Воевода [Михаил Ланцов] (fb2) читать онлайн

- Воевода [СИ] (а.с. Помещик [Ланцов] -5) 929 Кб, 250с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Михаил Алексеевич Ланцов

Настройки текста:



Annotation

Жизнь и приключения Андрея продолжаются.

Выиграв судебный поединок и став воеводой Тулы новоиспеченный граф Триполи берется за дела, стремясь как можно скорее реформировать и полк, и город, обеспечив для Руси мощную защиту от степи. Но сталкивается с куда более мощным и опасным противником, нежели раньше. С врагом, который, как известно, прячется там, где меньше всего ожидаешь его увидеть…

Справится ли Андрей? Выживет ли? Устоит ли, встретившись лицом к лицу с самым страшным врагом Руси?


Ланцов Михаил Алексеевич

Пролог

Часть 1. Черные сердца

Глава 1

Глава 2

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2. Презренное дружелюбие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3. Испытания совести

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог


Ланцов Михаил Алексеевич


Помещик. Том 5. Воевода


Пролог


1555 год, 27 августа, окрестности Каширы


Ока лежала перед Андреем тихой и безмятежной мокрой змеей.

Он слез с коня и огляделся.

Чувство тревоги, возникшее незадолго до переправы, теперь особенно обострилось. И он словно дикий зверь — стоял и принюхивался к ветру. И пытался понять в чем угроза? Откуда идет опасность? Это не укрылось от его людей и те тоже стали крутить головам, выискивая подвох. Однако не настолько явно, как он, ибо все вокруг выглядело очень спокойно и как-то пасторально даже.

Тишина.

На дальнем, правом берегу ни единой души. На удивление.

Обычно эти броды у Каширы были довольно оживленными. Но не сейчас. Видимо это и насторожило молодого воеводу.

Наконец, не найдя к чему придраться, Андрей вернулся на коня и осторожно двинулся вперед. В воду. Дабы форсировать Оку по броду. Обычному и совершенно привычному.

Метр.

Другой.

Десяток.

Третий.

Наконец его конь отчаянно заржал и начал заваливаться в воду. В бок. По ходу течения.

Секунда.

И молодой воевода оказался в воде, уйдя под нее с головой.

Хорошо хоть конь его не придавил, и он свалился с него относительно безболезненно. Однако свалился.

Тряпки, надетые на Андрея, тотчас же намокли и потяжелели. Да и доспехи весили немало. Так что он сумел подняться и встать на ноги с большим трудом.

Поток воды не отличался особой скоростью. Однако его вполне хватало для того, чтобы, будучи по шею в воде медленно пятится в сторону от брода, дабы не быть им опрокинутым. На глубину. Имея все шансы утонуть. Ибо плыть в этом всем не было никакой возможности.

Шаг.

Еще один.

Еще. Еще. Еще.

Вода уже достигла подбородка и стала захлестывать лицо.

И тут поток перегородила лошадь, а чья-то рука Андрея потянула к себе. Он не растерялся. Схватился за эту руку, а потом перехватился за луку седла и лошадь медленно вынесла и седока, и прицепившегося воеводу к берегу.

Очень не хватало роста и мощи коню. Очень. Ибо он буквально на пределе сил с этим справился. Тяжело. Да и рост не позволял ему чувствовать на броде комфортно. Чай не орловский рысак или фриз, а степная лошадка, пусть и крупная по меркам степи.

Андрей лишь тогда, когда оказался по колено в воде отцепился от луки седла и медленно побрел вперед. Дно было твердым. Однако ноги его едва держали.

Шаг.

Еще шаг.

Еще.

И воевода упал на колени, упершись руками прямо в кромку воды.

Дышалось тяжело.

Пить не хотелось.

Совсем.

Казалось, что он напился разом на ближайшие несколько лет. Во всяком случае, нахлебался он настолько основательно, что от вида воды его подташнивало.

Откашлявшись он уставился на маленькую лягушку, что сидела прямо там, куда, как ему казалось он сплюнул в очередной раз воду. Выглядело все так, словно это он ее выплюнул. Размеры вполне позволяли.

— Тьфу ты, прости Господи! — пробурчал Андрей и перекрестился. Отчего чуть не упал, потеряв равновесие.

Наконец, собравшись с силами, он встал.

Окинул взглядом округу.

Люди его подгребали к берегу в основной массе. Кое-кого подмочили и вытаскивали их также, как и воеводу — на «буксире».

— Все целы? — спросил Андрей у выходящих из воды бойцов.

— Все, слава Богу! — воскликнул один всадников.

— Коней только потеряли… — грустно добавил другой и махнул рукой в сторону барахтающихся в воде животин, которых медленно сносило вниз по течению.

— Какого черта? Что произошло?

— Да Бог его знает?

— Вон, — махнул рукой Андрей — одного к берегу прибивает. Ходу! Ходу! Нужно осмотреть его ноги.

Подчиненные выполнили приказ и довольно скоро смогли осторожно вытащить на берег хоть и живого, но отчаянно хромающего коня, да ржущего с такими нотками нескрываемой боли, что и не пересказать.

— Чеснок, — тихо констатировал Андрей, выдернув колючку из ноги коня. А потом уже громче добавил: — К бою!

Повторять приказ не требовалось.

Однако прошла минута. Прошла вторая. Третья. Но никто так и не напал.

Более того — от Каширы уже стали подтягиваться люди. Видимо стены заметили инцидент.

— В воду не лезьте! — крикнул им Андрей. — Чеснок!

Услышали.

Старая Кашира находилась на левом берегу Оки, в отличие от той, что вольготно раскинулась на правом берегу с 1619 года. Поэтому отряд тульского воеводы и город оказались по разные стороны реки. Но это не стало проблемой. Услышав про «чеснок», разбросанный на броде, каширские служилые люди очень оперативно отреагировали.

Отправили пару лодок к воеводе, дабы, в случае чего эвакуировать. Они тоже подумали про вероятно нападение. Ну и по броду начали незамедлительные работы, его стали прочесывать граблями. Так что уже к вечеру они полностью все очистили.

Андрей до вечера так никуда и не ушел, оставаясь на берегу. Требовалось привести отряд в порядок после потрясения и решить, как идти дальше. Да подождать, пока от Каширы переправят новых лошадей взамен утраченных. Строго говоря раненых, причем несильно. Но идти на них верхом в ближайшее время было нельзя…

Молодой воевода стоял на правом берегу Оки.

Смотрел на закат.

Жевал травинку, отчаянно желая «пустить дымку».

А в голове его лишь пульсировал мат, от предвкушения совсем иных сражений, которые, судя по всему, будут проходить по иным правилам и далеко не в поле…

Часть 1. Черные сердца


Порой сердца людей чернее любого порождения тьмы.

Флемет, Dragon Age

Глава 1


1555 год, 3 сентября, Тула


И вот, наконец, Тула.

Город, который за минувшие три года стал для Андрея если не родным, то очень близким. Там, в XXI веке, он бывал в нем несколько раз. Пару раз посетил, чтобы пройтись по музеям да достопримечательностям. Разок в рамках общего турне по южным городам старой московской Руси. Ну и по делам несколько раз заезжал, но все бегом и на лету. Сейчас же этот город стал для парня ключевым в его стратегии выживания. Вокруг него было выстроено все.

В Москву он соваться не хотел. Опасался. Там и своих хищников хватало. Да и глаз слишком много совершенно лишних. Зато тут он старался развернуться как можно шире и основательнее. Чтобы не сковырнуть его было просто так. Даже Царю…

Андрея встречали.

Считай полгорода вышло на улицу, увидев красное знамя с белым волком и всадников, что медленно подходили к околице. Значит выжил Андрей в том поединке судебном. Значит победил. Значит перед Всевышним оказался прав.

Слух о возвращении парня разлетелся по всему городу в считанные минуты. И люди спешили взглянуть на чудо своими глазами. Шутка ли? У целого Царя заморского суд выиграл! Чудо, не иначе.

Кто-то даже тянул руки, пытаясь прикоснуться к его одежде. Словно в том фильме про Жанну д’Арк. Ведь победа в столь значимом судебном поединке напрочь отметала всякие обвинения в колдовстве или чем-то еще богопротивном. По крайней мере, публичные. А значит Всевышний действительно парню покровительствовал.

История же о том, что Андрей есть возрожденный древний князь в теле юнца продолжала бытовать, никуда не девшись. Лишь дополнившись деталями. Дескать, старая жизнь осталась в прошлом. Новая же — здесь и сейчас. И возвращаться к старому негоже, как и болтать о ней.

Поэтому, наблюдая, как Андрей подъезжал к городу и двигался по нему, люди тихо перешептывались, обсуждая божье провиденье. Ведь выходило что Всевышний, воскресив этого человека, поставил его в один ряд с великими людьми старины далекой. Теми, о которых писалось в Святом писании.

— Но разве он пророк? — удивлялся кто-то.

— Он защитник земли русской! — замечал ему кто-то иной из толпы.

— Да что вы знаете?! Болтуны!..

И начиналась ругань. То тут, то там. Не очень громкая. Не очень бурная. Стихающая после нескольких нервных реплик. Однако то и дело возобновляясь и доносящаяся до ушей всадников. Отчего Андрею, что ехал со своими людьми сквозь эту толпу, было не по себе. Сравнивать себя с пророками было крайне стеснительно и неловко. Даже вот так. Хотя ловил он на себе и неприязненные взгляды. Точнее их он скорее чувствовал, потому что ни разу так и не смог приметить недоброжелателей, хотя и вглядывался…

Наконец парень добрался до палат воеводы в кремле. И, спешившись, вошел внутрь.

Воевода его уже ждал внутри.

— Доброго дня, — произнес Андрей, начиная стандартную здравницу. Впрочем, не сильно затягивая.

Выслушал ответ. И вручил воеводе грамоту, которую от Царя ему вез, о назначении первым воеводой в Рязань. В город более тучный, сочный и многолюдный. С большим полком. Вторым по численности после новгородского. Полторы-две тысячи помещиков — это сила немалая. Да и стоит он в стороне тракта крымского. Оттого грозных набегов на него татары и не производили ныне, лишь слегка терзая. Так что это назначение выглядело однозначным повышением с какой стороны не посмотри. Хотя особой радости на лице визави не возникло от этой новости. Скорее задумчивая настороженность.

— А сюда кого? — прочитав грамоту, поинтересовался воевода.

Андрей вручил ему вторую грамоту. Ту, в которой говорилось о том, чтобы он передавал дела верному слуге Государя Андрею сыну Прохора, графу Триполи.

— Графу Триполи?! — удивился воевода. — Это что за звание такое невиданное?

— Кесарь римский наградил меня им за битву на Гоголе. За то, что я принял на себя символ Христа и одержал победу над магометанами. Прозвав за то крестоносцем. Титул сей некогда был владетельным в христианской Святой земле, отбитой у магометан крестоносцами-латинянами. Владения графа Триполи лежали к северу от Гроба Господня, но южнее княжества Антиохия. После того, как христиан выбили оттуда, титул попал в руки римского кесаря, как господина угасшего рода.

— А не грешно тебе было принимать такой титул? Латинянский же.

— Государь принял решение о том, чтобы я его принял. А кто я такой, чтобы оспаривать его решение?

— И то верно, — чуть помедлив, кивнул воевода.

Титул Имперского графа-крестоносца был воспринят им очень неоднозначно.

Этот титул был латинским и вызывал у него смешанные чувства. В том числе и потому что этот титул не вписывал Андрея в местную местническую систему. Во всяком случае явно. Он оказывался как бы вне ее. Во всяком случае в той ее части, где мерялись известными органами самые влиятельные аристократы.

С другой стороны, было глупо отрицать тот факт, что титул этот ставил Андрея довольно высоко. Во всяком случае помещая на уровень повыше многих князей. Так что одной росписью пера вчерашний поместный дворянин был введен в элиту элит державы. Другой вопрос, что самым последним номером, ибо местничество зависело не только от происхождения, но и заслуг. Так или иначе титул открывал парню возможность командовать армия, наравне с самыми именитыми аристократами. В будущем. И не вторым или третьим воеводой, а первым.

Кроме того, титул этот имел очень немалый вес в глазах соседей. Что давало возможность использовать Царем Андрея в разного рода дипломатических миссиях. Шутка ли? Имперский граф. Во всяком случае, так было написано в грамоте. Понятно, что без реальности власти и земли — это просто пустые слова. Но без правильного титула, даже обретя власть и земли ты в XVI веке так и останешься букашкой. А у Андрея к этому титулу уже имелась определенная военная репутация. Что весила немало сама по себе, и он уже сейчас выглядел интересно. Пусть пока репутация и не такая чтобы глобальная. Одна выигранная крупная битва — серьезно, но мало. Любой может ее оспорить, заявив, что это случайность. А вот если Андрей выиграет еще парочку крупных сражений, то будет иметь в землях Священной Римской Империи по-настоящему немалый вес. Настолько немалый, что он сможет спокойно переходить под руку Габсбургов, претендуя на приличную должность с крупным денежным держанием. А то и на целый обжитой феод где-нибудь в тучных землях Кесаря.

— Граф Триполи, значит, — произнес воевода, спустя секунд двадцать. Ему этого времени хватило, чтобы оценить обстановку и все вышеописанные политические расклады. А также свои выгоды от этой новости.

— Граф, — кивнул Андрей. — И я очень надеюсь на твою помощь. Тула покамест разорена. И от привоза зерна из Рязани многое зависит.

— Разумеется, разумеется, — вполне благодушно кивнул воевода. Он-то как раз был очень даже за такое сотрудничество. По ряду причин.

Прежде всего он не хотел рвать рабочие связи с Андреем и разрушать их достаточно теплые отношения. Ведь видно же — парень далеко пойдет. Если голову не свернет. А раз так, то и его за собой подтянет. Ну или еще как пригодится. За такие связи держаться нужно крепко.

Ну и, конечно, немаловажным фактором являлись деньги, которые можно было заработать от такого сотрудничества. Бывший воевода Тулы прекрасно знал, что у Андрея есть деньги. И ведал — размах у парня — дай Боже. А значит закупки будут большие. ОЧЕНЬ большие. И он сам сумеет на них погреть ручки самым основательным образом. А это поднимало желание сотрудничать до самых небывалых высот. Своя рубашка она, как известно, ближе к телу при любом раскладе…

Поговорили.

Чуть позже к ним присоединились еще отец Афанасий и купец Агафон. Последний особенно заинтересовался всеми этими переменами. Ведь получалось что, с одной стороны, его покровитель становился главой Тулы, а с другой, проверенный и хорошо знакомый человек с личной материальной заинтересованностью уходил на пост главы Рязани. Города, с которыми последнее время торговые операции имели все возрастающее значение.

— Ты главное не увлекайся, — тихо шепнула купцу на ушко Андрей, когда старые воевода Тула удалился.

— А? Чего?

— Не увлекайся с Рязанью говорю. Если все только там станешь покупать, то мы окажемся у него в кулаке. И он начнет нам диктовать условия. И долю нашего прибытка. Посему что-то покупай у него, а что-то и в других краях. Понял ли?

— Как не понять? — криво усмехнулся Агафон. — Понял ясно. Мне в Касимове интересный торг предлагали.

— Зерном?

— Через Касимов много дел ведут. И рабами, и конями, и шерстью, и мехом, и зерном и прочим. Те же рязанские туда могут свести свой урожай, чтобы уйти от мыта. И дела сделать тихо.

— И большие дела там делаются?

— Изрядные. Мыта платить никто не желает.

— Будешь покупать что таким образом — мне сказывай. А лучше пиши. Если Государь спросит — я хочу знать где, сколько и что. Чтобы не повесили лишнего.

— Да как он спросит?

— Что знают двое — знает и свинья. Разболтают — ветром донесет. И штрафы платить нужно будет уже нам с тобой. Хотя я и не запрещаю. Зерна нам понадобится много и чем мы его дешевле купить, тем лучше. Но будь предельно осторожен.

— Благодарствую, — кивнул Агафон.

— И да, ты уладил дела с шерстью?

— Сговорился. Все чин по чину. На весну сделки заключил.

— Много купил?

— Пока сложно сказать. Но вся шерсть, что в Касимове постригут — твоя. Степную будем торговать. Посмотрим.

— И верблюжью заказал?

— И верблюжью…

Лишь три часа спустя по городу был объявлен общий сбор старшин и прочих уважаемых людей. Дабы старый воевода представил нового. А глашатай зачитал царевы указы. В том числе и необычный — по Андрею. Ведь того назначали воеводой в город с особыми, расширенными полномочиями.

Горожане в целом приняли Андрея очень хорошо. В целом. Однако имелись и те, которые восприняли назначение и возвышение парня крайне негативно…

— Мерзкое умертвие! — прошипел один из мужчин, ударив с досады кулаком в дверной косяк.

— Тише! Дурень!

— Да чего тише то? Чего таиться?!

— Государь назначил его воеводой. И не нам с ним спорить. Хочешь, чтобы Иоанну Васильевичу донесли о твоих словах?

— Околдовал этот колдун Царя нашего. Как есть околдовал!

— Верно!

— Как и осман с татарами. Как же они столь малые силы сковырнуть не могли? Верно глаза им застило. Мороки мерещились. Голова кругом шла. Не иначе.

— А если и заколдовал, то что? — хмуро спросил один из помещиков.

— Ежели колдуна сгубить, то и чары его развеются, — произнес гость столичный, что сидел на этом сборе.

— Дельно!

— Какое к черту дельно? Ты к этому мертвяку на кривой кобыле не подъедешь! Я его хорошо знаю. Осторожен как волк. Вон — даже на переправе принюхивался. Словно почуял. И ведь не утонул, зараза! Ведь вытащили прихлебатели эту тварь! Тьфу ты! Прости Господи! Как им не мерзко касаться умертвия ходячего?!

— Он после тяжелого боя сознание теряет. — тихо заметил столичный гость. — Видно тесно ему в теле живом приходит. Помните? Что с ним случилось после битвы у Селезневки?

— Помним.

— Так вот — после поединка с воином султана также все приключилось. Просто пал и едва дышал. Казалось, что умер. Но жизнь в нем все же теплилась. Верно душа старая никуда не отлетела и паренек — Андрейка сын Прохора до сих пор там томиться, задавленный древним колдуном.

— Выходит Андрей одержим?

— А ты, дурья твоя башка, что думал? Неужто и правда поверил в то, что Всевышний такую тварь вызволил из самой преисподней? Конечно, одержим. Видно вещицу какую древнего колдуна нашел, через которую и власть того над ним установилась.

— Перстенек отцовский.

— Что перстенек?

— Перстенек на нем видели. Медный. Неприметный. С оберегом. Сказывал, что отца. Но у того его не видели.

— Ты полагаешь, дурья твоя башка, что древний князь-чародей медные перстеньки носил?

— Ну а что тогда?

— А с чего вы взяли, что оно на виду?

— В мошне носит?

— Может и в мошне. Али на теле. Ты крест на нем видел?

— Священник сказывал, что носит Андрей крест.

— А какой?

— Как какой?

— Ты тот крест видел?

— Да нет. Только бечевку.

— И никто не видел. Таит он его от людей. Хотя может это и не крест. Один черт разберет, что там колдун этот удумал. Чай не с людьми, а с самим Дьяволом совет держит. А того не зря Лукавым кличут.

