сторон раздались крики браво, молодец, смех, так им надо кровопийцам, довольно они тешились над нами, да нашу кровь пили.

– Да что их жалеть это буржуйское отродье – продолжал опять наш геройский садист-пехотинец – надо всех перебить, чтобы ничаво не осталось. Довольно они ездили на наших горбах, таперача черед наш. Я – незлобивый человек, товарищи, а попадись сейчас мне буржуй или охвицер, так вот перед всеми вами этими бы руками – и он вытянул вперед свои огромные лапы – задавил бы его, как гадину.

– Правильно, теперь мы господа, нашему нраву не препятствуй, что хотим, то и делаем. Долго они измывались над нами, – одобрительно кричали присутствующие.

С замиранием сердца, словно завороженный, слушал я эти жуткие разговоры, будучи не в состоянии понять, как могли до такой степени пасть люди, потерять все человеческое и обратиться в каких-то кровожадных диких зверей. Мне казалось, что все низменное, пошлое и злобное, до поры до времени таилось где-то в этих существах с человеческим обликом, но что теперь что-то прорвалось как нарыв и вся гнусность вылилась наружу.

С каким животным наслаждением смаковали они каждую мелочь, всякую деталь, которую они заметили в предсмертных муках своих жертв. Их преступление не было простым действием, совершенным человеком под известным аффектом, в момент потери самообладания, нет, – это был результат затаенной, долго выношенной мести, которая теперь прорывалась с наиболее низкими, звериными инстинктами человеческой натуры.

Было далеко за полночь, когда, пресытившись кровавыми рассказами, эти люди-звери прекратили постепенно разговор, и вскоре воздух огласился их сильным храпом, напоминавшим звериный концерт. Спать я не мог. Мне хотелось найти разгадку, как могли эта люди, по виду бывшие солдаты, обычно миролюбивые и флегматичные, в короткий срок словно переродиться, потерять всякое чувство жалости и человеколюбия и стать бесконечно жестокими и мстительными.

Законы, цивилизация, совесть, стыд – все, казалось мне, провалилось в пропасть. Вот эти скоты, размышлял я, несколько часов тому назад, нагло издевались над несчастными людьми и теперь безнаказанно хвастаются своим злодеянием, и никто не протестует, никто не порицает их поступка, наоборот, в глазах всех они герои.

Занятый этими грустными мыслями, я не заметил, как прошла ночь, и около 5 часов утра в теплушке опять все зашевелилось. Приближались к Царицыну. Начались сборы. Каждый был занят своим делом. Одни спешили поесть, другие связывали свои мешки и пересчитывали деньги. Разговор сначала не клеился. Но затем, то один, то другой начали высказывать недовольство и новыми существующими порядками и скоро разговор опять принял общий характер. Все теперь уже открыто критиковали большевистскую власть. Ага, не осознали пока они еще своего счастья!

Я не верил своим ушам, когда главный оратор, еще вчера проклинавший все старое и восхвалявший революцию и советы, начал говорить:

– Да што таить, товарищи, при Царе, правду сказать, если и сделал что не так, так жандарм дал тебе в морду и конец, а теперь поди свой же брат тебя берет на мушку, сволочь. И за што? Говорили, что из Москвы приказано с "мешочниками" расправляться на месте, значит к стенке. Им-то, душегубам, хорошо, буржуев обобрали и живут в сласть, а ты тут с голоду подыхай. Не житье настало, а каторга. А за что преследуют? Кому мы мешаем? Там – сахар, а тут мука, ну мы и торгуем. Надысь меня красногвардеец хотел арестовать, – едва утек. Забыли с…… что без нас – фронтовиков, они бы революцию не сделали, их, как и в пятом году одни казаки разогнали бы, а теперь они же своего брата преследуют и как что не по ихнему, – сейчас же на мушку. Ежели так, то уж лучше пусть будет по старому, – закончил он свой печальный вывод.

Теперь у меня не оставалось сомнения, что мы ехали с бандой "мешочников" – спекулянтов, занимавшихся запрещенной новой властью (в результате государственной монополии на продукты питания), перевозкой товаров из одной местности в другую. Вероятно, в Царицыне их преследовали, – вот почему они, когда дело коснулось их шкурного вопроса, позабыв свои вчерашние разговоры, дружно обрушились с критикой и на советскую власть и на современные порядки.

Тут надо пояснить, что еще летом прошлого года Ленин, размышляя о будущем обустройстве Советского государства, разразился программной статьей "Удержат ли большевики власть". Там он, резонно замечая, что репрессии репрессиями, но как говорил Наполеон, что на одних штыках сидеть не удобно, творчески переработал лозунг "Кто не работает – тот не ест". Предусматривалось введение государственной монополии на продовольствие и на транспорт.

Все граждане нового государства "рабочих и крестьян" должны были работать, где им укажут большевики, и получать за это свою пайку. Буржуйские профессии (к примеру, не "пролетарские художники") – никакой пайки не предусматривали и их представители должны были просто умереть с голоду. Сейчас эта система заработала в полную силу. Так, у крестьян отбирались, к примеру, яйца за бесплатно или из расчета 10 копеек за десяток. Рабочим и служащим эти же яйца выдавались в пайке в счет заработной платы из расчета уже 10 рублей за десяток.

А на рынке эти яйца уже стоили 30 рублей за десяток. Сами крестьяне эти яйца не могли продать на рынке из-за отсутствия "излишков" и транспорта. Ловкость рук и никакого обмана! Естественно, в эту отлаженную "вкусную" систему стали тут же стихийно вклиниваться конкуренты "мешочники" и работать параллельно, обслуживая те категории граждан, которые должны были в новых условиях просто сдохнуть с голода. Но этим они прямо подрывали устои молодого Советского государства и потому все "мешочники" подлежали безжалостному уничтожению. Нечего, все равно эти спекулянты советскую власть загрызут, правда, лет через восемьдесят.

Издали показался Царицын и наш поезд замедлил ход. Суетясь и трусливо волнуясь "мешочники" один за другим начали выпрыгивать из теплушки, послав еще раз последнее проклятие большевикам и их суровым нововведениям. В свою очередь, с вещами соскочили и мы и очутились, примерно в полукилометре от городской черты. Разбившись на группы, спекулянты огородами и садами двинулись в направлении Царицына.

Считая, что они уже люди бывалые и, наверное, знают все здешние порядки, мы на приличном расстоянии следовали за одной компанией, в которой находился и вчерашний герой и главный коновод-преступник.

После недолгой ходьбы разными пустошами и закоулками, мы очутились перед главным входом Царицынского вокзала.

Тут уже сразу можно было определить, что Царицын является не только крупным опорным пунктом Советской власти, но также и рассадником большевистских идей на всем Поволжье. Именно здесь находится сверхразум зергов и клингонов на Юге.

Проходящие по улицам воинские команды, состоящие из солдат или из красногвардейцев с красными знаменами и плакатами, такие же огромные флаги на главных зданиях, многочисленные приказы на стенах и заборах большевистского Главнокомандующего и военно-революционного комитета, какие по пути мы успели прочитать, наконец наличие вооруженных воинских чинов у входа на вокзал, стоявших на подобие часовых, – все это говорило за то, что здесь большевики безусловно прочные хозяева положения.

Выбрав подходящий момент, мы незаметно проскользнули на станцию.

Платформа и вокзал представляли сплошную массу лежавших и стоявших плотной стенкой человеческих тел. Тысячи людей, как муравьи, копошились здесь в невероятной грязи и тесноте, шумя, суетясь, крича, толкаясь и оглашая воздух непристойными ругательствами. Зал 1-го класса "товарищи" уже загадили до неузнаваемости. Местами обшивка с мебели была сорвана, и диван зиял своими внутренностями. Всюду валялись груды грязных мешков, корзин и каких-то свертков.

Вместо некогда большого и довольно приличного буфета, теперь на липкой стойке красовались 2–3 куска крайне подозрительной на вид колбасы, четверть водки и несколько стаканов. Ресторан обратился в своеобразное общежитие, где люди спали и лежали на столах и стульях. Стены были густо заплеваны, а пол, очевидно, не выметавшийся в течение нескольких дней, был покрыт толстым слоем шелухи от семечек и других отбросов, издававших сильное зловоние. Как бы во славу демократических принципов, товарищи изощрялись в разнообразных непристойностях и пакостили где только могли.

Каждый человек в душе художник и рисует и чертит тот мир, о котором мечтает. Тут же мы могли сполна получить преставление об убогом внутреннем мире садистов и тупоумных дегенератов. На всем лежала печать хозяйничанья людей, считавших элементарные требования культурной жизни, буржуйским предрассудком и признаком контрреволюционности.

Едва ли многие из них ясно представляли себе, что такое это за зверь- "контрреволюция". Думаю, что большинство "товарищей" видели в ней, прежде всего, возвращение крепкой власти, порядка, а также неумолимый конец безделью, конец безнаказанным издевательствам и насилию над беззащитными и слабыми. Вот почему они с такой ненавистью и остервенением уничтожали все, что было хоть немного связано с этим именем.

В зале III класса, как будто было свободнее. Пролетариат, надо полагать, хотел полностью использовать свои современные привилегии и большинство его оседало (и засерало), в более комфортабельных помещениях I-го и II-го классов.

Не находя места сесть, мы разместились прямо на полу и, прежде всего, решили утолить свой голод и напиться чаю. Сережа принес нам кипяток. Мирно занимаясь чаепитием, мы наблюдали, как во все стороны, с крайне озабоченным видом, шныряли начальствующие лица, одетые в новомодные кожаные куртки и вдобавок сверху еще пестро изукрашенные пулеметными лентами.

Наше мирное времяпрепровождение продолжалось недолго, Сережа шепотом сообщил, что какой-то гнусный тип из начальства в куртке, уже несколько минут не спускает с меня глаз и внимательно следит за нами. Очередной псих и безумец с качественно отмороженным «скворечником». Явно возбудился, увидев меня.

Это было катастрофой. Настоящей катастрофой. Вполне было возможно, что кто-нибудь из солдат или офицеров, перекинувшихся к большевикам, узнал меня и теперь наблюдает, чтобы окончательно увериться в этом. Оставаясь относительно спокойным и не меняя позы, я нагнул ниже голову и, сделав на лице гримасу, перекосившую мою морду до неузнаваемости, тихо сказал Сереже следить за незнакомцем и передавать мне свои наблюдения.

Всякий необдуманный шаг в нашем положении, мог бы быть для нас роковым. Рассчитывать на великодушие кровавой революционной власти, да еще в Царицыне, по меньшей мере, было бы наивно. Нужно было, не теряя присутствия духа, как-нибудь вывернуться из этого неприятного положения и поскорее ускользнуть от наблюдения.

С невозмутимым видом мы продолжали чаепитие, ожидая удобного момента для бегства.

Сережа уже не сомневался, что мы узнаны и всякая минута промедления грозила ужасными последствиями. Но вот наблюдавший, по словам Сережи, приняв как будто какое-то решение, круто повернулся и быстро побежал из зала. В свою очередь, в одно мгновение, мы вскочили и прихватив свои тяжелые узлы, стремглав бросились на перрон, чтобы там скрыться в толпе. Чемодан с оставшимися двумя опасными бутылями мне пришлось бросить на полу – черт с ним, кто найдет, тому я не завидую, бутылки взрываются от удара и детонации. На ходу я успел предупредить своих спутников, что в случае моего ареста, буду категорически утверждать, что сидевших со мною, то есть их, не знаю, вижу их впервые, и подошел к ним только здесь на вокзале, попросить кипятку.

На перроне мы сразу разбрелись в разные стороны. Я живо миновал вокзал и затерялся среди толпы, группировавшейся около лавчонок, примыкавших к вокзалу.

На всякий случай местом нашей встречи, примерно, через час, мы назначили конец платформы.

Глава 12

Зорко озираясь кругом и будучи все время настороже, я бродил между лотками, делая кое-какие покупки.

Недалеко от этого места, на путях стояло несколько казачьих эшелонов, охранявшихся красногвардейцами. Меня сильно тянуло к этим эшелонам, но на мое несчастье, все казаки вертелись около вагонов и за пределы охраны не удалялись. Я нетерпеливо ожидал, гуляя поблизости и, в конце концов, мое терпение было вознаграждено. Один из казаков подошел к лавочке что-то купить, и я заговорил с ним. Казак оказался очень симпатичным и охотно сообщил мне, что их эшелон уже два дня ожидает отправки на Ростов.

Наша беседа затянулась. Вскоре казак уже с негодованием жаловался мне, что все казаки разоружены и поэтому большевики теперь над ними издеваются. Держат их, как арестованных, окружили часовыми и никого к ним не пускают.

– Каждый день – гневно говорил он – просим комитет отправить нас домой, а они, сволочи, только смеются. И сегодня обещали отправить, да верить-то им нельзя, – закончил он, кипя раздражением.

В свою очередь, я сказал ему, что я казак станицы Ново-Николаевской и хотел бы с моими двумя приятелями проехать в их эшелоне.

– В теплушках никак нельзя – ответил он, – там и между нашими есть большевики, а вот в вагоне, где стоит моя лошадь – ехать можете, но залезайте так, чтобы караульные вас не видели. Эти, если заметят, сейчас же Вас арестуют. Вчера из соседнего поезда вывели сначала двух, а затем еще трех, кто их знает, может это были офицеры, да только "товарищи" не стали долго разбираться, повели и всех их вот там расстреляли, – и он показал мне на каменную стену, немую свидетельницу преступления. – Я немного приоткрою двери вагона, а вы уже сами, как знаете, забирайтесь незаметно и сидите смирно.

Обещая поступить по его совету и, запомнив номер вагона и пути, я пошел на розыски своих, в то же время размышляя, можно ли мне довериться казаку или нет. Впечатление он произвел на меня хорошее, как своей откровенностью и простодушием, так и высказанной ненавистью к большевикам.

Мои мысли были прерваны Сережей и капитаном тихо меня толкнувшим. Ну вот, слава Богу, все живы, невредимы, думали мы, трогательно радуясь нашей встрече. Мои спутники, как оказалось, все это время слонялись между лавками и харчевнями, вблизи станции, но в здание вокзала не входили и виновника нашего страха больше не видели.

Я рассказал им о встрече с казаком, разговоре с ним, а также о своем намерении проникнуть в казачий эшелон и в нем продолжать путь. Они со мной согласились, считая, что так или иначе, а рисковать надо, тем более, что оставаться на этой станции еще опаснее. Условившись на этом, мы произвели тщательную разведку эшелона и выяснили, что с нашей стороны поезд наблюдается двумя недалекими красногвардейцами, встречающимися обычно у его середины долго разговаривающими между собой, а затем расходящимися в противоположные концы.

Первым пробираться решил я, потом капитан, а последним Сережа. Обманув бдительность часовых, я легко вскочил в вагон. Мне передали наши вещи. Минут через 10 моему примеру последовал капитан, но менее удачно, с громким стуком, чем чуть не привлек внимание часового. Сидя в вагоне, мы с нетерпением ожидали Сережу. Последний с крайне независимым видом подошел к часовому и попросил закурить. Вскоре у них, видимо, завязалась оживленная беседа. Затем, мы видим, Сережа прощается, делая вид, что уходит, а сам, поравнявшись с вагоном, незаметно присоединяется к нам. От красноармейца он сумел выведать, что эшелон скоро пойдет, а также и то, что казаков охраняют с целью не допустить к ним калединцев и контрреволюционеров. Дурость.

Закрыв двери и, притаившись в углу, мы нетерпеливо считали минуты до отхода поезда.

Часов около 11 утра наш поезд медленно тронулся, оставляя Царицын. Мы рьяно перекрестились, на душе стало сразу легче.

Проехали две-три станции. На одной из остановок к нам зашел казак посмотреть, как мы тут устроились. Мы уверили его, что нам очень хорошо, и если чего не хватает для полного удобства, то только сена или соломы, чтобы подстелить ее на пол. В этом он обещал нам помочь и действительно, немного погодя, принес целый тюк сена.

Усталые от бессонных ночей и волнений, мы зарылись в сено и так проспали до позднего вечера. Проснулись бодрыми и веселыми и принялись за еду, решив по случаю удачного минования Царицына, выпить по рюмке водки, да и к тому же было холодно. Ночь прошла спокойно. После полудня 22-го января мы проезжали Сальский округ с его обширной, не поддающейся охвату глазами дивной степью. Станции были на большом расстоянии одна от другой и почти пусты. Не похоже, что в этих местах можно успешно прятаться от большевиков!

На остановках мы заводили разговоры с казаками, успев с некоторыми из них подружиться. Начальства в поезде не было. Видно уже всех шлепнули! Эшелон состоял из разных сборных команд и казаков, отставших от своих частей, главным образом 2-го Донского, Сальского и Черкасского округов. По мере движения состав поезда уменьшался: отцеплялся то один, то другой вагон и казаки по домам шли походным порядком. К нашему счастью, наш знакомый казак был Старочеркасской станицы и следовательно ехал дальше других.

Помню, как после станицы Великокняжеской к нам зашел казак-одностаничник впустившего нас и разговаривая вдруг неожиданно выпалил, обращаясь к Сереже:

– А я вас, Ваше благородие, знаю, вы – поручик Щеглов.

Могу заверить, что разорвавшаяся бомба не вызвала бы того эффекта, какой произвели на нас эти слова. Заметив наше смущение, казак продолжал:

– Да вы не бойтесь, Ваше благородие, я никому не скажу, вы были для нас как отец родной. Нас тогда прикомандировали к штабу Н. дивизии, а вы были начальник пулеметной команды. Здорово ей-богу вы оделись, никто бы вас не узнал, да и я сам первый раз думал, что ошибся, но другие ребята сказали мне, что это вы едете с нами.

Овладев с собою и сознавая, что отпираться будет бесполезно, Сережа ответил:

– Сейчас и я тебя узнаю, ты – приказный Чернобрюхов!

– Так точно, – весело крикнул казак.

– Так вот что, Чернобрюхов, теперь ты знаешь кто я и, если хочешь, можешь пойти и выдать меня большевикам, а они, конечно, меня выведут в расход.

– Да что вы, Ваше благородие, разве я Бога не имею, мне то что, вы мне не мешаете, едете, ну и езжайте, – немного обидевшись проговорил казак.

– Ты пожалуйста не сердись, сказал Сережа – я пошутил, я знаю, что ни ты ни твои станичники болтать зря не будут, зла я им не сделал, расстались мы друзьями и лучше возьми вот 10 рублей, купи водки и выпей с ними за мое здоровье.

Обрадовавшись и не ожидая вторичного приглашения Чернобрюхов взяв деньги стремглав выскочил из вагона. Не прошло и минуты как он вновь появился еще с двумя казаками, пришедшими благодарить "их благородие" за подарок.

Чтобы оправдать цель своей поездки и выпутаться из неприятного положения Сережа рассказал, будто бы у него в Новочеркасске находится больная мать, и он едет ее проведать. Но так, как большевики офицеров на юг не пропускают, то ему пришлось переодеться в солдатскую форму.

– А вы, Ваше благородие, хорошо нарядились, совсем нельзя вас узнать – говорил еще один казак.

– Мы долго сумлевались и так и этак глядели на вас, чи вы чи не вы, да только когда вы заговорили, – тут мы вас все признали.

Не оставили они в покое и нас. Улыбаясь и подмигивая лукаво Сереже один из них добродушно промолвил:

– Да и эти вот, какие же они солдаты. Еще тот, – указал он на бородатого меня, – может быть и есть купец, а вот другой, как пить дать офицер, только кожись, я на фронте никогда их не видел.

Мы не протестовали и только старались перевести не особенно приятный для нас разговор на другую тему. Уходя от нас, казаки клятвенно обещали держать свой язык за зубами. Хотя после разговора с ними мы чувствовали некоторую уверенность, что сознательно казаки нас не выдадут, но, в то же время, нельзя было поручиться, что они не проболтаются случайно. Последнее обстоятельство не на шутку нас тревожило. Приходилось поэтому быть настороже. Наше беспокойство усилилось, когда в сумерки мы достигли станции Торговой (Сальск), где кроме вооруженных солдат и красногвардейцев, никого не было из частной публики. Здесь любая ошибка могла стать фатальной.

На путях под парами стояло два эшелона красной гвардии, кровожадных упырей, готовых для отправки, вероятно на Батайск. На станции все нервно суетились, чувствовалось приподнятость настроения, что обычно свойственно станциям, особенно узловым, расположенным недалеко от фронта. Такому состоянию в значительной степени способствовало прибытие на Торговую санитарного поезда с ранеными в районе Ростова красногвардейцами. При громких криках сожаления и театральных клятвенных обещаниях беспощадной мести всем контрреволюционерам, раненых торжественно перенесли в зал первого класса.

Но в то же время, я заметил, что жалкий вид этих раненых сильно охладил революционный пыл остальных "товарищей". Во всяком случае, председатель военно-революционного комитета, человек с довольно интеллигентным лицом, вызывающий чувство глубокого омерзения, лишь панически метался во все стороны, видимо, тщетно стараясь собрать солдат, подлежащих к отправке на Батайск. Держась за голову и летая по вокзалу, он беспомощно взывал охрипшим голосом с криками ура-улю:

– Товарищи, авангард революции из эшелона N 7, пожалуйте в вагоны, поезд сейчас отправляется, наши на фронте требуют срочной помощи.

А на это ему разнузданные пьяные голоса упырей отвечали:

– Ничаво, без нас не уйдет, не горит, подождет маленько.

Цирк, прости господи! В царившей анархической сутолоке на нас никто не обращал особого внимания, и мы беспрепятственно бродили всюду, наблюдая забавные нравы и большевистские порядки. Вместе с тем, мы не забывали следить за нашими казаками, дабы не попасться врасплох. Они вышли на станцию, купили водки и закуски, а затем, забравшись в теплушку, поделили оставшиеся деньги и увлеклись карточной игрой. Как и прежде, наш поезд был оцеплен охраной, но этому мы не придавали значения, так как нас тут принимали за казаков. Поезд тронулся, а наши станичники продолжали игру и, видимо, сдержали свое обещание и никому о нас не проболтались.

Вскоре отцепили вагон, вероятно с казаками Егорлыцкой станицы, затем – Мечетинской и далее поезд следовал уже только в составе 4 вагонов. От казаков мы узнали, что конечный пункт нашего эшелона – полустанок Злодейский, дальше которого поезд идти не может, так как пути разобраны. Зайдя к станичникам, мы искренне поблагодарили их за гостеприимство и доброе к нам отношение и стали готовиться к последнему нашему этапу.

Поздно ночью прибыли на полустанок. Предварительно несколько раз обошли полустанок и детально его осмотрели. В одной комнате здания работали военные телеграфисты, принимавшие и передававшие какие-то телеграммы. Вероятно, это был передаточный большевистский пункт связи. В другом конце здания, мы с трудом через замерзшие стекла рассмотрели несколько десятков сидевших и лежавших в комнате вооруженных солдат. Казаки свободно входили и выходили из этого помещения. То же решили проделать и мы, побуждаемые желанием послушать разговоры, узнать новости и по ним сколько-нибудь представить себе оперативную обстановку.

Деланно развязно мы вошли и молча разместились в разных углах. Маленькая лампочка тускло освещала помещение. Из соседней комнаты через дверь чуть слышно доносились голоса, иногда отрывки читаемых телеграмм. Напрягая внимание и слух, я скоро убедился, что понять что-либо, и хотя бы смутно представить себе положение на фронте было совершенно невозможно. Большинство бывших здесь солдат уже спало, бодрствующие, народ горячий, или ругали буржуев и белогвардейцев, или вели разговоры, не имеющие для нас никакого интереса.

Оставаться поэтому здесь дальше, подвергая себя все же известному риску, мне казалось бессмысленным. Я вышел, за мной последовали и мои друзья. Удалившись немного от полустанка, мы остановились, обсудили положение и решили двинуться в направлении на северо-запад, то есть на Новочеркасск. Тихо-тихо. Аккуратно. Осторожно.

Ночь стояла очень темная, в двух шагах ничего не было видно, и мы двигались больше наугад. Шли медленно, часто останавливались и прислушивались, опасаясь неожиданно натолкнуться на большевистский разъезд или дозор. Грузов с собой тащили более чем достаточно. Щиток от Максима, как и большую часть винтовок и боеприпасов мы посеяли в дороге, но и оставшегося груза вместе с личными вещами и боеприпасами приходилось почти по тридцать килограмм на человека.

Инстинктивно, я чувствовал, что мы сбились с пути и идем в темноте куда-то в противоположную сторону. Темные облака, покрывая зимнее небо, скрывали звезды, компаса у нас не было, и мы не могли ориентироваться. Тьма окружала нас со всех сторон, густая, словно разлитый мазут.

Вдруг пред нами выросло что-то большое, темное, принятое нами сначала за строение, но, приблизившись, мы увидели, что это просто огромный стог сена. Не желая бесплодно утомлять себя и надрывать последние силы, я предложил переждать здесь и на рассвете, взяв правильное направление, двинуться дальше. Мое предложение было охотно принято. С большим трудом мы забрались наверх стога, разгребли яму, в которой и разместились довольно удобно. Теперь можно поспать… или хотя бы надеяться на это. Немного согрелись, и мои спутники стали дремать. Мне спать не хотелось, и я сам вызвался бодрствовать. Мои мысли, мои скакуны, кривоногие, млять…

Я был всецело поглощен мыслью о конечном этапе нашего путешествия, стараясь предугадать те препятствия и случайности, какие могли еще ожидать нас на этом пути. Вместе с тем, хотелось подвести предварительные итоги всему, чему я сам был очевидцем, что видел и слышал за последние два десятка дней своего скитания в новом теле и полтора месяца в новом мире.

В эти дни я побывал в Киевской, Полтавской, Екатеринославской, Харьковской и Воронежской губерниях, был на границах Тамбовской, Саратовской и Ставропольской, наконец, с разных сторон приближался к Донской области частично ее захватывая, а затем пересек и значительную часть последней. Преодолевая этот рискованный квест на выживание для психов, я превратился в усталого, больного, вшивого бомжа. И уже был совсем не рад своему второму шансу. Больно уж круто здесь жизнь поворачивалась ко мне задом.

Вся Россия представлялась мне опасным бушующим морем, выбрасывающим на поверхность все то, что раньше таилось глубоко на дне. Всюду подонки и революционная чернь захватили власть и встали у ее кормила. Всюду резко выступали стихийные, разнузданные, с методами насильственного разрушения силы и по всей России от берегов Северного моря до берегов Черного и от Балтийского до Тихого Океана шел небывалый в истории погром всего государственного. Все было терроризовано, воцарилось насилие, произвол и деспотизм.

Соблазнительные ходячие лозунги "грабь награбленное", "мир хижинам – война дворцам", "вся власть рабочим и крестьянам", "смерть буржуям и контрреволюционерам", "никакого права и закона, никакой морали" и так далее, брошенные в дикие массы, имели роковое последствие и русский народ, потеряв голову, стал словно буйно помешанным.

Все моральное разлагалось лестью грубым инстинктам и политическому невежеству масс и предательством. Это была трагедия Великой России и безумие русского народа. Россия неудержимо катилась в бездну большевистской анархии. Росли потоки человеческой крови, все некогда честное и святое захлестывалось волной подлости и измены. Было ясно, что большевизм заливает Россию, не встречая нигде никакого сопротивления.

Интеллигенция в страхе трусливо притаилась, и обывательская растерянность ширилась, словно эпидемия. Уже появилась "лояльность" к новой власти, модным становился принцип "невмешательства" или "постольку поскольку", люди массово отрекались от идеологии и традиций прошлого, от долга, воспевая дифирамбы большевизму, угодничая перед товарищами и делая красную карьеру.

Происходила страшная драма жизни. Повсюду торжествовала и улюлюкала чернь. Героем и полноправным гражданином мог быть только – русский хам, упивавшийся безнаказанностью наступившего разгула и давший полную волю своим низменным, кровожадным инстинктам.

Дон еще как-то судорожно бился, но и это казалось мне предсмертной его агонией. Тут уже ничем не помочь. Против стихии, охватившей Россию, казачеству не устоять, думал я. Красный наркомвоен Троцкий выставит два миллиона человек, (из них только наемников китайцев почти триста тысяч), против разрозненных белых отрядов всех мастей числом всего едва в три сотни тысяч бойцов! Красные просто возьмут числом.

Новочеркасск, куда мы так стремимся, доживает свои последние дни. По всему Югу рыскают полубандитские красные армии – того же фельдшера Сорокина или маньяка Сиверса, огромные большевистские орды из солдат-дезертиров, «ревматов» – революционных матросов, мигрантов-китайцев и прочего мерзкого отребья. Они грабят, убивают, мучают, насилуют всех подряд, оружных или мирных, совсем не разбирая, где свой, а где чужой. Страшный ураган несется по Донской земле, уничтожая и круша все на своем пути.

Уже не далеко то время, когда и на берегах Тихого Дона и в бесконечно широких казачьих степях воцарится торжествующий красный хам. Это неизбежное зло было необходимо казачеству. Большевизм – зараза, которая мало кого щадит. Необходимо было переболеть этим каждому, чтобы получить устойчивый иммунитет.

Проехав уже значительную часть Донской области, я нигде не чувствовал влияния Донского Правительства Каледина и нигде не заметил, чтобы в этом отношении им принимались бы какие-либо видимые меры. Со всей несомненностью я установил, что яд большевистской пропаганды на Дон несли фронтовики. Я видел, как прибывая на станцию назначения и никем не встреченные, казаки, одурманенные революционной агитацией, расползались по своим домам, неся красную заразу в хутора и станицы и заражая всех здоровых.

Неоднократно был свидетелем того, как большевистские агитаторы свободно разъезжали по Донской земле, особенно по станциям, всюду разжигая ненависть и страсти и увлекая за собою в первую очередь голытьбу и чернь, а затем малодушных. Наряду с этим, видел редкие, жалкие и робкие попытки противоположного течения дать народной массе противоядие, основанное лишь на чувстве долга и совести, то есть на понятиях весьма отвлеченных и большинству людей мало понятных.

Поэтому, дурман большевизма, окутавший нашу Родину, начнет рассеиваться ранее в столицах – Москве и Петербурге, а не здесь, на юго-востоке, а этот край станет лишь ожесточенной ареной безумных кровавых столкновений. Мысленно переживая все это, я чувствовал, как помимо моей воли скептицизм закрадывался в душу и как росло убеждение, что попав в Новочеркасск мы, тем самым, обрекаем себя на верную гибель. Тоска. Смертная тоска. Но делать нечего.

Моя ставка не сыграла. Не было ни золотых погон, белых перчаток, игристого шампанского, хруста французской булки, верных денщиков – ничего подобного. Вместо этого меня лишь травили со всех сторон, как дикое и опасное животное.

Будущее рисовалось мне в весьма мрачных красках. Но что было делать? Как поступить? Можно было еще скитаться, под вечным страхом быть узнанным и зверски замученным – значит бесцельная и глупая смерть. Идти к большевикам, – прельстившись небольшими животными минимальными благами жизни, – и работать там за скудную пайку я уже почти созрел. Наивные мечты! Но меня останавливали резонные опасения за ярые старорежимные взгляды прежнего Полякова.

Кроме того, до сих пор я не видел, чтобы большевикам были нужны офицеры. Даже если петь дифирамбы Советской власти и кричать "слово и дело" о тайных и секретных знаниях, тебя все равно доведут только до ближайшей стенки. «Гуляй, Вася», никто не скажет.

Не нужны сейчас красным были даже "военспецы". Понятно почему, гражданской войны, как таковой, еще пока нет. Только получив яростное вооруженное сопротивление своему кровавому террористическому режиму, для его подавления большевикам и резко понадобятся военные специалисты. Сейчас же офицеры просто выполняют роль жертвенных ягнят в кровавых зрелищах. Парадокс, но чем больше красных мы перебьем – тем больше они будут нас уважать! Но таких мерзких ублюдков и убивать не жаль.

Я ужасно устал играть со смертью в прядки! Постоянно бегать под пулями – чревато! Но тут нельзя было сказать: "Окончание игры", выход предусматривался только в случае смерти игрока. «Из этого казино так просто не уходят». Помимо всего прочего, в уме иногда проявлялась гаденькая мыслишка, что немецкий концлагерь в данных условиях не самый плохой выход. Там, по крайне мере, шансов выжить больше! Да уж, приехали!

Глава 13

Уже начинало светать. Где-то далеко раздался одинокий выстрел, внезапно нарушивший немое безмолвие зимней степи. Я насторожился, но кругом опять стало тихо. Усилием воли я разогнал свои грустные мысли, нарушавшие душевное равновесие и разбудил сладко спавших Сережу и капитана.

Затишье. Перед нами расстилалась ровная, серая, окутанная предрассветным туманом степь, тянувшаяся во все стороны. Мы пошли на северо-запад. Примерно через час вдали стал обрисовываться одиночный крест, каковой, по мере нашего приближения, увеличивался, пока не обратился в церковную колоколенку, какого-то селения, расположенного в долине.

Встретившийся на дороге мальчик-пастух, лет восьми или девяти, объяснил нам, что перед нами Хомутовская станица.

Мы направились к станице, намереваясь за нужной информацией зайти в домик, стоящий на краю станицы, немного в стороне, где, как мы еще издали заметили, во дворе возилась женщина в годах. Подошли, поздоровались, и я спросил ее, не сможет ли она нас напоить чаем, обещая за это заплатить.

Ничего нам не ответив, она вплотную приблизилась к забору внимательно и подозрительно оглядела нас и вдруг совершенно неожиданно разразилась градом матерных ругательств по нашему адресу. Я редко слышал, чтобы женщины ругались так мастерски, как она. Лексикон ее ругательств, видимо, был неисчерпаем и на нашу голову, как из рога изобилия, сыпались отборные и, не лишенные остроумия эпитеты.

– Ча-ай-ку напиться? – передразнивала она нас, – Дубиной вас надо гнать анафем проклятых, носит вас нелегкая, перевода на вас нет, кажинный день ходят бездельники, да только честной народ мутят, а ежели чего не досмотришь – сейчас же стащат, дьяволы полосатые.

А мы лишь желали отдохнуть в тепле. Не тут-то было.

– Чиво ты зеньки выпучил, – взвизгнула она, – обращаясь к Сереже, ишь рожа-то разбойничья, кирпича просит, проваливай по добру, по здорову, а то хужее будет, ей Богу, запущу кизяк (особый вид топлива в виде четырехугольных плиток, приготовляемых из коровьего помета с примесью соломы) в харю, тогда увидишь, – видимо уже совсем не владея собою, закончила она.

Не столько опасаясь, что она приведет в исполнение свое намерение, сколько избегая привлечь внимание соседей, мы, проклиная в душе сварливую бабу, уже повернулись, чтобы удалиться.

В этот момент, на пороге дома показался довольно пожилой казак.

– Что вам угодно? – сухо и столь же нелюбезно спросил он, подойдя к нам.

– Да вот, живем, говно жуем, – хмыкнул я.

Кратко объяснил казаку, что мы с фронта возвращаемся домой. Пришли в станицу, хотели часок отдохнуть и напиться чаю, обещая за это заплатить или взамен дать сахару и чаю. А хозяйка, приняв нас за разбойников, рассердилась, начала кричать и ругать.

Казачка в разговор не вмешивалась и лишь воинственно подбоченившись, с большим вниманием слушала наши объяснения.

Осмотрев нас пытливо и, подумав немного, казак промолвил:

– Коли чай, сахар имеете, а за хлеб заплатите, то вода найдется, а баба, как баба, пес лает, ветер носит, – и он кивнул в ее сторону.

– А ты, хозяйка, – обратился он к ней, – пойди-ка да напеки нам пышек.

Не прошло и получаса, как мы, сидя в теплой комнате, распивали горячий чай и с жадностью уничтожали огромное количество душистых, пышущих жаром пышек, которые казачка едва успевала жарить и подавать на стол. В низенькие оконца цедил свет зимнего дня, от протопленной печи несло запахом палёного кизяка и меловой побелки. С хозяином казаком разговор никак не вязался. В нем проглядывало затаенное недружелюбие или недоверие к нам "чумазым бомжам" и на наши вопросы, он отвечал с большой неохотой. Иначе держалась казачка. У нее озлобление против нас, как будто бы прошло, и своими ответами она часто опережала мужа. Несомненно, значительную роль в ее успокоении, надо думать, сыграл подарок, сделанный нами в виде чая и сахара.

В скором времени, несмотря на несловоохотливость нашего хозяина, нам все же удалось выведать, что казаки Хомутовской станицы никакого участия в происходящих событиях не принимают и сохраняют нейтралитет. Причем, казак пытался доказать нам, что такое решение – самое лучшее, так как большевики – большие друзья "трудового казачества" и воюют здесь они не с ним, а исключительно с буржуями, которые, забрав богатую казну, бежали из России и укрылись в Новочеркасске и Ростове, и что станиц и хуторов большевики не тронут.

Такой большой, а в сказки верит! Таких наивных уже на Беломорканале заждались! Ну как лоха не догрузить? Вспомним хотя бы, как переметнувшийся к большевикам предатель Брусилов, выступил с печально известным воззванием к офицерам армии барона Врангеля. Им было обещано, что тем, кто сдастся добровольно, будет дарована жизнь и свобода. Некоторые поверили авторитету этого ловкого военачальника и сдались. Почти всех их казнили без суда и следствия… Вот уж страна, почитающая «Иванов-дураков»!

Впрочем, судя по тому, как казак говорил, можно было полагать, что, прежде всего, он сам мало верит в свои слова, а передает, как попугай, чужое, где-то им слышанное. Иначе этот бред объяснить, никак не выходит. Когда же я указал ему, что их нейтралитет кончится тем, что большевики, завладев Новочеркасском и Ростовом, моментально примутся делить землю между казаками и иногородними, он совсем сбитый с толку, долго не знал что мне ответить.

– Да мы не дадим, пусть только попробуют, свое-то кровное отстоим, поднимемся все как один, – неуверенно возразил он.

– Нет – сказал я, – тогда уже будет поздно. Атамана у Вас уже не будет, не будет никакой власти, которая бы вас объединяла, пушек и пулеметов у вас нет, винтовок мало, – ну и большевикам, вооруженным до зубов, расправиться с вами будет не трудно. Сейчас вы не поддерживаете Атамана, верите больше фронтовикам да лживым большевикам, обещающим вас не трогать, а они, покончив с Атаманом, сразу примутся за станицы и хутора и начнут заводить у вас свои новые, хохляцкие порядки.

Здесь в наш разговор вмешалась хозяйка, уже дано проявлявшая все признаки нетерпения.

– Вот, как послушаю вас, – сказала она – и так все правильно и хорошо выходит по-вашему, а наши-то фронтовики, дуралеи целый день-деньской горланят, да только путного от них ничего не услышишь, а лишь беспутства наберешься. По ихнему Бога выдумали попы, старших и начальства не признают, Атамана кричат тоже не надо. И кто бы еще говорил – пусть бы степенные казаки, – а то все непутевые, – не иначе как бездомные и голодранцы. А по ночам, как свиньи напиваются, кур крадут, девок затрагивают и орут во всю глотку "теперича слобода". Как погляжу я на вас, так вижу, что вы люди душевные, мирные, нет у вас злобы на уме, а когда увидела вас у калитки, ну, думаю, опять бродяги, ходят бездельники, да народ мутят, и сами не работают и другим мешают. Ну, конечно, я и осерчала, – закончила она, как бы извиняясь за свой суровый прием.

Казак, насупившись, угрюмо молчал. От нас не ускользнуло то обстоятельство, что на почве разного понимания и толкования большевизма, здесь в семье происходят очевидные разногласия. Жена всецело разделяла нашу точку зрения и не скрывая радовалась, что в лице нас, нашла себе неожиданно единомышленников, а муж, будучи иного мнения, сердился, хмурился, говорил мало, больше отнекивался. Наша беседа уже тянулась часа два. Мы вполне отдохнули, были сыты и стали подумывать об отъезде. Хозяин вызвался нанять для нас подводу до станицы Ольгинской.

В этом ему помогла жена, дав несколько весьма ценных указаний. Казак ушел и вскоре вернувшись с досадой заявил, что только один станичник соглашается ехать, но требует за это целых 25 целковых. Хотя по этому времени, названная сумма была очень велика, но нам не оставалось ничего другого, как согласиться. Пока запрягали лошадей, мы успели собраться, поблагодарить хозяев за их гостеприимство и приступили к расплате. Однако, хозяйка наотрез отказалась принять от нас плату. Нам стоило много труда убедить, наконец, ее мужа взять деньги. Увидев это, она принесла кусок сала, схватила несколько пышек и, сделав сверток, сунула его Сереже со словами:

– возьмите, в дороге-то пригодится.

Пара сытых, крепких лошадей, быстро несла нас к станице Ольгинской. Мы не успели еще выехать из низкой лощины, как вдали на горизонте, показался, гордо сиявший в лучах солнца, золотой купол Новочеркасского собора. Град, сияющий на холме! Нас охватило необъяснимое радостное чувство. Близился конец нашего томительного путешествия. То, что еще недавно, было только далекой мечтой, скоро могло осуществиться.

Словно очарованные дивным видением красавца собора, приковавшего наше внимание, мы, не сводили с него глаз и по мере приближения стали различать спускавшиеся и расползавшиеся вокруг него группы строений, составлявшие город Новочеркасск.

Я был тут несколько раз, в своей прошлой жизни. А для Полякова это и вовсе был родной город. В нем он родился, учился, в нем прошло его детство и дни юности.

С каждой минутой нас все сильнее и сильнее охватывало жгучее нетерпение скорее достичь цели, и мы начали нервничать. Но не все так просто, мы находились на другом берегу Дона и теперь удалялись к переправе. Нам казалось, что едем мы очень медленно, хотя на самом деле наши лошади, от которых высоко валил пар, безостановочно бежали крупной рысью. По дороге мы встречали казаков. Проехало несколько вооруженных верховых, которые при встрече, приветствовали нашего возницу, не интересуясь нами.

Наконец, мы достигли станицы Ольгинской, торопливо расплатились за подводу и, не желая терять времени на поиски новых лошадей, двинулись дальше пешком, вдоль окраины станицы. Ерунда, для бешеной собаки – семь верст не крюк! А тут, почитай, самый фронт и проходит! Местность была мне хорошо знакома, так как я часто бывал здесь в прошлой жизни. Не взирая на тяжелый груз, мы шагали бодро, иногда чуть ли не бегом, с одной лишь мыслью, поскорее добраться до цели.

Нам предстояло пройти более 20 километров, и уже в первый час, думаю, мы отмахали не менее семи из них, так как уже стали ясно различать станицу Аксайскую, отделенную от нас рекой Дон.

Здесь мы замедлили шаг и далее пошли осторожнее, двигаясь параллельно дамбе. Незаметно подобрались почти вплотную к реке Дон.

На той стороне, поодаль, виднелась железнодорожная станция Аксайская, там мелькали люди. Наш берег был пустынен. Дон стоял покрытый льдом. В одном месте был устроен дощатый настил. Будучи уверены, что станица Аксайская находится в руках Донского Правительства, мы перекрестились и оглянувшись кругом, бегом пустились по льду через Дон.

Вот и другой берег. Нас никто не останавливает, никто не обращает на нас внимания. На линии фронта даже нет никаких пикетов!

Остановились, осмотрелись и полезли на железнодорожную насыпь, откуда медленно, крадучись, направились к вокзалу.

И только не доходя несколько шагов до станции, мы ясно увидели офицеров и казаков – в форме и погонах, что послужило наглядным доказательством того, что мы, наконец, находимся в стане белых.

Итак, наконец-то, сбылось наше заветное желание. Кончилось тяжелое скитание с вечным страхом и опасением. Со слезами на глазах, не говоря ни слова, мы бросились обнимать и целовать друг друга. Слова были излишни. Каждый переживал счастливые минуты нравственного удовлетворения и по-своему оценивал прелесть наступившего момента. Из положения смертников, преступников, всюду травимых и преследуемых, вынужденные всегда быть начеку, всегда следить за каждым словом, каждым жестом, дабы мелочью не выдать себя – мы становились снова нормальными людьми с правами и обязанностями.

Первое время мы никак не могли отделаться от странного чувства, не чуждаться людей и не видеть в каждом встречном своего противника, врага, готовящего нам какую-либо каверзу. Вероятно, необходимость постоянно быть начеку, обратилась уже в привычку, и нам трудно было сразу привыкнуть к своему новому положению и не реагировать чутко на всякие внешние проявления.

Держались мы пока в стороне от публики.

Зато мы быстро и основательно забыли и выбросили из нашего обихода опошленное слово "товарищ", которым мы широко пользовались в пути, заменив его обращением по имени и отчеству.

Но Сереже, видимо, нравилось больше именование по чину и он с оттенком некоторой щеголеватости и напускной дисциплинированности, ежеминутно обращался ко мне, вытягиваясь и отчеканивая:

– Господин полковник, позвольте закурить, господин полковник, прикажите купить билеты и так далее.

Я не мог удержаться от смеха, при виде вытягивавшейся его фигуры, чересчур это выходило комично и никак не гармонировало с его бомжеватым видом. Кстати сказать, моим первым движением было наскоро привести себя в порядок и освободиться от ужасного моего "маскировочного" плаща, что я и сделал, сняв его и выбросив тут же, на вокзале.

Публики на станции толпилось много, однако бестолковой суеты, как у большевиков не было, поддерживался все-таки видимый порядок. Но в одном было несомненное сходство: как у большевиков, так и здесь, все стены вокзала пестрели распоряжениями Донского Правительства, воззваниями Добровольческой организации и многочисленными призывами о записи в партизанские отряды. Не могу не сказать, что часть из последних, писанная, вероятно, наспех, отдавала несколько вычурностью слога, а иногда, кроме того, были проникнуты некоторой долей самовосхваления.

По стилю и изложению это напоминало скорее рекламки конкурентных коммерческих предприятий, расхваливающих свой товар, чем серьезное обращение к чувству долга. Весьма характерны были и претенциозные названия отрядов, типа: "Белый дьявол", "Сотня бессмертных", "Волк" и другие. И тут долбанная демократия все опошлила! Я тщетно искал делового, сухого, строгого приказа офицерам, а не воззвания и, к сожалению, его не нашел. Мои спутники, обойдя стены и с интересом прочитав все плакаты, сейчас же завели животрепещущий разговор на тему – куда им лучше поступить.

Один горой стоял за Добровольческую организацию, восхваляя ее доблесть и героизм и проникнутый большим уважением к ее вождям – генералам Алексееву и Корнилову, другой же за Донскую армию, глубоко уверенный, что только лишь казаки, сохранившие местами и до сих пор дисциплину, а на фронте на деле доказавшие свою преданность Родине и верность присяге, наведением порядка среди "товарищей" смогут дать отпор большевизму, сплотившись вокруг своего популярного и всем известного героя – генерала Каледина. После долгого и горячего спора, грозившего подчас перейти в ссору, капитан выбрал Донскую армию, а Сережа – Добровольческую.

Гораздо сложнее оказалось решить второе, а именно, в какой отряд или часть поступать. Здесь выбор был еще труднее.

Я умышленно не вмешивался в их спор и только внимательно слушал их рассуждения. Не придя ни к какому определенному решению, они, в конечном результате, согласились на том, что надо еще "осмотреться", "ориентироваться" "разобраться в обстановке" и только после этого сделать окончательный выбор.

Спор между моими коллегами и конечное их решение навели меня на некоторые размышления. Если, думал я, у капитана и Сережи, "подумать" и "разобраться в обстановке" займет не более одного-двух дней, то поступят ли так другие? Не явится ли для малодушных такая свобода выбора без ограничения времени, законным предлогом оттягивать до последнего момента свое зачисление в ряды действующей армии и, в случае нужды, свое пагубное бездействие оправдывать заявлением, что вопрос куда поступить еще не решен окончательно.

У нас в России всего можно ожидать! Или еще хуже: в одном месте утверждать, что поступает туда-то, а в последнем называть первое. Позднее я убедился, что временами так и было. Кроме того, мне неоднократно пришлось слышать, как честные и высоко порядочные офицеры сетовали, говоря, что такой способ вербовки только развращает нерешительных, укрывает шкурников и способствует всяким авантюрам.

По моему мнению, прежде всего, следовало иметь одну организацию, или армию и вместо принципа "добровольчество" надо было выставить принцип "обязательство", столь понятный и близкий не только военнослужащим, но и каждому гражданину, любящему свою Родину.

При этих условиях в каждом пункте существовало бы одно бюро явки или записи, каковое не занималось бы ярмарочным зазыванием военнообязанных, а каждый сам лично, под страхом действительной ответственности, в известный срок, должен был туда явиться для получения назначения в зависимости от чина, специальности и годности к службе. В общем-то, даже большевики скоро к этому придут.

Надо было силой заставить Донской край дать людей для борьбы с большевиками и считать, что защищать родину обязан всякий, а если кто и уклоняется, того должно принуждать к этому, не стесняясь средствами. Но свою голову начальству не пришьешь! Оно же у нас всегда самое умное! Голова для чего человеку дадена? Фуражку носить?

Отсутствие приказа о принудительной мобилизации имело своим следствием уклонение от службы огромного количества трусливых офицеров, особенно неказачьих, проживавших в Новочеркасске и Ростове и опасавшихся добровольно поступить в отряды по только тем мотивам, что при наличии приказа об их мобилизации, они в случае, если победа останется за большевиками, легко смогли бы оправдать свое участие в противобольшевистском движении, сославшись на это распоряжение.

Были случаи и с казаками, когда станицы готовы были мобилизоваться и только ждали приказа из Новочеркасска, но такового не было, и мобилизация не осуществлялась.