— А с Марфой его, как тогда так вышло? Жинка его ведь не чародейка.

— Была.

— Что значит была?

— В первую брачную ночь он ее и околдовал. Она ведь до того его на дух не переносила. Ненавидела и презирала. А на утро вышла — словно другой человек. И теперь души в нем не чает. Да и другая она. Языки знает и другое. Видно же, что не дочь она Петра. Вот вам крест, — истово перекрестился говорящий, — не иначе, как чертовку он в нее загнал свою.

— А поединок судебный? Ведь дважды же их выигрывал перед лицом Всевышнего!

— Лукавый силен.

— Неужто сильнее Всевышнего?

— Он хитрая тварь. Помните? В первый судебный поединок у колдуна сабля сломалась. Через что Всевышний явно показал, на чьей он стороне. Но Лукавый подсобил этому чародею, и он подло убил Петра.

— А второй раз?

— Воин султана смог тяжело ранить его. Иной бы пал, не в силах продолжать бой. А этот продолжил драться. И опять лукавством сумел победить, наступив на раненую ногу. Никто бы не наступил, а он — смог. И ходил, опираясь на нее, словно никакой раны и не было. Это ли не чародейство? Вот воин султана и проиграл, не ожидая такого подвоха и прыти от тяжело раненного…

— Так как же его сгубить, если он с ранами страшными ходит?

— Секрет есть.

— Не томи!

— Оружие должно осветить. От такого удара тварь одержимая в теле Андрейки не задержится. И тело дух испустит, как и должно. А колдун этот древний снова вернется в преисподнюю, где ему самое место.

— И кто нам это оружие осветит? Священник то наш — дружок этого чародея.

— А и правда. Дружок. Отчего же так? Священник же. Али Всевышний его не защитил от морока дьявольского?

— А что тебе тут дивного? Коли самого Царя околдовал, то и простого священника может. Государя нашего оберегают святые отцы ни чета вашему плюгавому.

— Сумневаюсь я, — подал голос один из уважаемых мужчин, что собрались в этом помещении.

— Чего ты сумневаешься то?

— Если он такой могущественный чародей, то кто мы против него?

— Мы — верные рабы Господа нашего Иисуса Христа! — торжественно произнес гость столичный. — И на дело наше мы благословлены самим Патриархом.

— Неужто Сильвестр решился?!

— Мы благословлены патриархом! — раздраженно возразил гость. — А не этим вором, что разбойным делом при Государе устроился. Настоящий же патриарх наш сидит в Царьграде и держит верность святым заветам старины. Монастыри не рушит. Земли их не отбирает. Монахам, что за нас молятся, беды не плодит.

— Опасные слова говоришь. Могут за такие и голову снять.

— Жизнь отдать ради спасения души — благое дело…

Глава 2


Глава 2

1555 год, 5 сентября, вотчина Андрея на реке Шат


Марфа вздрогнула, когда услышала, что прибыл гонец из Тулы. Но медлить не стала и распорядилась его позвать сразу же. Когда же он вошел молодая женщина была мертвенно бледна, ожидая печальных новостей. Ведь Божий суд — опасное дело. Не каждый может его выиграть, даже славно владея клинком. Масса ведь нюансов и воля случая в таких вещах доминируют. Иначе бы Давид в свое время не победил Голиафа…

Итак — гонец.

Он вошел. Поклонился. И вручил письмо.

— От кого оно?

— От супруга вашего. Он Государем назначен воеводой Тулы.

— Значит судебный поединок он выиграл?

— Без всякого сомнения!

Марфа улыбнулась, а бледность с нее сошла. Настолько быстро и явственно, что окружающие занервничали.

Вот она сидела — словно живой труп. Никаких эмоций. Холодный, лишенный эмоций и жизни взгляд. И лицо как у мертвеца. Секунды три спустя перед ними находилась уже живая женщина. Да собранная, но живая.

Эти особенности Марфы многие из подчиненных замечали. Никто не сомневался — живая она, живая. Вон — и дите родила, а потом и второе. Мертвецы на это не способны. И вскармливала. Да и повседневно кушает еду, а потом избавляется от продуктов питания[1].

Однако эта странность… иногда, в моменты тревоги, она словно умирала или оказывалась при смерти. Это пугало и завораживало. Видимо вселение не прошло без последствий и контроль над телом новой личности был установлен не полный, либо с нюансами. Окружающим это постоянно напоминало, что они имеют дело не с простой женщиной, а с древней владетельной княгиней, супругой князя-чародея, что была воскрешена вместе с мужем для защиты Руси.

Марфа же, то есть, Алиса, о том тоже ведала. И с мужем не раз говорила, у которого наблюдался такой же эффект. Странный эффект. Они прекрасно владели телом, уверенно управляли им. И выжимали из себя намного больше, чем иные. В том числе и потому, что легко переносили боль или дискомфорт. Однако в моменты потрясений или перегрузок, могли терять частично или полностью контроль над телом. На время.

У Андрея это выливалось, например, в потерю сознания после тяжелых психофизических нагрузок. У Марфы — вот такая бледность. И, вероятно, если она получит такой же стресс, что и муж, то тоже потеряет сознание по итогу.

Это было и хорошо, и плохо одновременно.

С одной стороны их тела воспринимались ими совсем иначе. Как некие скафандры, внутри которых сидят они настоящие. Из-за чего и боль скорее констатировалась, чем ощущалась. Да и все взаимодействие с миром складывалось совсем по-другому.

С другой стороной, их обоих пугала перспектива того, что в один прекрасный момент они просто утратят связь с этими телами. И все. Тушка рухнет, а их личность уйдет в небытие. Ведь до конца механизм переноса личности, который применил Клим Дмитриевич Дементиев, им был не понятен. Может быть это все временное. На год, на два, на три или как-то так, а не до износа тела и естественной его смерти.

И чем больше, тем сильнее они переживали на этот счет. Воспринимая себя как некую надстройку в занятых ими телах. Личности хозяев же, как они решили, были загнаны куда-то далеко и лишены власти. Но иногда они проявлялись в эмоциях, вкусовых предпочтениях или вспышках воспоминаний.

— А вдруг они когда-нибудь окрепнут и вырвутся на свободу? — с тревогой спросила как-то Алиса.

— Тогда мы окажемся там, где они сейчас сидят, — спокойно и холодно ответил муж.

— Я не хочу умирать.

— Мы уже мертвы… не забывай об этом.

— Ты думаешь? Может быть души этих несчастных оказались в наших старых телах?

— Милая, — печально произнес Андрей, — я кое-что читал из записей профессора, когда он не видел. И теперь, оказавшись здесь, у меня было время подумать. Время ведь тянется очень медленно.

— И что?

— Скорее всего в момент нашего переноса того мира просто не осталось. Он, предполагал, что перенос дестабилизирует мир и его поглотит первородный хаос. А новый стабильный мир будет развиваться от точки нашего внедрения.

— Неужели один профессор в состоянии ТАК навредить миру?

— Иной раз и крошечный вирус в состоянии убить большого и здорового слона. Видимо он нашел какой-то грубый способ переноса. Да и, если честно, я не сильно понимаю механизм того, что он сделал. И я не уверен, что он сам понимал. В его записях и словах он как-то все упрощал, сводя к удобным для понимания категориям. Вряд ли Вселенная развивается по ним. Посему эта теория с разрушением той реальности только теория. Проверить ее я не могу, ибо я тут, а он там.

— Но я ведь тоже оказалась тут.

— И что?

— Может быть еще кто-то из наших современников тоже попал сюда? Да хотя бы тот же профессор.

— Скорее всего — ты случайность. Для переноса нужно было специальное оборудование и длительная подготовка. Я профессору помогал. Материально. И представляю масштаб его лаборатории. Ты еще могла быть в нее встроена. Но больше — все. Даже профессору некуда было подключиться.

— А перенос был мгновенным?

— Нет. Несколько секунд.

— Значит он не получился бы, если в момент переноса тот мир дестабилизировался.

— Совсем не обязательно. Скаченное и упакованное сознание могло быть отправлено в прошлое единым квантом.

— Квантом… чертов профессор… встречу его — глаза выцарапаю за тот ад, в который он меня отправил.

— Вряд ли встретишь, — криво усмехнулся Андрей. — А хотелось бы. Мне очень интересно узнать, почему я после той битвы потерял сознание. Да и вообще — после перегрузок испытываю странное ощущение, будто я теряю управление над телом. И чем это чревато…

— Не тебе одному… — тяжело вздохнув, произнесла Алиса…

Сейчас же, принимая гонца, она отчетливо заметила, как напряглись лица окружающих. Нервно дернула щекой, вспомнив об этой своей особенности. И приняв письмо, углубилась в чтение.

— Все свободны, — вполне благожелательно, произнесла она. — И размести его. Накормите. — махнула Марфа в сторону гонца.

Сама же, прихватив письмо, удалилась в свои покои. Где еще раз перечитала. Потом еще. И еще.

— Граф Триполи… — наконец тихо она произнесла и найдя глазами образ истово перекрестилась.

Впервые раз в жизни.

Родилась она в семье мусульман, но никогда особой религиозностью не отличалась. Поэтому оказавшись среди христиан достаточно легко адаптировалась. Благо, что ритуальная часть хоть и отличалась, то содержательная компонента была практически эквивалента по своей сути.

Но веры этот перенос ей не добавил.

Сейчас же она впервые истово перекрестилась, и мысленно поблагодарила Всевышнего за помощь. За то, что уберег мужа. За то, что одарил его сверх всяких ожиданий.

Строго говоря она не знала, откуда что приходило. Но отмечала удачу. И связывала ее с высшими силами. Сначала чуть-чуть и больше подсознательно. Но чем дальше, тем сильнее.

— Госпожа, — произнесла супруга кузнеца-Ильи, которая за это время сдружилась с Марфой став при ней кем-то вроде фрейлины. Ну или просто подружки.

— А?

— Что ты говоришь?

Марфа глянула на ее и нервно дернула щекой. Оказывается, она ее просто не заметила, все это время вышагивая рядом.

— Моего супруга и нашего господина возвели в титул имперского графа-крестоносца. С милости Кесаря римлян и воли Царя нашего.

— Граф? А что это?

— Князь, только на латинский лад. Выше удельного князя, но ниже самостийного.

— Ох!

— Да… я и сама полна удивлений.

— А чего же это? Отчего же Кесарь его возвел в этот титул?

— Супруг пишет, что это награда за битву. Он принял на себя символ воинства христова и победил магометан. Через что в глазах латинян стал крестоносцем — воином Христа.

— Но он же православный. Он же не папист.

— Сама не понимаю. — покачала головой Марфа.

Поболтали.

Больше ни о чем, чем о деле. Обычные охи и ахи женские, да переживания. После чего жена кузнеца удалилась. А Марфа засела за свои дела, которых хватало.

Она работала, пытаясь составить кодекс с грамматикой славянского языка. Описывая там, как и полагается, всякого рода спряжения, времена и прочее, прочее, прочее. Как можно проще, легче и доходчиво. Плюс — записывала сказки и веселые истории, которые вспоминала. Само собой, адаптируя их к реальности.

Последнее время свободного времени у нее хватало. Потому что удалось отладить работу людей в вотчине и подтянуть уровень руководителей. Так что Марфа едва ли пару часов в день тратила на контроль. Все остальное время она уделяла детям, за которым присматривали преимущественно нянечки, преподаванию в местной школе и маранию бумаги. Последнему и предалась, чтобы отвлечься от переполнявших ее эмоций.

Ее же собеседница уже через четверть часа сцепилась языком с супругой плотника. И по секрету ей много чего рассказала. А та другой подружке. Само собой, с немалыми искажениями и дополнениями. Так что, когда вечером Марфа собрала всех обитателей вотчины, те представляли зачем. Другой вопрос, что представляли они себе каждый свое. И разброс этого «свое» был настолько сильный, что люди чуть драться не начали из-за споров.

После же того, как Марфа огласила радостные новости, люди зависли. Мало у кого их сведения совпали с теми, что произнесла хозяйка. И им показалось, что та их обманывает. Ведь не могут же слухи врать.

— Могут, — произнесла Марфа, прекрасно уловив настроения толпы. — Слухи могут врать. — И зачитала людям письмо, посланное ей супругом. Благо, что в нем не было ничего секретного и интимного. Андрей писал с таким расчетом, что письмо могут перехватить и использовать против него. Приватные вещи он предпочитал передавать лично.

Мужчины выслушали письмо с нарастающей хмуростью на лицах. Исподлобья поглядывая на своих жен и подружек. А те — краснели, бледнели и вообще от стыда не знали куда деться. Ведь их болтовня так исказила сведения, что жуть. Андрей тут уже был не граф, а князь, причем владетельный. И не Триполи, а Римский. Ну и так далее. Все что можно перепутать было перепутано и искажено. Из-за чего выходила полная петрушка. Собственно, Марфа и послушала эту болтовню, прежде чем выходить перед людьми да говорить. Оттого и поняла их удивление и раздражение. Да и за письмом послала, прежде чем к ним выходить.

— И кому ты сказала? — спросила она после той встречи у жены кузнеца.

— Ну… — потупилась женщина.

— Если бы я не догадалась, что ты побежишь болтать и не взяла с собой письмо, то ты выставила бы меня дурой перед моими людьми. А тут и до бунта недалеко.

— Госпожа, прости! — упала она на колене с нескрываемым ужасом в глазах. Марфа говорила холодно и спокойно. А особенной гуманностью она не отличалась. — Бес попутал!

— Попутал?

— Как есть попутал!

— Я ведь специально тебе сказала. Проверяла. Уж больно часто дурные слухи по вотчине ходить стали. — предельно холодно произнесла Марфа.

— Прости! — с ужасом в глазах воскликнула супруга кузнеца, страшащуюся не то потери своего положения «подружки» хозяйки, не то реальной расправы, которая та вполне могла учинить.

— Кому и что ты сказывала.

— Я?

— Да. Ты. — произнесла Марфа и начала вдумчивый допрос.

Ее реально уже допекли инциденты с дурацкими слухами. И ума ей вполне хватало чтобы понять — жена кузнеца и раньше считалась ее подружкой. Только вот слухов дурным не плодилось. Значит появился кто-то еще, кто их искажал. По дури или по злому умыслу — то не важно.

Начали искать.

Уже пару часов спустя Марфе удалось сузить спектр вариантов до нескольких человек. И они, на удивление, оказались не женщинами. Рабочими. Простыми рабочими, что трудились на изготовление кирпичей, прибыв с Тулы около полугода назад. Весной. Вроде как на заработки.

— Петр, — тихо произнесла хозяйка вотчины с очень характерным выражением лица.

— Их убить?

— Нет. Я хочу с ними поговорить. Мне интересно кто их сюда заслал. Вряд ли они настолько глупы, что сами такой дурью занимаются. Бери под белы рученьки и тащи сюда. Посадишь по разным комнатам. И охрану приставь. А потом по одному ко мне веди — поговорим.

— Их немного подготовить?

— Нет. Не стоит. Мало ли мы ошибаемся? А рабочие руки нам всегда пригодятся…

Захват рабочих вылился в проблему.

Заметив пятерку бойцов из охраны вотчины во главе с Петром, они тупо дали деру. Даже не пытаясь выяснить, кто и куда шел да зачем. Видно рыло в пуху было по самые ягодицы.

Петр сразу же организовал погоню. Однако толку она не принесла. Эти работнички укрылись в лесу, где, как позже выяснилось, у них имелась ухоронка. Лошадей там не было. Да и не могло быть. А маленькая лодочка имелась. На ней они и ушли в ночь по реке.

— Ты опросил тех, кто с ним жил и трудился? — выслушав слова Петра, поинтересовалась Марфа.

— Нет.

— Опроси. Я хочу знать, подговаривали ли они их к чему-то. Да и вообще — вдруг они о чем-то проговаривались…


[1] Продукты питания — это известный курьез. Продукция питания — это то, что получается в результате питания — продукция процесса. То есть, моча и фекалии. Однако этот оборот вошел в устойчивое употребление совсем в другом смысле.

Глава 4


1555 год, 15 октября, вотчина Андрея на реке Шат


Плотник Игнат зашел к Марфе и поклонился:

— Госпожа.

— Я рада, что ты не стал медлить и пришел сразу же. Присаживайся. — махнула она рукой на стул.

— Что-то случилось? — подавшись вперед, спросил он. — Я слышал, что вы искали Федьку с его подельниками, которые дурные слова болтали. Надеюсь…

— А что ты переживаешь? Или есть в чем сознаться?

— Нет, госпожа! Что ты! — замахал он руками. — Сам бы стервецам головы поотрывал. Их пригрели, накормили, крышу над головой дали, а они вот чего болтать вздумали! Но я их к себе хотел перетащить. Приметил — толковые в работе. Сама же знаешь — мне людей недостает. Многие видели, как я с ними много раз разговаривал. Вот и подумал, что они или кто иной мог меня оговорить.

— А они тебе гадостей не болтали?

— Нет, госпожа.

— Настороженность?

— Да. Ее они проявляли. Но я думал, что они ждут подвоха. Мало ли зачем я их зовут?

— Ясно, — кивнула Марфа. — Ты если еще такое заметишь — дай знать. Враги моего супруга подсылают своих людей, чтобы они портили жизнь и мне, и вам — его верным слугам. И своим скажи глядеть в оба. Ты ведь доволен своей жизнь и судьбой?

— О да, госпожа! Я и мечтать о таком не мог! Если бы твой супруг не пригрел меня, то я не пережил бы зимы. Кому нужен одноногий плотник в летах? — искренне и даже несколько горячечно произнес Игнат, руководящий плотницкой мастерской вотчины.

— Всем ли довольны твои люди?

— Всем, госпожа.

— Тогда сам смотри и их предупреди. Разбойники будут пытаться лишить нас этого дома, сытости и покоя.

— Уж будьте уверены — скажу.

— Хорошо. Но я позвала тебя не для этого.

— Я тебя внимательно слушаю, — охотно кивнул Игнат, довольный, что неприятная тема отложена в сторону. И подался вперед, пожирая глазами Марфу. В хорошем смысле пожирая. Хамства и уж тем более каких-то пошлостей сексуального контекста по отношению к молодой женщине никто себе не позволял. И он среди прочих. История о том, как эта хрупкая девица расправилась с татями гуляла среди обитателей вотчины. Обрастая легендами и совершенно немыслимыми деталями. Так что ее побаивались и лишнего себе не позволяли даже в игривой форме. Тем более, что прекрасно понимали КТО ее муж и что будет, если он в серьез расстроится…

Молодая графиня пригласила плотника первым. И, признаться, даже с ним не сильно понимала с чего начинать и как вообще строить разговор. Даже несмотря на то, что ничего экзотического Игнату поручать не требовалось. Слишком много мыслей, пляшущих в ее голове мешали сосредоточится…

Все дело в том, что пару дней назад к ней прибыл новый гонец. Доверенный человек мужа с отрядом сопровождения. И привез не только большое письмо, но и целый пакет различных бумаг, включая план работ, который необходимо было выполнить в вотчине.

Надо — значит надо.

Хотя, конечно, женщину задуманный размах мужа немало смущал. Ведь полным ходом все еще шло строительство крепости. И за год-другой его не завершить.

Понятно, что к осени 1555 года стены уже вымахали до пяти метров. Однако до плановых высот им было пока далеко. Да и крепость — это не только стены. Тот же портальный узел с двумя подъемными решетками, парой ворот, подъемным мостом и барбаканом чего стоит? А внутренние постройки? А дальнейшее укрепление рва и сооружения водоотводных путей? А перестройка цитадели? Дел — вагон, года на три-четыре интенсивных работ. И это — не говоря о работах в самой вотчине. Например, в перспективном плане имелось передовое укрепление на реке, защищающее мост через реку. И мост, кстати, Андрей хотел перестроить в камне. И причал. И дорогу от причала до крепости и моста…

Теперь же он присылал еще план работ. Новых.

Как их делать? Когда? Какими силами?

Марфа просто схватилась за голову и, наверное, полчаса просидела в ступоре после прочтения того письма. У нее имелись деньги, продовольствие и относительное спокойствие. Однако ей катастрофически не хватало людей. И откуда их брать, она не понимала. Приток какой-то шел, но совершенно ничтожный.

— Безумие какое-то… — тихо пробормотала она, когда убедилась, что никто за ней не наблюдает.

Впрочем, несмотря на раздражение и растерянность, она все же, выждав пару дней и все обдумав, взялась за дела. Решив, что муж не сильно расстроится, если она не справится, но вот если делать не станет вовсе, то точно разозлится.

Среди прочего муж требовал весной ставить цеха для ковровой и ткацкой мануфактур. А пока, за зиму, подготовить для них все необходимое. Станки там и прочее. Почти все из этого оборудования было либо деревянным, либо преимущественно деревянным. Поэтому то она Игната и пригласила. Плотник как-никак.

Андрею очень хотелось сразу начать использовать нормальные станки. Желательно с приводом от водяного колеса или еще какого-то двигателя. Однако выше головы он в текущей ситуации прыгнуть не мог. Ибо знал возможности своих людей. И покамест был вынужден ограничиться самыми простыми станками и оснастками, привычными для местности и эпохи. Может быть это и было глупо. Но по его подсчетам даже правильно организованные имеющиеся ресурсы позволяли провести настоящий прорыв…

— Я понял тебя, госпожа, — произнес Игнат, немало загрузившись, после того, как Марфа закончила перечислять сколько и чего нужно ему изготовить для этих мануфактур.

Он уже привык к тому, что Андрей требовал от него большие партии максимально одинаковых вещей. Плотник не понимал, откуда у молодого воеводы такая страсть. Однако выполнял его капризы. Обычно тот заказывал либо древки для стрел, либо клееные копья, либо щиты, либо еще что-то. Но все технически простые вещи. Сейчас же потребовал станки… пусть и очень простые. Но такие, что как братья-близнецы. Один в один. Та еще задачка…

— Сделаешь?

— А куда деваться? — почесал затылок Игнат.

— Следом будут и другие заказы.

— Ох… — покачал он головой, тяжело вздохнув. — С этим бы справиться. Сама же видишь, госпожа, дело непростое. Да и другими делами я загружен изрядно.

— Смотри, — произнес новоиспеченная графиня и протянула плотнику листок бумаги.

— Что сие?

— Домик для пчел.

— Чего?! — ошалело переспросил плотник.

— Улей или домик для пчел. Мой супруг узнал, что в землях магометан люди не бегают за пчелами, да не разоряют их гнезда, подобно нашим бортникам. Они ставят им домики и подселяют туда семьи пчелиные. Те там и живут. Как гуси или козы.

— Ну… — протянул Игнат.

— Понятно ли тебе, что нарисовал мой супруг?

— Он все очень понятно нарисовал.

— Сделаешь?

— Боже! Когда? — с нескрываемой жалостью в голосе взмолился он. — Когда мне это делать? Госпожа, ты уверена, что мне нужно делать эту шалость?

— Почему же шалость? — выгнула бровь Марфа. — И да, я уверена…

На листке, что она протянула плотнику, был улей Прокоповича[1]. Самый первый примитивный рамочный улей, изобретенный в 1813 году. Он не требовал ничего сверхъестественного. Ни проволоки, ни печатных восковых заготовок сот, ничего. По сути этот улей представлял собой ящик с откидной крышкой и низкими, широкими деревянными рамками, на которых пчелы сами формировали соты. Ясное дело — не аккуратные и бесформенные, но вполне подходящие для модульного извлечения.

Никаких особенных сложностей такой улей для Игната и его людей не представлял. Да, изделие непростое, но грубоватое, и лишенное всяких тонких или точно подогнанных деталей. Вопрос был только в том, кто и когда его станет делать. А ведь Андрей хотел к весне иметь пару десятков таких ульев, обещая прислать в вотчину бортников для ловли пчелиных семей и присмотром за ними.

Людей не хватало.

Просто не хватало.

Ведь заказ на изготовление двуколок для сотенного обоза, колес, щитов, пик, заготовок для стрел и так далее никто с Игната не снимал.

— Не могу.

— Можешь.

— Мои люди и так не продыхая трудятся. От рассвета до заката. Света белого не видят.

— Но им ведь за это исправно платят. И кормят. И обогревают.

— Все так, госпожа. Но когда им делать новые вещи, если они и те, что господин заказал не успевают сделать? Я к тем дурням и присматривался потому. У меня просто некому работать.

— Хорошо, — чуть помедлив, ответила Марфа, — давай сделаем так. Ты сегодня все пересчитай и хорошенько подумай. А завтра приходи снова. И я укажу, что именно можно покамест не делать.

— А господин мне за это голову не оторвет?

— Не оторвет. Ибо дела с ульем и станками действительно очень важны. Да и мое сие распоряжение будет. Так что с тебя никакого спроса.

— Ну разве что так…

Игнат ушел. Илья пришел. И снова трудный разговор. А потом еще один человек, и еще, и еще. И все требовались люди, а точнее рабочие руки.

Поэтому, завершив тяжелую цепочку бесед, Марфа засела за ответное письмо супругу. В котором доносила ему важнейшие сведения о том, что он «охренел в корень», «потерял связь с реальностью» и то, что для любых работ требуются люди, их выполняющие. И было бы очень неплохо, если бы он такой из себя умный, вместе с грандиозными планами, присылал вместе со своими указаниями еще и тех, кто трудится станет над их исполнением.

Без мата и явного хамства, но очень едкое и язвительное письмо получилось. В первую очередь из-за того, что супруга точно и детально описывала в нем, сколько у нее людей, их распределение по подразделениям и нагрузку, которая ложится на их плечи.

Дописала.

И отправила незамедлительно с людьми мужа, которые по ее просьбе дожидались ответа. Впрочем, без сильной надежды на успех. Она прекрасно понимала демографическую обстановку в Туле и ситуацию на рынке труда.

Людей в Туле и так-то было небогато, а после 1552 года их вообще стало шаром покати. Слишком уж сильно порезвились татары. Потихоньку, конечно, шло восстановление демографии. Но именно что потихоньку. И найти две-три сотни человек, без которых не обойтись, было тупо не где. А это — минимум. Так-то, конечно, людей требовалось больше…

— Ну что ты переживаешь? — успокаивала ее жена кузнеца. — Супруг твой не дурак. За что ему тебя ругать?

— Государь с него спросит, ежели не справится.

— Разве?

— Он написал — дело Государство! — назидательно подняла Марфа указательный палец. — Если бы это не было важно, то он так бы не писал.

— Разве Государь не ведает, что у супруга твоего людей для таких дел нет? — удивилась женщина.

— Разве это заботы Государя? — горько усмехнулась Марфа.

Супруга кузнеца промолчала, но нахмурилась. Ей очень не понравился ответ. Так как ума хватило сообразить — если что-то пойдет не так — спросят с их благодетелей. А там и до них доберутся. Разгонят. А оно им надо? В кой-то веке живут сытно и спокойно, без излишних нервов и унижений. При делах, при деньгах и уважении. Терять все это ей не хотелось совершенно.

Ушла.

Марфа же проводила свою подружку улыбкой. Она специально нагнетала и утрировала ситуацию. Так, чтобы эта болтушка донесла окружающим — нужно стараться. Очень стараться. Ибо леность и нерадение сейчас может сломать им их маленький и уютный мирок. Не в таких словах, конечно, однако с подобной сутью.

***

Ивашка сын Настасьи, бобыль и безотцовщина, поеживаясь от свежего октябрьского ветерка, вылез на причал у вотчины тульского воеводы. Ему было от рождения лет пятнадцать, наверное, во всяком случае, он не знал это наверняка. Да чего уж там? Он даже до пятнадцати сосчитать не мог.

Но паренька это мало заботило и печалило.

Как известно — самые счастливые люди — это идиоты. Они просто не в курсе своих проблем. Оттого и настроение им ничто не портит. Однако в затылок им дышат те особи homo sapiens, которые отличаются минимальным уровнем образования и кругозора. Все познается в сравнении. Если ты всю жизнь сидишь в дерьме и голодаешь, и не знаешь, что можно иначе, то это тебя вряд ли удручает. Вот и Ивашка не грустил, хотя ел последний раз вчера, да и то — не обильно.

Паренек повел носом и с точностью определил место, откуда несло чем-то съедобным. Туда и направился. Как оказалось — к кухне, где готовили обед для обитателей вотчины.

— Ты еще кто такой? — спросил, не допуская Ивашку слишком близко, один из местных.

— Работник хоть куда, — приосанившись, заявил парень и предательски заурчал животом.

— Работник? — усмехнулся собеседник, оглядывая дохлого парня. — И что ты умеешь?

— Да все что скажут делать, то и умею, — ответил Ивашка и скосился в сторону больших котлов, откуда доносились удивительно приятные запахи.

— Что я скажу, то и сделаешь?

— Сделаю.

— Тогда иди отсюда по добру по здорову.

— А чего это?

— Кто ты такой — я не ведаю. А к котлам кого попало не пускают.

— Так мне бы работу какую. Я все могу. Все делать буду.

Собеседник смерил этого «бухенвальдского крепыша» сомневающимся взглядом. Немного подумал. Осмотрелся. И крикнул:

— Эй! Сидорка!

— Чаво? — отозвался проходивший мимо паренек. Невысокий, но коренастый и видно — отъевшийся.

— Подь сюды.

— Дело какое? А то с меня Игнат шкуру снимет, если увидит, что я тут лясы точу попусту.

— Бери этого, да и иди к Игнату.

— Зачем?

— Вам же работники нужны.

— Работники. А этот доходяга чем нам поможет? Он такой сухой, что с бревном или веткой какой можно перепутать. На кой бес он Игнату?

— Ты отведи. Отведи. Скажи, что я прислал.

— Ну если ты прислал, — нехотя пробурчал этот Сидорка. Тяжело вздохнул. Смерил еще раз Ивашку взглядом. Сплюнул с явным раздражением. И пошел, сменив траекторию изначального движения.

— Ступай, — подпихнув в плечо Ивашку, произнес этот «местный».

Пареньку второго приглашения не требовалось. Он сглотнул слюну, обильно выступившую из-за аппетитных ароматов, побежал за Сидоркой. Тот даже не обернулся. Видно оценивал этого работника крайне низко.

— Ты не серчай, — затараторил Ивашка. — Я все делать буду. Все смогу. Вот увидишь.

— Оно и видно, — пробурчал Сидорка. — Все бы делал — не голодал.

— Татары, — тихо произнес паренек.

Сидорка остановился. Еще раз окинул его взглядом. Чуть помедлил. Подумал. И что-то для себя решив, произнес:

— Не отставай. Ежели я или кто из наших узнает, что шалишь — голову оторвем.

— Тык я со всем старанием.

— Делом докажешь. Хозяин наш сказывает — слова — это просто слова. Истинная молитва — она делом.

Произнес и пошел дальше.

— А как у вас тут? Кормят добре?

— Не жалуюсь.

— Обижают?

— Токмо за дело.

— А когда покормят?

— Ты еще и палец о палец не ударил. Куда спешишь?

В этот момент живот Ивашки вновь предательски заурчал, причем очень громко. Сидорка не оборачиваясь хмыкнул и добавил:

— Покормят. Коли Игнат решит тебя взять, то со всеми и пойдешь на трапезу.

— К тем котлам?

— Нет. Там кухня. Туда чужим нельзя. Петр еще по-доброму с тобой обошелся. Мог и в шею прогнать, и в зубы дать. Там еду готовят. Потом в трапезную несут, и мы все по распорядку ходим туда на прием пищи.

— А что же, сами не готовите?

— Зачем? Мы своим делом занимаемся. Повара — своим. Если плотник будет еще и с варевом играться, то что он успеет?

Ивашка шел следом за Сидоркой и засыпал того тысячей вопросов. Словно ребенок малый отца. А тот отвечал. Поначалу неохотно. Но потихоньку втягивался. Ему понравилось рассказывать о том, как в вотчине живут. Тем более перед слушателем, который вон как рот разевал да всему радовался и живо интересовался даже, казалось бы, малозначительными вещами.


[1] Пчелы были одомашнены человеком 2–3 тысяч лет до н. э. И содержались в неразборных ульях самого разного толка — глиняные кувшины, колоды и так далее. На западе Евразии такое пчеловодство практиковалось только в зоне Средиземноморской цивилизации, да и то ограничено. Остальная Европа и особенно ее восток практиковало бортничество — сбор меда диких пчел. Первый в мире разборный улей был изобретен в 1789 году был книжный улей швейцарца Гюбера. Первый в мире рамочный улей был изобретен П.И. Прокоповичем, открыв по сути веху современного пчеловодства, выведя его на качественно новый уровень.

Глава 5


1555 год, 21 октября, Тула


Вернувшись в Тулу и занявшись делами Андрей очень быстро столкнулся со все нарастающим саботажем. В целом люди были вроде бы не против. Но только он отворачивался — и что-то обязательно происходило.

Поначалу молодой воевода думал, что это просто совпадения. Но чем дальше, тем сильнее убеждался — против него кто-то ведет организованную подрывную деятельность. И вот, в полной мере убедившись в этом, он решил собрать всех ключевых жителей города, благо, еще небольшого, чтобы донести до них царевы указы. Те самые, которые специально возил в Москву, предполагая такой сценарий развития событий.

Собрались значит.

Глашатай начал зачитывать выдержки, но практически сразу что-то пошло не так. С мест начались выкрики. Причем явно провокационные, а то и унизительные. Что, дескать, врет все Андрей и это не царевы указы, а его выдумки. Ну и так, по мелочи. Даже свист изредка доносился.

— Тихо! — рявкнул в рупор Андрей.

Толпа замолчала. Но ненадолго.

— Я не вижу, кто шалит. — громко и отчетливо произнес он. — Но вы — видите. И знайте — если мы не выполним указов Царя, приговоренных Думой, то нам всем отвечать. Государь ослушников по головке гладить не станет. Особенно таких, что насмехаются над его волей.

— Ты ври, да… — выкрикнул кто-то с места, но закончить не смог — ему кто-то ударил или в зубы, или в живот, прерывая. Это спровоцировало мелкий дебош на местах, потому что у крикуна была группа поддержки, которая его прикрывала. Но сильно дебошир не шумел, скорее рычал на других и отходил, стремясь как можно скорее уйти из толпы. Ведь воевода его заметил и уже кивнул кому-то из своих людей, чтобы крикуна взяли.

Но не успел этот эпизод закончиться, как произошел другой. Новый выкрик мерзкого характера с другой стороны толпы. В этот раз он вполне удачно завершился. Однако все одно — спровоцировал ругань на местах. Из-за чего дебошира стало видно.

Еще один.

Еще.

Толпа норовила закипеть, и вся встреча перерасти в драку или, во всяком случае, потасовку.

И тут в дело вступил отец Афанасий.

Он со своими людьми прокричал вопрос о том, как люди воеводы живут в вотчине без церковного окормления.

— Так стены как возведу, так и за часовенку возьмусь, — охотно ответил Андрей. — А то ведь татары пожгут. А божье место негоже на такое поругание отдавать.

— А ранее как им быть? Ведь без причастия живут!

— Так присылай отче того, кого считаешь нужным. Его примут и обогреют.

И завертелось.

Агафон, Спиридон, Данила, Кондрат и прочие сторонники Андрея начали задавать вопросы. Вроде бы острые, но вполне конструктивные и интересные. Через что вернули интерес толпы к этому делу. Все-таки большинство понимали, что указы Царские. А уж кто и как их продавил — дело десятое. Ибо отказ их выполнять может закончится катастрофой. Вплоть до разгона полка и испомещения на этих землях других, более сговорчивых помещиков. Например, с Новгорода или Твери. А их самих при самом лучшем раскладе отправят под Казань или еще в каком-нибудь матерном направлении…

— Спасибо тебе, отче, — вполне искренне поблагодарил воевода городского священника, когда собрание закончилось.

— За что?

— Что волнения помог успокоить.

— Разве это волнения? — горько усмехнулся он. — Нет, сын мой, это не волнения. Это злодейство настоящее, что против Государя нашего и Церкви праотеческой идет. И я не имел права остаться в стороне.

— А церкви как это касается?

— Так вся власть от Бога. Ежели они против Государя выступают, то и значит, супротив Церкви идут.

— Мнится мне, что они не против Государя, а против меня.

— Тебя сюда кто поставил?

— Государь.

— Вот! А значит идти против тебя — идти против его воли. Да и Всевышний тебе явно благоволит. Тут как не поверни — все супротив них.

Андрей понятливо кивнул и, еще раз поблагодарив священника, пошел по своим делам. Сам же для себя помянув всю причудливость «симфонии[1]» и ее выверты.

Формула «Вся власть от Бога» казалась с одной стороны очень логичной, но с другой стороны, если крепко задуматься, пугала. Андрей ведь помнил о том, что в XX веке был такой «славный малый» — Адольф свет Алоизыч, между прочим — законно избранный Рейхсканцлер Германской республики. И у молодого воеводы как-то язык не поворачивался применить к нему эту формулу. Ибо если ТА власть была от Бога, то…

А уж сколько бед эта формула той же Византии принесла — не пересказать. Утрируя можно даже заявлять, что «симфония» стала одной из ключевых причин краха в целом довольно жизнеспособного политического образования Восточной Римской Империи. Просто из-за того, что внутренние потрясения, вызванные бесконечной чередой бунтов, дворцовых переворотов и прочих активных форм борьбы за власть, смогли компенсировать все то позитивное и созидательное, что было заложено в фундамент этой державы.

По сути даже османское завоевание Византии было связано не с военными их успехами, а с переходом византийской аристократии на сторону осман. А потом и духовенства. То есть, эпоха Палеологов завершилась крахом Империи не под ударами внешних врагов, а из-за острой идеологической дисфункции.

Андрей это знал. Хорошо знал. Имея перед глазами и катастрофу VII века, когда православные иерархи перебежали на сторону арабов в Египте, Палестине и Сирии. И катастрофу XV века. И многое иное. И везде, где церковь держалась «симфонии», творились совершенно чудовищные политические непотребства. Остальные тоже не без греха и идеализировать их не стоит. Но «симфония» без всякого сомнения усиливала и распаляла бедственное положение до крайности…

Посему и выходило, что иной бы на месте Андрея обрадовался, получив такую серьезную и своевременную поддержку. Иной, но не Андрей. Ибо молодой воевода ничуть не обольстился этим обстоятельством. Он прекрасно понимал — достаточно ему только оступиться, только навлечь на себя гнев Царя, чтобы тот же отец Афанасий выступил уже против. Ведь вся власть от Бога. И если ты ее потерял, то это явный признак того, что Бог от тебя отвернулся. И церкви не по пути с теми, кто впал в грех и потерял поддержку небес…

Выйдя из церкви Андрей сел на своего коня и вместе с сопровождением куда-то удалился.