У генерала Каледина одно время была подобная мысль, и он намеревался даже посылать карательные экспедиции для вразумления станиц, воспринявших большевизм и для проведения принудительной мобилизации, но, к сожалению, своего замысла он так и не осуществил, не поддержанный своим "демократическим" правительством.

Около 2 часов дня из Ростова пришел поезд, шедший на Новочеркасск. Мы взяли билеты III класса, но сели во второй, используя старые офицерские привилегии. На всякий случай, я приготовил свое офицерское свидетельство, бывшее при мне и предусмотрительно зашитое в рукав бекеши. Эта предосторожность оказалась кстати. Подошедший контролер-офицер в сопровождении конвоя, в вежливой форме потребовал от нас удостоверений, что мы офицеры. Показав свое, я попросил его на слово поверить мне, что мои спутники тоже офицеры, и если они так одеты, то лишь потому, что мы только что вырвались из лап большевиков. Офицер отнесся к нам с большим участием и вполне удовлетворился моим заявлением.

Не могу не вспомнить здесь одну смешную деталь: грязный тулуп Сережи издавал такое страшное зловоние, что вся публика, особенно дамы, демонстративно негодовали, не зная как избавиться от его присутствия. Мы же вначале, не понимали, почему публика нас сторонится и избегает, словно прокаженных. Один за другим, наши соседи вставали и удалялись в другой конец вагона, где оставались стоять, временами бросая в нашу сторону недружелюбные взгляды и возмущенно обмениваясь словами между собою по нашему адресу. Наконец, мы сами догадались, в чем дело, и Сережа вышел на площадку, где и оставался все время до прихода поезда в Новочеркасск.

Было 3 часа дня 23 января, когда мы достигли Новочеркасска. Сгорая от нетерпения скорее войти в курс событий, а также помыться, переодеться и принять мало-мальски приличный вид, мы, протиснувшись через пеструю толпу, заполнявшую столь хорошо мне знакомый Новочеркасский вокзал, наняли извозчика и поехали на Барочную улицу в партизанское общежитие. Так как, еще в поезде нас предупредили, что в городе острый жилищный кризис, все переполнено, в гостиницах мест давно нет и единственно, где мы можем найти для себя кровать – общежитие.

Глава 14

Начинало по-зимнему рано смеркаться, когда мы приехали в партизанское общежитие и через коменданта, бравого Войскового старшину, получили разрешение остаться в нем. Нам отвели кровати и зачислили на довольствие.

Тут же я столкнулся с весьма странным положением. Надо заметить, что при вступлении сюда, нам не было поставлено условия необходимости зачисления в какой-либо отряд, а позднее мы узнали, что часть из находившихся здесь офицеров, уже давно живут тут на полном гособеспечении, никем не тревожимые и совсем не помышляя о поступлении в воинские части. Гнилая ситуация.

Но, подавляющее большинство людей, наполнявших общежитие, составляла безусая и юная молодежь: кадеты, гимназисты, юнкера и студенты. Некоторые были уроженцы Донской области, другие бежали сюда со всех концов России, после долгих скитаний по лесам и глухим проселкам, воодушевляемые одним чувством – горячей любовью к Родине.

Совместная жизнь, примерно одинаковый возраст, одинаковый и юношеский порыв и в равной степени воинственный задор, сроднили их всех, составив одну крепкую и дружную семью.

Интересно то, что молодежь в политической обстановке разбиралась слабо (а сюда на Дон сбежала от большевиков вся палитра партий от монархистов до красных "меньшевиков"), события расценивала наивно, чисто по-детски, но наряду с этим, была готова каждую минуту отдать за Родину самое главное – жизнь и с таким неподдельным увлечением и удалью, чему мог только позавидовать всякий мужчина в более зрелом возрасте.

Комната-спальня, похожая скорей на коридор с довольно неопрятными стенами, была сплошь заставлена бесконечно длинными рядами коек. Здесь в хаотическом беспорядке валялись подушки, шинели, одеяла, сапоги, подсумки, ящики с патронами, винтовки, книги и бутылки. Среди партизан царило оживление. Разбившись на малые группы, каждый из них чем-то занимался.

Одни разбирали и чистили винтовки, другие возились около привезенного нами пулемета с любопытством рассматривая его и, вероятно, видя подобное впервые, третьи – прилаживали подсумки и наполняли их патронами, или примеряли длинные и неуклюже сидевшие на них шинели, четвертым – опытный офицер объяснял употребление прицела, некоторые, сбившись в кучу, затаив дыхание с горящими глазами, с завистью слушали, не пропуская ни единого слова, рассказы о боях уже "бывалого" партизана, наибольшая часть ремонтировала, как могла, свое обмундирование, пришивая пуговицы или неумело стараясь сделать заплаты, на довольно уже поношенном одеянии и, наконец, только немногие, лежа на кроватях, углубились в чтение, ничем не интересуясь и не обращая внимания на окружающую обстановку.

Ежеминутно раздавались меткие замечания, вызывавшие взрыв смеха, слышались шутки, перебивая друг друга весело звучали молодые голоса, своей беззаботностью невольно заражая и все окружающее. Эту неопытную молодежь серьезные дяди заморочили яркими лозунгами, предназначая им роль овец, которых стадами отправляют на заклание.

Заняв наши кровати и получив по смене белья, мы направились в городскую баню, дабы радикально отделаться от наших неприятных спутников, в огромном количестве приставших к нам в дороге. По пути мы зашли в парикмахерскую, где, оставив наши отросшие бороды попечению бритвы, приняли свой обычный вид. Раз – и нету.

Вернулись в общежитие поздно, когда уже многие спали и едва успели захватить остатки ужина.

Предвкушая удовольствие впервые за месяц спокойно растянуться на кровати, мы наскоро поели и, забыв недавние тревоги, и огорчения, через несколько минут уже спали крепким и безмятежным сном. К моему стыду, проснулся я очень поздно. Кругом опять стоял галдеж, словно все спешили наверстать время, потерянное за время сна.

Я торопился в штаб, намереваясь в тот же день представиться Атаману Каледину и вкратце доложить ему свои путевые впечатления. Вместе с тем, хотелось, как можно скорее узнать новости, положение на фронтах, расспросить обо всем, и безотлагательно приступить к работе, по которой я уже изрядно стосковался. К тому же, белым я, как дилетант, все равно не сильно помогу, так что надо было срочно пытаться работать по своей индивидуальной программе. Интересно, сколько у меня в запасе времени до падения города?

Улицы города, сверх ожидания, были весьма оживлены. На Платовском проспекте, среди прохожих, я встретил много знакомых Полякова, его сослуживцев и однокашников по Донскому корпусу. Естественно, что я никого не узнавал, отговариваясь полученной на фронте контузией и тем, что некоторых я не видел долгие годы. Я аж холодным потом покрывался от радости подобных встреч. Но, все же мы болтали. Как обычно, в таких случаях, взаимно сыпались общепринятые вопросы:

– Давно ли здесь? Откуда? Когда? Как живешь? Что делаете? Где служите? Куда записался? Где и как устроился? Какие планы? Видел ли того-то? Был ли там-то?

Мое заявление, что я только что приехал в Новочеркасск, вырвавшись из глубин Советской России, вызывало у всех удивление и понятное любопытство. Многие из них, наспех характеризовали мне текущее положение, ориентировали в обстановке, давали дельные советы и указания и делали свои предсказания на будущее. Вскоре, благодаря этой информации, я мог считать себя достаточно посвященным в курс событий и перипетий Новочеркасской жизни.

Здесь меня поразило одно характерное общее, проходившее, у всех красной нитью: уже не было никакой веры в успех Белого дела, чувствовалась чрезмерная моральная подавленность, проскальзывала разочарованность в том, что все средства уже использованы, все испробовано и, словно сговорившись, многие из них бросали хлесткие фразы, граничившие с отчаянием:

– Ну, попал ты в самое пекло!

– Мы только мечтаем отсюда улизнуть, а ты сюда приехал!

– Не вовремя прибыл!

– Не поздравляю вас с приездом!

– Посоветуйте, как легче пробраться в Москву и как надо нарядиться, чтобы не быть узнанным.

– Здесь всему скоро конец!

– Один в поле не воин, а казаки воевать не хотят.

– Ни Донской, ни Добровольческой армии нет, все это лишь громкие названия.

– Надрываясь из последних сил, кое-как, молодежь пока удерживает большевиков, но никакой уверенности, что эти господа завтра не будут здесь хозяйничать, конечно, у нас нет.

– Казаки заразились нейтралитетом, а часть и вовсе сделалась красными и вместе с большевиками наступает на Новочеркасск.

– Лучше уж не дожидаться конца и заранее выскользнуть из этого гнезда, иначе попадешь на большевистскую жаровню.

И все в том же духе.

Вот какими мрачными штрихами рисовали мне обстановку, сваливая главную вину за все на штаб, Атамана Каледина и Донское Правительство, обвиняя их в бездействии, нерешительности и неумелом использовании всех средств для действительного отпора противнику.

– Обоссались все разом, – тихо пробормотал я, услышав эти истории, – прямо новое болото напрудили.

В общем, напряжение росло, атмосфера электризовалась, все хоть раз, да оборачивались в сторону севера, где уже близко засели красные.

Не скрою, что на меня, как нового человека, все эти разговоры, дышавшие суровой безнадежностью, подействовали угнетающе, и было трудно, после всего слышанного, не поддаться грустным размышлениям. Значит, думал я, миновав благополучно капканы большевиков, я попал здесь еще в более сложные и запутанные обстоятельства.

Но особенно сильно меня поразил тот резкий контраст настроений здесь и в общежитии: там – молодежь, глубокая вера, ни тени робости или сомнения, радужные надежды на будущее и полная уверенность в конечный успех; здесь же – старшее поколение «трусливых куриц», с парализованной уже волей, охваченное черным пессимизмом отчаяния и крепким убеждением, что борьба с большевиками изначально обречена на неудачу.

Наблюдая настроения в общежитии, я убеждался, что идеологические порывы вели молодежь к самопожертвованию и что боевая тактика большевизма, сопровождаемая всюду небывалыми жестокостями вызвали горячий протест, прежде всего, со стороны молодежи, поколение же более зрелое, остановилось, как бы на распутье…

Я затуманенным взором смотрел по сторонам, мрачно подмечая, на скольких дверях висели черные метки, сколько женщин были в трауре, сколько калек просили милостыню на тротуарах и сколько мужчин носили на руках повязку из черного крепа. Дела… Мало нам было Мировой войны, так ввязались еще и в гражданскую… Под впечатлением этих грустных мыслей я достиг штаба.

Грязные и темные коридоры, некогда бывшей семинарии, а теперь штаба Походного атамана генерала Назарова и войскового штаба, были полны довольно пестрой публикой. Преобладало офицерство разных родов войск, чинов и возрастов. Судя по их озабоченным деловым лицам, каждого привело в штаб какое-либо срочное дело. Все суетливо толпились, любопытно озираясь кругом, читали развешенные здесь многочисленные распоряжения штаба, ловили дежурного офицера, обращались один к другому со всевозможными вопросами, стараясь получить информацию или нужную справку.

Одни, видимо, явились по вызову, другие ожидали назначения, третьи наводили справки, четвертые "разнюхивали" положение на фронте и, думается, последняя категория была самая многочисленная. В коридорах и на лестницах, представлявших сплошной людской муравейник, ежеминутно спускавшихся и поднимавшихся людей, распространявших ароматы приятного лосьона, стоял сплошной гул от приветствий, восклицаний и громких разговоров.

Непрестанно хлопали двери и из них, с отчаянно деловым видом и папками бумаг выбегали молодые, элегантно одетые, офицеры, бряцали шпорам, торопливо проталкивались сквозь толпу посетителей, старательно избегая назойливых расспросов, исчезали в соседних дверях и через короткий срок, появлялись снова. Да только тут людей хватит, чтобы вдребезги расколошматить все красные отряды! Почему они все не на фронте? Я то понятно, это не моя война, а для них это вопрос жизни и смерти!

Первое впечатление создавалось, как будто благоприятное и можно было думать, что передо мной большой и хорошо налаженный механизм делового штаба. Скоро оно рассеялось. Эта деловитость была лишь кажущаяся. Добиться нужной информации или решить требуемый вопрос, при царившей внутри сутолоке, оказалось делом довольно сложным. Практически невозможным! Я начинал уже терять терпение, пока случайно не натолкнулся в коридоре на очередных своих знакомых, обещавших оказать мне всяческое содействие. Однако и их протекция мне помогла мало. Представиться начальнику штаба полковнику Сидорину, довольно важной шишке в городе, мне не удалось.

По словам адъютанта, сияющего, словно медный чайник, у него непрерывно шли важные заседания, и он никого не принимал. Прелестно! Знакомое дело, известно, пьют не просыхая! Этот пост, похоже, не требовал для Сидорина никаких усилий, кроме получения жалования и ношения военной формы, когда это было удобно. Потолкавшись здесь добрых два часа и достаточно ознакомившись с положением на фронте и порядком в штабе, я побрел в атаманский дворец. Но и здесь меня снова ждала неудача: у Атамана генерала Каледина не приемные дни! Записываться же на прием я не стал, что поделать, всем мил не будешь.

Что же, я сделал все что мог. Меня такие пируэты не устраивают. Болезнь была запущена настолько, что терапия умыла руки. Для виду, я томно воздыхал и осуждающе глядел на этот жестокий мир. Теперь же главное заниматься своим планом. Ростовский госбанк требует хорошей подготовки. Для начала нужны деньги и не малые. Потом свои преданные люди. Наметки у меня уже были. Для начала я решил заняться квартирным вопросом. После настойчивых поисков, в конце концов, мне удалось найти в Московской гостинице номер, случайно оказавшийся свободным. В этот же день, я переехал в гостиницу, оставив Сережу и капитана в общежитии.

Следующий день я часто наведывался в штаб, но также безуспешно и только 26-го января мне удалось пробиться к полковнику Сидорину. Аудиенция была очень непродолжительна. Мне было сказано, этим вечно молодым и вечно пьяным клоуном, с красной опухшей рожей:

-- Хорошо, подождите, если куда-нибудь будет нужно, то мы Вас зачислим, а пока будете на учете I генерал-квартирмейстера.

Вот и славно! Я чист перед своей совестью. Эта была моя первая встреча с полковником Сидориным, «великосветской задницей», и, признаюсь, она не произвела на меня благоприятного впечатления. Я полковник и ты полковник. Прояви уважение! Ваша самодеятельность меня не впечатляет! Все из рук вон плохо! Неудивительно, что если руководят подобные кадры, белые сливают все, что можно!

Тут имела значение и та отрицательная характеристика, которую я слышал о Сидорине еще раньше, как о человеке не особенно талантливом, без достаточного опыта и авторитета, чрезвычайно склонного к неумеренному потреблению спиртных напитков и наряду с этим, как о человеке мелочном, с большой долей самомнения и особого умения использовать сложившиеся обстоятельства в личных целях и выгодах. Была подозрительна и его темная деятельность в дни Корниловского мятежа, о чем упорно ходили крайне нелестные для него слухи.

"Один из самых некудышних людишек из говорливого и неудачного окружения Донского Атамана" – так характеризовал полковника Сидорина один мой Новочеркасский знакомый, давно его знавший.

Я имел возможность лично в этом убедиться, а в заключении добавлю, что уже через два года, названный полковник, в то время уже генерал, печально закончит свою военную карьеру, будучи в Крыму предан военному суду Главнокомандующим Русской Армией бароном Врангелем. Видно уничтожать алкоголь в неумеренных количествах уже не стало нужным. С такими героями и никаких врагов не нужно. Такое дело губят! У меня от этих мыслей все аж закипает внутри.

Все же я не намеривался в одиночку выигрывать войну за белых. Ради чего? Какой мне с этого прок? Как-то так сложилось, что альтруизмом и прочими тяжелыми формами расстройства психики я не страдаю… Не дождетесь. Вместо этого я сразу по приезде в город окунулся в лавину собственных дел. Поляки ограбят Ростовский госбанк ближе к концу этого года. Тогда украли драгоценностей на 3 миллиона рублей (сумма по тем временам колоссальная). Причём польские грабители взяли с собой только бриллианты, оставив в подвале несколько мешков с золотыми оправами. Как мусор. Полгода форы у меня по любому есть. Но нельзя терять драгоценного времени, утекающего как вода сквозь пальцы. Чем дольше я буду сидеть по углам, тем меньше шансов на успех. Суровый жанр диктует свои законы. Деньги и люди мне нужны, чтобы осуществить задуманное, и я взялся за поиски того и другого.

Если знаешь будущее, то задача сильно упрощается. С людьми в гражданской войне все просто. Каждая из противоборствующих сторон тут стремиться опираться на инородцев, чтобы в критический момент у них рука не дрогнула, под влиянием родственных или национальных чувств. У красных это были китайцы и латыши, а у белых – калмыки. Не один народ Российской империи так не поддерживал белых, так как калмыки. Красные им этого не простили. Когда белогвардейцы эвакуировались из Новороссийска, множество калмыков было брошено в городе.

Красноармейцы рубили им головы прямо на пристани, стремясь окрасить Черное море в красный цвет. Так что найдем в Новочеркасске калмыков и переговорим с ними. Может быть и найдем нужные точки соприкосновения. Сделают работу. Получат гонорар. И могут исчезать в джунглях Парагвая. Там тоже большая пустыня есть, Гран-Чако называется. Есть где овец пасти на приволье.

С деньгами так же все ясно. Ничего не берется из воздуха. Если где-то что-то прибыло, значит, где-то убыло. В зоне закона и порядка душегубство для меня исключено. Но можно работать и в рамках уголовного кодекса. Так как Поляков прибыл из Румынии, то у меня сразу возникли нужные мысли. Румыния – страна мошенников и карточных катал. В картах я не очень…

Так что, по приезду я взял пару ученических тетрадок, очинил пару карандашей и начал писать. Буду творить! Приманка обычная – золото! Классика жанра. Так что, сочиняем технический процесс: как получить дешевое золото промышленным путем! Румыны большие мастера в этом деле!

Естественный радиоактивный распад урана и радия до свинца, открытый наукой конца 19 века, взбудоражил алхимиков: из чрезвычайно редкого элемента радия, во много раз более ценного, чем золото, образуется обычный свинец! А если наоборот? Если бы радиоактивный ряд был хотя бы "обратимым" и можно было бы так "активировать" свинец, чтобы он превратился в такие ценные элементы, как радий или, быть может, даже золото? Вот это было бы по вкусу алхимикам!

В начале 20 века, в 20-е годы некая Стефания Марацинеану, светоч Румынской науки, в бюллетене Румынской академии сообщала всему миру, что она открыла своего рода индуцированную искусственную радиоактивность. Все примитивно до ужаса. Под действием обычных солнечных лучей свинец становился радиоактивным. Ученый мир был поражен. Еще никому не удавалось превратить устойчивые элементы в искусственно радиоактивные.

Чтобы экспериментально подтвердить свою поразительную научную находку, Марацинеану отправилась в Париж. Она получила место ассистента в Радиевом институте Марии Кюри и начала работать над диссертацией. Чтобы доказать правильность своего открытия, Марацинеану дошла до самых несообразных идей. Ей уже казалось недостаточным выставлять свинцовую жесть на солнце, чтобы потом выявить ее радиоактивность. В поисках такого превращения, для наиболее интенсивного воздействия солнечного света она залезла на древнюю крышу Парижской обсерватории и расставила там свои электроскопы, чтобы делать измерения радиоактивности на месте. Конечно, для прохожих французов она представляла очень забавную картину!

У Марацинеану уже была готова теория об "обратном превращении" свинца в радиоактивный полоний и другие продукты распада; она лихо двигалась назад по радиоактивному ряду. Эпохальное открытие Марацинеану обещало много научных и технических чудес. Теперь, наконец, можно будет провести обратное превращение свинца в другое, радиоактивное, вещество, а также превращать и другие металлы.

Превращать свинец в радий или даже в золото – какие открывались перспективы! Что же можно обнаружить, если провести анализ свинцовых крыш, которые десятилетиями подвергались воздействию солнца? Когда Марацинеану опубликовала свои данные, удивление было полным: анализы показали присутствие ртути. Но, прежде всего, она нашла в свинце Парижской обсерватории… золото! До 0,001 %. Ибо, когда исследовательница взяла для спектральной пробы свинец с таким же содержанием золота, линии золота дали ту же интенсивность. Вывод прост: с течением времени часть свинца превратилась на солнечном свету в ртуть, а около одной тысячной процента – в золото!

Все это пойдет для затравки, но о научном приоритете румын мы писать не будем. Больно у них репутация плохая. Пусть это будет немецкое открытие и не такое примитивное. А идеи Марацинеану пойдут только для предварительной части моего сочинения. А что мы знаем о немцах?

Они тут тоже хорошо отметились! Серьезные немецкие ученые в 20-е годы намеревались получить "искусственное" золото с совершенно определенными целями, исключительно для "отечественных нужд".

Если рассмотреть сложившееся в то время положение, то причина этого станет ясной. "Мирный договор", заключенный в Версале в июне 1919 года между воюющими империалистическими государствами, принес немецкому народу страшное усиление эксплуатации со стороны иностранного капитала. В апреле 1921 года репарационная комиссия союзников установила сумму репараций, которые должна была выплатить Германия: 132 миллиарда золотых марок! Это соответствовало 50 тысячам тонн золота!

Ученые, в свою очередь, например знаменитый Фриц Габер, думали над тем, каким образом можно достать такую массу золота и освободить немецкий народ от тяжести репараций.

Как известно в морской воде морей и океанов растворена вся таблица Менделеева, в том числе золото. Габер оценил это количество в 8 миллиардов тонн золота. Если бы удалось добыть даже тысячную долю, все равно это в сто раз превысило бы количество золота, подлежащее уплате державам-победительницам.

Весьма притягательной была мысль – попросту извлекать это золото из моря, а не добывать его тяжелым трудом, как обычно!

А это, на минуточку, был тот самый всемирно знаменитый физико-химик Габер, которому удалось бесплатный азот из воздуха превратить в ценный аммиак, а потом и взрывчатку, и он хотел теперь отважиться на попытку извлечь золото из моря. Вскоре в изобилии появились патенты по добыче золота из морской воды. Габер использовал способность небольших количеств свинца, осаждаемого из раствора в виде сульфида, увлекать при осаждении все золото, содержащееся в морской воде.

После отделения осадка его восстанавливали и переплавкой переводили в свинцовый королек, который содержал золото и, быть может, серебро. Свинец удаляли прокаливанием, микроостаток сплавляли с бурой. В расплаве оставалось зернышко золота, размеры которого уже можно было установить под микроскопом.

Такой процесс должен был также служить основой производственного варианта для извлечения золота из морской воды. Габер предполагал сначала пропускать морскую воду через грубый предварительный фильтр, а затем, после добавления осадителя, просасывать через тонкий песчаный фильтр. Все эти и последующие операции предстояло проводить в открытом море.

Осуществление данного проекта согласились финансировать такие крупные промышленные концерны, как "Предприятие по выделению серебра и золота" во Франкфурте-на-Майне и "Банк металлов", сделавшие этот "широкий жест", вероятно, не только из патриотических побуждений. Но, овчинка оказалось не стоящей выделки, производство оказалось крайне убыточным.

Потом еще был известный ученый Адольф Мите (из Высшей технической школы), который стал вдруг знаменит своим открытием по превращению ртути в золото с помощью электрических разрядов.

Такое великое научное деяние совершилось как раз в нужный момент; это подчеркивалось в газетном сообщении: "Германия теперь овладела тайной и сможет откупиться от тяжести репараций; она сможет прокормить и одеть свой народ; золотой ключ откроет неслыханные перспективы…" Говорили о "победном шествии немецкого гения".

"Первое золото, изготовленное рукой человека".

"Золото из ртути – всемирно-историческое достижение немецкой науки".

Немецкий химик якобы получил искусственное золото в электрической печи.

Мите имел очень замечательную репутацию в кругах специалистов. Тайный советник считался одним из основателей цветной фотографии, сделал несколько открытий в области оптики и стал известен своим процессом изготовления искусственных драгоценных камней. А вот теперь к тому же он делает искусственное золото.

Уже в течение нескольких лет Мите занимался окрашиванием минералов и стекла под действием ультрафиолетовых лучей. Для этого он использовал обычную ртутную лампу – эвакуированную трубку из кварцевого стекла, между электродами которой образуется ртутная дуга, излучающая ультрафиолетовые лучи.

Позднее Мите пользовался новым типом лампы, дававшим особенно высокий энергетический выход. Однако при длительной эксплуатации на ее стенках образовывались налеты, которые сильно мешали работе. В отслуживших ртутных лампах тоже можно было обнаружить такие налеты, если отогнать ртуть. Состав этой черноватой массы заинтересовал тайного советника, и вдруг, при анализе остатка от 5 кг ламповой ртути, он нашел… золото! Золото из ртути?!