— Не доверяет он нам, — тихо произнес, вышедший из коморки неприметный священник.

— Он никому не доверяет, — ответил отец Афанасий, провожая Андрея взглядом с добродушной улыбкой на лице. Он стоял в дверях церкви и хорошо наблюдался со стороны, а потому поддерживал нужный образ.

— Как можно жить, не доверяя никому?

— Ты его историю разве не знаешь?

— Его?

— Князья Ярославичи крест целовали на то, что не причинят Всеславу вреда, приглашая на переговоры. Но только он явился — взяли его в полон и бросили в поруб. Крестное целование преступили![2]

— Грех это великий, — безразличным тоном прокомментировал собеседник. — Но разве из-за этого следует не доверять никому?

— Один из тех Ярославичей — предок Государя нашего.

— К чему ты клонишь? — прищурился собеседник.

Отец Афанасий скосился на своего визави с едва заметной едкой улыбкой.

— Ты думаешь, что он… — мотнул тот головой.

— Ты думаешь, такое прощают?

— Но Государь — далекий потомок.

— Кровь от крови. Впрочем, до этого еще далеко. Но уже сейчас видно, куда Всеслав клонит.

— Государю он полезен. И если Всеслав не начнет первым, то…

— То это сделают за него. Людей, что считают его выскочкой — множество. Не все верят в то, что имеют дело с древним князем-чародеем. И они охотно вынудят Государя.

— Но ты этому чародею помогаешь. Почему?

— Всевышний вернул его на грешную землю. В этом нет никаких сомнений. Иначе бы он крестных знамений не творил, в церковь зайти не мог и святой воды чурался. А значит у него, — скосился отец Афанасий глазами наверх, — есть какие-то планы на князя.

— Он служит Государю. Верно служит. Но…

— И будет верно служить. — перебил его отец Афанасий.

— Но тогда я тебя не понимаю. Почему ты считаешь, что он постарается отомстить?

— Он — князь-чародей. Он умеет находить пути, неведомые многим.

— Но разве Всевышний не порицает чародейство?

— Но разве Андрей его использует? Ему хватает ума и знаний. Вполне хватает. Разве ты не ведаешь о том, как жители Киева его освободили из полона? Очень хитро и ловко вышло. Уверен — он и тут что-то такое затевает. Хотя иной раз мне становится боязно, что князь сорвется. Но видно крепкие обеты давал. Как он держится — не представляю.

— А жена его?

— А что жена?

— Что про нее скажешь?

— Она голыми руками трех татей разметала, которые хотели ее снасильничать. Двух убила, последний сбежал. Видно обетов там меньше дадено. Сам понимаешь — для молодой девицы такое немыслимо.

Неприметный священник присвистнул, явно потрясенный этой новостью.

— Так это правда?

— Правда.

Помолчали.

Наконец этот неприметный священник произнес:

— Так что мне сказать патриарху?

— Я сохраню верность Государю.

— Но ведь он пошел против церкви?

— Вся власть от Бога, — пожав плечами заявил отец Афанасий. — А пути Господни неисповедимы. Этот раскол без всякого сомнения печален. Но…

— Что?

— Власть султана нам всем, грешным, дана за грехи наши. Это испытание. Это наказание. Это проклятье.

— Ты думаешь, мы не молим Всевышнего, чтобы он просил нам грехи наши?

— Андрей как-то заметил, что Всевышний принимает только одну молитву — молитву делом. Это ересь. Но, ведь он вернулся оттуда, — мотнул головой отец Афанасий.

— Почему он не может лгать?

— Мы потеряли почти все. Египет, Палестину, Сирию, Анатолию, Фракию и прочее, прочее, прочее. Литва под рукой латинян и не далек тот день, когда и она откажется от истинной веры. Какие-то островки веры остались лишь на севере Балкан и тут. Если мы потеряем и их, то… — махнул священник рукой. — Почему? За что нам это? Что мы не так делаем? Неужели наши грехи настолько тяжелы?

— Неисповедимы пути Господни.

— Я как-то коснулся этого вопроса с князем. И он тогда ответил, что Всевышний дал нам свободу воли для того, чтобы мы сами ковали свое счастье, и сами решали — спасать нам свою душу или нет.

— Но как же воля Всевышнего?

— Ты полагаешь, что Всевышний заставил афонских старцев присягнуть султану прежде того, как пал ниц Василевс? — спросил отец Афанасий. — Андрей назвал это обычной изменой и трусостью.

— Но вся власть от Бога!

— Андрей горсткой воинов разбил большую армию. С хризмой на груди он повторил подвиг Константина Великого. Разве это не знак?

— Андрей — никто. За ним никто не пойдет. У него почти нет людей.

— Три года назад он был нищим сыном помещика с большим долгом. Без имени и положения. Сейчас он воевода Тулы. Граф. Крестоносец. И у него есть земля. Много. Три года. Всего три года. Тебя это не удивляет?

— Я… хм… я передам твои слова патриарху, — после долгой паузы произнес этот неприметный священник. — Но мой тебе совет — одумайся.

— Я буду молчать седмицу. Если по прошествии этого времени ты останешься в городе, я буду вынужден донести. А теперь ступай. Вечером будет служба. Мне нужно подготовиться…

Собеседник кивнул. И молча удалился, надвинув посильнее капюшон.

Андрей же тем временем встретился с купцом Агафоном, погрузившись в текущие дела.

— У отца Афанасия гости были, — между делом заметил купец.

— Что за гости?

— Как я понял священник.

— Как ты это понял?

— Он его никому не представлял. Но мои люди его видели. И он очень похож на священника.

— Ясно, — кивнул Андрей и нахмурился, а потом сменил тему. — Артамошка не объявился?

— Весточку прислал с посыльным. Он сумел нанять плотников в Новгороде и везет их сюда. В Москве задержались, но со дня на день прибудут.

— Много?

— Дюжины три. Много старых да малых.

— Сойдет. А что по остальным?

— Также примерно. Две сотни мастеровых с ним идет. В Новгороде под зиму работничков хорошо набирать. Дел мало. А кормиться тяжело.

— Если все чин по чину приведет — уговоренные деньги ему выдай. Только смотри, чтобы вместо дельных людей простых селян али посадскую бедноту не пригнал.

— Уж я проверю, будь уверен.

— А у нас как с кормами?

— Все закупил. Но доставят ли до льда — не ведаю.

— А кто ведает? — нахмурился Андрей. — Людей в городе много. И голод мне не нужен.

— Токмо Всевышний о том ведает, — пожал плечами Агафон. — Если воду льдом затянет, струги не пройдут.

— Пошли навстречу людей. Первый лед тонкий. Его можно бить и ломать. Тяжело. Но зерно нужно провести в город. Сам знаешь — на зиму большие работы задуманы. И работников нужно кормить.

— Понимаю и сделаю все возможное.

— Очень надеюсь. Сколько удалось сговорить крестьян да бобылей?

— Пока немного. Но ближе к Рождеству сами потянутся. Голод — не тетка.

— Почему? Не успел или что-то помешало?

— Они не шибко верят в твои обещания. Слава у тебя дай боже. Но… — развел руками Агафон.

— Понимаю…

Андрей еще немного с ним поболтал. После чего отправился в свои палаты. Вечерело. А дел еще хватало. Самых разных.

Например, читая очередное письмо супруги, он с удивлением обнаружил в общей логике экономического развития своей вотчины огромную дыру. У него не имелось банальной лесопилки, что распускала бы бревна на доски и брусья.

Мелочь. А очень важная мелочь. Из-за которой многие работы тормозились и усложнялись. Ведь доски вытесывались из колотых половинок и долей бревна. Долго и весьма непродуктивно.

Понятно, что тесанные доски получали несколько прочнее пиленных. Но и кардинально дороже, как по деньгам, так и по человеко-часам. И это срочно требовалось исправить. И не только это.


[1] Симфония — политический постулат поддержки текущей власти, которого придерживается православная церковь, вслед за изначальным никейским христианством. Проявлялся через тезис «Вся власть от Бога».

[2] Здесь описана реальная летописная история, связанная с борьбой Всеслава Полоцкого с Ярославичами.

Глава 6


1555 год, 2 ноября, Тула


Раннее утро.

Еще темно, но петухи успели основательно разбудить всех в округе. Так что на литургию успели даже те, кто желал бы ее проспать. Хочешь не хочешь — проснешься, когда всякого рода пернатые динозаврики[1] надрываются и орут в течении достаточно длительного времени.

И Андрей тоже проснулся, хотя с удовольствием бы прогулял сие мероприятие. Но, увы, не мог. Он ведь теперь воевода городского полка и не мог преимущественно сидеть в своей вотчине. Очень хотелось, но обстоятельства не позволяли. Из-за чего парень отчаянно рефлексировал.

Постановка его воеводой — логичный и закономерный итог деятельности. Рано или поздно это должно было произойти. Во всяком случае, если бы он не совершал серьезных промахов.

Понятное дело, были и другие варианты, но этот сценарий среди прочих — вполне себе жизнеспособный. И он к нему психологически был готов. Однако все это произошло слишком быстро. Катастрофически быстро. Из-за чего завершить основные преобразования в вотчине Андрей просто не сумел. Отчего немало терзался душой.

И дело не в идейности или еще чем-то таком. Нет. Вотчина — это его тыл. И он банально опасался выходить в большое плавание, не имея за спиной надежной гавани — места, куда можно было бы вернуться и укрыться, спрятавшись от невзгод.

В этом плане он сам себя сближал с Петром Великим, который, как известно, любил браться за все на свете и ничего до логического финала не доводить. Даже флот — любимое его детище, развалился практически сразу после его смерти.

Андрей это понимал и нервничал, рефлексировал. Сильно рефлексировал. Очень сильно.

Что он хотел от жизни? Строго говоря — тишины и сытого покоя.

Наивным дурачком парень не был, поэтому не тешил себя мыслями о том, что такое ему когда-нибудь перепадет. В здешнем «историческом ландшафте» даже Цари вынуждены постоянно и очень активно шевелиться, чтобы не выпасть «с корабля современности». Вот и Андрей не был исключением. Все вокруг было слишком подвижно, мобильно и нестабильно. Из-за чего каждый новый год вынуждал его активно шевелиться. И чем больше он барахтался, тем сильнее приходилось работать локтями.

Во всяком случае — пока.

Он ведь до сих пор был независимым игроком на политическом поле Руси. Ну, условно независимым. И если поначалу, будучи мелкой сошкой, он мало кого интересовал. То теперь, взлетев вверх, он вошел в более серьезную лигу. Лигу, в которой нельзя быть одному. Лигу, в которой его старые связи с родичами не стоили ничего, ибо те люди попросту не имели нужного политического веса. А потому их вроде, как и не было…

В идеале-то, конечно, Андрей с огромным удовольствием сел бы у себя в вотчине и занялся бы хозяйственными делами. Выставляя на службу должное количество всадников и не выезжая самостоятельно под предлогом плохого самочувствия. Лет десять-пятнадцать такой жизни и его из вотчины уже будет не сковырнуть. Никому и никак.

Но, увы, никто бы ему такого не позволил.

Поэтому ему, волей-неволей нужно было потихоньку втягиваться в большую политику. Вопрос только как это сделать?

Навязываться Захарьиным он не желал. Те хоть и не чурались общения, но держали дистанцию. Видимо не спешили и ждали развития событий. Их положение было хоть и сильным, но шатким. Из-за чего они опасались ввязываться в рисковые предприятия.

Единственным человеком из столицы, с которым у Андрея сложились рабочие, теплые отношения, оказался Иван Шереметьев. Но он был всего лишь боярином. Влиятельным, но боярином. Чего совершенно не хватало.

А в той «банке с пауками» имелись ТАКИЕ хищники, что даже многоопытный Царь опасался с ними связываться. И парню рано или поздно придется иметь с ними дело. И самому лязгать челюстью достаточно громко и опасно, дабы даже мысли сожрать его у них не возникало. А для этого требовались союзники. Осталось придумать — как их найти.

Но это отдаленный пласт забот. До него можно банально не дожить, потому что, по мнению Андрея, Царь назначил его воеводой для того, чтобы потихоньку начать отрывать от земли. Сначала сдернул с вотчины, видимо осознав к чему там все идет. Потом в качестве награды переведет куда-нибудь подальше. С повышением, само собой. Но разрывая установившуюся крепкую связь молодого воеводы с обитателями Тулы. Что будет дальше? Бог весть. Но однозначно парню придется не сладко, крутясь на чужбине в серьезной партии и без своих людей…

Андрей понимал всю мрачность и опасность сложившейся обстановки. Поэтому старательно работал. Много. С головой и душой уходя в дела. Чтобы не только поручения Государя выполнить, но и себя не забыть. Пока есть время на это. Из-за чего потерял бдительность, слишком погрузившись в дела…

Итак — церковь.

Андрей, будучи воеводой города, вошел в нее и стал на самое почетное место — подле ворот, ведущих в алтарь. Настолько близко, насколько вообще ритуальная часть позволяла приблизиться.

Его окружили старшины полковые и наиболее влиятельные люди города. Дальше встал люд попроще. Обычные же обыватели в церковь даже не вошли — она их попросту не вмещала из-за своих скромных размеров.

Началась литургия.

Долгая служба. Которая и в XXI веке велась часа два по, как говорят, сокращенному «сценарию». Здесь же это все шло долго и совершенно не интересно для Андрея. Поэтому он погрузился в свои мысли и механически крестился, когда это делали все вокруг.

Неизвестный вошел в церковь спокойной и уверенно. Слишком уверенно для простого человека. Но его никто не знал. Однако этот человек не тушевался и все вокруг думали, что делает, значит имеет право. Тем более, что одет он был прилично. Можно даже сказать — богато. Поэтому мужчина смог достаточно спокойно достигнуть той части церкви, где стоял Андрей.

— Куда прешь?! — прошипел Данила, дядя Марфы.

— Важное дело, — чуть скривившись ответил этот незнакомец и двинулся ближе к Андрею.

Спиридон, что стоял рядом, услышал эти слова. Однако уточнить не успел — события начали развиваться слишком быстро.

Незнакомец выхватил из одежды кинжал и ударил им Андрея.

Снизу-вверх. Стараясь вонзить его под ребра.

Однако стоящий рядом Кондрат успел среагировать и толкнул нападающего. Из-за чего кинжал лишь чиркнул воеводу по ребрам.

Но нападающий не растерялся.

Он отмахнулся, зарядив Даниле по лицу локтем. И попытался ударить Андрея кинжалом уже сверху-вниз, метя в основание шеи.

Но и этот удар не удался.

Воевода начал разворачиваться и чуть уклонился. Из-за чего кинжал вонзился ему в плечо, пронзив мягкие ткани вдоль кости.

Нападающий попытался выдернуть свое оружие и ударить еще раз. Но не удалось. Не успел. На него навалились окружающие.

— Ты сдохнешь тварь! — прорычал этот незнакомец. — Сдохнешь!

Андрей медленно развернулся, пошатываясь. И извлек кинжал из своего левого плеча.

При этом на его лице не дрогнул ни один мускул.

Снова шоковое состояние. И снова контроль над телом ослаб. Однако и болевые ощущения тоже отошли в сторону, став достаточно эфемерными и глухими.

— Этот кинжал освящен в Иерусалиме! И рана, нанесенная им, отправит тебя прямиком в Ад!

— Посеребрен. — тихим голосом констатировал Андрей. — Глупо…

— Скоро ты сдохнешь! — воскликнул этот незнакомец.

— Печет рану, — констатировал Андрей. И принюхался к кинжалу. — Яд? Подлый поступок.

— Это не яд! Рану печет от того, что кинжал освящен.

— Серьезно? — еще раз принюхался к кинжалу Андрей. — А почему пахнет ядом черного скорпиона? Кинжал, я полагаю, освещали в нем?

Молодой воевода импровизировал. Он не знал, какой именно яд использовали. Однако и оставлять просто так россказни о действии на него освященного оружия не стал.

— Это не яд!

— Яд. А ты — глупый дурачок, которого провели.

Андрей шагнул в сторону и пошатнулся.

Печь руку начинало сильнее. И сознание начало уплывать все отчетливее.

— Как тебе помочь? — спросил Кондрат.

— Мне нужен покой. И рану перевязать нужно, чтобы крови много не потерял. — тихо прошептал Андрей.

И медленно пошел вперед, через толпу расступающихся людей.

— Проклятое умертвие! — выкрикнул нападающий и захрипел от полученного удара. Соратники Андрея в этот раз решили не давать ему слова.

Парень же остановился. Развернулся. И тихо спросил:

— Зачем вы покрыли кинжал серебром?

— Чтобы ты сдох!

— Это понятно. Но ведь это не логично. За кого вы меня приняли? Серебро ведь действует только на ликанов и масанов. Для остальных серебро не опаснее железа.

Тишина.

— Яд, серебро и, если ты не врешь, освящение. Бред. Какой же бред. Явно лукавый нашел слабоумных…

В этот момент Андрей покачнулся.

— Ты скоро отправишься в Ад!

— Мне бы твою уверенность, — вяло усмехнулся Андрей.

Уронил кинжал.

И медленно побрел из церкви. Духота становился более вязкой и навязчивой. Поэтому свежий воздух был остро необходим.

Он шел пошатываясь. Но все-таки двигаясь самостоятельно.

— Господи Иисусе! — воскликнул кто-то на улице.

— Вот так, други мои, — произнес Андрей, — литургия иногда бывает опасна. Происки Лукавого могут настигнуть тебя где угодно.

— Что случилось?

— Какая-то тварь попыталась убить меня в храме во время службы отправленным оружием.

Сказал.

И снова пошатнулся. В этот раз намного сильнее. Из-за чего окружающие бросились к нему и, подхватив под ручки, поволокли в покои.

— Скоро он сдохнет… скоро… — произнес неизвестный с горящим взглядом.

— Вяжите его и тащите в поруб! — распорядился отец Афанасий.

— А если он принял яд? — возразил кто-то из толпы. — Сдохнет же там в скорости.

— А с чего ты взял, что он яд принял? — спросил отец Афанасий.

— Да что вы телитесь?! Прибить тварь и вся недолга! — воскликнул кто-то из стоящих в церкви.

— Пытать! Пусть признается во всем!

Незнакомец же внезапно выкрикнул:

— Дело и слово Государево!

— Проклятье! — прорычал Данила.

Все прекрасно понимали, что этот мерзавец пустословит. Что просто тянет время. Однако ключевая фраза была произнесена публично. Она означала, что этому человеку есть что сказать важного по делам, касающимся самого Царя. И говорить он будет только кому-то влиятельному. Особенно учитывая обстоятельства — ведь покушение на убийство самого воеводы.

Понятно, что врет. Но тот, кто теперь его тронет — окажется в руках своих политических противников. Потом, после допроса — его можно будет хоть на ленточки порезать. Живьем. А пока…

— Крест целуй о том, — вышел вперед отец Афанасий.

Незнакомец замялся.

— Ну? Крест, говорю, целуй. Сам знаешь, если крестное целование нарушишь — то грех великий, ибо Иисусом нашим Христом клянешься.

Священник подошел почти в упор к этому незнакомцу и протянул ему крест. Тот скривился. Несколько секунд помедлил. А потом плюнул в лицо отцу Афанасию.

Расчет был верен.

Выпил этот злодей яд или нет, но смерть ему грозит верная. Вопрос лишь времени, причем не очень большого. А умирать с нарушенным крестным целованием страшно любому верующему человеку. Это ведь верная дорога в ад.

В общем — этого мужчину скрутив потащили из церкви, чтобы допросить со всем пристрастием. Прямо через толпу. Однако, когда его вытащили наружу, оказалось, что тот уже особо и не дергается. Кто-то по пути в этой давке умудрился пырнуть убийцу кинжалом куда-то в ливер пару раз.

— Кто тебя нанял? — четко и ясно спросил отец Афанасий. — Ответь и я отпущу грехи твои.

— Иди… к черту… — прохрипел умирающий, мерзко улыбнулся и спустя несколько секунд издох.

— И кто это сделал? — громогласно спросил Кондрат.

— Надо всех осмотреть! — также громко произнес Данила.

— В этом нет нужды, — возразил отец Афанасий, указав на второй кинжал, что валял на полу церкви. И также, как и первый, он имел окровавленный клинок.

Новость о покушении разлетелась по городу в считанные минуты. Беспроводное радио просто. Сарафанное. Однако в церкви, после ухода людей, напряжение не спало:

— Что это был за человек? — с вызовом спросил купец Агафон, подойдя вплотную к отцу Афанасию.

— Кто?

— Что у тебя гостил. Кто он? Почему ты его скрывал?

— Ты меня подозреваешь?

— А кого? В этой церкви Андрея убили! А ты здесь всем заправляешь!

— Он еще жив.

— Я знаю, что такое яд черного скорпиона. Слышал. Если он выживет — будет чудо.

— Значит нам нужно молится всем об этом чуде.

— Ты от ответа не уходи. Кто у тебя гостил?

— Человек Царьградского патриарха.

— И почему ты его не выдал воеводе?

— Потому что он его не касался. Он пытался склонить меня к измене патриарху Сильвестру. Я велел ему убираться. И если он этого не сделает, то я донесу на него.

— Ты понимаешь, что натворил?! — прорычал на него Агафон.

— Не смей повышать на меня голос! — прошипел отец Афанасий. — Я сам за Андрея голову оторву любому!

— Ты сначала приютил у себя латинянина-соглядатая. Теперь еще одного врага пригрел на груди. Ты хочешь, чтобы я пошел и все рассказал о том, что это ты причастен к убийству нашего воеводы?

— Он жив!

— Он отравлен! И с таким ядом не живут! Я слышал про него!

— Андрей — не простой человек.

— У него простое тело.

— Что ты хочешь?

— Ты ведь с самого начала его невзлюбил. Когда еще не знал, кто он. Почему? Что он тебе сделал?

— А то ты его полюбил. Сам же как липку ободрал. Сказывают, что чуть не убил.

— Чуть — не считается. Жадность — грех. Но я ее обуздал. А ты — нет. Как не любил Андрея, так и не любишь. Зло на него таишь и творишь.

— Не я ли надысь остановил толпу от волнений?

— Это и в твоих интересах!

— Что ты от меня хочешь?!

— Я хочу, чтобы ты признался и назвал подельников.

— А то что? Напишешь Государю на меня донос?

— Нет. Я просто выйду сейчас из церкви и сообщу полковым, что убил Андрея твой подельник, которого ты укрываешь. И ты будешь объясняться уже с ними.

— Ты дурной? — с отчаянием в голосе спросил отец Афанасий. — Я последний человек в городе, который желал смерти воеводе. Или ты, дурья твоя голова, думаешь, будто кто-то еще в состоянии достать денег на строительство каменной церкви? Большой каменной церкви! Зачем мне его убивать? ЗАЧЕМ?!

— Не знаю, — покачал головой Агафон.

— Хочешь, я крест поцелую в том, что не причастен к нападению. И не ведаю кто и зачем это сделал. Хочешь?

Агафон покачал головой и отвернулся к алтарю. Перед воротами, ведущими к нему еще не убрали кровь воеводы.

— Я не знаю, что и думать, — тихо добавил купец. — Этот убийца ведь не один был. В церкви находились его подельники. И они — уважаемые люди. Еще и ты с этим…

— Мы все растеряны, — осторожно произнес священник. — Главное сейчас не делать резких поступков.

— Боишься?

— Боюсь, что мы упустим заговорщиков. Они ведь теперь начнут действовать открыто.

— Ликаны и масаны, кто это? — сменил тему купец. — Никогда о них не слышал.

— Если бы я знал. Но очевидно, что-то дурное, раз для них серебро губительно.

Агафон молча встал и не прощаясь вышел. Понурый. Афанасий же, бледный как мертвец, проводил его до дверей. И с огромной тревогой смотрел за тем, как тот проходит между помещиков. И молчит. То есть, не обвиняет священника во всех смертных грехах.

А одно слово могло возжечь пожар. Ибо настроения среди помещиков были такие, что они любого бы растерзали, если узнали о причастности этого любого к нападению на их любимого воеводу. Даже те, кому Андрей не сильно нравился, помалкивали…


[1] Птицы (класс aves) относятся к группе целурозавров, то есть, формально являются разновидностью динозавров.

Глава 7


1555 год, 7 ноября, Москва


— Что там дальше? — устало зевнув, спросил Иоанн Васильевич.

— Государь, — вкрадчиво произнес дьяк, — от твоего верного слуги грамотка пришла.

— Что за грамотка?

— Предупреждает тебя о том, что воевода тульский на тебя хулу возводит.

— Опять? Что в этот раз?

— Пишет, что Андрей болтает, будто бы ты Государь, не настоящий. Ибо не в силах сам титулы дарить. И Кесарь ромейский в том тебя выше непревзойденно. Да и не Кесарь, а даже простой баронишка ляшский или мадьярский.

— А кто прислал сию грамотку?

— Князь Белевский[1].

— Это где же он услышал, что Андрей болтает? Сидит же безвылазно в своем городишке. Али слухи какие повторяет словно баба базарная?

— Того мне не ведомо и в грамотке не писано.

— А грамоток то много уже… ой много… и во всех одно и тоже. Словно кто-то один их где пишет, да от чужого имени рассылает. Чудно.

— Так можа и правда болтает? Дыма без огня не бывает. Человек он лихой.

— Лихой, но не дурной. Не забывай — он в прошлом князь. Правнук Владимира Святого. И не абы какой, а многоопытный. Он правил больше, сколько тебе лет. И не в тиши сидел, а в лихое время престол держал. А посему такое болтать не станет. Ибо не дурак и в делах державных смыслит немало. И в том, что его недруги охотно сие донесут до моих ушей.

— Но пишут же… — почесал затылок дьячок. — Неужто брешут?

В этот момент в дверь постучали.

— Кто там? — спросил Иоанн Васильевич.

Вошел слуга.

— Что случилось? — нахмурившись поинтересовался Государь.

— Срочное известие из Тулы.

— Из Тулы? — оживился дьяк.

— Да. — произнес слуга и протянул грамотку Царю. Тот кивнул дьячку и тот ловко ее подхватив, сломал печать и начал читать.

— … на слугу твоего верного, воеводу тульского в храме Господнем напали и пытались зарезать…

— В храме?

— Да, отец Афанасий пишет, что в храме. Еще он пишет, что кинжал был отравлен. Отчего рану сразу стало жаром томить.

— А ныне что? Жив ли?

— Грамотка сия пятого дня писана. Времени много утекло.

— А ты говоришь, что пишут… — покачал головой Царь. — Не мил он кому-то вот и пишут. А тот князь Белевский, он… хм… Интересно, где Андрей ему дорогу перешел и в чем?

Дьяк и слуга промолчали. Они заметили, как Государь погрузился в размышления, и не хотели его отвлечь ненароком. Дьяк едва заметно кивнул, дескать, уходи. И слуга тихонько удалился. Его задача заключалась в том, чтобы передать грамотку. Участвовать в разборе значимых государственных бумаг далее ему было неуместно.

Царь же думал о том, кому могло понадобиться изводить Андрея. Где наветом, где прямым убийством. Ведь не такая большая птица. Зачем? Или все-таки большая и он что-то не знает?


***


Тем временем в Туле отец Афанасий стоял у парня над душой.

— Сын мой, тебе нужно исповедоваться и причаститься.

— Не нужно.

— Ты умираешь и должно перед Всевышним представать с легкой душой.

— Нет никакого смысла перед смертью исповедоваться и причащаться. Если ты жил как дерьмо, то думаешь, раскаяние перед смертью что-то изменит? Нет. Только усилит твою вину, ибо добавит к ней еще лукавство и трусость. Натворил дел — имей смелость отвечать.

— Но… — начал было возражать отец Афанасий и осекся. Он вспомнил кто перед ним. И уж кто-кто, а человек, вернувшийся оттуда точно знал, что имело смысл, а что нет.

— Так может и истинная вера не имеет смысла? — с некоторым подвохом поинтересовался отец Афанасий.

— Я не хочу об этом говорить.

— Отчего же?

— Мои слова могут навредить тебе.

Священник нахмурился.

— Неужели все настолько идет в разрез с писанием?

— Я могу сказать тебе очень немногое. Первое — каждому по вере его. У каждого человека свой рай или ад. Второе — важны только дела. Если слова не подкрепляются поступками, то это ложь и лицемерие. Какой бы истовой не была молитва, но, если за ней не следует поступок, она пуста. Как и раскаяние. Слова — это просто слова. Все остальное я не желаю обсуждать.

— Я… я понял. Может быть все же исповедуешься и причастишься?

— Если люди так требуют выполнить ритуал…

— Таинство, — поправил его отец Афанасий.

— От изменения названия суть не меняется. Так вот, если они требуют выполнения таинства, то просто скажи им, что все сделал. А я подтвержу. Но в грех лукавства не вводи меня.

— Хорошо, — кивнул отец Афанасий. Посидел немного рядом. А потом спросил: — А кто такие ликаны и масаны?

— Я не хочу это обсуждать.

— Но ты эти слова произнес. И люди в недоумении. И спрашивают меня. Если ты не ответишь, то они сами что-то придумают. А это…

— Ликаны, — перебил его Андрей, прекрасно поняв, куда клонит священник, — это народ оборотней. Масаны — другой народ, для которого употребление чужой крови — основа жизни. Их считают проклятыми. Но как на самом деле — не ясно. Их ОЧЕНЬ мало.

— Ликаны это волколаки?

— В том числе. У ликанов много родов. Берендеи, кицуне и многие, многие иные. Люди просто впервые познакомились с волками, поэтому по ним и прозвали остальных.

— Ты, я вижу, недурно во всякой нечисти разбираешься.

— Я люблю послушать и неплохо запоминаю чужие слова.

— Разумеется.

— И из того, что я слышал могу так сказать — нет ничего страшнее на земле, чем человек. Ибо его сердце может быть чернее, чем у самого страшного чудовища. И за приятным, благообразным обликом может скрываться ТАКАЯ мерзость, которую и в ад отправлять неловко.

— Отчего?

— Жалко. Ад жалко.

Священник нервно усмехнулся и кивнул.

— Все отче, ступай. Дай мне подремать. Может быть усну. А сон в моем состоянии — лучшее лекарство.

— Да, конечно. — произнес он, вставая. — Мы будем молиться за тебя.

— Лучше не молится. Лучше смотреть в оба. На меня покушались. Если злодеи поймут, что я иду на поправку, или услышат о том, то постараются что-то еще предпринять.

— Я понял тебя, — кивнул отец Афанасий. И еще раз попрощавшись, пожелал здоровья и удалился.

— Как он? — донеслось из-за двери.

— Шутки шутит, — ответил священник. — Мню, выкарабкается.

И все загалдели. А дальше дверь уже нормально прикрыли и толком их расслышать оказалось проблематично. Поэтому Андрей смог снова погрузиться в свои размышления.

Был он отравлен или нет — не ясно.

С его телом творилась какая-то нелепица. Снова, как и тогда после битвы у Селезневки он ослаб. Настолько, что первые пару дней едва двигался.

Да и сейчас, спустя пять дней, выглядел умирающим лебедем, что бесило неимоверно. Тем более, что рана на руке дала неприятные осложнения. Туда попало несколько фрагментов ткани, и она воспалилась. Промыть узкий и слепой колотый раневый канал не представлялось возможным. Поэтому он распорядился разрезать ему мышцы плеча, дабы прочистить воспалившуюся рану.

Понятное дело, что он сам перед этим крепко напился и велел себя привязать. А нож, которым, резали не только наточить остро, но и дезинфицировать кипячением. Да и перевязочный материал после…

Наверное, можно было бы сделать эту операцию как-то проще и изящнее. Но Андрей не являлся хирургом, тем более полевым. А учитывая оснащение тут требовались навыки именно его. Поэтому пришлось идти на этот шаг, приглашая палача. Ведь в эти годы только палачи могли проводить достаточно адекватные операции просто в силу опыта.

Вся эта возня с раной не добавила здоровья и бодрости. Тем более, что в лечебной практике этих лет воспаленная рана — это верный билет на тот свет. Вот священник и дергался. И не только он.

Нападение в церкви.

Для каких-то людей из XXI века это могло бы показаться дикостью. Ведь верующие же люди жили в XVI веке. Как они посмели проливать кровь в святом месте? Однако на практике это случилась сплошь и рядом. Даже в Византии, на что уж религиозной. Того же Императора Льва Армянина зарезали прямо в Святой Софии во время рождественской службы. Да и у латинян с этим никаких проблем не было — вон миланского герцога век назад прибили именно в церкви. И как прибили! Там целый бой шел!

Расслабился Андрей. Потерял бдительность. Забыл, что в церкви нужно особенно держать ухо востро. Ведь туда в доспехах не ходят.

Теоретически, конечно, он бы мог изготовить кольчугу из очень мелких колец, да носить ее под одеждой в такие места. Но толку? Его били стилетом для которых такая защита не представляет никакой преграды. Что есть ее, что нет. А если узнают, что воевода ходит в церковь в кольчуге, то потом он от этого позора не отмоется…

Кто отправил убийцу? Вопрос.

Андрей не понимал и не мог даже предположить.

Со слов убийцы он был как-то связан с Константинопольским патриархатом. Но верить ему нет никаких оснований. Очевидно же — фанатик. А такими часто управляют словно детьми. Поэтому кинжал ему мог вручить кто угодно, наврав с три короба. Отец Афанасий его не знал. Так что убийца прибыл в город прямо перед покушением. Однако Андрея видел и знал, где искать. То есть, в городе, без всякого сомнения, у него имелись подельники.

И тут поднимался вопрос. А эти подельники кто, и кто за ними стоит? Просто местные кадры, недовольные Андреем? Вряд ли. Потому что в таком раскладе они бы не решились бузу бузить, зная о приговоре Думы. Значит началась большая игра. Но кто и из-за чего Андрея заказал?

Формально парень был фигурой невысокого полета.

Формально.

На деле из-за событий 1554–1555 годов засветился по полной программе. На всю Русь засветился и далеко за ее пределами прославился. Привлек к себе внимание Царя Руси, Султана Османов и Императора Священной Римской Империи. Вероятно, и других, но этих точно.

Не каждая муха так громко жужжит.

А он еще и вонял словно опытный, матерый клоп. Иначе победу при Гоголе и не назвать. Шутка ли? Крестоносец разбивший многократно превосходящее войско. О том, что латинские крестоносцы раз за разом терпели поражение от османских войск, Андрей прекрасно знал. И понимал, что Карл V постарается эту победу раскрутить как можно громче. Просто для того, чтобы поднять настрой и боевой дух своих людей. Ведь можно же осман бить. Ведь не непобедимы они. Ну и так далее. Стандартный пропагандистский ход самого естественного, можно даже сказать природного толка.

Кому было выгодно устранение Андрея?

Султану. Тот бы с удовольствием снял головой дерзкому кафиру. Но Сулейман не подсылал убийц так подло. Во всяком случае, Андрей, когда читал про него, ничего подобного не встречал. Да и оставлять след, явно ведущий к нему, не стал бы, даже если решился на такой поступок.

Значит кто-то иной. Но кто?

Курбский? Мерзкий тип, но он вряд ли смог бы организовать так быстро не самую простую операцию. Да и люди у него тут свои не факт, что имелись. Зачем они ему тут? Не его область интересов.

Тогда кто?

Андрей терялся в догадках.

В то, что это местная инициатива, парень не верил. Это была явно какая-то значимая сила со стороны. Тем более, что покушение сие второе. И первое сотворили на броде у Каширы. Место удобное, но тульские диссиденты вряд ли бы там сумели развернуться. Понятно, рассыпать чеснок можно быстро. Но каширские же видели тех, кто шел перед Андреем. И не признали в них никого из знакомых. То есть, тульских служилых там не было. Да и вообще — с окрестных земель.

Царь?

Вряд ли. Ему такой способ устранения не нужен. Достаточно пригласить в гости тихо взять под стражу, сославшись на донос. А потом нечаянно заморить голодом в холодной. И демонстративно наказать парочку слуг, которые де воровали и не давали заключенному еды. И это, не считая возможности просто Андрею голову оттяпать, насильно забрить в монахи, а также целый вагон иных способов избавиться от неугодного воеводы. На любой вкус и цвет.

Гранд политик начался.

Второе покушение после занятия должности воеводы. Что дальше?

Андрей нахмурился своим мыслям, но ненадолго. Притомился он от разговора со священником. Оттого и заснул. Но покоя сон не принес, потому как увидел там парень ужасный сон. Кошмарный просто. Будто сидит он дома на диване в далеком будущем и смотрит сериал «Ведьмак». И выключить нельзя, и уйти, и даже глаза закрыть. А впереди его ждут финал сериалов «Викинги» и «Игра престолов». И по вновь по кругу до самого утра…

— Жар у него, — тихо констатировал отец Афанасий, заглянувший в помещение к спящему воеводе. — Вон какой крупный пот на лбу проступил.

— И мечется болезный, — также тихо добавил Кондрат. — Не иначе бесы его во сне терзают.

— Нам всем нужно молится о его здравии. Всем. Может быть Всевышний прислушается к нашей мольбе…


***


Игнатий Лойола еще раз прочитал письмо и посмотрел на брата Доминика.

— Вы уже сумели установить, кем являлась в прошлой жизни Марфа?

— Увы, — развел руками священник. — Мы вообще случайно выяснили ее настоящее имя. Если бы Царь не пытался через нас это выяснить, то так бы и остались в неведении.

— Алиса значит.

— Судя по предположению Царя — кто-то из земель Руа ля Франс. Во всяком случае, она говорит на французском. А Андрей много что знает о франках и испанцах.

— И испанцах?

— На заседании Думы, это что-то вроде парламента или кортесов при Царе, он назвал жандармов Руа ля Франс лучшей конницей мира, а испанские терции — лучшей пехотой. И, судя по разговорам, немало наслышан об этих краях.

— Но он же умер давно. И его супруга умерла давно. Тогда еще ни жандармов, ни терций не было. — как-то растеряно произнес Игнатий де Лойола.