Мите раздумывал: возможно ли теоретически, чтобы в ртутной лампе ртуть в результате разрушения атома распадалась до золота с отщеплением протонов или альфа-частиц. Мите и его сотрудник Штамрайх проводили многочисленные опыты, завороженные идеей такого превращения элементов. Исходным веществом служила ртуть, перегнанная в вакууме. Этой ртутью, по аналитическим данным свободной от золота, Мите и Штамрайх заполнили новую лампу, которая затем работала в течение 200 ч.

После отгонки ртути они растворили остаток в азотной кислоте и увлеченно рассматривали под микроскопом то, что осталось в стакане: на покровном стекле сверкал золотисто-желтый агломерат октаэдрических кристаллов. Блестящий металл растворялся только в царской водке и давал все известные реакции "царя металлов". То было чистое золото! Одно плохо, что себестоимость такого золота была запредельной- 20 миллионов марок за 1 кг. Обычная товарная цена 1 кг чистого золота составляла тогда всего 3000 марок. Но процесс был разработан пока только в лабораторном масштабе: несомненно, он будет вскоре значительно удешевлен.

Однако не учли того обстоятельства, что в естественное золото может превратиться только лишь один изотоп ртути с кассовым числом 197. Только его переход мог дать "настоящее" золото.

Но все это лирика! Этого уже вполне достаточно, чтобы написать мой псевдонаучный опус. Нюансов была масса и все любопытные. Более того, это не будет бредом и если мне удастся продать его тысяч за пять, то купивший мою писанину изрядно сэкономит на научных опытах. Отрицательный результат в науке тоже результат. Сто лет развития науки привели к тому, что любой эксперт, прочитав мои записки, скажет по меньшей мере, что это гениально. Надеюсь какого- то эксперта здесь и сейчас мои покупатели найдут.

Легенда такая, в Румынии мне довелось близко познакомится с пленным и раненым немецким офицером, учеником Габера (он сейчас в авторитете). Пусть это будет Иоганн Шмит. Мы подружились, но он внезапно умер от тифа (ослабленный ранением организм поддался болезни). И он мне оставил свои гениальные записи в наследство. Я не ученый, но понимаю, что процесс промышленного производства золота денег стоит. Так что, отдаю за денежку малую. Так сказать, синица в руке.

Как напишу, так отдам учителю немецкого из гимназии Полякова – Петру Петровичу, он мои каракули (скажу, перевод рассказа иностранца на русский, записанный стенографистом румыном) мне красиво, по-немецки, запишет в солидную старую тетрадь. А уже ее я и продам.

Кому продать – найду. В Ростов сейчас съехалось множество всероссийского масштаба «буржуев и капиталистов, фабрикантов и заводчиков». Рябушинский, Терещенко, Гужон, Лианозов, Нобель-младший и прочие «деловые». В победы Белой Армии они верили не особо, а потому не шибко-то помогали деньгами, в которых добровольцы терпели отчаянную нужду этой зимой. А с этими капиталистами денежки, и немалые, стекались в Ростов-на-Дону…А сейчас обстановка – хуже некуда, в течении пары недель все побегут куда глаза глядят. Глядишь – моя тетрадка по весу выгодней будет, чем пару килограммов золота.

Писал я свое сочинение с упоением, запершись в номере. Но все же вынужден был прерываться и отдыхать, прогуливаясь по Новочеркасску, чтобы голова немного отдохнула. Знакомых Полякова я встречал часто, так что они подвели меня к калмыкам. Урядник Даржи Попов (по прозвищу Джа-Батыр) со товарищи служил в местной карательной команде. Серьезные люди, толковые, неглупые, некоторые еще и бойцы хорошие.

Даржи был невысокий, но крепко сбитый, форма выглажена, сапоги начищены, черные волосы расчёсаны, редкие усики нафабрены. Первый парень на деревне, с громкой славой удальца. Нынче он держал нос по ветру и уже примеривался скоро отчалить в родные калмыцкие степи. Мы переговорили с ним намеками.

– Сразу к делу. Я хочу вам предложить поучаствовать в одной небольшой, но очень денежной авантюре – заявил я с ходу.

Плоское скуластое лицо калмыка и его узкие глаза выглядели бесстрастно как каменная скала, но я понял, что мое предложение неплохо заработать напоследок его очень заинтересовало. И хочется, и колется, и мамка не велит…Риск был очень велик, но золотые горы, что посулил ему я, уж больно манили и казались чрезвычайно реальными, поэтому он решил рискнуть.

– Рады стараться!

Кроме того, согласно полученным указаниям начальника штаба, я представился 1-му генерал-квартирмейстеру полковнику Кирьянову и даже II-му квартирместеру, какому-то подполковнику. И тот и другой, узнав о моем разговоре с полковником Сидориным, очень удивились его глупому ответу. Они не скрыли, что у них имеется огромная нужда в опытных офицерах генерального штаба, и потому обещали мое назначение сдвинуть с мертвой точки, рекомендуя мне зайти в штаб еще сегодня же вечером. Так я и сделал.

Понятно, штаб не фронт, сюда понабилось куча ненужных офицеров, а специалистов нет и работать не кому. Офицеру же этого времени надлежало лишь отменно вставлять фразы на французском языке и прекрасно вальсировать, дабы иметь успех в карьере. Каковы же у него реальные знания редко кого интересовало, создавая в армии совершенно пагубную обстановку с массивом неадекватного командного состава. Но мне нужно было, пока еще ходят поезда, смотаться в Ростов-на-Дону. Продать свои опус, пока здесь все не накрылось медным тазом, а счет уже идет на считанные дни.

По мере численного уменьшения, в виду потерь, Донских партизанских отрядов и значительного роста сил красных за счет разного сброда (фронтовых дезертиров, предвкушавших богатую наживу) – обстановка все более и более складывалась не в нашу пользу. Учитывая это, генерал Каледин решил устроить 26 января заседание совместно с высшими руководителями Добровольческой армии, с целью выработки плана дальнейшей борьбы с большевиками, придавая ему чрезвычайно важное значение.

Предполагалось, перетянув свободные силы Добровольческой организации к Новочеркасску, сосредоточить кулак и энергичным наступлением добиться решительного успеха в одном месте, каковой, подняв угасший дух бойцов, мог бы благоприятно отозваться на других направлениях и быть может, повлиять на настроение казаков ближайших станиц. На посланное приглашение прибыть в Новочеркасск генералы Алексеев и Корнилов ответили отказом, сославшись на серьезность положения на фронте. В качестве их представителя из Ростова приехал только генерал Лукомский. Я его мельком увидел – и изумился! Шпион – да и только! В штатском одеянии, с запущенной бородой и в темных очках, очень трудно было узнать в Лукомском генерала.

Сделанные на этом совещании доклады определенно подтвердили, что Дон окончательно развалился и нет никакой надежды улучшить положение. Не было просвета, не было ни откуда помощи.

Настроение стало совсем тревожным, когда представитель Добровольческой армии заявил, что их армия не только ничем не может помочь Новочеркасску, но генерал Корнилов настойчиво просит не задерживать дальше и вернуть в Ростов офицерский батальон, бывший до этого в составе Донских частей.

После такого заявления, в сознании присутствующих, как мне потом передали, все определеннее выявился призрак неизбежности падения Новочеркасска

Глава 15

Между тем, два дня (и две ночи) моей писанины миновали и мой опус был готов. Двадцать три страницы наукообразного текста. На третий день я буквально сидел за спиной Петра Петровича, подсказывая ему, и сообща мы рожали немецкий вариант. Солидную старую ученическую тетрадь, вырвав из нее лишние листы, мы подобрали.

Я спешил и был прав. События развивались стремительно. Уже 27-го января я был призван в Донскую армию и назначен начальником службы связи и одновременно начальником общего отделения штаба Походного атамана. «Для Атоса это слишком много, а для графа де ля Фер – слишком мало». Но все эти смешные «статусы и медальки» – для меня – пустой звук. Моя главная задача – не допустить, чтобы наши руководящие кретины стали еще более слабоумнее. Приступив к работе, я мельком начал знакомиться с тем, что было уже сделано и что можно было еще сделать. Тут я не специалист, но все же что-то мог порекомендовать для очистки совести. Бардак был запредельный.

Чрезвычайно важный отдел связи начальником которого я был назначен, в сущности не существовал. Городской телеграф и телефон, номинально подчиненные штабу, фактически работали самостоятельно. Сотрудничество штаба с телеграфом выражалось только в том, что на городской станции телеграфа сидело поочередно по одному офицеру для связи.

В здание же Штаба находилось несколько аппаратов Морзе, да один какого-то Юза, редко когда работавший, и вечно регулируемый, так как временное его, по мере надобности, включение в линию, происходило не непосредственно, а через городскую станцию. С боевыми участками признавалось достаточным иметь лишь старые аппараты Морзе, пригодные скорее для музея старинной техники, чем для ответственной работы. А в это время, городская станция, была полна разнообразными, более усовершенствованными, телеграфными аппаратами.

Еще хуже обстояло дело с телефонами. Пользовались исключительно городской телефонной станцией, благодаря чему все секретные служебные разговоры, мгновенно становились достоянием общества, а одновременно и большевиков, наводнявших город.

В самом штабе, работа точно распределена не была. Отделы были необычайно многолюдны, в полном несоответствии с наличным количеством бойцов и как всегда при этом бывает, давали минимум полезной работы: каждый рассчитывал на соседа. Определенно никто не знал круга своей деятельности. Во многом сказывалась полная импровизация.

Малоопытный в административных вопросах начальник штаба, видимо, не представлял себе ясно функции своего штаба, не умел правильно наладить и целесообразно использовать штабной механизм, вследствие чего не будет преувеличением сказать, что во всем царил изрядный хаос, и постепенно накоплялась масса нерешенных дел.

Фактически на равных основаниях существовало два штаба: один Походного атамана, так сказать, боевой и другой – во главе с полковником генерального штаба А. Бабкиным (довольно бездарным офицером), – войсковой, со старыми своими функциями. Из-за невозможности разграничить точно круг ведения одного от другого, постоянно происходили шероховатости и трения.

В результате – значительная часть дорогого времени терялась на то, чтобы разобраться – какого штаба касается затронутый вопрос. К этому, конечно, прибавлялось, обычное в таких случаях, явление – антагонизм между этими учреждениями и желание каждого, придравшись к чему-либо, спихнуть с себя работу, передав ее в другой штаб. Такую бумагу, как телеграмму или донесение, касающееся боевых столкновений, легко было определить, что она должна идти в штаб Походного атамана, в частности, оперативное отделение.

Но гораздо больше было вопросов, каковые, по существу, могли быть отнесены и к одному и к другому штабу, иначе говоря, частично затрагивали оба эти учреждения. В таких случаях, начиналось бумажное творчество. Ни один из штабов не желал брать исполнение целиком на себя, предпочитая, вместо этого, отписываться и изощряться в виртуозности канцелярского языка.

И вот вопрос, требующий нередко срочного исполнения, попав в штаб Походного атамана, одним из начальников отделений, переправляется в Войсковой штаб, причем, конечно, номеруется, заносится в исходящий журнал, запечатывается и передается для отправки, иногда ошибочно на почту (хотя оба штаба были в одном и том же здании), чтобы через день-два вернуться обратно в то же здание.

В Войсковом штабе, какой-нибудь досужий начальник отделения, усмотрев, что это касается штаба Походного атамана, кладет резолюцию: "в штаб Походного Атамана по принадлежности", проделывается опять длинная процедура и через несколько дней заколдованная бумага снова у нас.

Тогда, отстаивая престиж своего учреждения, а главное – самолюбие одного из начальников отделений, спешили сделать доклад начальнику штаба, естественно, в такой форме, что де все это – не наше дело. Последний, по недостатку времени, или, не разобравшись, как нужно, подписывает уже готовый ответ и все опять едет по старому пути, чтобы через некоторый промежуток времени, вернуться назад с новой резолюцией начальника Войскового штаба.

Все очень довольны, что дело перешло в "высшие сферы", и каждый уверен, что начальник за него постоит и в обиду не даст. Когда же, наконец, после длительной и бесцельной переписки, волнений и ненужных докладов, сопряженных с огромной потерей времени, приходили к какому-либо решению, то оказывалось, что обстановка настолько уже изменилась, что вопрос отпал сам собою. Знаете, что однажды сказал по данному поводу Фридрих Великий? Что на войне самое непростительное преступление – это не принять неверное решение, а совсем не принимать решений! В общем, цирк уехал, клоуны остались!

Одного дня на новой службе мне хватило, чтобы понять, что тут я не помощник. Хаос не моя стихия. От всего этого бедлама голова кругом шла. Как же вы меня все утомили! Единственный приятный момент, что мне удалось получить в этот день подъемные и небольшой аванс. Но, официальное назначение помогло моим личным делам. На следующий день я решил не тянуть кота за разные места и выписал себе командировку в Ростов, для организации взаимодействия с Добровольцами Корнилова. Кроме того, я командировал ко мне в подчинение и Джа-Батыра с пятью его бойцами. Пусть осмотрятся на местности. Приглядеться надо.

Я то здание Ростовского госбанка себе прекрасно представляю. За сто лет мало что изменилось. Когда пройдут все восемьдесят с лишним лет советской власти, и она канет в лету, работники банка достанут заботливо сохраненный в подвалах литой царский герб с двуглавым орлом и снова водрузят его на здание. Будто и не было власти большевиков. Хотя это не так. Стоящий рядом собор большевики успешно взорвут.

28 января 1918 года мы дружной компанией отбыли в Ростов. К полудню были на месте. Калмыки получили приказ осмотреть Госбанк, находящийся в центре и уделить особое внимание доходным домам, расположенным с тыла. Поляки будут вести подкоп прямо через центральную улицу – Большую Садовую.

Думаю, мы изрядно сэкономим наше время, если будем работать с другой стороны. Кроме того, они должны были разведать частный сектор в Богатяновке и договориться там о дальнейшем постое, вместе с своими лошадьми. Встретиться мы должны были в центральной гостинице расположенной на той же Большой Садовой улице, известной мне в будущем под название "Московской". Там сейчас и проживало большинство буржуев и немало генералов. Так что я мог там решить и рабочие вопросы и личные.

Естественно, я отчаянно спешил. Обстановка к этому располагала. Все уже сидели "на чемоданах". Время было к обеду, а коммерческие вопросы они деликатные. Но тут надо было действовать мгновенно. Я делал с ходу предложения буржуям, если кто-то высказывал заинтересованность, то договаривался, что покажу записи эксперту. Мой напор и хватка могли бы дать фору челюстям английского бульдога. Но нужно продать свой товар сегодня, в крайнем случае, получить аванс, хотя бы тысячу рублей. Так как дела на фронте обстояли просто ужасно.

Известный легендарный донской партизан – полковник Чернецов, стяжавший громкую славу и одним своим именем, вызывавший у большевиков панический ужас, погиб еще 22 января близ хутора Гусева от руки изменника подхорунжего Подтелкова (этот подхорунжий Лейб-Гвардии 6 Донской батареи, с началом революции быстро усвоил ходячие большевистские лозунги), будучи окружен большевистски настроенным сводно-казачьим отрядом "братвы", под начальством войскового старшины Голубова.

Этот Голубов – странный персонаж. Донской казак по происхождению. Окончил Донской кадетский корпус и Михайловское артиллерийское училище. Служил в донской артиллерии, а затем ушел в Томский университет, где всегда считался человеком крайних правых убеждений. В дни войны вернулся на службу.

Неглупый, лично храбрый, алкоголик, с большими наклонностями к авантюризму, он с началом революции, видимо, задался авантюрной целью стать "красным донским атаманом" и с неутомимой настойчивостью начал проводить в жизнь свой нелепый замысел. Не стесняясь в средствах, он добивается популярности и влияния среди части казачества, склонного к усвоению большевизма и в дни Каледина увлекает за собой небольшое количество казаков, составляет из них "революционную ватагу" и с ней ведет борьбу против Донского Правительства. Но большевики его лишь поманили Атаманской властью, использовали и потом сразу убили. Собаке – собачья смерть!

Донское Правительство не совсем ясно представляло себе сущность большевизма, так как жило иллюзиями, наивно веря, что людей воспринявших большевизм, еще можно излечить словами. Не имея за собой надежной силы, Донская власть в средних числах января даже вступила в переговоры с Каменским "революционным Комитетом" и пригласила в Новочеркасск большевистских главарей Подтелкова и Кривошлыкова. Правительство обещало им безопасность и сдержало слова. Это вопиющая глупость! В дальнейшем, попытаются положиться на ответное слово этих же людей, но убедятся, что большевики вероломны.

"Комитет" возглавляя главным образом далеко не полные 10, 27, 35 и гвардейские казачьи полки, большевистски настроенные, обещал сохранить "нейтралитет". Правительство его заявлению поверило, а в итоге, от руки этих казаков погиб краса Дона – партизан Чернецов!

Но, вернемся к фронту. Сведения о разгроме Чернецова в штабе первое время были неопределенны и разноречивы. Обаяние этого знаменитого Донского героя было настолько сильно, что долгое время не хотели верить в его гибель, все надеялись, что каким-то чудом он уцелел, и спасся. Но мало-помалу, полученные донесения и рассказы очевидцев, подтвердили его смерть, внеся большое уныние и поколебав дух, как военного командования, так и всех защитников Дона.

Гибель степного богатыря была незаменимой потерей для казачества. С ним терялась последняя опора независимости и свободы Донского края. Достойных Чернецову заместителей не нашлось. Партизанские отряды войскового старшины Семилетова, прапорщика Назарова, есаула Лазарева, сотника Попова и других оказались гораздо слабее.

Задачей партизанских отрядов было не допускать большевиков в Новочеркасск, с боем отстаивая каждый шаг.

Кучка верных долгу офицеров, кучка учащейся молодежи, несколько казаков, не изменивших присяге, – вот все, что защищало Новочеркасск и поддерживало порядок в городе, кишевшем большевиками. Иногда босые, плохо одетые, плохо вооруженные, без патронов, почти без артиллерии, они огрызались от навалившихся на них со всех сторон огромных большевистских банд и таяли не по дням, а по часам.

Большевики, уклоняясь от виселицы, непрестанно усиливаясь, с каждым днем наседали все смелее и энергичнее.

Не только все железные дороги из Европейской России в Новочеркасск и Ростов были уже в их руках, но они уже владели Таганрогом, Батайском, и станицей Каменской, где образовался военно-революционный казачий комитет, и где была штаб квартира Подтелкова и Кривошлыкова. Особенно сильно напирали красные со стороны станицы Каменской, стремясь постепенно изолировать Новочеркасск и превратить его в осажденную крепость.

Без ропота, с небывалым порывом, мужественно несли свою тяжелую службу донские партизаны, напрягая последние силы, чтобы сдержать этот натиск противника.

Ростовское направление пока еще прикрывалось Добровольческой армией, ведшей бои с большевиками на Таганрогском и Батайском направлениях. С других сторон Новочеркасск, в сущности, был открыт, и легко уязвим. Приходилось, стоя на месте, отбиваться, иногда уступая противнику, отходить понемногу к Новочеркасску, что грозило кончиться полным окружением. Стальное кольцо вокруг города постепенно суживалось, обстановка становилась серьезнее и безнадежнее.

Оборона калединцев состояла просто из кучки партизан, которые стояли и сражались, иногда не получая приказов, но всегда преисполненные гордости и решимости, пока в конце концов их не уничтожила атака за атакой. Положение осложнялось тем, что главный источник пополнения боевых частей – приток добровольцев извне совсем прекратился, просачивались редко только отдельные смельчаки.

Применить принудительную мобилизацию, хотя бы в небольшом районе, пока подвластном Донскому Правительству, как я уже указывал, не решались. Оборону основывали на добровольцах, которых и штаб и Правительство настойчиво зазывали в партизанские отряды, выпуская чуть ли не ежедневно воззвания к населению. И грустно, и бесконечно жалобно звучал повисший в воздухе призыв "помогите партизанам".

Большинство обывателей уже свыклось с этим и относилось ко всему безучастно. А в Новочеркасске в эти дни, на огонек имени Каледина и Добровольческой армии, собралось значительное число людей разной ценности. Среди них были и люди достойные, убежденные, но были случайные, навязанные обстоятельствами, как ненужный балласт, в лице всякого рода, отживших свой век антикварных авторитетов.

В общем, были ценные работники и были люди личной карьеры. Вторые составляли своеобразную шумливую, резко реагирующую на всякие события клику, стремившуюся примкнуть к власти и во что бы то ни стало доказать всем и каждому, что до тех пор спасение России невозможно, пока тут не будет образовано центральное Российское правительство из титанов мысли и отцов русской демократии и портфели поделены, конечно, между ними.

Временами встречались фигуры известных политических деятелей (М. Родзянко, П. Струве, Б. Савинков, П. Милюков) прибывших на Дон спасаться от большевиков и неоднократно проявлявших желание вмешаться в дела донского управления. Эта элита заплыла жиром и ослабела головой настолько, что уже сейчас неспособна возглавить спасение Отечества, уподобляясь прорабу из старой комедии, вещавшему «о космических кораблях, бороздящих просторы Большого театра». К тому же у них царит полная каша в головах: одни ратуют за монархию, другие за республику, третьи и вовсе имеют склонность к делу революции.

В Ростове дело обстояло еще хуже. Ко времени моего приезда на Дон, Добровольческая армия и генералы Алексеев и Корнилов уже покинули Новочеркасск и перешли в Ростов, сделав его центром формирования своей армии.

При этом генерал Алексеев брал на себя ведение финансовых дел и вопросы внешней и внутренней российской политики; генерал Корнилов – организацию и командование Добровольческой армией; генерал Каледин – формирование Донской армии и ведение всех дел войска Донского, а верховная власть в крае и решение принципиальных вопросов принадлежала "Триумвирату" этих лиц. В итоге, ни остальная Россия, ни союзники ничего не дали. Добровольцы жили, паразитируя на казачьем гостеприимстве, расходуя местные Донские наличные запасы, которые, кстати сказать, были весьма ограничены. Если память мне не изменяет, то с разрешения генерала Каледина из Ростовского отделения Государственного банка Добровольческой армии только за один раз было отпущено около 15 миллионов рублей!!! Огромнейшая сумма! А это, считай, уже мои деньги!

На Левом берегу покрытого льдом Дона можно увидеть позиции большевиков. На западе позиции красных банд уже практически выходят на окраины Ростова, они у станицы Гниловской. Недавно оттуда сообщили, что этим тварям, для которых нет ничего святого, удалось захватить сестру милосердия и несколько раненых офицеров. Все пленные были зверски замучены до смерти.

А в Ростове как будто ничего не желают об этом знать! Нервно бурлила городская жизнь. Сказывалась непосредственная близость фронта. Падение города становилось неизбежным, и эта грядущая опасность мощно овладела сознанием всех и насыщала собой и без того сгущенную, нездоровую, предгрозовую атмосферу. Все яснее и яснее становился грозный призрак неумолимо надвигавшейся катастрофы и все сильнее и сильнее бился темп городской жизни, словно вертясь в диком круговороте.

Какое-то отчаяние и страх, озлобление и разочарование и, вместе с тем, преступная беспечность, захватывали людские массы. Отовсюду ползли зловещие, тревожные слухи, дразнившие больное воображение и еще более усиливавшие нервозность настроения. На улице, одни о чем-то таинственно шептались, другие, наоборот, открыто спорили, яростно браня Правительство, военное командование, как виновников нависшего несчастья. Гордо поднимала головы и злобно глядела чернь и городские хулиганы. А на позициях, неся огромные потери в ежедневных боях, число защитников свободы непрерывно уменьшалось. Пополнений и помощи для них не было.

Между тем, в городе уже с пяти часов вечера трудно было пройти по тротуарам Большой Садовой улицы и Соборного переулка из-за огромного количества бесцельно фланирующей публики. На каждом шагу, среди этой пестрой толпы, мелькали, то шинели мирного времени разных частей и учреждений, то защитные, уже довольно потрепанные полушубки, вперемешку с дамскими манто, штатскими пальто, белыми косынками, составляя, в общем, шумную, здоровую и сытую разноцветную массу. Это были праздные, элегантно одетые люди, их веселость и беспечность никак не вязалась с тем, что было так близко.

Словно было два разных мира: один здесь – веселый беспечный, но в то же время трусливо осторожный, с жадным желанием жить во что бы то ни стало, а другой, хотя и близко, но еще невидимый, где порыв и подвиг, где лилась кровь, где в зловещем мраке ночи, беспомощно стонали раненые, где доблестно гибли еще нераспустившиеся молодые жизни и совершались чудеса храбрости и где бесследно исчезали, попадая в рубрику "безвестно пропавших".

Чувствовалось, что люди как-то очерствели и нервы совершенно притупились. Уже не вызывал в душе мучительных переживаний унылый погребальный звон колоколов Ростовского собора, напоминая ежедневно о погибших молодых героях. Каждый день, жуткая процессия тянулась от собора по улицам города к месту вечного упокоения: несколько гробов, наскоро сколоченных, порой окруженные родными или близкими, но чаще всего безыменные, чуждые всем, под звуки траурного марша, но без сопровождения. На кладбищах свежевскопанная земля лежала шеренгами, словно батальоны мертвецов.

Это были те юнцы-герои, кто бросив семью, родное, близкое, одиноким храбрецом пришел на Дон, кто не жалея своей жизни, охотно шел на подвиг с одной мыслью – спасти гибнущую Родину. Но романтические мечты, быстро вытравливали пули, несущие дикий ужас, боль и смерть.

Так красиво умирали юноши, а в то же время, по приблизительному подсчету в одном только маленьком Новочеркасске нагло бездельничало около шести тысяч офицеров. Молодежь вела Россию к будущему счастью, а более зрелые элементы пугливо прятались по углам, всячески охраняли свою жизнь и готовились, если нужно, согнуть шею под большевистским ярмом и снести всякие унижения, лишь бы только существовать. Теплое место под собственной задницей им довольно резонно казалось куда интереснее, чем героические перспективы.

То же самое было и в Ростове, только в гораздо большем масштабе. Недаром же встреченный мной в коридоре гостиницы генерал Корнилов, весьма смахивавший на азиата, коим наполовину и родился, с кислым лицом горько говорил своим сопровождающим:

– Сколько молодежи слоняется толпами по Садовой. Если бы хотя пятая часть ее поступила в армию, большевики перестали бы существовать!

При этом его костистое, чуть скуластое лицо, с бородкой а-ля Николай II выразило искреннюю печаль.

Но, к сожалению, русский интеллигент, везде гонимый, всюду преследуемый и расстреливаемый, предпочитал служить материалом для большевистских экспериментов, нежели взяться за оружие и пополнить ряды своих защитников. Ярко всплывала шкурная трусость.

Растерянность, охватившая высшие сферы, еще крепче засела в обывателя. Одни зайцами запрятались в погреба и шевеля настороженными ушами над уложенными чемоданами, глубокомысленно обдумывали куда и как безопаснее улизнуть из Ростова. Другие готовились с прежней гибкостью позвонков пресмыкаться перед новыми владыками и мечтали быстро сделать красную карьеру. Все ненавидели большевиков, однако, несмотря на это, вместо дружного им отпора с оружием в руках, большинство свою энергию и силы тратило на то, чтобы какой угодно ценой, но только не открытым сопротивлением, сохранить свою жалкую жизнь.

Я поразился, что буквально рядом с гостиницей, цитаделью белых, напротив – у городского сада, совершенно открыто выступал оратор – еврей, вырядившийся в костюм революционного матроса. И все под сенью красных флагов! Как я понял, это агитатор РСДРП от фракции меньшевиков призывал народ бороться с большевизмом. У многих присутствующих здесь же офицеров эта сцена вызывала "взрыв мозга". Они бы с явным удовольствием пристрелили этого оратора. Но – нельзя! Демократия! Она погубит Россию! С другой стороны фронта и рта открыть не дают, сразу к стенке ставят! И кто победит?

Тщетно Атаман Каледин взывал к казакам, но на зов его они не откликались. Уже в казачьих станицах местами начали появляться комиссары, чужие казакам люди, вместо атаманов стали создаваться советы, приказы атамана Каледина на местах не исполнялись. Столь же безуспешны были попытки и Походного атамана генерала Назарова поднять на борьбу с большевиками городское население, в частности, многочисленное офицерство, пассивно проживавшее в Новочеркасске. Все как будто сознавали опасность, но охотников, взяться за оружие, было очень мало. С большим трудом, удалось из всего многочисленного праздного шеститысячного офицерства, сколотить небольшой отряд, меньше сотни, исключительно для поддержания внутреннего порядка и охраны самого города.

При таких непростых условиях вопрос – где найти источник пополнения боевых отрядов, был главный и собой затемнял все другие. В силу этого, все остальное признавалось второстепенным и потому нередко вооружения, снаряжения, боевых припасов, обмундирования и даже продовольствия не хватало именно там, где требовалось, несмотря на то, что в городе было много всего, и оно оставалось неиспользованным.

Даже мне, новичку, было видно, что белые власти уделяют чересчур большое внимание различным проходимцам, предлагавшим услуги по организации партизанских отрядов, наивно веря, что эти люди каким-то чудом смогут достать «словно кролика из шляпы» нужных бойцов. На этой почве появилось огромное множество странных лиц, которые, обычно, украсив себя с ног до головы оружием, уверяли начальника штаба армии, а иногда Походного или Донского Атамана, что они смогут сформировать отряды и найти людей. Для этого им необходимы только официальное разрешение и, главное, деньги.

Им верили, хватаясь за них, как утопающий за соломинку. Такое доверие! В результате, произошли огромные, фантастические злоупотребления казенными деньгами. Ведь каковы «таланты» – им дело важное доверили, а они все воруют! В такой нервной обстановке, когда деньги выдавались разным мошенникам целыми мешками, и мне удалось всучить с ходу, при мимолетной проверке каким-то старым хрычом, свою драгоценную тетрадь господину Терещенко, «деляге, финансисту и аферисту», всего за три тысячи бумажных рублей, николаевками.

В конечном счете, это были обычные бумажки, лишенные реальной ценности. Но пока в ходу. Керенки же большевики, паря на крыльях недавних успехов, продолжают печатать со страшной силой и скоро такие деньги пойдут по цене оберточной бумаги и ими начнут топить печи.

Пришлось действовать мгновенно, так как все были поражены оглушительной новостью в самое сердце. Корнилов принял сегодня тяжелое решение покинуть Ростов и телеграфировал Атаману Каледину об этом, прося вернуть всех своих офицеров находящихся в Новочеркасске. Добровольцы были окружены и в меньшинстве, так что, в конце концов, сломались. Черт с этой тетрадью, я себе еще нарисую. Как говорится, «не до жиру, быть бы живу». Сейчас нужно немедленно драпать!

Завершив свои танцы с бубнами, мы оставили одного из калмыков в Ростове, для организации нашей базы, и я выделил ему немного денег. А он должен был снять квартиру в частном домовладении (никаких излишеств), найти гражданскую экзотическую одежду (в городе мои калмыки должны были теперь действовать под видом монгольских купцов из Урги) и закупить прочие мелочи. Ростов – город купеческий, тут можно встретить всяких разных, часто экзотических типов. Еще не так давно в прошлом по времени, подгулявшие Ростовские купцы высыпали целые вагоны с сахаром на мостовую и устраивали там катания на санях посреди лета.

Я же с пятеркой своего эскорта, пользуясь тем, что железнодорожный транспорт еще пока ходил, отправились обратно в Новочеркасск. Обратно в Ростов калмыки завтра или послезавтра доберутся сами в гражданской одежде на лошадях. Лошади нам пригодятся, чтобы вывозить награбленное.

В Новочеркасск мы прибыли уже глубокой ночью. Попросив Джа-Батыра зайти завтра за деньгами и инструкциями ко мне в штаб, я завалился в свой номер в гостинице спать, так как изрядно устал за прошедший день.

Глава 16

Следующее утро, 29 января 1918 года, было поистине сумасшедшим. С утра я побывал в штабе и понял – все кончено, дни белой власти в Новочеркасске сочтены. Речь идет уже буквально на часы.

Вчера, 28 января, пока я был в Ростове, наш штаб печатал и рассылал очередное, оказавшееся последним, воззвание Донского Атамана с исчерпывающей полнотой, рисующее безотрадную и грустную картину развала Дона.

"Граждане казаки! Среди постигшей Дон разрухи, грозящей гибелью казачеству, я, ваш Войсковой Атаман, обращаюсь к вам с призывом, быть может последним.

Вам должно быть известно, что на Дон идут войска из красногвардейцев, наемных солдат, латышей и пленных немцев, направляемые правительством Ленина и Троцкого. Войска их подвигаются к Таганрогу, где подняли мятеж рабочие, руководимые большевиками. Такие же части противника угрожают станице Каменской и станциям Зверево и Лихая. Железная дорога от Глубокой до Чертково в руках большевиков.

Наши казачьи полки, расположенные в Донецком округе, подняли мятеж и, в союзе с вторгнувшимися в Донецкий округ бандами красной гвардии и солдатами, сделали нападение на отряд полковника Чернецова, направленный против красноармейцев и частью его уничтожили, после чего большинство полков – участников этого гнусного дела – рассеялись по хуторам, бросив свою артиллерию и разграбив полковые денежные суммы, лошадей и имущество.

В Усть-Медведицком округе, вернувшиеся с фронта полки в союзе с бандой красноармейцев из Царицына, произвели полный разгром на линии железной дороги Царицын – Себряково, прекратив всякую возможность снабжения хлебом и продовольствием Хоперского и Усть-Медведицкого округов.

В слободе Михайловке, при станции Себряково, произвели избиение офицеров и администрации, причем погибло, по слухам, до 80 одних офицеров. Развал строевых частей достиг последнего предела и, например, в некоторых полках удостоверены факты продажи казаками своих офицеров большевикам за денежное вознаграждение. Большинство из остатков, уцелевших полковых частей, отказываются выполнять боевые приказы по защите Донского края.

В таких обстоятельствах, до завершения начатого переформирования полков, с уменьшением их числа и оставлением на службе только четырех младших возрастов, Войсковое Правительство, в силу необходимости, выполняя свой долг перед Родным краем, принуждено было прибегнуть к формированию добровольческих казачьих частей и, кроме того, принять предложение и других частей нашей области, главным образом, учащейся молодежи, для образования партизанских отрядов.

Усилиями этих последних частей и, главным образом, доблестной молодежью, беззаветно отдающей свою жизнь в борьбе с анархией и бандами большевиков, и поддерживается в настоящее время защита Дона, а также порядок в городах и на железных дорогах, части области. Ростов прикрывается частями " особой Добровольческой организации".

Поставленная себе Войсковым Правительством задача, довести управление областью до созыва и работы ближайшего (4 февраля) Войскового Круга и Съезда неказачьего населения – выполняется указанными силами, но их незначительное число и положение станет чрезвычайно опасным, если казаки не придут незамедлительно в состав добровольческих частей, формируемых Войсковым Правительством.

Время не ждет, опасность близка, и если вам, казакам дорога самостоятельность вашего управления и устройства, если вы не желаете видеть Новочеркасска в руках пришлых банд большевиков и их казачьих приспешников-изменников долгу перед Доном, то спешите на поддержку Войсковому Правительству, посылайте казаков-добровольцев в отряды. В этом призыве у меня нет личных целей, ибо для меня атаманство – тяжкий долг.

Я остаюсь на посту по глубокому убеждению в необходимости сдать пост, при настоящих обстоятельствах, только перед Кругом.

Войсковой Атаман Каледин, 28 января 1918 года".

День 29 января – памятная и роковая дата для Донского казачества. Уже с утра ширился таинственный слух, вскоре ставший достоянием общим, – будто бы огромная колонна красной кавалерии движется в направлении станицы Грушевской и, значит, Новочеркасска. С этой стороны город был совершенно открыт, и у нас не было никаких свободных сил, чтобы ими задержать здесь противника. Если действительно большевистская конница появилась на указанном направлении, думали мы, то значит, каждую минуту она может очутиться в городе. «Красные идут!» – этот безмолвный крик словно висел в воздухе, угнетая и рождая страх.

Многим известно, какое состояние обычно наступает в тыловых штабах, когда создается непосредственная им опасность. Нервничая, все спешили сколотить один или два конных разъезда и выслать их с целью определения состава и численности столь неожиданно появившегося противника.

Печально, но это показывает, что мне надо ускориться до максимума. Перейти на турбо режим! Я вызвал Джа-Батыра и приказал ему немедленно следовать в Ростов и там перейти на нелегальное положение. Долго и терпеливо по пунктам разжевывал свои инструкции. Дал тысячу рублей для начала дела. Скоро я так же прибуду к ним. Пока что пусть он оставит мне пару своих бойцов для охраны. Здесь уже ловить нечего. Все это понимал не только я.

В то время, когда мы в штабе, теряя голову, лихорадочно искали выхода из критического положения, в атаманском дворце совершался последний акт донской трагедии.

По приглашению Атамана во дворец, на экстренное утреннее заседание собрались члены Донского Правительства, прибывшие, кстати сказать, далеко не в полном составе.

Атаман Алексей Максимович Каледин выступил на совещании Донского Правительства. Я был занят своими делами, но мне потом передал есаул Янов его горькие слова:

– "В моем распоряжении – докладывал Атаман – находится 100–150 штыков, которые и сдерживают большевиков на Персиановском направлении. Перед вашим приходом я получил сведения от приехавшего помещика, что сильная колонна красной кавалерии, по-видимому, обойдя Добровольческую армию, движется по направлению к станице Грушевской. От генерала Корнилова мною получена телеграмма, извещающая о его намерении покинуть г. Ростов и ввиду этого, его настоятельная просьба, срочно отправить офицерский батальон с Персиановского фронта в его распоряжение (А. М. взволновано прочел телеграмму). Дальше, как видите, борьба невозможна. Только лишние жертвы и напрасно пролитая кровь. Прихода большевиков в Новочеркасск можно ожидать с часу на час. Мое имя, как говорят "одиозно"… Я решил сложить свои полномочия, что предлагаю сделать и Правительству. Предлагаю высказаться, но прошу как можно короче. Разговоров было и так достаточно. Проговорили Россию…"

Я его понимаю, болтология, процветавшая на верхах, проникала в массы и в результате, равняясь на верхи, все предпочитали поговорить, нежели работать, да еще и рисковать жизнью. Каледин не находил в себе сил изменить этот пагубный курс и продолжал задыхаться в атмосфере нерешительности и колебаний. Вокруг него, всюду царила беспочвенность и пустота. Беспомощно борясь против силы вещей и обстоятельств, он мучительно искал себе действительную поддержку делом, а не словом, но все его усилия были тщетны.

Через час после окончания этого совещания нам стало известно, что Каледин застрелился. Дело идет к финалу. Зря я возвращался в Новочеркасск!

Словно рыдая о безвозвратной потере, печально загудел колокол Новочеркасского собора, извещая испуганное население о смерти рыцаря Тихого Дона. Гулким эхом катился погребальный звон по Донской земле, воскрешая воспоминания о былом, хорошем прошлом и тревожа душу ужасом настоящего и неизвестностью будущего.

Когда весть о внезапной смерти Атамана сделалась достоянием широкой общественности, в городе и штабе создалось нервно-возбужденное настроение, и появились все признаки паники.

Каждую минуту можно было ожидать выступления местных большевиков, почему все внимание военного командования пришлось перенести с внешнего фронта на внутренний. В то же время вернулись наши разъезды, высланные в направлении станицы Грушевской, никакого противника они там не обнаружили и, видимо, за колонну красной кавалерии, наступавшей к Новочеркасску с наиболее уязвимой стороны, были приняты не что иное… как гурты скота. Фактически, Каледин в буквальном смысле застрелился из-за баранов!

Это известие несколько приободрило военное командование, однако напряженное состояние в городе продолжало оставаться.

Я вызвал одного из оставшихся при мне калмыков – Аюку, крупного, коротко стриженного, с проседью, похожего на борца, и послал его за любые деньги купить мне коляску, лучше всего рессорную. Вообще-то можно добраться до Ростова и на телеге (железной дороге я уже не доверюсь), но нам еще золото вывозить. Там одной коляской не отделаешься.

Сегодня еще придется, возможно, заночевать в городе, но завтра пора рвать когти отсюда. Зря я выкинул свой рабоче-крестьянский плащ, ох зря!

Ни для кого не было тайной, что в составе Донского Правительства находятся явные агенты большевиков (Кожанов, Боссе, Воронин и другие) и потому всегда целый ряд мероприятий, настойчиво диктовавшихся чрезвычайным моментом, как правило, задерживался проведением в жизнь. Так что, завтра начнутся "половецкие пляски"!

Тем не менее, на следующее утро я опять поспешил в штаб, наказав моим калмыкам, как только раздобудут коляску с лошадьми найти меня там. Свои скудные вещички из гостиничного номера я перенес на работу, чтобы не заезжать оттуда обратно в гостиницу. Изменить наше положение могло только чудо, но чудес, как известно, не бывает!

Между тем, даже на пороге гибели внешне все оставалось по старому.

Донское Правительство с самого утра устраивало бесконечные заседания, произносились длинные речи, происходили горячие споры, взаимные упреки, вырабатывались декларации и воззвания, шло соревнование в словопрении и красноречии, принимаемое и видимо совершенно искренно, под влиянием дикого психоза этого времени, за деятельную и полезную работу в борьбе с большевиками.

Те же явления наблюдались, к сожалению, и в нашем штабе Походного Атамана. Не было решительности и необходимой быстроты в проведении в жизнь тех или иных мероприятий и главное – не было веры в конечный результат. Моральная подавленность совершенно убила всякую инициативу. Принятию каждого решения обычно предшествовала долгая ненужная волокита и многократные обсуждения у высших чинов штаба. А дело стояло, ждало…

В общем, могу сказать, что охотников поговорить и из пустяка создать шумиху ненужных дебатов, было очень много, но настоящих работников, самоотверженно, с любовью и полной верой в успех дела исполнявших бы свою маленькую, быть может, мало заметную, но чрезвычайно полезную работу, почти не было.

Дети, иногда даже 12-летние птенцы, тайно убегая из дому, пополняли партизанские отряды, совершали легендарные подвиги, а в это же время, взрослые – под всякими предлогами уклонялись от исполнения своего долга перед Родиной.

Мне рассказали в штабе, что, присутствуя однажды на похоронах детей-героев в Новочеркасске, генерал Алексеев в надгробной речи сказал, что над этими могилами следовало бы поставить такой памятник: одинокая скала и на ней разоренное орлиное гнездо и убитые молодые орлята…

– Где же в это время были орлы? – горько спросил генерал Алексеев.

В это время до нас довели, что Донское Правительство власть передало городской Думе Новочеркасска и "демократическим организациям".

Тотчас это решение стало известно Походному атаману и оно вызвало с его стороны горячий протест. Генерал Назаров считал, что передача власти Городской Думе угрожает общей резней, так как всю власть немедленно фактически захватят местные большевики.

Получив власть, Городское Управление, не будучи подготовленным к такого рода деятельности, совершенно растерялось и, вероятно, в короткий срок, пассивно сдало бы город большевикам, если бы нам на помощь не пришли рядовые казаки Новочеркасской станицы. Она административно составляла часть города.

Я не был одинок в своем стремлении удрать, все вокруг так же вострили лыжи. Всякая работа прекратилась, все внимание и весь интерес большинства офицеров штаба сосредоточивались, преимущественно, на изобретении планов наиболее безопасного личного бегства. Подобные соображения доминировали над всем остальным, составляя главную тему для наших разговоров. Все усиленно запасались штатским платьем и некоторые в таком "маскарадном" виде уже заявились в штаб.

Лучшим доказательством панического настроения служит то, что в этот день, после смерти Каледина, в штабе уже не досчитались большого количества офицеров, в том числе и некоторых, довольно видных работников. Также бесследно скрылись и многие личности, бывшие еще вчера членами Донского парламента и на проходящих похоронах Атамана Каледина, как мне передали, присутствовало из всего многочисленного правительственного коллектива, только жалких шесть человек. Видимо, остальные вовремя подали в отставку из-за «невыносимого позора».

Часть офицеров спешила изменить свой внешний вид, запуская с этой целью бороды и вооружаясь очками и пенсне. Старательно выясняли пункты скопления большевиков и нахождение военно-революционных комитетов, чтобы, в случае нужды, предусмотрительно обойти эти опасные места. Весьма подробно изучали пути сообщения, часто забрасывая меня, как проехавшего большевистское царство, разнообразными вопросами о том, как большевики осматривают, как проверяют документы, какие удостоверения лучше иметь при себе, как надо быть одетым, за кого легче себя выдать и тому подобное.

Наконец, прибыли мои калмыки, им удалось прельстить деньгами одного из городских извозчиков и выкупить за 1000 рублей у него коляску с хилой лошадью. Калмыки впрягли по временной схеме своих коней, и у нас получилась лихая тройка. Не прощаясь, по-английски, я быстро погрузился в нее, и мы поехали к югу. После выезда из города мы переоделись. Впрочем, у меня так за эти несколько дней новой военной формы так и не появилось, я так и ходил в своем полувоенном костюме кулака. Теперь надо опять бороду отращивать. В Новочеркасске перед уходом я успел обзавестись еще и темными очками, не знаю, понадобятся ли они, сейчас в них ходят в основном слабовидящие. Но Голливуд рулит! Калмыки тоже переоделись в какое-то тряпье. К полуночи доберемся до Ростова. Там мы присоединимся к Джа-Батару.

Новочеркасск же еще простоял несколько дней. В ночь на 30 января в здании Новочеркасского станичного правления, вместе с казаками других станиц, случайно оказавшимися в городе, новочеркасские казаки, несмотря на многократные и категорические отказы, убедили генерала А. М. Назарова принять временно должность Донского Атамана, облекли его неограниченными полномочиями и заверили, что с своей стороны они приложат все усилия, чтобы поставить под ружье всех казаков ближайших станиц.

Генерал Назаров, проезжая Дон в конце 1917 года, остался здесь по просьбе Атамана Каледина, принял сначала в командование казачью дивизию в Усть-Медведицком округе, затем участвовал в борьбе с большевиками в Таганрогском и Ростовском районах и после был назначен Походным атаманом войска Донского.

Донской казак по происхождению, талантливый офицер генерального штаба, молодой, энергичный, большой силы воли, с широкой инициативой, быстро разбиравшийся в обстановке, генерал Назаров, за свое короткое пребывание на Дону, приобрел большую популярность и считался всеми естественным заместителем Атамана Каледина.

На должность Походного Атамана назначили начальника Новочеркасского Юнкерского училища генерала П. X. Попова (офицера генерального штаба, он служил в штабе Московского Военного округа. В чине полковника получил Новочеркасское военное училище, в котором оставался в продолжение всей войны, вплоть до начала гражданской борьбы. Со строевой службой знаком был мало).

Для административного управления привлекли к работе Областное войска Донского Правление, находившееся до этого времени в загоне. Калединское же Правительство перестало существовать.

Глава 17

Утром 31 января я проснулся довольно поздно. В Ростове уже фактически никакой власти не существовало, хотя белые еще не оставили город. Самое удивительное было, что в попытках соблюсти иллюзию законности, ни из Ростова, ни из Новочеркасска золотой запас вывезен не был. Бюрократия помешала. Все достанется большевикам. Но и они, внезапно вынужденные потом драпать, не сумеют сполна насладится награбленным.

Наскоро перекусив, мы разошлись по делам, пока город не заняли красные, надо было совершить массу действий. Я побежал по аптекам и хозяйственным магазинам. Джа-Батыр- по охотничьим, другие калмыки так же получили свои задания. Всем было ясно, что такие дела с бухты-барахты не начинают.

Посетив магазины, я стал счастливым обладателем нескольких литров бензина (тут он применяется главным образом для чистки одежды), дюжины брусков хозяйственного мыла, походного кожаного ведра, крупной терки, большой деревянной ложки, бензиновой зажигалки, а так же бутыли с аммиаком, пары флаконов с кристаллами йода и пачки фильтровальной бумаги. На первое время мне хватит. Денег было мало. Ранее я просто намеривался арендовать полэтажа и подвал в доходном доме. Но теперь получалось, что хозяин дома еще должен был заплатить деньги нам, чтобы у меня совпали концы с концами. Так что сегодня ночью мы устроим небольшой контролируемый пожар, а завтра подрядимся делать ремонт, устраняя его последствия.

Вернувшись на нашу базу в Богатяновке, я споро принялся за дело. Настругал мыла на терке, затем залил в ведре бензином и перемешивал образовавшуюся массу до полного загустения, получая напалм домашнего изготовления. Кристаллы йода я так же насыпал в бутыль с аммиаком. Пусть настаивается! За моими химическими опытами меня застал урядник Попов. Джа-Батыр тоже зря времени не терял. Обойдя еще открытые охотничьи магазины, он купил нам пару ружей с глушителями и патроны к ним, на волка и кабана. К ним машинку для набивки патронов. Хороший компас он так же сумел приобрести.

Подземный ход будем копать по азимуту. Другие калмыки тоже постарались: кто-то тащил мешки, кто-то ведра и лопаты. Купили пару строительных носилок, ломы, кирки- все это богатство заносилось и складывалось во дворе домовладения, где калмыки арендовали часть дома и хозяйственные постройки. Наши лошади и коляска так же размещалась здесь.

Разыскали и строителей, не самим же нам корячится – землю копать. Нашли дешевых иностранцев – гастарбайтеров. Вместо таджиков сейчас в основном трудятся китайцы и персы. Китайцы слишком подвержены красному влиянию, а вот персы, называемыми тут стандартно Муслимками, – люди степенные мирные и трудолюбивые. В основном они работают на нефтяных приисках в Баку, но и на Юге России их так же можно часто встретить.