— Мы сами теряемся в догадках. — пожал плечами брат Доминик. — Однако Андрей несколько раз демонстрировал очень глубокие и широкие знания. В том числе по тем вещам, которых знать не должен. У нас есть два объяснения. Первое — мертвые после смерти могу общаться между собой. Вторая — мертвые после смерти могут наблюдать за живыми.

— Ясно, — словно бы нехотя кивнул Игнатий де Лойола. — Может быть у вас есть какие-то предположения, относительно личности Алисы?

— Увы… — развел руками брат Доминик. — Поэтому мы к вам и решили обратиться. Мы точно знаем, что она недурно справляется с управлением замком. То есть, явно имеет опыт и подходящее образование. Занимается ткачеством. Ведает как ткутся ковры. Умеет читать, писать, считать. Знает несколько языков.

Игнатий встал. Вышел из-за стола. И медленно подошел к окну.

Там, вдали плыли высокие красивые облака, сквозь которые выглядывало тусклое солнышко. Время близилось к закату, и какая-то хмарь присутствовала, смазывая картинку. А может быть сказывалась старость, и он уже толком не видел всю красоту небес. Черт его знает. Во всяком случае Игнатий о том не задумывался. Все его мысли оказались прикованы к далекой земле на востоке, где, по его мнению, творились настоящие чудеса и чувствовалось божественное присутствие.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Я помогу вам.

— Премного благодарю, — вполне искренне произнес брат Доминик.

— Я сам туда отправлюсь.

— Что? — несколько опешил его собеседник.

— Святой престол в сомнениях относительно личности и природы этого человека. И я лично проведу эту проверку. Заодно попробую пролить свет на вновь открывшиеся обстоятельства.


[1] В этой версии реальности князь пока еще сидел в Белеве и не был репрессирован за измену.

Глава 8


1555 года, 1 декабря, Тула


Формальное начало зимы было далеко не ее фактическим началом. Во всяком случае, первого декабря уже лежал снег и не первый день. Понятно, что тонким слоем. Однако он был, и он не таял от любого чиха, так как земля уже в достаточной степени остыла. И даже вода по реке стянулась первым хрупким льдом, который днем уже держался, не разрушаясь. Так что еще немного и можно будет использовать ее в качестве ледовой дороги.

Андрей выжил.

Несмотря на изначальное воспаление слепой колотой раны. Рассечение и чистка солевым раствором очень помогли. И плечо потихоньку заживало.

Причем, судя по всему, яд какой-то на кинжале если и имелся, то он либо потерял свое действие в значительной степени, либо преимущественно остался на ткани. Во всяком случае Андрей во время своего лечения, и даже в первые его дни, явных признаков сильного отравления не наблюдал. Что, впрочем, не мешало ему раз за разом проговаривать факт отравленного оружия. Повторение ведь, как известно, мать учения. И если сказать тысячу раз в разных ситуациях, что «ИГИЛ запрещена на территории РФ», то даже тот, кто не знает, что это за блюдо, проникнется моментом.

Понятное дело, что левой рукой он покамест действовать не мог. По банальной причине — из-за полной дисфункции рассеченных мышц плеча. Да, они срастались, но пока еще не восстановили свою функциональность. Но он сам, подцепив руку на подвязку, лазил уже по всей округе. Дел то было великое множество и сами себя они сделают.

Отдельной песней стало то, как на него смотрели окружающие.

— Но кинжал был отравлен! Как же ты выжил? — неподдельно удивился Спиридон.

— Видимо горожане крепко молились за меня, — пожав плечами Андрей и поморщился, так как невольно разволновал рану.

Вот так и отшучивался.

Несмотря на мрачные ожидания Андрея, новых слухах о каком-то чуде или святости не возникло. Во всяком случае он о них пока не слышал. Люди на него смотрели, крестились, но помалкивали.

Как ему сообщил отец Афанасий, по городу ходило две популярные версии произошедшего события. Согласно первой неизвестный убийца ударил воеводу отравленным кинжалом в церкви. Применив какой-то жуткий заморский яд. Однако воевода выкарабкался при помощи своих небесных покровителей. Вторая же твердила о том, что кинжал был освящен у Гроба Господня. И Андрей, будучи восставшим мертвецом, не сдох только из-за поддержки своих патронов из Преисподней.


Как несложно догадаться, вторая версия встречалась нечасто и распространялась только противниками нового воеводы. А их имелось не много с ядром, состоящим из старых сотников, которых Андрей крепко подвинул в рамках борьбы за власть. То есть, враги были ясны. Но что с ними делать воевода не знал. Как и отец Афанасий.

Можно было бы попробовать затыкать им рот. Но Андрей полагал, что это как раз то, что они и ждут. То, к чему они этой болтовней и провоцируют. И явно расставили там ловушку, дабы дискредитировать парня.

Попустительствовать? Это тоже добра не добавит.

Арестовать по иным обвинениям, дабы закрыть или жестко прижать? Вариант. Но они не были простыми болтунами, которым можно и шапку на голове ломиком поправить. С этими начнешь чинить расправу — вой поднимут. Царю пожалуются. И как Государь отреагирует — большой вопрос.

В мирное время задача воеводы — держать полк и город в своих руках. В тишине и покое. Любыми способами. Если же воевода спровоцировал восстание или серьезные потрясения в городе, то очевидно он не справляется со своей работой. А Тула — важное направление. За него могут и наказать. Реформы реформами, но если он не справится с базовым, простейшим управлением, то о каких реформах можно говорить?

Беда.

Но что с этими персонажами делать? Ведь он сам их притеснял и настроил против себя. Так ТОГДА было проще. А он в далеком 1552–1553 годах даже и не думал о том, что столь быстро станет воеводой. А в 1554–1555 годах что-то изменять было уже поздно.

Самым простым было дать этой убежденной оппозиции денег. Простым, но и глупым. Потому что эти деньги, полученные разово, не примирят их с Андреем, а напротив — обострят ситуацию, так как пойдут на их усиление. И такой сценарий может быть разумным только в одной ситуации — дабы выиграть некоторое время перед атакой. Или усыпить бдительность неприятеля, но опять-таки — перед нападением.

Самым здравым сценарием являлось вовлечение этих людей в бизнес, дабы завязать на себя в плане перспектив материального благополучия. Но с этим дела обстояли очень печально, просто потому, что бизнеса на всех не хватало. Да и доверия между ними и Андреем не было. Поэтому быстро включить их в дело, даже при наличии оного, не имелось никакой возможности. Из-за чего они оставались надежными и верными противниками, готовыми поддержать любой «движ» против Андрея. Кто бы его не затевал…

Другая проблема нарисовалась оттуда, откуда парень ее не ожидал.

Готовясь к отправлению в прошлое, он уделил немало внимания изучению церковного вопроса. Поэтому знал парень и обрядовую часть, и идеологическую просто на зубок. А учитывая, что в XVI веке уровень подготовки их на Руси оставлял желать лучшего[1], то он оказывался едва ли не на наголову лучше многих местных священников. Здесь сказывался и острейший дефицит книг, и отсутствие внятного регулярного образования, и много других нюансов. Поэтому, сливаться с идеологическим ландшафтом он мог без проблем. Выделяясь, разве что, с поправкой на чрезвычайный уровень образования, который не утаить. Однако, оказавшись в положении де факто воскресшего князя, он решил воспользоваться этим удобным моментом для легкой коррекции местного православия. Дурачок. Дабы сместись его в более рациональную, по его мнению, сторону. Особенно в свете того, что он, волей-неволей стал одним из ярких маркеров-поводов для закипевшей церковной реформы.

Больше всего Андрея бесил один нюанс в набирающей популярной реформации католичества. Который, без всякого сомнения, оказывал очень сильное влияние и на Русь с ее местным вариантом православия. Особенно сейчас.

Речь идет о том концепте, согласно которому, спасение можно получить только верой, безотносительно к добрым делам и поступкам. Причем вытекал этот тезис из вполне обычной как для католичества, так и для православия догматики. Понятное дело, что вот так в лоб никто в православии не говорил, как и в католичестве. Но суть от этого не менялась. И слова покаяния для спасения вполне достаточно было подкрепить искренней верой, идущей от сердца. А это, как показала историческая практика, являлось прекрасной лазейкой для мерзавцев и спекулянтов всех сортов. Ведь люди из-за такого посыла воспринимали церковь как классный способ урегулировать свои юридические проблемы с Богом. Дескать, набезобразил, покаялся[2] и дальше пошел безобразить, словно с чистого листа начиная. Поэтому Андрей и старался ввести такие вещи, как «молитва делом». Именно из-за этого он и отказался каяться, когда чувствовал себя плохо, сославшись на лицемерность этого поступка.

Пытался. Старался. Но упустил важный момент — все, вообще ВСЕ его слова по религиозной части строго фиксировались и отправлялись к патриарху Сильвестру. И отец Афанасий не довольствовался обычными оговорками. Он старался очень вдумчиво и основательно разобраться с каждым вопросом. Поэтому не отстал от Андрея с покаянием. И едва ли не клещами вытянул из него долгое и развернутое объяснение.

Пришлось серьезно, плотно думать и очень осторожно отвечать. И конца-края этому не было. Что пугало и напрягало, потому что ввязываться с головой в богословие воеводе не хотелось. Дабы не вляпаться в какую-нибудь катастрофическую историю с далеко идущими последствиями. Из-за чего он уже неоднократно раскаялся в своем желании вмешиваться в процессы трансформации церкви и веры. Это меньше всего его интересовало. Просто в какой-то момент захотелось сделать доброе дело…

Вот и сейчас — сбежав в очередной раз от ставшего удушливо навязчивого священника, он отправился заниматься насущными делами. Прекрасно понимая, впрочем, что разговор их не закончен и когда он закончится — Бог весть…

Мороз.

Он бодрил.

И воевода, сидя на коне, наслаждался им, улыбаясь этой свежести.

Забираться на коня было сложно, но он не мог себе позволить ездить в санях. Слишком большой урон чести. Понятно, что ранен. Но люди бы этого ему не простили. Воевода же…

Сын одного из тульских кузнецов проводил Андрея взглядом. Для него он был чем-то невероятным. Он помнил, как их новый воевода всего несколько лет назад торговался из-за нескольких монеток за гнилую лодку. И никто тогда за него не вступился. Сейчас же тот купец, что сдал в аренду корыто, попросту сбежал из города. От греха подальше. Чувствовал он, что рыло у него в пушке. Чувствовал…

Увидев выезд воеводы, Демьянка огляделся и, заметив, что отец или кто иной за ним не наблюдает, тихонько сбежал со двора. И последовал за воеводой. Ему очень нравилось наблюдать за делами его, особенно военными упражнениями всякими.

Вот и сейчас он сбежал и уже спустя какие-то пятнадцать минут оказался на небольшом поле возле Тулы. Куда воевода и направлялся.

Просто луг. Небольшой, но относительно ровный.

На нем, кроме самого воеводы и пары десятков всадников сопровождения находились набранные добровольцы в стрельцы. Тульские стрельцы, каковых Андрей поверстал с разрешения Царя на своих условиях. Сильно отличных от тех, каковые применялись в отношение их московских коллег.

Эти люди были обычной рванью.

Добрая половина — бывшие казаки да разбойники, которые согласились пойти на регулярную службу за корм, кров, платье и жалование. Остальные — разномастный сброд иного толка. Но главное — вид. Он был никакой. Словно бомжей где-то набрали и слегка отмыли да отстирали. Однако все эти люди были выстроены в достаточно ровную шеренгу, глубиной в пять рядов.

Зазвучала труба.

Гаркнули командиры.

И эти «бомжи» положили на плечо деревяшки, имитирующие пищали. Далеко не таким слитным движением, каким желал Андрей. Для Демьянки же даже это выглядело чем-то невероятным.

Еще команда.

И началось движение.

Такое же нервное. Командиры орали, не стесняясь в выражениях.

— Держать строй!

— Курицы ощипанные!

— Строй! Строй держи!

— Шаг! Шаг! Еще!

Мерно бил барабан. Барабаны точнее. Там их было с десяток. Под это дело воевода нанял скоморохов.

Все эти стрельцы минуту за минутой двигались. Вперед. Назад. Разворачивались. Проходили друг сквозь друга. И снова — по новой. Очень нелепо и постоянно путаясь.

Продолжалось это цирковое представление около часа. Когда перешли к имитациям атаки.

Вот шеренга вышла вперед. И взяла деревяшки в руки словно пищали. Прижала их к плечам.

Новая команда.

И зародыши стрельцов перехватили свои деревяшки иначе, положили их на плечо и отошли назад. Пройдя сквозь изготовившийся к стрельбе линию своих коллег. Потом и вторая линия так прошла. И третья. И четвертая.

И заново. Первая линия ведь уже стояла за пятой.

И еще раз.

И снова.

И опять.

Наконец прозвучал новый приказ. И «заготовки» стрельцов поступили иначе. Они после имитации залпа присели на колено, позволяя линией за их спиной «производить выстрел». Из-за чего получилось, будто бы все очень быстро отстрелялись.

И снова маршевая подготовка.

И снова движения по плацу.

Наконец воевода, удовлетворившись увиденным, что-то сказал командиру стрельцов и развернув своего коня, начал удаляться. На соседнем лужке тренировались всадники полка.

И к тем требования были намного выше. Они должны были не только в конном строю ходить и маневрировать, но и в пешем.

Помещики было возмутились.

Но Андрей им напомнил о том, как именно в пешем строю удалось победить хана крымского на Гоголе. И именно на своих двоих помещики брали приступом Казань. И нет в том ничего зазорного, а все, кто считает иначе, этими мыслями умаляет подвиги воинов царевых.

Не всех это убедило, но всем заткнуло рот. Во всяком случае, на время. Посему воевода, поняв это, почти каждый раз рассказывал на плацу маленькие истории про славные битвы прошлого. Что всадником быть престижно и здорово, но и пешим ходом можно многого добиться. А иной раз без него никак. Про судовые рати сказывал. И прочее.

Поэтому мало-помалу помещики смирились.

И вот прямо сейчас, когда Андрей подъехал, отрабатывали работу в обычном строю, мерно топча землю.

Конные стрелки, спешившись, выступали в качестве тяжелых лучников в добрых доспехах. Способных при необходимости вступить в рукопашный бой — вон у каждого за спиной был круглый щит, а на поясе сабля.

Конные копейщики же работали по профилю. С копьем и щитом. Дабы прикрывать стрелков. Как тогда — на Гоголе.

Одна беда — получалось у них не лучше, чем у стрельцов.

Строевая подготовка — это то, чего на Руси в XVI веке не было вообще. Люди не ведали, что сие такое, зачем нужно и как это готовить. Поэтому крайне неохотно усваивали чужеродные знания. Доходило даже до саботажа, пусть и не частого. Но, несмотря ни на что, дело потихоньку шло. Медленно, но уверенно.

Андрей тоже где-то с час понаблюдал за упражнениями помещиков и удалился. Точнее направил своего коня к крепости. Но остановился подле мальчишек, что глазели чуть в стороне.

Он мазнул взглядом по этой бойкой стайке и выхватил из нее знакомое лицо.

«Шпионит что ли?» — пронеслось у воеводы в голове. Потому что он этого подростка уже не раз встречал. И лицо его примелькалось до хорошего, верного узнавания.

— Ты чей будешь? — спросил Андрей у того паренька, подъехав ближе. А чтобы никто не перепутал, указал на него рукой.

— Кто? — растерялся тот.

— Ты. Мне кажется, что я тебя уже видел.

— Я Демьянка. Сын Семена-кузнеца.

— А чего тут делаешь? Отчего отцу не помогаешь?

— Так дел у того нет, а я… а я очень любуюсь.

— Любуешься?

— Да. Вроде люди ходят. А гляжу — будто приспособу какую вижу. Вроде ворота для колодца или мех для горна.

— Интересно, — улыбнувшись, произнес Андрей. — А сколько тебе лет?

— Батя сказывал — десятое лето минуло.

— А читать умеешь?

— Буквы ведаю, — гордо произнес паренек.

Андрей снова ему улыбнулся.

— Погостишь у меня?

— А батя? — несколько опешил паренек.

— С батей мы договоримся.

Чуть поколебавшись, Демьянка кивнул. И один из спутников воеводы подхватив его, посадил на коня, позади себя. Дополнительная нагрузка. Но паренек был мелкий, худой и не очень тяжелый. Поэтому лошадь хоть и не обрадовалось новому седоку, но вполне сносно его перенесла. Ведь отряд двигался шагом.

Андрей же, пока они добирались до его палат, крепко думал, осмысляя инцидент. Таких вот Демьянок не то, что по Руси, но и даже по Туле хватает. И такие ребята — будущее. Они хотят, они пытаются и вроде голова их соображает. Вон какие сложные аналогии провел. А даже читать еще не умеет.

Собственно, он решил прихватить паренька с собой, чтобы поговорить с ним. Посмотреть, как его голова варит. И если первое впечатление окажется не обманчиво, то пригласить на службу. Он, конечно, отцу помогает по кузнице. Но велика ли та помощь? Паренек явно не являлся наследником, ибо в ином случае не смог бы сбегать регулярно. Поэтому без всякого сомнения кузнец-Семен отдаст бы его в услужение за разумную плату.

А пока ехали, Андрей думал о том, как бы найти еще таких вот Демьянок. Понятно, что крестьяне в основной массе не смогут их поставить. Из-за постоянного голода и тяжелой жизни их мозги полноценно развиться не могут. И даже настоящие гении тупо не в состоянии проявиться. Во всяком случае в хоть сколь-либо значимом количестве.

Остается посад и прочие подобные люди. Но как этих мальцов выцепить? Не будешь же лично ходить по дворам, да заниматься поиском будущих кадров? Пусть не для России, а для себя и своего бизнеса их все одно требовалось много. Андрей уже столкнулся с тем, что он в вотчине получил исполнителей, которые выполнят его приказ. Но только в том случае, если он будет прост, понятен и привычен. Из-за чего он не мог дистанционно поручить им работы над нормальными станками. Среди прочего.

А тут Демьянка.

Андрей улыбнулся. Но в этот момент конь ступил в яму и его тряхнуло. Отчего растревожило плечо, возвращая воеводу в реальность. Как там пелось в песне?

Боль… Меняет сознанье.

Страх… Взрывает дыханье.

Жизнь… Теряет, сгорает.

Кровь в венах играет…[3]


[1] Даже в середине XVII века во время реформы Никона в РПЦ хватало священников, которые не умели читать и писать, ведя службу по заученным текстам.

[2] Покаяние — это не совсем корректный перевод термина μετάνοια, который означает перемену мысли, изменение способа мышления и отношения к совершенным поступкам. То есть, в предельно строгом христианстве метанойя — это способ проговорить сложные психологические моменты, связанные с греховными поступками, дабы понять их, осознать причину их возникновения и постараться более их не совершать. Это форма самоанализа и работа над собой, а не простое «понять и простить».

[3] Фрагмент песни «Питерские едут в Москву» Павла Пламенева.

Глава 9


1555 года, 2 декабря, Париж


Генрих II отпил из бокала вина и поставил его на небольшой декоративный столик. Вино было прекрасным, поэтому Руа де Франс, то есть, король Франции, если на привычный русскому читателю манер, пригубил вино с нескрываемым удовольствием.

— Ведите, — произнес Руа и махнул рукой.