Бригаду из десяти человек Рустема-ака революционная зима застигла в Ростове. Поезда сейчас почти не ходили, и персидские чернорабочие только ожидали момента, пока весна вскроет ледовый панцирь, и они смогут свалить к себе домой. Собирались по морю добраться до Грузии и далее через Тифлис и Азербайджан вернуться в Персию. Предварительно мы с ним подрядились. Формально он же и выступит подрядчиком. Так что, пусть он завтра утром зайдет к нам, а сегодня они с Аюкой еще посетят магазины готового платья, и что-нибудь там подберут в восточном стиле, для придания нужного колорита.

В Ростове пока хаос продолжался. Корнилов, Алексеев, Деникин и прочие, все еще пытались организовать войска в поход. Но идти было некуда, со всех сторон нас обложили красные. Прорываться на Кубань зимой было делом авантюрным, поэтому каждый пытался спасаться, как мог. Чаще всего самостоятельно.

Неуверенность в завтрашнем дне, способствовала развитию весьма своеобразных заболеваний, а именно: офицер, подав рапорт о болезни и, следовательно, освободившись от работы, все свободное время посвящал устройству своих личных дел и подготовке к бегству, но при этом, переодевшись до неузнаваемости он, однако, по несколько раз в день, бывал в штабе Добровольческой армии, узнавал новости и, в зависимости от изменений обстановки, вносил коррективы в свой намеченный план.

Видя, что при дальнейшем развитии такой "эпидемии" верхушка Белой Армии рискует остаться в одиночестве, Лавр Георгиевич Корнилов, собрав своих офицеров, категорически объявил им, что всякого "больного" замеченного им в штабе, будет рассматривать, как умышленно уклоняющегося от исполнения своего долга и в соответствии с этим, применять меры воздействия.

"Кто болен, – пусть сидит дома и не показывается ни на улицу, ни в штаб. Вы должны знать, господа, добавил генерал, – что о времени ухода армии, если то будет вызвано обстоятельствами, я буду знать заранее и потому смогу вас предупредить своевременно".

К тому же, новый Атаман Назаров каждый день слезно умолял Добровольческую армию задержаться в Ростове и даже обещал ей оказать помощь людьми, что было явно из области фантастики.

Ночью мы совершили задуманную диверсию. Густо намазав полученным напалмом все подоконники на фасаде облюбованного нами дома, мы приготовили фронт работ. Затем я подсыпал своего чуда-порошка для затравки, и никем не потревоженные, мы спокойно удалились.

Пожар вспыхнул уже под утро. Он был сильный, но с контролируемыми очагами горения. Затушить напалм долго не удавалось, так что все фасадные окна выгорели дотла. А так же занавески, часть мебели и пострадали деревянные полы. А вот жильцов пожар не затронул.

Через пару часов Рустем-ака вместе с Аюкой (тот изображал бригадного казначея), преображенные новыми костюмами, с видом «лихим и придурковатым», отправились брать подрядные работы. Я остался на базе, чтобы лишний раз не светится. Не надо чтобы ограбление Госбанка Ростова каким-то образом связывалось со мной. Иначе надо будет уходить в глухое подполье, делать пластическую операцию и ходить только по ночам и ползком. За это деяние сразу башку отрежут, без всяких предварительных ласк. Или даже с ними, что еще хуже.

Иностранцы виноваты и точка. А они все на одно лицо! Вернувшись, Аюка доложил мне, что хозяин доходного дома, по виду еврей, прельстился нашей малой ценой и даже выдал небольшой аванс на материалы. Жильцы пока потеснятся на другой половине дома, а пострадавшие фасадные комнаты, а главное – подвал будут в полном нашем распоряжении. Забив окна в паре комнат, наши персы будут и проживать по месту строительства, чтобы зря времени не терять. Нормально договорились. Остаток дня был посвящен выдаче аванса Рустему-аке и докупке необходимых материалов и оборудования.

На следующий день, наши персы начали крушить погорелое и обживаться на новом месте. Я же, смешавшись с кучей рабочих, переодетый в грязную спецовку проник в подвал и по компасу наметил азимут и направление подземного хода. В подвале неуютно, темнота, запах пыли, мокрого цемента, какого-то гнилья. Трубы в ржавой корке. Теперь надо было быстро рыть намеченное. Пока зимой по льду еще можно уйти за Дон. А здесь работы непочатый край. Да такой работы, что пупок развязаться может.

Так что часть моих калмыков будут изображать наверху кипящую деятельность, а внизу персы приложат максимум усилий для прокладки подземного хода. Мне же следовало озаботиться медвежатником, чтобы вскрывать банковские сейфы.

Начались тяжелые трудовые будни. Как говорил известный авантюрист и проходимец: «Лед тронулся, господа присяжные заседатели». Интенсивно работали целую неделю. Мешки с землей, мы под видом строительного мусора по вечерам на нашей коляске отвозили к Дону и там, освобождая мешки, сваливали землю в полынью. «Человек может бесконечно смотреть на три вещи: горящее пламя, текущую воду и то, как другие работают». Я смотрел, иранцы явно старались.

Пока в городе все без изменений. Смерть Каледина несколько всколыхнула Дон. В Новочеркасск потянулись пристыженные депутаты из казачьих станиц и большевики пока, во избежание неприятностей, не решались перейти в наступление. Даже вели переговоры с Новочеркасским правительством на тему: сдавайтесь, и мы Вам все простим.

7 февраля, бегая по городу в бесплодных поисках проверенного "медвежатника", я из наклеенных прокламаций узнал, что вчера, 6-го февраля 1918 г. Войсковой Круг издал следующее постановление:

1. Защищать Дон до последней капли крови.

2. Объявляет себя верховной властью в области войска Донского.

3. Облекает всей полнотой власти Войскового Атамана.

4. Решает немедленно формировать боевые дружины для мобилизации 1-й, 2-й и последующих очередей до всеобщего ополчения включительно; приказывает арестовать и изъять из станиц и хуторов агитаторов и предать их суду по законам военного времени.

5. Мобилизовать работающих на оборону.

6. Сформированные дружины немедленно выставить на фронт.

7. Единогласно просить и настаивать, чтобы генерал Назаров в этот грозный час не слагал с себя полномочий Войскового Атамана и тем самым исполнил бы долг истинного сына Тихого Дона.

8. Учрежденным военным судам приказывалось немедленно приступить к исполнению своих обязанностей.

Вполне естественно, что подобные запоздалые, но крутые решительные шаги Войскового Круга горячо приветствовались всеми защитниками Дона, вселяя уверенность, что буйный Донской парламент стал, наконец, на правильный путь и заговорил настоящим языком. Но не поздно ли спохватились? Сердце сжалось недобрым предчувствием.

Но, не прошло и пары дней, и мы опять узнали, что Круг сдает позиции и ведет переговоры с красными, провоцируя с той стороны новую волну «словесного поноса». В Ростове воцарилось смятение, обычно предшествовавшее панике. Город резко изменил свою физиономию. Еще вчера, как будто бы, ничто не предвещало роковой, трагической развязки, надвинувшейся, как ураган. Едва ли кто предполагал, что атмосфера разрядится так внезапно и непредвиденно.

Еще вчера в штабе, как обычно, обсуждались меры противодействия противнику, строились планы об увеличении боевых отрядов за счет сокращения тыла, а также принудительной мобилизации городского населения, до поздней ночи текла работа и ничто, казалось, не говорило о столь близкой катастрофе. А сегодня панический страх овладел городом. Словно обезумев от ужаса, жители судорожно искали спасения, безотчетно бросались во все стороны, занятые одной мыслью – бежать и спастись, спастись во что бы то ни стало. Дикой казалась мысль, что этот всегда спокойный купеческий город доживает последние минуты своей свободы, что скоро его захлестнет кровавая волна произвола и жестокого террора.

Более того, уже 7 февраля генерал Назаров, учитывая сложившуюся обстановку, не счел возможным задерживать больше Добровольческую армию, о чем уведомил ее командование, сообщив также, что казачество ничем помочь им не может.

В свою очередь, генерал Корнилов, видя, что дальнейшая оборона Ростовского района не даст положительных результатов и может лишь погубить армию, решил увести ее на Кубань, предполагая там усилиться местными казаками и получить новую базу. Однако, как известно, эта надежда не оправдалась. Выйдя в ночь с 8 на 9 февраля из Ростова, плохо снабженная, почти без артиллерии, с небольшим количеством снарядов, без необходимых запасов обмундирования, без санитарных средств, Добровольческая армия, имея в своих рядах около 2500 бойцов, проделала тяжелый крестный путь с тем, чтобы уже через два месяца бесплодных скитаний, в апреле 1918 года вновь вернуться в свою колыбель – Донскую землю. Но, никто из «первопоходников» не знал тогда, что их ждёт впереди.

Не буду рассказывать, что при этом действии мы чуть было не лишились своих коней, так как, каким-то образом узнав о них, к нам во двор заявилось трое офицеров. К моему стыду пришлось стрелять, в правые плечи и в руки. Лошади были нужны и нам, а офицеры тоже готовы были без раздумий применить оружие, чтобы обеспечить себя лошадьми при отступлении. Если бы я стрелял в ноги, то для них это была бы верная смерть, так как они бы тогда не ушли бы от лап большевиков.

Вернее сказать, происходило не отступление Белых, планомерное, заранее продуманное и подготовленное, а было просто неорганизованное, беспорядочное бегство во все стороны, как говорят, куда глаза глядят. Никто не знал, что нужно делать, какую работу выполнять, сидеть и чего-то ожидать или собираться, но где, когда или идти, но куда и как. Многие полагали, что отступление – просто очередная сплетня, пущенная друзьями большевиков с провокационной целью, и категорически отрицали очевидное. Кругом все торопливо носились, все переворачивалось, уничтожалось, сжигалось. К беспорядкам, разумеется, подключились и люмпены, «генералы песчаных карьеров» с городских окраин, ищущие своего места в жизни и кусок масла с икрой на хлеб.

Памятуя о горьком опыте, мы распределили своих лошадей по ближайшим дворам, заплатив за постой небольшие суммы и пообещав забрать их в скором времени. С фуражом пока еще было все нормально.

Большевики уже заняли все подступы к Ростову и, следовательно, каждую минуту могли быть в городе. Это была настоящая орда, какая-то человеческая икра! Она ползёт, ползёт, и конца ей не видно! Но, видимо, красные не решались вступать в город, пока белые его не очистят. Держась наготове, они терпеливо ждали этого счастливого момента.

Уход Добровольческой армии, имел большое психологическое значение: все пали духом, считая сдачу города вопросом ближайшего времени – даже часов. А у нас еще продолжались земляные работы.

Скоро в город вошли красные банды под предводительством кровожадного садиста и маньяка Сиверса, по прозвищу "галмо", что значит – вор. Ростов затаился. Все старались поменьше выходить из дома. В томительном ожидании чего-то нового, охваченный чувством страха, смешанного с любопытством, город будто замер. Улицы опустели. Кое-где на перекрестках группировались подозрительного вида типы, нагло осматривавшие редких одиночных прохожих и пускавшие вслед им замечания из уличного лексикона.

Наступал момент торжества черни. Временами раздавались редкие одиночные выстрелы, а где-то вдали грохотали пушки. То забытые герои-партизаны, не предупрежденные об оставлении Ростова, с боями пробивали себе дорогу на юг. О них не вспомнили. В суматохе забыли снять и большинство городских караулов, которые ничего не подозревая, оставались на своих постах, вплоть до прихода большевиков.

Волков бояться – в хате срать! Я в очередной раз переоделся и выглядел уже настоящим рабочим. С общим затрапезным видом не гармонировало только пальто, к тому же довольно на меня малое, рукава чуть не по локти, но меня калмыки уверили, что это даже к лучшему, так как всем сразу видно, что это пальто с чужого плеча и значит "благоприобретенное". В этом виде я пошел на разведку. Вышел на сухой и чистый, морозный воздух. Не пройдя и пары кварталов города, я встретил прохожего, по виду рабочего, оскаленную улыбкой морду в треухе, который, поравнявшись бросил мне на ходу фразу:

– Не спеши так, товарищ, наши идут с этой стороны.

Я скривился. Враги… кругом одни враги. «Не дождетесь!» В томительном предчувствии жестокой расправы со стороны красных победителей, все, кто не успел бежать или вынужден был остаться, глубоко ушли в норы, тщательно закрылись, потушили огни и, бодрствуя, чутко прислушивались к тому, что происходит на улице, волнуясь за себя и за судьбу ушедших из города своих близких. От греха подальше, я поспешил вернуться. Партийные отряды, они даже в Африке партийные отряды, насмотрелись.

Первым же приказом Советской власти было убить всех детей в возрасте от 12 до 15 лет, помогавших Добровольческой армии, и которых их отцы решили оставить в родном городе, запретив участвовать в рискованном "Ледяном походе". Не угадали…

Госбанк красные тут же советизировали и выставили там свою охрану. Кстати сказать, "благородный жест" Донской власти большевики расценили по-своему: "Белогвардейская сволочь" – говорили они – "так улепетывала, что не успела захватить "свои" деньги".

Не спасла эта щедрая благотворительность и город от разграбления и красные, начав вводить свои порядки и заливать Донскую землю кровью лучших сынов казачества, бесцеремонно расхищали золотой запас, не входя в рассмотрение – Государственный он или Донской.

Кроме того, "товарищи" сразу, под страхом расстрелов, потребовали в трехдневный срок от населения сдать все наличное оружие и военное снаряжение, карая также смертной казнью укрывание офицеров и партизан, которым было предписано немедленно заявить о себе и лично зарегистрироваться, что, с моей точки зрения было равносильно архиглупости добровольно подвергнуть себя возможности расстрела.

Заняв Ростов, прозванный "осиным гнездом", большевики, опьяненные победой, свое вступление в город, ознаменовали устройством целого ряда кутежей и пьяных оргий, спеша буйно отпраздновать красную тризну. Алкаши, потерявшие человеческий облик, что с них взять?

Наступившая первая ночь новой власти была беспокойной. Как будто город пребывал во власти дикой орды орков! Красные резвились вовсю! На улице в темноте совсем разгулялся ветер, аж стекла дрожали, зловещая тишина ночи часто нарушалась дикими криками пьяной черни, исступленно приветствовавшей, все время входившие в город новые отряды красногвардейцев. Временами раздавалась стрельба – то большевики "под шашлычок" расстреливали партизан и офицеров, пойманных ими на окраине города.

Чуть только забрезжил свет, как победители, еще не отрезвившись, приступили к насаждению революционного порядка, искоренению контрреволюции и сведению счетов с населением ненавистного им Ростова.

Уже с раннего утра на улицах появились отдельные кучки вооруженных солдат и рабочих. Предводительствуемые прислугой (кухарки, горничные) или уличной детворой, за награду 1–2 рубля, указывавших дома, где проживали офицеры и партизаны, красные палачи врывались в эти квартиры, грубо переворачивали все, ища скрывавшихся.

Несколько раз я лично видел, как несчастных людей, в одном нижнем белье, вытаскивали на улицу и пристреливали здесь же, на глазах жен, матерей, сестер и детей, под торжествующий вой озверелой черни. И все эти ужасы творились под лихие крики: «За Советскую власть!», «Бей кадетов!», «Смерть золотопогонникам!», «Вперёд, товарищи!».

Весело там у них…Жизнь удавалась по полной и текла молоком и медом. Жуткие кровавые дни наступили в Ростове. Непрекращающийся стон стоял над городом. Сотнями расстреливали детей, гимназистов и кадетов, убивали стариков, издевались над отцами церкви, беспощадно избивали офицеров. Великое гонение испытала интеллигенция; дико уничтожалось все исторически ценное и культурное, хулиганство развилось до крайних пределов, воцарился небывалый произвол, грабежи и разбои были узаконены, жизнь человеческая совершенно обесценена. Широким потоком лилась кровь невинных людей, приносимых в жертву ненасытному безумству диких банд. Терроризируя и убивая людей, большевики пытались доказать, что сила на их стороне.

По всей России шел красный террор, кровавый ужас, жители прятались в подполье и не смели выходить из него.

Доносы, предательства, обыски, аресты и расстрелы стали в городе самым обычным явлением. Бесчинства разнузданных солдат, грубые вымогательства и разбои превзошли всякие ожидания. Население, конечно, еще ранее слышало о зверствах, чинимых большевиками в России, но едва ли кто помышлял, что красные репрессии могут принять такие чудовищные размеры. Днем и ночью красногвардейцы врывались в частные дома, совершали насилия, истязали женщин и детей. Не щадили даже раненых: госпиталя и больницы быстро «разгружались» путем гнусного и бесчеловечного убийства, лежавших в них партизан и офицеров.

Кощунствовали и над религиозными святынями, устраивая в церквах бесстыдные оргии и тем умышленно оскверняя религиозное чувство граждан. Не было конца и предела жестокостям и дьявольской изобретательности красных владык. Приходилось удивляться неисчерпаемости запаса утонченных издевательств, которым большевики подвергли население города, бесстыдно и нагло глумясь над его беззащитностью. Было ясно, что советская власть от льстивых обещаний, перешла теперь к делу, заставляя подчиниться себе не силой слова и убеждения, а силой оружия и террора.

Особенно усердствовали в жестокостях латыши, мадьяры и матросы. Недаром же сам главнокомандующий Красной Армией товарищ Лев Давидович Троцкий называл своих подопечных " злобные бесхвостые обезьяны, именуемые людьми."

Мне памятен случай, как мальчишка 15–16 лет, в матроской форме, явный отсос, вооруженный до зубов, едва держась в седле, предводительствовал группой солдат, совершавших обыски на улице возле Старого Базара. Истерически крича, он требовал всех арестованных немедленно приканчивать на месте. Было непонятно за какие услуги и почему этот безумный юнец пользуется таким авторитетом, среди здоровенных солдат, гомосексуальной наружности. Один из солдат, видимо, не согласился с ним относительно арестованного, по виду еще совсем юнца-ребенка:

– За какое такое дело малых детей убивать надо?

Красный звереныш выхватил маузер и выстрелил в несчастного мальчика сам. Но, не умея обращаться с оружием, сделал это так неудачно, что оружие выпало у него из рук. Тогда, скатившись с коня, он подхватил пистолет и, стреляя в упор, прикончил свою несчастную жертву. Даже на красногвардейцев-палачей, как я заметил, это зверское убийство произвело отвратное впечатление. Они не смеялись, как обычно, не делали пошлых замечаний, а наоборот угрюмо храня молчание, отвернулись и поспешили к следующему дому. Вероятно, у мальца была какая-то форма психического расстройства, но малыш от него явно не страдал, он им наслаждался.

К сожалению, мне не удалось выяснить фамилию этого малого садиста. Единственно было установлено, что в город он прибыл с матросами и за несколько дней до занятия нами Ростова бежал, чем избегнул заслуженной кары. Как говориться: «Никто не забыт, ничто не забыто».

Вспоминаются и такие картинки: на козлах извозчика, спиной к лошади, сидит пьяный матрос, в каждой руке у него по нагану, направленному на несчастные жертвы, по виду офицеров. Их везут к злосчастному ж/д вокзалу, где большевики производили расстрелы. У арестованных жалкий вид: бледные, изможденные лица, впавшие глаза, блуждающий и безумный взгляд, как бы ищущий защиты и справедливости. Ухаб на мостовой вызывает неожиданный толчок, раздается случайный выстрел, пролетка останавливается.

Матрос ругается, еще больше негодует извозчик. Первый потому, что нечаянным выстрелом раньше времени покончил с одним "контрреволюционером", чем лишил своих товарищей удовольствия потешиться пыткой, а второй – недоволен, что кровью буржуя испачкано сиденье. Жертва еще дышащая, выбрасывается на мостовую, а шествие с остальными, обреченными на смерть, продолжает путь дальше. Палачи-«ревматы» – худшее, что породила Россия.

Калмыки под видом монголов в случае проверки могли просто прикинутся, что не понимают русский язык. К тому же многие большевики принимали их за братских революционных китайцев. Даже документы у них не спрашивали, принимая за мигрантов-нелегалов. Для невежественных "товарищей", что китайцы, что монголы были фактически одно и то же. Персы Рустема-аки были для новой власти "угнетенными трудящимися Востока", то есть своими.

К тому же какие-то документы персы при себе имели. Единственное, что на случай обыска нам пришлось закладывать досками проем подземного хода, вместе с рабочими посменно ведущими подкоп. Там же прятали и оружие. Что мы в этом доме делаем, обыскивающие все равно не поймут, оружия и наркотиков у нас нет, даже алкоголя, из персов не пьет никто, все остальное разрешено. Так что "кизыл басмачи" (красные грабители) наших восточных рабочих сильно не напрягли.

Мое же нелегальное положение, незавидное уже в первый день прихода большевиков, с каждым днем осложнялось, становясь все более и более опасным. Европейские лица были под подозрением, а хороших местных документов у меня не было. На регистрацию офицеров я сознательно не пошел. Уже за это я подлежал немедленному расстрелу. Кроме того, я жил без документа, скрываясь, что, естественно, было сопряжено с большим риском. Но что можно было предпринять?

Большевики плотно оцепили город и потому всякую попытку бежать из Ростова (даже если бы я этого захотел) надо было считать предприятием безрассудным, особенно в первые дни владычества красных. Не менее опасным делом было и оставаться на одном месте, затаится в доме, так как большевистские облавы и обыски происходили непрерывно, сопровождались обычно точным контролем документов, удостоверяющих личность каждого. При таких условиях, конечно, очень легко было попасться в лапы к красным.

Взвесив эти обстоятельства, я скрывался в толпе, большую часть времени проводил на улице, прогуливаясь из одного конца города в другой и, всемерно, избегая встречи с латышами и матросами, бродившими группами по улицам и залезавшими в частные дома. Большинство жителей Ростова, особенно в первые дни прихода красных, не решалось выходить на улицу, а сидело по своим домам, с трепетом и страхом ожидая очередного визита жестоких красногвардейцев. Улицы, поэтому, были пусты, и как я ни хитрил, все-таки в первое время меня несколько раз грубо останавливали солдаты, спрашивая, кто я и куда иду.

Эти встречи, памятные мне до сих пор, были испытанием нервов и самообладания, так как малейшее подозрение могло привести к аресту и значит к расстрелу. Пощады офицеру, принимавшему участие в борьбе – по революционному закону или вернее говоря произволу, конечно, быть не могло.

Но, лексикон у меня такой, что за Высокоблагородие никогда не примут! Подделываясь под "товарища" я, скрепя сердце, в шутливом тоне, развязно отвечал солдатам на их вопросы, обращая их внимание на свое рваное одеяние и хвастаясь "шубой" (так я называл свое пальто с короткими рукавами), добавляя, что ее я получил "в наследство от буржуя".

Последнее замечание обычно вызывало у них смех:

– Тебя жену учить болта сосать не надо, мля.

До меня донеслась вонь вражеских шинелей, гнусное дыхание, смешанное с запахом махорки и чеснока.

Потом солдаты хлопали меня по плечу, видимо одобряя мое героическое деяние, а я выбирал удобный момент, чтобы отвязаться от них, пока кто-либо случайно не обнаружил моего маскарада. Тут натуральные джунгли, при этом травоядные здесь не ходят.

В этих ужасных условиях мы пытались продолжать нашу работу. 12 февраля до нас дошли слухи о взятии Новочеркасска. Орды большевиков теперь творят свою кровавую расправу и там. Новые «эксцессы» не сулили ничего хорошего, но у нас же уже виден конец наших работ.

Поговорив с Джа-Батыром, мы пришли к общему выводу, что зверства большевиков безнаказанными оставлять нельзя. Тут нельзя "товарищам" съехать дать, пример нужен. К тому же другого "лекарства от бешенства" у нас нет. Или же просто необходимо спасти часть красных изуверов от мук совести. А то, муки совести, знаете ли, смертельно опасная вещь. Больных необходимо пристрелить, чтобы не мучились! «Нечестивым же нет мира, говорит Господь». Библия, пророк Исаия. К тому же, нам надо было проверить свои ружья с глушителями в действии. Своего рода альфа-тест. Впрочем, действовать мы собирались без особого фанатизма. На место погибших «борцов за свободу и процветание» моментально встанут новые «кадры».

Поэтому днем я продемонстрировал калмыцкому уряднику малолюдные переулки и проходные дома в центре. Что может быть проще? Рассказал, показал – и все. Проблема, как говорится «финита». Старый город буквально пронизан паутиной проходов, даже гитлеровские оккупанты не смогли тут проводить эффективные облавы. А волк никогда не охотится вблизи от своего логова. И нам нельзя «хулиганить» рядом с конспиративной квартирой, дабы ее не «палить».

Переодетые рабочими два калмыка с ружьями ушли в ночь, стараясь миновать пикеты красных. Этакий ночной променад в кавалерийском темпе. В нескольких кварталах от нас они заприметили стационарный пост большевиков из пяти человек. К счастью, большая часть опьяневших солдат дремала в ночи, греясь у огромного костра. Они по любому шантрапа расходная, у таких средний срок жизни года два, не больше. Таких одноразовых не жалко никому, а у тех самих ни ума, ни опыта сообразить, что в такие дела лезть не надо, нет.

Тихо в ночи палкой ударили ружья калмыков. Затем, перезарядив Джа-Батыр и Аюка, приблизившись к костру, снова разрядили свои ружья в просыпающихся солдат. События развивались очень быстро. Последнего красного зверя Джа-Батыр зарубил своей саблей. Рано или поздно каждый платит по своим счетам!

Помимо морального удовлетворения, нам досталось неплохая добыча, так как в большевики шли в основном пролетарские молодцы из уголовного сброда из-за жгучего желания пограбить богатых, а подобные пикеты выставлялись на городских улицах, чтобы, в первую очередь, отбирать у жителей деньги и ценные вещи. Могут просто за ботинки убить или даже наудачу. Мало ли, вдруг в карманах что-то такое есть, что можно махнуть на дозу или бухло. «Товарищи» просто не представляли, каким образом можно было иначе зарабатывать деньги. Никем не тревожимые, мои калмыки осторожно возвратились на базу. Теперь денег и ценностей нам хватит, чтобы заранее расплатится с нашими иранцами.

Из развешенных в городе прокламаций я узнал, что на состоявшемся 13 февраля 1918 года заседании Новочеркасского Совета рабочих депутатов и исполнительного комитета Северного Военно-революционного отряда (Голубова) под председательством неизвестной мне Кулаковой (думаю, что так же как и остальным жителям "освобожденного города"), было вынесено между другими и такое постановление: "в виду возможных эксцессов с целью избежать их, арестовать архиерея Гермогена и архиепископа Донского и Новочеркасского Митрофана.

А в это время, Добровольческий отряд генерала Корнилова и Донской генерала Попова совершали свой крестный путь. Один шел по Кубани, другой по Донским степям. Первый, обремененный при этом большим обозом раненых, вынужден был отбиваться от наседавшего со всех сторон противника.

Как бы то не было, а завершение работ приближалось, но медвежатника все не было. Поиски в оккупированном городе были сопряжены с немалой опасностью. К тому же красные и уголовники – классово близкие элементы, так что можно было легко нарваться на неприятности. И задерживаться в городе нам не стоило. Пока у большевиков на первом месте истребление явных врагов, засветившихся во время правления белых, но скоро очередь дойдет и до прочих граждан, в том числе и до нас.

Осматривая редкие открытые магазины и посещая склады, я сумел раздобыть немало интересного. Если знать где искать, то тут все есть: и скупка краденого у торчков, и девки-наркоманки с миньетами за пятерку, а то и трешку, сутенеры и барыги такими квартиры набивают, и все есть, что хочешь, все, что бывает в самых жутких трущобах по всему миру. В частности я приобрел кусок алюминия (здоровый осколок от чего-то большего) и бенгальские огни. Не говоря уже о сере и бертолетовой соли.

Черт с ним с медвежатником. Сообразим что-то вроде сварки. Напильником спиливаем алюминий в порошок. Щедро добавляем туда обыкновенной железной ржавчины. Все тщательно перемешиваем. Добавляем туда лака для вязкости. Потом, используя приспособление Джа-Батыра для набивки патронов, забиваем смесь в гильзу. Получили маленькую термитную шашку. Чтобы её зажечь, сверху добавляем смесь от бенгальского огня и вновь прессуем. Теперь шашка готова. Полезная штука, однако. И делается довольно просто. Сделали таких четыре штуки. Держать эти шашки придется щипцами. Кроме того, пару детонирующих бутылей с взрывоопасным наполнением я так же соорудил, и тщательно укутал их тряпками.

Несколько легче мне стало скрываться, когда в некоторых районах города обыски кончились, по крайней мере, официально, а неофициально они все еще происходили по несколько раз в день. Квартальные старосты и домохозяева получили особые квитанции, удостоверявшие, что контроль уже был и от дальнейших обысков они освобождены. В случае нежелания красногвардейцев считаться с этим, предлагалось немедленно уведомлять по телефону или иным способом комиссариат и звать помощь.

Такая мера, кажущаяся на первый взгляд хорошей, однако своей цели не достигала. Во-первых, не в каждом доме имелся телефон, во-вторых, даже при его наличии, не всегда было возможно позвонить незаметно от бандитов, ворвавшихся в дом, да и как было решить вопрос – законен ли обыск или нет, в-третьих, малейший протест со стороны обывателя грозил ему смертью и, наконец, на телефонные звонки о помощи, часто никто не откликался и в лучшем случае, помощь являлась тогда, когда грабители уже совершили свое злодеяние и скрылись.

В сущности, это большевистское распоряжение, ограждавшее, как будто интересы жителей, на самом деле, было лишь фиговым листком, которым красные заправилы хотели прикрыть необузданный свой произвол и внешне придать советскому управлению характер порядка и законности.

Частые обыски обычно происходили по одному и тому же шаблону: все живущие в квартире сгонялись в одну комнату, где мужчины подвергались строгому опросу, а женщины издевательствам. Чаще всего, при обыске главную роль играли пьяные матросы. Остальные "товарищи" в это время хозяйничали в доме, перерывая все вверх дном и отбирая то, что кому понравилось. С целью парализовать возможность бегства грабители предусмотрительно ставили наружных часовых. При таких условиях, найти себе вполне надежное убежище было далеко не легко.

Мне же было особенно трудно, так как я приехал в Ростов всего несколько дней тому назад и не имел тут старых знакомых, у которых можно было прятаться. Впрочем, знакомые тоже не сильно помогали.

Случайные знакомые в страхе открещивались от гостеприимства, боясь быть выданными прислугой и тем навлечь на себя страшную кару большевиков за укрывание офицера. Поэтому, многие офицеры и партизаны прятались по зимним оврагам, пустынным кирпичным заводам, некоторые превратили даже на кладбищах могильные склепы в жилища, где долгое время скрывались никем не тревожимые. Неизвестно только каким путем, но об этом пронюхали большевики и, сделав облаву, всех пойманных прикончили на месте.

В первый день прихода большевиков, я нашел себе убежище на ночь в вырытом персами подземном ходе, который мы заложили досками. Там же часто я прятался первое время от "товарищей".

Позднее, когда прошел первый вал красного террора, я снова перебрался в арендованную часть дома калмыками в Богатяновке. Наши хозяева жили семьей в количестве 4-х женщин, в небольшом домике в глубине двора. Обыски у них прошли сравнительно благополучно, если не считать изъятия нескольких золотых вещей и предметов одежды, понравившихся красногвардейцам. Кроме того, имели они и "охранное свидетельство о произведенном у них обыске".

Безопасность нахождения и здесь, конечно, была относительная, так как каждую минуту могла ворваться банда солдат и арестовать меня, как подозрительного. Приходилось с револьвером не расставаться, быть все время настороже, не раздеваясь спать тревожным сном. Мало-помалу я свыкся с подобным положением. Стал интересоваться жизнью наших ближайших соседей, занимавших большой дом в начале улицы и несколько маленьких, располагающихся далее в частном секторе.

Мне стало известно, что в день оставления белыми города, жене домовладельца привезли ее брата-партизана, тяжело раненого. Найти врача в этот день не удалось. Однако, храбрая женщина не растерялась. Как умела, она сама перевязала раны брату, терявшему часто сознание, уложила его в постель, накрыв с головой и, в предвидении обыска, разложила большую часть наличного золота и денег на видном месте в комнате, наиболее удаленной от раненого. Едва она закончила свои приготовления, как раздался стук в дверь, и послышались грубые голоса, требовавшие их впустить. На вопрос вошедших красногвардейцев – кто здесь живет и где мужчины, – она сохраняя самообладание, ответила: "мой муж – чиновник, пошел на службу, в доме сейчас, кроме меня, находится мой брат, умирающий от тифа.

При этих словах, она спокойно полуоткрыла дверь, как бы приглашая красногвардейцев следовать за ней и лично убедиться. Последние замялись. Перспектива посещения заразного больного совершенно их не прельщала. Все их внимание приковывали к себе золотые вещи и деньги, лежавшие в разных местах комнаты. Уловив это и не желая своим присутствием стеснять бандитов, она одна пошла к больному, а когда вернулась, то не нашла ни золота, ни денег, ни красногвардейцев. Только на дверях исчезнувшие посетители оставили лаконическую записку: "обыск был, в доме тифозный больной".

Не лишено интереса, что своего сына 15-летнего партизана-гимназиста, прибежавшего домой 9-го февраля, эта дама передала "на сохранение" к сапожнику, занимавшему в другом конце улицы маленький домик. Он обещал ей сохранить мальчика, но под одним условием: если власть большевиков падет, то она, в свою очередь, использует свое влияние и защитит его перед новой властью. Как я узнал, сапожник этот играл среди большевиков видную роль в городе, находясь в "совете пяти района" и был, в сущности, большой канальей. Когда мы снова овладели Ростовом, и этот сапожник был арестован, дама сдержала обещание и своим настойчивым заступничеством, вымолила ему свободу. Подобные "перестраховки", кстати сказать, были здесь явлением довольно распространенным.

Бродя как-то по городу, меня однажды окликнула какая-то женщина. Оказалась это какая-то дальняя родственница Полякова. К счастью, последняя его с ней встреча была лет десять тому назад.

Она еле узнала меня в бродяге с ужасным одеянием, долго подозрительно и внимательно смотрела на меня, прежде чем окликнуть. Думаю, что только благодаря этому удачному маскараду, я до конца остался не узнанным большевиками и их агентами, наполнявшими город.

В уютной гостиной, за чашкой чая, долго длилась наша задушевная беседа. Спешили с друг другом поделиться настоящими переживаниями. Между прочим, она призналась мне, что в одной из комнат ее дома, лежат два сильно искалеченных партизана, которых она 9-го февраля, в буквальном смысле слова, подобрала на улице и приютила у себя, рискуя сама за это жизнью.

– Но разве можно было оставить этих несчастных юношей умирать на улице ночью – сказала она. – У них здесь нет никого, ни родных, ни знакомых. Подвода с ними случайно стала недалеко от моего дома. Возница бросил лошадей и сбежал. Несчастные громко стонали, но никто не решался оказать им помощь, боясь большевиков, уже входивших в город. Я сжалилась над ними и когда наступила темнота, сама незаметно перетащила их к себе, обмыла раны и перевязала их. Только один раз, я испытала ужасный страх, когда ко мне ворвалась ватага пьяных солдат. Они всюду шарили, все перевернули в доме, отбирая лучшие вещи себе. Я не протестовала, и, готова была все отдать и лишь ломала голову, какой придумать ответ, если красногвардейцы обнаружат комнату, где лежат раненые и потребуют ее открыть. Не за себя я боялась, а за юношей, которых большевики не пощадили бы. Слава Богу, они не заметили этой двери, прикрытой для маскировки ковром, и потому все обошлось благополучно. А теперь мои питомцы уже поправляются, и я надеюсь, – добавила она, – скоро будут совсем здоровы.

Так вот откуда у русских такая устойчивая любовь к настенным коврам! Таких случаев, когда русская женщина, проявила необыкновенное мужество, удивительную отзывчивость и заботливость в отношении раненых офицеров и партизан в Ростове, я мог бы рассказать сотни.

В лазаретах сестры, рискуя жизнью, самоотверженно спасали раненых, скрывали их, прятали в частные дома, заготовляли подложные документы. Я знаю, как по ночам, женщины храбро шли отыскивать тела убитых среди мусорных ям, выносили их на своих плечах и тайно предавали погребению. Мне известно, как женщины, сами голодая, отдавали последние крохи хлеба раненым и больным офицерам. Я знаю, что в тяжелые минуты нравственных – переживаний, колебаний и сомнений, они своим участием вносили бодрость и поддерживали угасающий дух. Я помню, как находчивость женщины и ее заступничество спасли от неминуемой смерти не одну жизнь.

И я думаю, что за все это святое самопожертвование и человеколюбие, проявленное русской женщиной в жуткие дни борьбы с большевиками, ее имя будет занесено в историю большими золотыми буквами на одном из самых видных мест.

Вот наши персы и вырыли тоннель к банку. Мы рассчитали их, я рекомендовал по скованному льдом Дону уходить на другой берег и пробираться в Азов. Там уже ждать весны, или же не ждать у моря погоды, а пробираться дальше в Ейск или Темрюк. Изрядно напуганные творящимися в городе погромами и расстрелами, наши иранцы с Рустам-акой ушли первой же ночью. Мы же ждали ближайшей ночи с субботы на воскресенье. Я ощущаю себя кавалеристом на острие решительной атаки. Решающей исход не только сражения, но и войны.

Пока же калмыки договорились в качестве монгольских купцов арендовать на утро грядущего понедельника три грузовые подводы у перевозчиков. Перевести тяжелый груз в станицу Кагальницкую. Потом там наймем подводы у казаков и будем пробиваться на Сальск и Элисту-Сале. Чужаков я нанял еще и потому, что изрядно опасался, что получив золото, мои калмыки грохнут меня где-нибудь по пути. Меры по противодействию я, конечно, принимал. Джа-Батыру я говорил, что "я святой, внутри пустой" вижу будущее чудесным образом, словно Далай-лама, и большевики у калмыков попьют море крови.

Спастись они могут, только держась меня. Я им отдам половину добычи, но чтобы уйти за кордон со мной Джа-батыру и его людям надо будет так же делать инвестиции. Пока моим прогнозам не слишком верили, но время покажет. Черты лица калмыцкого урядника были настолько бесстрастны, что не получилось бы при всем желании не только описать его мысли и эмоции, но даже и просто сфокусировать на них свое внимание. Кроме того, в случае неприятности я был готов стрелять первым из кармана. Как гласит первое правило банкира: «Всегда защищайте свои инвестиции».

Глава 18

Пару дней мы осыпались впрок. И вот наступил долгожданный день, вернее вечер. Нанесём визит комиссарам! Организованное наблюдение показало, что вечером ближе к 9 часам, разводящий приводит трех красноармейцев, выделенных красными для ночной охраны банка, и они, запершись в здании, сидят там до конца смены, которая приходит утром, часов в 8. В случае чего, они обязаны звонить, или же стрелять, или позвать на помощь. Центр города, патрулей много. К тому же революционная дисциплина привела к тому, что чем сидеть и охранять денежное хранилище, проще и главное гораздо выгодней, было грабить прохожих в составе патрулей.

Так что желающих сторожить было очень мало. Ограбить же банк самостоятельно караульные солдаты не могли: ключей им не доверяли, а само хранилище – представлялось непреступной крепостью. Целую комнату запечатали в панцирную коробку из особой стали, спрятали за бетонной стеною в метр толщиной.

Внутрь вела массивная дверь с дюжиной штырей и поворотным штурвалом, а в комнате-сейфе поместилось кроме всего прочего еще и полторы тысячи касс, предназначенных для хранения драгоценностей. К тому же, при новой советской власти электричество стало редким гостем в городе, как и отопление, а топить печи в национализированном банке большевистские хозяева как-то не озаботились. Так что солдаты просто сидели при входе при свете керосиновой лампы и грелись, сжигая найденные здесь же бумаги на импровизированном костерке. Не особо заботясь об обходе здания. В какой хлев превратили «большевики и сочувствующие» захваченный ими банк, лучше было даже не интересоваться.

Знать бы еще, куда наш ход нас вывел – просто к подвалу или же к самому хранилищу. Увидим. Почти все огни в банке погашены, выходные. Часов в одиннадцать ночи один из калмыков перерезал телефонный кабель, а потом, через полчаса, мы начали работать. Если спалимся – вилы.

Толстый слой земли скрывал весь пол подвала. Сверху на утрамбованный грунт был положен деревянный настил. Подземный ход вёл на ту сторону переулка, чуть наискосок. К зданию банка. К подвалу. К «ростовскому сейфу». Вниз вели ступени, выдолбленные в глине, на них были аккуратно уложены доски. Вход, наполовину проломленный в стене и фундаменте дома, и сам туннель были сделаны со всей тщательностью – подпорки, крепи, опоры – всё очень надёжно, любой шахтёр позавидует. В самом конце туннель расширялся, а «потолком» ему был вероятный бетонный угол «ростовского сейфа».

С богом! Начали работать коловоротами и осторожно зубилами и киянками. Отбитые куски бетона относили из тоннеля ведрами. В подкопе – не продохнуть. Надышали. Да и керосиновые лампы вносили свою весомую лепту. Под дном вероятного хранилища трудились, сменяя друг друга, калмыки, мокрые от пота. В тесноте прохода мог ударно работать только один человек.

Бетонная быль, садясь на потные тела, засыхала корочкой. Добрались до стали. Хранилище! Оно, родимое. Можно с охраной не связываться, да и не страшно уже шуметь стальной кувалдой, красноармейцы не заявятся, их это не касается.

Скоро бетон был сбит на большой площади, как бы не в квадратную сажень, и теперь между нами и вожделенной добычей оставалось всего полдюйма, но эти полдюйма составляла особо прочная сталь, выложенная здесь немецкой фирмой «Арнгейм». Применим термитные шашки. Калмык в брезентовой робе с клещами осторожно примеривался, где лучше сделать лаз. Зажигаем! Искрит, но работает! Прожигает сталь не хуже автогена. Недаром же, для пробы, мы прожгли насквозь толстую печную дверцу. Трех термитных шашек нам хватило, чтобы проделать необходимый лаз. Вырезанный кусок металла со звоном «отворился», будто дверца, держась на честном слове, но тут же обломился и рухнул вниз. Уже утро, но спать сегодня нам не придется. Используем выходные по полной.

Заходим, первым делом вскрываем оставшейся термитной шашкой большой внутренний сейф. Золото! Это мы хорошо зашли. Не стесняемся, все вокруг – народное, все вокруг – мое. Принесли мешки для строительного мусора и упаковываем свои трофеи. Шашек у нас больше нет, но есть кувалды, ломы и зубила. А так же напильники и ножовка по металлу. Этого вполне хватит, чтобы поработать над малыми сейфами. Трудились, сменяя друг друга, весь день и всю ночь. К утру все просто падали от усталости.

Но трудились мы не зря. Может малых сейфов с бриллиантами, мы вскрыли меньше, чем поляки, но мы и золотом не брезгуем. И даже серебром и даже бумагой. Тяжелые, но на вид полупустые грязные мешки, килограмм по 40 каждый, набиты ювелиркой и золотыми изделиями. Бриллианты и прочие камни не выковыривали, все там. Итого 8 мешков! Кроме того, взяли пять мешков (более 200 килограмм) золотой монеты. Калмыки даже прихватили мешок с серебряными рублями, а я пару мешков с бумажными николаевками, крупных номиналов. Пусть будет. Всего почти 700 килограмм веса на нас семерых. Все. Вроде бы с главной проблемой пока справился.

Понедельник, 5 утра, через три часа откроется банк. Пора рвать когти. Над входом в хранилище приспосабливаю свою бутылку с детонирующим составом. Пусть "товарищи" порадуются! Вывозим парой рейсов, под видом строительного мусора, наши трофеи, используя для этого нашу коляску, куда мы запрягли сразу трех лошадей. Своих коней мы от соседей забрали заблаговременно.

За час до открытия банковского учреждения перебираемся на свою базу в Богатяновке, оставляя на произвол судьбы гостеприимный дом и его еврейского хозяина. У того теперь возникнет массу проблем и не только с продолжением брошенного нами ремонта, который фактически так и не начался. А вот большевики никаких объяснений слушать не будут, что он не сном и не духом. Шлепнут, как пить дать!

В Богатяновке нас уже ждут арендованные подводы. Чего световой день даром терять! Нельзя медлить не секунды! Быстро переодеваемся, калмыки волшебным образом из разнорабочих – гастарбайтеров превращаются в монгольских купцов, и грузим подводы. Я остаюсь в костюме рабочего, более того у меня припасена красная повязка на рукав. Надо ли говорить, что это пальто я отдавал на переделку, чтобы мне перешили правый карман? Теперь главное – тихо скрыться из города. Через Дон по льду нам на тяжелогруженых подводах не уйти, а деревянные настилы красноармейцы жестко контролируют, продолжая отлавливать скрывающихся в городе офицеров и партизан. Ну, и пограбить население возможности не упускают.

Так что мы, как все нормальные герои, всегда идем в обход. Пойдем на северо-восток и через второстепенные переулочки попытаемся выбраться из города. Возницы подвод сами из этих мест, хорошо знают все стёжки-дорожки, порой и такие, о которых большевики не ведают. Путь мы наметили. Попытка проникнуть сквозь красноармейские заслоны была очень рискованной, но другого выхода не было. И так как всегда есть огромный риск нарваться на патруль, то наша коляска теперь уже полупустая и запряженная парой лошадей пойдет чуть впереди. Чтобы всем нам не попадаться.

Выбравшись из города, постараемся добраться до станицы Аксайской и перейти Дон уже там. В казачьих станицах большевики пока опасаются проявлять свое истинное лицо, не лютуют, так что там нам легче будет перебраться через реку. А если какой патруль на переправе и будет, то пусть начинает молиться. Мы не овечки, чтобы безропотно идти под нож. Так что не получится у нас долгого разговора.

Спешили. Цокали по камням копыта наших коней. Узнав об ограблении банка, большевики придут в бешенство. Они на это золото тоже рассчитывают. Общественные сортиры для рабочих и крестьян делать. Как Ленин шутил. Утро рабочей недели, но народу встречается не особо много. Хотя мы быстро движемся по второстепенным улочкам. Но все же не повезло. Мой внутренний «радар» отказывает начисто, он меня никак не предупредил, и это пугает больше всего. Ближе к концу города, мы натыкаемся на патруль. Опа, а это кто у нас?

Целых восемь человек. Во главе с щегольски одетым комиссаром, в лихо замятой фуражке с редкой еще сейчас красной звёздой, в ладных сапогах, с клоками намасленных волос, выпущенными из-под «фураньки». Кошмар чистейший. Красноармейцы по мордам судя, «чиста пацаны», вооруженные гопники.

Где поворот, где? Нигде, придется драться. Всегда надо действовать на опережение, и всегда же не так, как от тебя могут ждать. Предсказуемость губит. Аюка останавливает коляску за пару десятков метров до патруля, я торопливо слезаю с нее и с деланной радостью приближаюсь к "товарищам". Улыбаюсь, будто встретил старых друзей после долгой разлуки. При этом сердце то ли в желудок провалилось, то ли к горлу подскочило. "Товарищи" видя мое рабочее одеяние с красной повязкой на рукаве, тоже расслабились. Они без броников, это понятно, так что почти всех успею, тем более «пустоголовые». Все цели удобно расположены. Детский сад, короче. Подойдя ближе, я громко восклицаю:

– Товарищи, родные, как я рад Вас видеть!

После чего сразу начинаю стрелять из кармана пальто в эти наглые опухшие от пьянства рожи, с ощеренными от внезапного ужаса ртами. Комиссар схватился за грудь, ноги подломились. Рядом солдат с трехлинейкой, молодой совсем, как я успел заметить, дернулся, даже попытался прицелиться. Поздно. Руки у них кривые. Шесть выстрелов и ухожу кувырком в сторону, падая на снег. Револьвер пуст. Я знаю наверняка, что попал, что не промахнулся. Аюка, занимающий место возницы, помогает мне. Ружье с глушителем рявкает тихо, но смертоносно. Тут же звучит выстрел из обычной армейской винтовки и сразу же еще один. Пуля рикошетит от булыжника щербатой мостовой рядом с моей головой, и маленький камушек царапает ухо. Капает кровь. Куда пуля пошла – понятия не имею. Но, спасибо, что не в меня.

Тем временем Аюка уже сумел пристрелить прыткого красноармейца из резервного кавалерийского карабина. Привстаю, зажимая ухо ладонью. Словно невидимые пальцы пробежались по картотеке, и в опустошенном мозгу неожиданно возникает здравая мысль: «Надо сваливать». Некоторые красноармейцы еще активно шевелятся. Звучит: «С-у-у-у-ука, с-у-у-ука, попал в меня, с-у-у-у-ка!» – на одной ноте, дурниной. К нам быстро скачет подмога – Джа-Батыр с парой калмыков в качестве конного конвоя, как и оговорено нами, сразу поспешил нам на помощь, услышав мои выстрелы. Сверкают клинки и скоро все "большевистские прихвостни" отправляются на "поля вечной охоты". Несколько темных туш застыли на дороге, так что все, этих вальнули наглухо, они уже безопасны. Что же, это профессиональные болезни у большевиков – типа пули в башку. Судьба распределяет: "каждому – свое"! А для подлых пособников Советской власти – клинок и пуля.