Один из слуг, что стоял возле двери, поклонился и буквально испарился. Быстро и бесшумно. Но лишь для того, чтобы в скорости вернуться, ведя за собой гостей короля. Ну как, гостей? Им сделали предложение, от которого они не смогли отказаться, чуть ли не под конвоем приведя во дворец на прием.

— Ваше величество! — торжественно произнес Анри, входя. Нормально поклониться он не мог из-за рассечения бедренной мышцы, которое еще толком не зажило.

— Это последствие дуэли? — указал Руа тросточкой на ногу.

— Божьего суда, сир.

— Того самого, где ты выступал от имени султана османов?

— От вас ничего не скрыть, сир. Да. Представитель осман предложил мне веселое приключение, и я не стал отказываться.

— Сколько он заплатил тебе?

— Он оплатил дорогу, но когда дошло дело до оплаты, то… — Анри развел рукой. Хотел двумя, но правой рукой он держался за тросточку.

— Но? Что значит «но»?

— Представитель султана назвал меня и моих компаньонов мошенниками и лжецами и пообещал отдать в руки осман, дабы Сулейман покарал нас за позор, что мы навлекли на него. Хотя мы с ним договаривались о том, что даже если Бог распорядится по-своему и мы не справимся с порученным делом, то нам компенсируют наши хлопоты. В случае же успеха, нас ждала отдельная, весьма солидная награда.

Руа перевел взгляд на своего статс-секретаря, что ведал взаимоотношением с османами. Тот встрепенулся и шагнув вперед, возразил:

— Люди султана заявили, что полностью рассчитались с этим месье и его подельниками.

— У меня сохранился договор и расписки в получении денег, — вяло улыбнувшись, заметил Анри. — Кроме того, все мои люди тому свидетели — нам оплатили только дорогу.

— Только твои люди? — уточнил Руа.

— Мы не рискнули проводить финальные переговоры с османами сами, поэтому обратились за помощью к барону Сигизунду фон Герберштейну, что возглавлял посольство Карла Габсбурга в Москву. И он о том, что османы отказались платить, написал записку, пометив ее своей печатью.

— Габсбурги, — скривился Руа.

— Это был самый родовитый дворянин в округе, и он не отказал нам в милости.

— Почему мы должны верить вам? — поинтересовался статс-секретарь.

— Если Его Величество не доверяет нашим словам, то зачем нас пригласили сюда? Чтобы унизить перед лицом других дворян? — очень холодно спросил Анри и положил руку на рапиру, в упор взглянув на статс-секретаря. Его он мог зарезать на дуэли и прыгая на одной ноге.

Вслед за этим мужчиной руку на свои рапиры положили и остальные дворяне, присутствующие в зале. Сначала спутники Анри, а потом и прочие. И в воздухе запахло жареным.

— Что хотел Герберштейн в этой дикой стране? — примирительно подняв руку, спросил Руа.

— Он хотел предотвратить реформацию и принятие Русью протестантизма.

— Оу! — неподдельно удивился Генрих II.

— И у него удалось. Поместный церковный собор ограничился простым ужесточением монастырских уставов и частичной конфискацией церковных земель. Оставив монастырям только те земли, которые монахи могут обрабатывать сами. А также закрыв запустевшие.

— Они хотели принять ересь кальвинизма? — спросил один из дворян, присутствующих в зале.

— Да. И Сигизмунд сумел предотвратить это. А потом свидетельствовал в том, что османы не держат свое слово.

— А ты его держишь? — поинтересовался статс-секретарь. — Османы жалуются, что ты поддался этому воину в поединке. Никогда не поверю, что какой-то дикарь в состоянии справится с грозой Парижа.

— Тогда я предлагаю тебе поехать в те земли и вызвать его на поединок. Предварительно написал завещание. Андрэ мастер клинка. Он дрался со мной саблей против рапиры и видит Бог, я был против него словно беспомощный ребенок. Он играл со мной. А после рекомендовал Руа де Рюси в качестве мастера клинка, дабы Иоанн нанял меня.

— Нанял? — удивился Генрих II.

— Он рекомендовал меня Руа де Рюси придворным наставником рапиры. Назвав одним из лучших мастеров клинка. Но я отказался, дабы не компрометировать своего доброго имени.

— Неужели он настолько хорош? — задумчиво спросил Руа де Франс.

— Ваше Величество, это лучший мастер меча, из тех, которых я встречал или хотя бы о которых слышал. В своих краях он прославился как лучший в копейной сшибке и рубке на саблях. Создал собственную школу сабельного боя. Прекрасно знаком с рапирой и, вроде как ей владеет.

— Самородок! — воскликнул коннетабль Франции Анн де Монморанси.

— Так и есть, — согласился с ним Анри. — Но есть одна вещь, которая меня едва с ума не свела. Андрэ владеет нашим языком, хотя и не свободно. При нашей первой встречи он, чтобы вывести меня из равновесия едко пошутил, а потом начал напевать песенку Ломэ, ломэ, ломармэ. После поединка мы с ним имели беседы, которые удивили меня еще сильнее. Он достаточно подробно описал Нотр дам де Пари, собор в Реймсе и с добрую дюжину нормандских замков.

— Он бывал во Франции? — удивился Руа де Франс, выражая всеобщее мнение.

— Судя по всему — бывал. Но когда? Ему всего семнадцать лет и есть много людей, которые знают его с рождения. А родился он в городе Тула, что к югу от Москвы. Прямо на границе Великой степи. Где и жил безвыездно. Он просто не мог бывать во Франции. Однако… я в смятении Ваше Величество.

— Значит это все правда? — пожевав губы, спросил Генрих II. — Значит он действительно воскресший?

— Мне о том не ведомо. Сам Андрэ отказался на эту тему говорить. Окружающие же в основном говорили, что это так и есть, но просили не донимать его вопросами. Вроде как он дал обет молчать о прошлой жизни. И если бы не монах с его откровением, никто бы так и не узнал об этом.

— А ты говорил с тем монахом?

— Да, Ваше Величество.

— И что он сказал?

— Он обругал меня и ушел, отказавшись разговаривать с тем, кто поднимал оружие против Андрэ. Для него я — воплощенное зло. Слуга самого Лукавого. Патриарх тоже не дал мне ответов, пояснив, что те христиане, что служат мусульманам ему противны.

— И, несмотря на такое отношение патриарха тебе сделали предложение поступить на службу?

— Да, — кивнул Анри. — Руа де Рюси Иоанн очень благоразумный и осторожный человек. И именно он нашел способ обратить мое поражение в судебном поединке к избавлению султана от вины.

— Я слышал, Карл Габсбург даровал Андрэ титул графа Триполи. Это так?

— Да, Ваше Величество. И Андрэ принял его только по настоянию своего Руа. Не хотел иначе.

— Отчего же?

— Он не любит пустых титулов. Мне он сказал, что ему милее сотня-другая преданных воинов, чем какие-то красивые, но ничем не подкрепленные слова. Ему постыдно и обидно быть графом несуществующего графства.

— Гордый, — усмехнулся Руа.

— Гордый, — согласился с ним Анри. — Очень гордый и знающий себе цену. Как говорят, если все пойдет так, как идет, то Андрэ Триполитанский станет коннетаблем при Руа де Рюси. Он уже одну славную битву выиграл, разгромив осман.

— Тартар, — поправил его статс-секретарь.

— Осман, — с нажимом произнес Анри. — В том войске шли янычары Сулеймана и его артиллеристы. И Андрэ сумел дважды побить превосходящие силы янычар, что атаковывали его при поддержке тартар, а также захватить всю артиллерию. Кроме того, Андрэ захватил знамя самого хана войдя с боем в его лагеря и вынудив того спасаться бегством в одних брэ. Хотя у него имелось всего две сотни легких всадников и четыре сотни аркебузиров. В то время как общая численность османских и тартарских войск достигала десяти тысяч.

— Разве у Андрэ были легкие всадники? — удивился статс-секретарь. — Османы написали о тяжелых. О тысячах, многих тысячах тяжелых всадников.

— Лгут. — твердо и убежденно произнес Анри. — У этих «тяжелых» всадников из брони имелась либо кольчуга, либо легкая чешуя. Некоторые же вообще защиты не имели никакой. А кони их так мелки и ничтожны, что итальянская легкая конница — могущий голиаф супротив них. Я видел тех всадников своими глазами. Не понятно, как эти лошадки вообще ратников несут на своей спине. Что до многих тысяч, то откуда там им взяться? — улыбнулся Анри с нескрываемой усмешкой. — Андрэ командовал небольшим передовым отрядом, половина которого отошла, угоняя захваченный османский обоз, а он со своими людьми этот отход прикрывал. Основное же войско Руа было во многих днях пути оттуда. Ему еще неделю-другую требовалось провести на марше, чтобы вступить в бой.

— А почему они используют таких ничтожных коней? — спросил коннетабль, не давая статс-секретарю возразить.

— У них других нет. Просто нет. Ливонский орден не пропускает хороших коней на продажу на Русь. Литва с Польшей тоже. А в степи только такие доходяги живут.

— Интересно, — чуть наклонив голову на бок, произнес Руа. — Ты сказал все, что я хотел услышать. Благодарю тебя. Можете идти.

Анри не требовалось дважды давать шанс свалить подальше от короля. Как и его людям. Поэтому они как можно более торжественно и уважительно поклонились, попрощались и быстро-быстро свалили из залы. Осев на лавочках чуть в сторонке. Просто чтобы перевести дух, так как нога Анри ныла и нуждалась в небольшом отдыхе. Однако не прошло и четверти часа, как к ним подошел Анн де Монморанси — коннетабль Франции.

— Ваша светлость, — поприветствовали его эти дворяне-авантюристы.

— Никогда не поверю, что ты просто бросил все и уехал из земель Руа де Рюси. Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Что это за человек? Ты его боишься?

— Я все сказал. Или Его Величество велело тебе нас допросить?

— Если я выскажу свои подозрения, то этот допрос будет производится в Бастилии. Так что не морочь мне голову. Я уже не мальчик, чтобы играть в эти игры. Отвечай, ты боишься его?

— Да, — после некоторой паузы ответил Анри.

— Почему? Только из-за его клинка?

— О нет. Этому человеку всего семнадцать лет. Живет он где-то на краю света. Однако, когда мы коснулись в беседах громких битв последних лет он оказался о них удивительно просвещен. А битву при Павии описывал в таких деталях и точностях, словно участвовал в ней.

— Только битвы при Павии? — напрягся де Монморанси, который лично принимал в ней участии.

— Отнюдь. Его осведомленность о великих сражениях Запада удивляет. О многих из них я даже не слышал. Тут и гибель трех римских легионов в Тевтобурском лесу. И сражение на Каталунских полях с Атиллой. И многое другое. Хотя никто не ведает учителя его.

— Хм, — усмехнулся Монморанси, — Судя по всему, у него прекрасное военное образование.

— Не только военное. Это один из самых образованных людей наших дней. Иногда кажется, что он знает ответы буквально на все вопросы.

— Зачем ты льстишь ему?

— Льщу? О нет. Я лишь предупреждаю вашу светлость, что Карл Габсбург заинтересован в привлечении Андрэ на свою службу.

— И ты не сказал это нашему Руа? — нахмурился коннетабль.

— В присутствии статс-секретаря? — едка усмехнулся Анри. — Он ведь служит султану.

— Следи за своим языком!

— Может быть я и ошибаюсь, но в его присутствии я говорить о таких вещах не желаю. А потому мои слова могли бы быть им расценены как предложение позвать на службу врага султана.

— Возможно… возможно… Хм. И чтоже? Андрэ готов принял предложение Габсбурга?

— Пока — нет. Но Габсбург пока не сделал ему интересного предложения. Да и при дворе Иоанна он чувствует себя неплохо. Хотя кто знает, как повернется ситуация? Многие аристократы раздражены тем, что Андрэ быстро набирает вес и влияние. Все понимают, что в нем возродился древний владетельный герцог. Но… тело, в котором он возродился, принадлежит простому рыцарю. И это затевает их. Как ты понимаешь, сыграть на этом недовольстве несложно. Да и султан не простит ему унижения.

— Ты думаешь, мы должны сделать ему встречное предложение?

— Не мне давать советы коннетаблю Франции. Одно радует — он не любит протестантов. Так что вряд ли пойдет на службу к кому-то из их сеньоров. И коннетаблю Франции не придется сталкиваться с ним на поле боя.

— Он выиграл только одно крупное сражение.

— Он его выиграл блистательно, спокойно и уверенно. Я беседовал с его людьми. Они верят в него и его звезду.

— Я понял тебя, — кивнул Анн де Монморанси, и развернувшись, удалился. Анри же, не задерживаясь более не мгновения, постарался из дворца.

Ушли.

Но недалеко.

— И что ты намерен делать? — спросил его один из подельников, когда они оказались за пределами дворца.

— Уходить. — Чуть помедлив ответил Анри.

— Уходить?

— Было бы славно вернуться к старым делам. Но вы все и сами знаете, что мы заноза в заднице нашего Руа. И ему выгодно сдать нас османам, чтобы разом решить пару проблем. Не удивлюсь, если нас тихо арестуют и отвезут в Марсель, где передадут на связанными на османскую галеру.

Помолчали.

— И куда нам уходить? — после излишне затянувшейся паузы, просил один из подельников.

— В Тулу. К Андрэ.

— А почему не к Руа де Рюси?

— Потому что мы отказались от его предложения. А Андрэ явно дал понять, что он нам рад. Да и лично мне граф симпатичен. Он и сам, как и мы, любит поиграть со смертью. Деньги у него есть. Много. А там, на границе Великой степи мы без дела сидеть не будем. Уверен, там веселью не будет конца.

— Ты безумец!

— Без всякого сомнения, — расплылся в улыбке Анри. — А ты разве нет?

— Еще какой! — воскликнул его подельник и вся эта компашка задорно засмеялась. А неприметный человек в капюшоне, что шел за ними, поспешно скрылся из вида, отправившись к своему нанимателю.

Анри заметил это и резко посерьезнел.

— Что?

— Судя по всему бежать нам нужно прямо сейчас. По коням.

И быстрой рысью, компания этих «весельчаков» отправилась на запад, стремясь как можно скорее покинуть Париж. Но выезжая из него в сторону, прямо противоположную ожидаемой.

Глава 10


1555 год, 10 декабря, вотчина Андрея на реке Шат


Марфа сидела в своем маленьком рабочем кабинете и трудилась. Помещение довольно ярко освещали лампы, поэтому света хватало.

Перед ней на соседнем столе находилась свалка из деревянных дощечек, покрытых воском, исписанных разного рода заметками. Рядом находилась девчушка лет двенадцати, которая ей помогала, подавала эти таблички и принимала обратно. А сама Марфа вдумчиво читала их и вела какие-то обобщающие записи уже на бумаге.

Причем не пером гусиным скрипела, а металлическим. Ее очень быстро и основательно достала необходимость постоянно подтачивать перья. Которые притом были еще и дефицитным сырьем[1]. Поэтому она встала над душой у кузнеца-Ильи и тот, с какой-то там попытки сделал ей металлическое перо. Правда, не из железа, а из меди, точнее бронзы.

Форму дама помнила. Примерно. Однако инструментов для тонкой работы у кузнеца не имелось. Во всяком случае, из железа столько изящное изделие Илья выполнить не мог. Пришлось ограничиваться более мягким материалом. Но даже и в таком варианте получилось все не сильно сразу.

Перо это, насаженное на деревянную палочку, Марфа макала в глиняную чернильницу-непроливайку. Это уже наработка Андрея, который ей ее описал. Из стекла или металла ее выполнить ей не могли, а вот из глины — пожалуйста.

Перья такие, кстати, и чернильницы продолжали потихоньку изготавливать. Мало-мало. Накапливая про запас.

Бумага закупалась. И требовалось ее на удивление много, так как страсть Андрея все записывать и учитывать, нуждалась в ней чрезвычайно.

Стопа[2] за стопой улетали на всякие административные нужды только в путь. Что сжигало деньги. Не бог весть какие, но заметные.

Андрей знал, как делать бумагу «из говна и палок» по самым разным технологиям. Однако не спешил с ней связываться, ограничиваясь закупкой импортного товара. В сочетании с активным использованием вощеных табличек для черновиков. Просто потому, что людей еще и для этого у него не было. А вот у Марфы сердце кровью обливалось в виду этой расточительности. Ведь бумаги по местным меркам вотчина действительно расходовала очень много.

Вот сейчас, например, дама занималась сведением общей статистики за год. Финансовой и хозяйственной. Сколько, чего, куда и как. Дабы в дальнейшем заносить обобщенную выжимку в учетную книгу.

Андрей на этом особенно настаивал.

Марфа недоумевала, раздражалась, но все одно — выполняла его поручение. Остальным же эти игры хозяев были до одного места. Их они касались минимально и косвенно.

— Хозяйка, — произнесла служанка, войдя после стука к ней в кабинет. — Новость славная. Хозяин идет.

— Идет? Отколь сие известно?

— Сигнал подали. По реке идет.

— Сподобился, — нахмурилась Марфа и с нескрываемой радостью отложив перо, встала, едва не опрокинув чернила. Ализариновые, кстати, а не железо-галловые[3].

Делались они почти также просто. Измельченный порошок галл[4] смешивался с таким же порошком из корня морены и настаивался в тепле на воде. Дальше в него добавляли индиго, железный купорос и железную соль уксусной кислоты, сиречь уксуса.

Андрей не мог толком поэкспериментировать. Поэтому просто записал технологию по просьбе жены, как помнил и уехал. Марфа же, заказала купцу Агафону индиго и морену, воспроизвела технологию букву в букву.

Кстати, кроме пера и чернил дама пользовалась и карандашами, которые Андрей наделал для своих нужд. И крашеной черной доской, черкая по ней кусочками мела. Так что, в ход шло все из доступного. А записи чернилами производились лишь окончательные. Но даже несмотря на это, их делалось слишком много… по местным меркам, разумеется.

Стол зашатался.

Марфа придержала рукой чернильницу. Остановила металлическое перо, которой было покатилось на пол. И, удостоверившись, что все хорошо, направилась к выходу.

Ей требовалось как можно скорее привести себя в порядок и встречать мужа. Мужа, которого дома уже более полугода не было. Благо, что особенно возиться с приготовлениями не было смысла. Косметики не имелось. А в остальном она и так выглядела очень прилично.

Она вышла к внешней стене и поднялась на нее. В этом месте кладка уже достигла пяти метров. Не считая перепада высот со рвом. Однако работа по ней еще не завершилась. И на ее верх пока вела временная деревянная лестница.

На такой высоте дуло. Неприятно так дуло. Только взобравшись наверх Марфа в полной мере осознала, какую пользу приносит эта стена людям. Даже как простая защита от пронизывающего насквозь зимнего ветра.

Рядом встал Петр.

— Рада?

— Нет.

— Отчего же?

— Я не хочу это обсуждать.

Он молча кивнул и чуть отстранился. Женщина была явно не в духе.

Немного понаблюдав, она ушла со стены.

Когда же Андрей подошел к еще не возведенным воротам, Марфа вышла его встречать с обоими его детишками. Полуторалетний Василий стоял сам подле матери, держась за нее, а новорожденная Пелагея, укутанная по местной зимней моде, покоилась у нее на руках.

Андрей подъехал к супруге.

Остановился.

Поздоровался с ней. Она ответила ему встречной здравницей. Хотя взгляд оставался у нее раздраженный. Однако вида она не подавала, стараясь на виду мужа всячески привечать публично.