Вместо того чтобы успокоиться, начал наполняться адреналином только сейчас. Пока все делал – как-то спокоен был, а вот теперь подперло, аж руки задрожали. Плохой из меня бандит, никакой. Жмуров шмонать будем? Торопливо сваливаем трупы в придорожную канаву, выполняющую здесь роль уличной ливневой канализации. Пусть "товарищей" бомжи оформят в шашлык или куда там они их обычно. Сдернул сумку с трупа комиссара, заглянул – деньги. Несколько пачек, перетянутых веревочками. Да, это, наверное, пригодится. Трофейные винтовки и подсумки с патронами скоро грузятся на коляску к Аюке, пока Джа-Батыр возвращается к нашим подводам и проводит их через опасное место. Стреляли!

Нашумели мы конечно, но это не беда! Сейчас, в красном Ростове стреляют достаточно часто. В основном, расстреливают "белую контру", так что наши несколько выстрелов особо не выбиваются из общего ряда. А тут самый дерьмовый район города, в частном секторе как-то поддерживается жизнь. И «на раёне», разумеется, тишина полная. Глушняк вокруг.

Набираю пригоршню снега и прикладываю к уху. Холод унял боль. Привыкай, господин полковник… К тому же, неохота бинтом светить, как раненому герою. Сажусь в коляску, и мы спешим за нашим обозом. Полный ход вперёд! Это то самое, что нам всем сейчас нужно. Впереди уже за крайними городскими домами виднеется, расстилаясь во все пределы, холодная, заснеженная, безрадостная, пустынная степь. А так же хмурое небо, холодина и ветер.

Все, мы вырвались из города! Время тянулось очень медленно. Большей частью ехали по зимней степи по бездорожью, но возле станицы Аксайской опять свернули на дорожный тракт. Здесь уже было не в пример спокойней, чем в Ростове.

У первых же казачьих хат наш караван остановился, и я отправился на разведку. Надо было узнать, лютуют ли здесь новые власти? Пальто я сменил опять на бекешу, чтобы не выглядеть забулдыгой. Но револьвер привычно переложил в карман.

Скоро я уже беседовал с хозяином подворья – крепким чубатым казаком средних лет. Толстоват, но силен, румян и круглолиц, и в его душевность я бы все же верить не стал.

Вот что мне удалось узнать. 12 февраля 1918 года Новочеркасск перешел во власть "Северного революционного казачьего отряда", под начальством Голубова.

Войсковой Круг во главе с председателем и Атаманом в 4 часа дня молился в соборе о спасении города и казачества от надвигающейся опасности, а после молитвы вернулся в здание для продолжения своего заседания.

С ватагой казаков Голубов ворвался в помещение, где заседал Круг, приказал всем встать и спросил:

– Что за собрание?

Затем, подбежав к Атаману, продолжавшему сидеть, он грубо закричал:

– Кто ты такой??

– Я выборный Атаман, – спокойно ответил ему генерал Назаров.

– А вы кто такой? – в свою очередь спросил он у Голубова.

– Я революционный Атаман – товарищ Голубов.

Затем, сорвав с Атамана погоны, Голубов приказал казакам отвести генерала Назарова и председателя Круга на гауптвахту.

Многие представители парламента, пользуясь суматохой, быстро скрылись, переоделись и растворились в толпе.

Небывалую силу духа, мужество и красивое благородство проявил в этот момент, рассказывал мне казак, лишь генерал Назаров, оставшись сидеть один, когда все остальные члены Круга послушно встали по команде Голубова. Испуганно и беспомощно озирались казаки-старики. Когда же кто-то из них спросил:

– А как же нам быть?

– Нам не до вас, убирайтесь к черту – закричал Голубов.

Так закончил свою жизнь народный Донской парламент.

Какие мотивы побудили Донского Атамана остаться в Новочеркасске и обречь себя на гибель, и почему, имея полную возможность покинуть город, он этого не сделал, остается неразгаданным. Скорее всего, обеспечив безопасность большевистским главарям на переговорах в Новочеркасске, он теперь надеялся, что его в благодарность так же пощадят. Так же он думал, что большевики не посмеют тронуть выборного Атамана и Войсковой Круг; что, по его сведениям, первыми войдут в Новочеркасск, присоединившиеся к большевикам донские казаки под начальством Голубова; что этот Голубов, хотя и мерзавец, убивший Чернецова, но его Назарова, не тронет, так как он за него как-то заступился и освободил из тюрьмы… Просчитался.

На другой день по занятию Новочеркасска, Войско Донское было переименовано в "Донскую Советскую республику" во главе с "Областным военно-революционным комитетом", в котором на правах "Президента-диктатора" председательствовал быстро деградирующий от пьянства подхорунжий Л. Гв. 6-й донской батареи Подтелков, избравший вскоре центром советского управления областью город Ростов. Прекрасная работа для человека, не имеющего цели в жизни! О Голубове, чье подлое предательство сыграло видную роль в падении Новочеркасска, не было упомянуто ни слова. Большевики сразу же забыли о нем. Как обычно!

В отношении создания советов в станицах и коренного изменения всего уклада станичной жизни, большевистские заправилы не рискнули сразу отдать категорическое приказание, а ограничились лишь широкой рассылкой декларативного воззвания III-го Всероссийского съезда советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов, в котором между прочим говорилось:

"Всероссийский съезд С. К. Р. и С депутатов зовет вас трудовые казаки, создавайте свои советы казачьих и крестьянских депутатов и вместе с крестьянами берите всю власть в свои руки, все помещичьи земли, весь инвентарь в свои руки".

Но прошло некоторое время, и когда Советская власть немного укрепилась, а главное сильно обнаглела, она начала засыпать станицы грозными декретами. Она угрожала и требовала немедленного проведения в жизнь таких мероприятий, которыми, в сущности, в корне уничтожалось все, что даже только напоминало о казачьей привилегии обособленности казаков от неказачьей части населения.

Советская власть видимо стремилась искоренить и самое слово "казак", связанное с понятием об особом казачьем быте и казачье" общине. Естественно, что эти нововведения не нашли в казачьих массах, еще крепко державшихся старых порядков и обычаев, особого сочувствия. Скорее, можно сказать, они вызвали глухое недовольство и ропот и расценивались казаками, как дерзкое неуважение красных пришельцев к казачьему укладу жизни и грубую попытку власти, навязать казакам новые, чуждые им порядки.

Чаще всего, все советские декреты в станицах внимательно прочитывались казаками, аккуратно складывались и прятались под сукно на неопределенное время. Только среди иногороднего населения области, советские мероприятия встречали живой отклик. Иногородние мигранты видели, что новая власть на их стороне, они чувствовали под собой твердую почву и уже несколько раз, в разных местах, порывались за старое рассчитаться с казаками.

От большевиков не могло укрыться такое настроение казачьей массы и ее пренебрежительное отношение к советским распоряжениям, но тогда еще большевики не располагали достаточными силами, чтобы всюду проследить за исполнением своих приказов и, в случае нужды, силой принудить их выполнять.

Но вот наступили и первые репрессии. В дальнейшем этот период станет известен как "Время Большой Смерти". Уже 18-го февраля в станице Аксайской стало известно, что прошлой ночью в Новочеркасске красногвардейцы, преимущественно пришлые шахтеры, под видом перевода с гауптвахты в тюрьму, вывели за город генерала Назарова и председателя Войскового Круга Е. Волошинова, а с ними еще 5 Донских генералов и там их всех зверски убили.

Несчастным участь их объявили, подойдя к уединенному от нескромных взоров людских мрачному кирпичному заводу. Объявили и приказали раздеться, так как по заведенному у большевиков обычаю, платье, обувь и белье убиваемых, составляли трофеи красных палачей. Мне передавали, что все казачьи генералы геройски приняли смерть и будто бы перед расстрелом гнусные убийцы предложили Атаману Назарову повернуться к ним спиной, на что последний, со свойственным ему хладнокровием, ответил: "Солдат встречает смерть лицом" и, перекрестившись, скомандовал: "Слушай команду: раз, два, три".

Так достойно погибли первый и третий выборные Атаманы войска Донского. Рассказывали также, что Волошинов случайно не был убит, а был только ранен. Придя в себя и не видя вокруг никого, он пополз, не имея сил идти. Доползши до дороги и прождав некоторое время, он окликнул проходившую мимо женщину, прося помощи. Но женщина испугалась, побежала и видала его большевикам. Мучители вернулись вновь и добили Волошина прикладами.

Чтобы несколько сгладить впечатление от этого кошмарного убийства, лживые большевики объявили населению, что генералы были убиты якобы при попытке бежать во время перевода их в тюрьму. Вздорность и нелепость подобного заверения усугубляется тем, что среди многочисленного конвоя, сопровождавшего арестованных, было множество вооруженных верховых, и им не составляло бы никакого труда догнать бегущих. К тому же, как впоследствии выяснилось, таким было постановление революционного комитета. Ордер о переводе этих лиц в тюрьму был написан условно – поперек бумажки, что означало смерть.

Кроме того, как мне рассказал словоохотливый казак, после занятия Новочеркасска, большевики так же как и в Ростове, объявили регистрацию офицеров и грозили за уклонение от нее смертной казнью. К сожалению, надо сказать, что на грозный окрик советских заправил, незамедлительно откликнулись почти все офицеры, бывшие тогда в Новочеркасске. Печальное зрелище представляли они, когда одетые, кто в военную форму без погон, кто в полувоенном одеянии, кто в штатском платье, офицеры составили бесконечно длинную и пеструю вереницу, робко стоя в очереди у здания Судебных установлений, где происходила регистрация.

Недалеко от них образовалась другая группа. То были матери, жены, сестры, дочери. Тревожась за участь своих близких, они пришли без зова и со скорбными, заплаканными лицами, с тоской и гнетущим беспокойством, не спуская глаз, наблюдали за своими, томительно ожидая решения и в душе моля Бога за благополучный исход.

"Вышел, свободен, задержан или временно задержан, приказали явиться еще раз, предложили службу, арестовали. ."

Такие восклицания с быстротой молнии облетали собравшихся, вызывая то чувство радости, то сомнения, то зависти, то отчаяния и слезы. И тяжело и больно было всем видеть страдания этих несчастных людей. Вот когда сказалось, подумал я, рефлекторная привычка офицеров повиноваться не задумываясь.

Вышел строгий приказ новой власти, той власти, которая не постеснялась уже расстрелять и Атамана и нескольких генералов и большое количество офицеров и партизан и подавляющее большинство, без явного ропота и наружного недовольства, бросилось его выполнять. А там, внутри, в здании Судебных установлений, какие-то наглые, полуграмотные субъекты, буквально издевались над офицерами. Кого хотели – арестовывали, других пьяным окриком выгоняли прочь, приказывая через два-три дня вновь явиться, чтобы опять повторить ту же унизительную процедуру.

Неоспоримо то, что количество офицеров и партизан, расстрелянных большевиками в Новочеркасске в период их полуторамесячного владычества, во много раз превышало число убитых и раненых в отряде Походного Атамана за время Степного похода. Отсюда следует простой вывод: сражаться с Советской властью гораздо безопаснее, чем мирно жить под сенью ее красных флагов!

С приходом красных в Новочеркасск торговая жизнь города совершенно замерла. С целью сколько-нибудь ее оживить Исполнительный комитет совета рабочих и казачьих депутатов 17 февраля приказал открыть все торговые предприятия. Однако, товаров не было и магазины стояли почти пустыми. Возобновили деятельность и городские учреждения, а чиновников принудили посещать службу. Заставили функционировать театры, кинематографы и увеселительные заведения.

Стали поощрять устройство разнообразных политических собраний и публичных митингов, надеясь этим способом внедрить в массы идеи коммунизма. С этого начала свою деятельность рабоче-крестьянская власть, а кончила тем, что стала безнаказанно обирать население. Под благовидным предлогом необходимости равномерного распределения запасов продовольствия, рядом декретов, опубликованных в "Известиях" населению было приказано "сдать все излишки запасов", причем, к ослушникам грозилось применить "высшую меру наказания революционных законов", то есть расстрел.

Но, не выждав даже результата своих распоряжений, большевики спешно начали всюду шарить и там, где что-либо находили, бесцеремонно забирали все, якобы для пополнения общественных складов, а в действительности для удовлетворения нужд наиболее привилегированного класса, а именно: бездельничавших рабочих, хулиганов и всякого городского сброда.

Как и следовало ожидать, особенное внимание "товарищи" обратили на винные погреба и спиртные склады и, конечно же, отнюдь не с целью предупреждения пьянства. Сначала все спиртное подверглось тщательному учету, затем все было реквизировано, а после началось беспробудное пьянство, целые дни от раннего утра до поздней ночи.

На эти наглые требования большевиков "делиться" Новочеркасский обыватель ответил тем, что еще глубже залез в подполье, куда припрятал и все свои жалкие припасы, ни за что не желая с ними расставаться. Большевики негодовали и всячески старались побороть такое пассивное сопротивление. Но уже вскоре они должны были признать, что все их мероприятия ощутимых результатов не дают и продовольственного кризиса не разрешают. Если население страдало от недостатка продовольствия, то местная советская власть очутилась еще в более худшем положении, так как она натолкнулась на препятствие, преодолеть которое и ей оказалось не по силам, а это сильно подрывало ее престиж в глазах населения.

Тогда большевики решили ввести систему "пайков", но этим, конечно, продовольственного вопроса не разрешили, так как скудные городские запасы скоро пришли к концу. Однако, эта мера лишний раз показала населению, что для новой власти не все жители одинаковы: есть "свои" и есть "пасынки" – обездоленные и бесправные. Первые получали паек и пользовались разными льготами, вторые – всего этого были лишены и предоставлены самим себе, иначе говоря – обрекались на голодовку.

И вот то, что не мог сделать разум и порабощенная воля, стал выполнять пустой желудок, побуждая голодного обывателя терять панический страх перед красной властью. Скрытое в начале недовольство, стало временами, хотя и осторожно переходить в явное недоброжелательство и даже злобу. Росту такого настроения значительно способствовали и сами большевики.

Своими бессмысленными и противоречивыми приказами они в конец измучили несчастное население города. Лишенные возможности достать продовольствие в Новочеркасске, многие горожане начали искать его вне города, то есть в станицах. Так на почве голодовки возникло паломничество из города в ближайшие станицы за продуктами. Началось, я бы сказал, постепенное, вынужденное обстоятельствами, общение горожан с казаками.

– Здесь вам хлеба дадим, – говорили станичники, – но в город не поедем, что там за пришельцы, мы не знаем.

От этих ходоков Аксайские казаки из первых уст узнавали столичные новости. Они жадно слушали их страшные рассказы и не хотели верить, что в столице Дона большевики творят такие ужасы. В свою очередь, горожане знакомились с настроением казаков ближайших станиц к Новочеркасску.

В первое время, население казачьих станиц отнеслось к новой власти почти безразлично. Но такое состояние продолжалось лишь до тех пор, пока большевики не стали посылать в ближайшие станицы карательные отряды и разные экспедиции по производству реквизиций и насильственного отобрания хлеба. По существу, казаки заняли выжидательную позицию, как бы готовясь на себе проверить широкие обещания рабоче-крестьянской власти. Выжидательное настроение казаков ближайшего к Новочеркасску района, несколько ободряло горожан, давая, хотя смутную, но все же какую-то надежду на перемену положения и на возможность избавления от красного ига, становившегося в городе все тяжелее и ощутительнее.

На шестой день воцарения красных в Новочеркасске, в "Известиях" было помещено нижеследующее объявление: "Доводится до сведения граждан г. Новочеркасска, что трупы убитых в разных частях города приведены в порядок и сведения об этих убитых даются в ревсовете. А через день последовал новый приказ: "Закопать трупы убитых во избежание могущих возникнуть от разложения их эпидемий". Между тем, город был оставлен без боя, и убитых при этом не было. Было множество расстрелянных красными властями…

Яркую вспышку негодования вызвало безобразное убийство среди белого дня трех офицеров – мужей трех сестер – дочерей известного Новочеркасского старожила генерала Пименова. Произошло это уже тогда, когда всем казалось, что бессмысленный террор прошел, и расстрелы прекратились. Под каким-то предлогом этих офицеров вызвали в комиссариат (участия в гражданской войне, как мне было известно, они не принимали), а через час после этого, в дом явился комиссар и цинично заявил, что "произошла небольшая ошибка" и их мужья были расстреляны по недоразумению.

Тюрьмы в Новочеркасске были так переполнены, что не могли уже вмещать новых арестованных и потому большевики, время от времени, «разгружали» их, выводя офицеров и расстреливая их вблизи места заключения. Никак нельзя было найти ни объяснения, ни оправдания зверского отношения большевиков, даже к раненым офицерам и партизанам. Последних часто выволакивали на улицу пьяные солдаты и здесь же приканчивали.

Иногда случались эпизоды, которые не выдумать ни одному романисту, как бы ни была велика его фантазия. Например: из больницы Общества Донских врачей на носилках выносят раненых и складывают на подводы, чтобы вывести за город и там расстрелять. Мимо проходит дама. Она умоляет красногвардейцев пощадить раненых. Красные нагло предлагают ей выкуп.

– Выкупите их у нас. По двести рублей за каждого, – говорят они.

Дама поспешно роется в сумке и находит только 400 рублей, а обреченных 40 человек. Как быть?

– Очень просто, – кричит красногвардеец – выбирай любых двух.

И сердобольной женщине пришлось "выбирать двух". Что выражали глаза раненых, когда среди них выбирались двое, чтобы остаться в живых? Остальные 38 человек были увезены за Краснокутскую рощу и там расстреляны. Деньги да, деньги помогают. Это универсальное средство при продажной советской власти.

Уверенно могу сказать, что любой житель Новочеркасска мог бы рассказать грустные повести человеческих страдании и тяжелых переживаний в эти кошмарные дни.

Однако и эти большевистские ужасы, не изменили в сущности настроения главной массы Новочеркассцев. Она, по-прежнему, продолжала оставаться пассивной. Зараженные еще ранее политической маниловщиной, и безволием, не сумевшие или не хотевшие своевременно организоваться и дружно поддержать антибольшевистское движение, прежде храбрые на словах, а теперь потерявшие дар противоречия, Новочеркассцы новую власть, я бы сказал, встретили внешне покорно, внутренне недоверчиво и недружелюбно. Укреплению последних чувств, как я уже говорил, способствовала и сама красная власть.

Большевизм не только не облегчил существования и ничего не дал положительного, но наоборот сразу же внес в жизнь хаос и экономическую разруху. Систематическое проведение большевиками идеи классовой борьбы и разжигание классовой ненависти социальных низов ко всему выше их стоящему с разрушением в то же время моральных и правовых ценностей, еще более осложнило трудные условия жизни. Не оставалось сомнения, что большевизм уничтожает самые основы всякого общечеловеческого начала в жизни людей.

Все то, что обычно составляет признаки каждого культурного общества, как то: любовь к ближнему, уважение к старости, знанию, таланту, к прошлым заслугам, сочувствие к страданию ближнего, – все это большевизм в лице своих представителей в Новочеркасске цинично топтал в грязь, как глупые буржуазные предрассудки, делая их зачастую даже предметом издевательства и глумления. Население воочию убеждалось, что вместо обещанной свободы и равноправия, Советская власть задушила первую и неуклонно проводит в жизнь деление на "овец", которым дозволено все и "козлов" – объект ненависти, глумления и лишения их права защиты каким бы то ни было законом.

Для меня лично, было не лишено интереса то пикантное обстоятельство, что с офицерами генерального штаба большевики обращались довольно вежливо. Больше того, они всячески стремились склонить их на свою сторону, обещая в виде компенсации, большое жалование, бесплатную квартиру, автомобиль и другие жизненные блага. На эту большевистскую приманку попалось несколько человек, и большевики немедленно возложили на них составление плана о защите Дона на случай возможного восстания контрреволюционеров или вторжения "белогвардейцев" извне. В этих случаях существенное значение, конечно, имел страх, побуждавший многих забывать иногда и былые традиции, и идеалы прошлого, и мириться с издевательствами и покорно исполнять большевистские веления.

И почему это я узнаю об этом только сейчас, когда могу на свою добычу купить целый город?

Но еще более интересным для меня оказалось то обстоятельство, что мой собеседник мог выхлопотать мне и моим калмыкам за большие деньги (для меня сейчас сущие копейки) от станичного Аксайского ревкома новые документы. Меня сразу заинтересовало это предложение, так как мы не имели бы никаких проблем, как на переправе, так и при передвижении к Сальску и далее. Кроме того, это обеспечивало бы нам открытое ношение оружия. Многие в станице, у кого водились деньги, пошли этим путем, вступив по бумагам в "красные казачьи части".

Поторговавшись для виду, я вскоре согласился и приказал нашему каравану заворачивать на подворье предприимчивого хозяина. За тысячу рублей николаевками с носа мы уже к вечеру все получили от станичного ревкома удостоверения за станичной печатью, что как проверенные красные бойцы состоим в списках 10-го большевистского казачьего полка товарища Голубова. А так же за 800 рублей выправили себе пропуск на проезд в Сальск на четыре груженых подводы! Узнаю родную Советскую власть! За взятку тебе сделают все, что угодно! Там же мы, на подворье этого хваткого казака и переночевали, выставив ему щедрый магарыч и напоив до невменяемого состояния.

Возницам за простой тоже пришлось накинуть, как и за то, чтобы помалкивали. В Кагальницкой обещали в случае удачной поездке выплатить еще и премию. Жизнь с деньгами сразу налаживается, при любой власти!

Примечательно, что опьянев, наш гостеприимный хозяин наболтал мне много лишнего:

– Жизнь в станице при новой власти достаточно уже мне опротивела – разгоряченный спиртным рьяно говорил он – и в будущем ничего доброго не предвидится, ибо не сегодня, так завтра Голубов задерется с солдатней, им же приведенной!

Кроме того, в станице ходили устойчивые слухи, что в Ростове ограбили банк, но сделали это сами большевики, или же кто-то еще, никто не знал. Впрочем, сейчас такие слухи не были редкостью, и никого не удивляли.

Глава 19

На следующее утро мы открыто пересекли переправу и перебрались на другой берег. На нас внимания ноль, и это хорошо, а то с нашим грузом будет забавно спалиться в буквально первые же часы. Не так давно этим же путем ушли Корниловцы и бежавшие из Новочеркасска казаки, так что, фигурально выражаясь, мы шли по их еще горячим следам.

По сравнению с отрядом Добровольцев Генерала Корнилова, положение Степного отряда, скитавшегося по Донским степям, было безусловно выгоднее. В то время, как Добровольческий отряд, уйдя на Кубань, вынужден был ежедневно с оружием пробивать себе дорогу, Донскому отряду Походного Атамана в этом отношении посчастливилось. Он имел только несколько незначительных стычек с большевиками. На основании многочисленных показаний участников Степного похода, все считают, что данный поход не был тяжелым и что офицерам, оставшимся в Новочеркасске пришлось перетерпеть гораздо больше, нежели участникам похода.

Когда-то, еще в прошлой жизни, я читал мемуары одного из участников Степного похода генерала Денисова: "Все же у каждого участника этого скитания по чужим углам, в боевой обстановке, было сознание, что не он один в поле воин и, если не он, то его сосед вооружен. При них были пушки, пулеметы, обоз и казна. Не из-за угла и не с крыши или окон дома поразит его злодейская пуля, а в открытом, быть может и неравном бою, сложит он казачью голову за родной край и веру. И в этом было огромное утешение рядовому участнику военного похода, терпевшему несомненно большие лишения… Начальство в степном походе чувствовало себя прекрасно: переезды на отличных очередных тройках, ночлег у гостеприимных поневоле коннозаводчиков, с полными удобствами, даже комфортом, с сытными ужинами, обедами, завтраками, с напитками и музыкой – совсем напоминали бы маневры доброго старого времени в хороших условиях, если бы не боевая обстановка".

Я снова надел красную повязку, оружие мы все держали на виду, так как представляли собой официальный отряд красноармейцев. Даже казачьих "краснокитайцев". То есть могли убивать любого встречного и поперечного, прикрываясь "революционной законностью". За три месяца в новом мире, наконец, жизнь моя стала налаживаться. Из гонимого всеми изгоя, я снова стал человеком, приобретшим твердую почву под ногами.

Для белых я был господином полковником Поляковым, для красных – товарищем Броневым. Именно такое имя себе для новых документов я выбрал. Большевики любят партийные псевдонимы, а "товарищ Сталин" уже занято. Кроме того, ближайшее будущее я знал. 23 февраля для большевиков будет горькой датой, хотя они и переделают ее в праздник. Именно в этот день под Нарвой революционные матросы Дыбенко так испугаются немецких разъездов, что будут безостановочно драпать аж до самой Самары! Так что Советская власть на Дону не задержится. Обманывать народ большевикам становится все труднее. К тому же, весна уже скоро наступит. Будет легче.

Материальную базу я приобрел, сейчас мы приобретенные богатства спрячем на калмыцких зимовках, чтобы они нас не связывали, наберем еще людей, вооружим, и будем думать, как все это сокровища преумножить в несколько раз. Донской край уже не может нам предложить ничего интересного, но планы у меня грандиозные! Впереди нас ждут новые приключения! Не вижу особых проблем. Стану модным и успешным! Так что жизнь продолжается!


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19