Чуть позже, оказавшись наедине, он спросил ее:

— Что происходит?

— А действительно что происходит? — уперев руки в боки, произнесла она.

— Ты чего?

— Ничего! Хорошо устроился! Я сижу тут одна, кукую. А ты там по городам разъезжаешь. Девиц сношаешь направо и налево? Меня же тут держишь, чтобы не мешала.

— Ополоумела?! — разозлился Андрей.

— Не поверю, что молодой мужчина в полном рассвете сил блюдет монашеское воздержание. Сколько там по Москве, Туле и иным городам уже бастардов у тебя бегает? Больше десятка?

— Ты чего добиваешься?

— Это ты чего добиваешься? Хочешь, чтобы я завела себе парочку слуг для удовольствий? Нет? Так какого черта ты там сидишь, а я тут? Жена должна быть при муже. Иначе что это за семья такая?

Андрей промолчал, нахмурившись, словно мрачная туча.

Перспектива измены молодой и горячей жены его совсем не радовали. А дефицит сексуального внимания мог вылиться в катастрофу.

Несколько секунд помедлив он сделал то, что в данной ситуации должно было спустить пар разозлившейся женщины. Он подошел. Обнял ее порывисто. Поцеловал. И увлек на постель, не прекращая ласки и поцелуи. Рот ей требовалось чем-то занять любой ценой, чтобы не болтала и не нарывалась на грубость.

Марфа особенно даже и не сопротивлялась. И уже минуту спустя было не ясно, кто кого. Так как страсть и не реализованное сексуальное желание ее выплеснулось настоящим океаном. Бурным и всепоглощающим.

Лишь через час они остыли.

— Еще хочешь ругаться? — тихо спросил Андрей, обнимая голую супругу, прижавшуюся к нему.

— Хочу. Но не сейчас.

— Так плохо?

— А ты как думал? Я от нехватки секса на стены тут уже лезу. С ума схожу. А ты… дурак… Почему ты сразу не приехал?

— Не мог. Дела. А потом лежал раненный. Чуть не убили.

— Снова поединок?

— В церкви убийца напал. Покушение. Стилетом в меня тыкал. Перед тем покушались на переправе. Тоже чуть не умер.

— Боже… — тихо выдавила она и прижалась к нему посильнее.

— А ты ругаться бросилась. Еще и шантажировать вздумала.

— Я же не знала.

— А было бы недурно сначала узнать. А то в следующий раз по заветам времени я тебя кнутом или вожжами отхожу за хамство мужу.

— Сделаешь так — сяду в горницу и палец о палец не ударю.

— Куда ты денешься? От скуки сама взвоешь.

— Маньяк. Совсем головы решился. — на удивление беззлобно фыркнула Марфа.

— Но в главном ты права. Ты мне нужна там, в Туле.

— Что? Разорился на шлюхах?

— Дура ты. Какие шлюхи? Там борьба за власть идет такая, что мне не то что сношаться с кем попало боязно, даже и спать одному — и то опасливо.

— Хочешь, чтобы нас прикончили дуэтом? Хотя… если убьют тебя, мне тоже не жить. Хапнул ты изрядно. Сожрут.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Всех под ноль вырежут. И тебя, и детей, и, вероятно, родственников наших. Чтобы повадно не было прыгать выше своей головы. И Царь не защитит. Ему в том резона нет.

— И что ты предлагаешь?

— Чтобы ты поехала со мной в Тулу. А здесь бы остался за главного Петр. С собой нужно будет взять несколько человек. Самых преданных.

— Ага, — кивнула Марфа-Алисы. — Мы будем сидеть там, а сюда присылать письма с новыми заданиями. Требуя все больше и больше. Люди и так трудятся без не покладая рук.

— И за это они сыты да обогреты.

— Серьезно?

— По сравнению с тем дурдомом, что творится в остальной Руси — это почти рай. Я немного поездил. Даже в Москве голодранцев и попрошаек голодающих — толпы. Реально голодающих. Их по взгляду легко опознать. Сытый так смотреть на еду не будет. Поверь — то, что мы даем им здесь — никто не переплюнет. И за это нужно стараться.

— Добрый ты… прямо благодетель. Куда только налет цивилизации делся?

— Дождем смыло, вместе с грязью.

— Шутки шутками, но ситуация с вотчиной не тяжелая. По весне крепостные ворота нужно будет возводить. Без твоего участия не обойтись. Да и с мануфактурами тоже.

— Милая…

— Что?

— Ты хоть представляешь, что на мне висит ТАМ?

— В Туле? Да плевать. Ибо Тула — царево владение, а здесь — твое.

— Царь как дал, так и заберет. Ты разве не слышала, что он конфисковал земли Белевского княжества? А самого князя под арест посадил с сыном?

— За что?

— Мне не ведомо сие. Но важен сам факт — Царь в праве забрать не то, что вотчину, но и целое княжество. И не только в праве, но и активно этим правом пользуется. Поэтому не оправдать доверие Царя — худшая из стратегий.

— И что он хочет?

— Чтобы я очень крепко усилил тульский полк. В идеале до такой степени, чтобы он стал ядром южной обороны.

— Чего?! — удивилась Марфа-Алиса. — Чтобы полк в одиночку стоял против крымских татар?

— Скорее всего при поддержке порубежных полков и заокских, что по шляху Муравскому стоят. Но да. Прикрыть надежно юг и дать покой землям Руси.

— И как идут дела? Ты уже заказал у местного кузнеца пару дюжин пулеметов?

— Шутить изволишь?

— Милый, но это бред! Как может маленький полк быть в состоянии держать оборону против армии целой страны?

— Я много и красиво рассказывал Царю о том, как можно сделать лучше. И какие у него огрехи. Вот он и наказал меня за эту болтовню. Инициатива наказуема.

— Безумие… — покачала она головой. — Может сразу отправимся в бега? Верные люди у тебя есть. Серебро тоже. Я уверенна — прорвемся как-нибудь.

— Смешно. Хорошая шутка. И куда ты собираешься прорываться?

— К испанцам. А оттуда в Новый свет. Там пока тихо и спокойно. Можно укрепляться и обустраиваться. Где-нибудь в Перу или Колумбии. Климат отличный. Напряженной политической борьбы нет. А белые люди в остром дефиците.

— А ты, я гляжу, удивительно наивная девочка…

— Чего это?

— Как мы к испанцам проберемся? Через Литву? Потомки Всеслава Брячиславовича как мне сказывали там возбудились. И меня легко скрутят. А кому выдадут — Бог весть. Но что Иоанну свет Васильевичу под руку попадаться не хочется, не Сулейману. А могут и сами на костре сжечь. Нас обоих. И детей с нами, чтобы дьявольское отродье по земле не бегало. Через Ливонию? Да тоже самое. Или ты, добрая душа, предлагаешь прорываться через османов?

— Я вполне разговариваю на их языке. Переоденусь мальчиком. Буду при тебе толмачом. Повезем им меха да краски.

— Ой, милая, капусточка, конечно, дело хорошее, но в доме нужно иметь и мясную закуску.

— Смеешься? А ты думаешь, что выполнить приказ Царя проще? Проще?! Дурак! Себя погубишь и нас с собой заберешь!

— Отставить панику! — жестко произнес Андрей и дал ей пощечину. — Кто тебе сказал, что сделать это все нужно завтра? Крымский хан, по слухам, сейчас несколько занят. И весь следующий год будет занят. А то и еще один. И не факт, что вообще разборки с султаном переживет. У нас время есть.

— Время есть… — потирая щеку недовольно произнесла Марфа-Алиса. — Сам же говоришь — два покушения. Какое время? Три понедельника?

— Поэтому я и хочу тебя с собой забрать. Один я там не выживу.

— А здесь как? Все ведь в запустение придет. Ты даже не представляешь какие они все болваны. На что уж я не шибко разбираюсь во всех этих делах, но на моем фоне их голова — чистый лист.

— А чего ты хотела? Другого народа у нас нет. Да и вообще — пусть будет чистый лист, чем тараканы размером с маленького кенгуренка.

— Шутник… — покачала она головой.

— Ладно. Одевайся. Приводи себя в порядок. Пойдем с Петром говорить. Времени не так много. Там, — мотнул он головой, — все очень нестабильно и опасно. Врагов хватает, и они не сидят без дела.


[1] Для письма годились перья молодого, крепкого, здорового гуся, выдернутые по весне из левого крыла и особым образом подготовленные. Отчего стоили они очень прилично, будучи притом расходным материалом, очень быстро выходящим из строя.

[2] 1 стопа = 20 дестей = 480 листов бумаги.

[3] Железо-галловые чернила были известны с XII века. Были в целом хороши, но обладали одним неприятным недостатком — надпись, сделанная ими, проявлялась лишь 10–12 часов спустя.

[4] Галлы — это твердые круглые наросты на листьях дуба.

Часть 2. Презренное дружелюбие


Дружелюбие можно изобразить. А вот с умом, к сожалению, такой фокус не пройдет.

Морриган, Dragon Age

Глава 1


1556 год, 7 мая, Толедо


Анри с едва сдерживаемым волнением шел по коридору. За ним вышагивали его подельники-дружки, что отправились в свое время в ту злополучную авантюру, позарившись на приличные деньги, что обещал им статс-секретарь и представитель султана.

Хотя почему злополучную?

Несмотря на все потрясения они были счастливы. Всю свою жизнь они искали острых впечатлений, но максимум чего добивались — раздражение своего Руа. В лучшем случае. Пару раз их даже хотели арестовать по обвинению в убийстве. Но каждый раз чуйка их не подводила. И они, раз за разом умудрялись вырваться из ловко расставленной ловушки. В том числе за счет общественного мнения дворян, находившегося всецело на их стороне. Ну теоретически. На практике то, оно конечно, многие думали о своей карьере и будущем.

В этот раз они тоже своевременно поняли, что пора делать «ноги». И сделали их. Однако уловка с выездом на запад не помогла. Король ОЧЕНЬ на них осерчал, особенно после доклада коннетабля.

Как им сообщили друзья, причина была очень проста.

Османский султан был верным и надежным союзником Руа, позволяющий ему сообща действовать против Империи Габсбургов. И чем меньше у него наблюдалось проблем, тем для Генриха II было лучше. Любых проблем. Ибо это позволяло Сулейману сосредоточиться на боевых действиях против Карла V и его союзников.

А тут что выходило?

Анри — заноза в заднице Парижа, как его сам называл король. Мелкий дворянин из глухой провинции сумевший за счет природного таланта заработать славу первого клинка французской столицы. Но не на войне. Нет, отнюдь не на войне. Он просто резал других дворян где за деньги, где под настроение вызывая их на дуэли.

Его подельники занимались тем же, только в более скромных масштабах. А потому, когда получилась возможность, статс-секретарь предложил своему Руа прекрасный способ избавиться от этих оболтусов. Заодно и союзнику подсобить.

Но не вышло.

А какой бы был прекрасный «ход конем». И султану оказать услугу, и угробить одного из самых перспективных и одаренных командиров противника османов. Не ключевого. Но противника. И Генриху уже успели донести, что в мире Москва и Стамбул могут находиться только временно из-за массы серьезных противоречий. Важнейших. И, само собой, из-за денег и торговых путей.

Бретеры бежали.

Открыто их арестовывать было не за что. Даже напротив — в Париже уже на следующий день начали обсуждать некрасивый поступок султана. Но обсуждали беззлобно. Так вот — открыто арестовывать их было не за что. А вот тайно не получилось. И Анри, отходя со своими коллегами по опасному бизнесу, сумели оставить за собой несколько десятков трупов.

Но в Священную Римскую Империю уйти они не смогли. Обложили. Пришлось делать финт хвостом и уходить на юго-запад — в Испанию. То есть, во владения испанских Габсбургов, где правил Филипп II, сын Карла V, последнего правителя, державшего в своих руках и Священную Римскую Империю, и Испанию, и Бургундию, и Нидерланды, и Неаполь с Сицилией и другое. Но не справился. Держава треснула и развалилась на две части. И управление западной ее долей он доверил сыну[1]. К которому Анри и направлялся…

Ну вот, наконец, дверь.

Красивая. Массивная.

У нее стоит немало людей. Совсем рядом — только пара декоративных, скорее даже ритуальных стражей для открывания-закрывания этой конструкции. Остальные заполнили зал прилегающий зал и ведут светские разговоры.

Появление незнакомой четверки привлекло внимание. Но не сильно. Ни Анри, ни его спутники не выглядят богатыми и влиятельными. Поэтому, мазнув по ним взглядом люди отворачивались, возвращаясь к своим делам.

В Париже они такого себе уже не позволяли. А здесь? Анри криво усмехнулся, но не стал замечать такого пренебрежения.

Дверь распахнули.

И Анри вошел внутрь.

Там в достаточно камерной обстановке Рей де Эспанья Филипп II музицировал. Музыка была его страстью, равно как и природа.

— Ваше Величество, — тихо произнес один из близ стоящих слуг, — они пришли.

— А? — переспросил Филипп. — Хорошо. — добавил он и посмотрел в сторону дверей.

— Ваше Величество, — синхронно поклонились эта четверка с максимальным почтением.

— Мне сказали, что вы ищете моей защиты.

— Мы ищем вашей справедливости и правосудия, Ваше Величество.

— Вот как? И в чем же дело?

— Гийом Боштель, статс-секретарь моего Руа — Генриха Валуа предложил мне и моим друзьям выступить на Божьем суде за одного очень уважаемого человека. Как я потом выяснил им был султан Сулейман.

— А-а-а… — протянул Рей. — Так это та история. И что вы хотите от меня?

— Справедливого суда, Ваше Величество. Мы заключили договор с представителями султана. Но они отказались нам платить.

— А разве они должны платить за поражение? — спросил кто-то из аристократов в зале.

— В договоре было оговорено, что за поражение нам также будет выплачена определенная сумма. Ибо это суд Божий и мы представляли интересы одной из сторон. И Бог может всегда вмешаться на стороне правого.

— И у вас сохранился этот договор?

— Да, Ваше Величество, — произнес Анри и сделав несколько шагов вперед, протянул ему свиток. Рей кивнул. И один из ближних дворян шагнул навстречу и принял этот документ. Развернул его. Внимательно прочитал. И торжественно произнес:

— Все верно Ваше Величество. В договоре действительно говорится о том, что все в руках Всевышнего. Он предусматривал плату как за победу, так и поражение. Так же он учитывал гибель от ран в обоих случаях.

— Ясно, — кивнул Филипп. — Вы не обманули меня. Это отрадно. Надеюсь, ваши слова и дальше будут правдивы.

— Клянусь! — воскликнул Анри и поцеловал тельный крест.

— Зачем вы проиграли этому дикарю?

— Ваше Величество, он был хорош. Слишком хорош для меня. Это истинный мастер клинка. Он, выйдя с саблей против моей рапиры, играл со мной. Я сумел его ранить, но… — развел руками Анри.

— Странно… — тихо произнес Филипп. — Зачем Боштель отправил султану неумеху?

— Ваше Величество! — воскликнул Анри, вспыхнув и покраснев лицом.

— Ваше Величество, — вкрадчиво произнес один из приближенных, — этот человек — первая рапира Парижа.

— Серьезно?

— Серьезно. И я имел честь как-то скрестить с ним клинки. — произнес он, потерев ногу, на которую прихрамывал. — Человек он с очень ранимой честью и самолюбием. Поверьте, если он кому-то дает столько лесную оценку, то это совершенно точно того стоит.

— Неужели этот дикарь так хорош?

— Он не дикарь, Ваше Величество, — произнес Анри, который с трудом, но сумел взять себя в руки. — Это один из самых образованных людей Рейно Рюс. Он сделал несколько изобретений. Плохо, но говорит на французском. Немного знает латынь. Очень хорошо разбирается в военном и инженерном деле. Мы с ним долго беседовали. Больше с помощью переводчика, который помогал. Но чем дальше, тем меньше требовалась его помощь. И когда пришел черед прощаться, то мы могли обходится без сторонней помощи.

— Он католик?

— Он христианин. Схизматик. Но протестантов очень не любит. Говорит, что их Бог — золотой Телец. И что они отвернулись от Христа и его учения.

— Ясно, — довольно благодушно произнес Филипп. Ведь для католика православный раскольник, но не еретик-протестант. Во всяком случае финансовые вопросы между ними так и не пролегли. Отчего и злобы особой не было. — Но в чем же мне тебя судить?

— Мой Руа отказал мне с товарищами в защите. Он просто проигнорировал мою просьбу о помощи. Более того, велел тайно схватить и выдать османам.

Филипп замолчал.

В принципе — дело неплохое. Макнуть Генриха Валуа в грязь лицом в очередной раз за связь с магметанами всегда полезно. Но… ему не хотелось. Просто не хотелось связываться с этим грязным делом. Кроме того, эта четверка, как он понял, занималась всецело осуждаемыми им вещами. И как-то ее поддерживать он не хотел. Просто для того, чтобы их коллеги, повинные в эпидемии дуэлей в самой Испании, не вдохновились дурным примером. Это с одной стороны, а с другой — проигнорировать такое сообщение никак нельзя.

— Вы, как я понял, были в этой Рейно Рюс?

— Да, Ваше Величество.

— И что это за земли?

— Это самая восточная земля христиан, которая отчаянно сражается с магометанами. И Андрес, с которым я имел честь сойтись в поединке, по прошлому году нанес войскам Сулеймана тяжелое поражение.

— Вот как? — оживился Филипп.

— Имея лишь двести всадников и четыре сотни аркебузиров, он сумел разбить превосходящие силы янычар, захватить артиллерию и взять знамя мавританского вождя, что поддерживал османов в походе. Многократно превосходящие силы. Их там были тысячи и тысячи. В доказательство чего он привез многочисленные трофеи.

— Даже так?

— Годом ранее Андрес сумел освободить крупный полон христиан и вернуть его домой. Магометане угоняли молодых девушек и юношей для продажи в рабство. Но не только он один там отчаянно сражается против нашей общей для всех христиан угрозы. Его Рей — Иоанн — три года назад сумел разгромить одно из мавританских государств — данников Сулеймана. А два года назад — другое. Через что открыл торговый путь в Персию в обход Великой Порты.

Филипп немало удивился и даже как-то подался вперед. И многие испанские аристократы отреагировали аналогично. Эпоха Великих географических открытий уже началась. Однако плавать вокруг Африки все еще было очень сложно, дорого и рискованно. А тут — какой-то новый торговый путь в Персию.

— К Рейно Рюс можно дойти на кораблях? — спросил человек из ближайшего окружения Филиппа.

— О да, — кивнул Анри. — Через Северное море в Балтийское море. Там, как мне Андрес сказывал, есть старинный торговый город — Новгород, что раньше состоял в Ганзейском союзе. Ныне же он под рукой Рея Иоанна де Рюс.

— А чем сама держава Иоанна торгует? — спросил еще один аристократ из окружения Филиппа.

— Меха, краска, пенька, деготь и прочее. — Андрей не зря Анри вел беседы, параллельно много рассказывая про Русь, надеясь на то, что этот человек будет болтать и привлекать внимание к Руси. В том числе и в странах Западной Европы.

— Краска? — удивился Рей.

— Ляпис-лазурь и другая. Ей как раз торгует Андрес…

Дальше разговор потек уже совсем в другом русле. Филипп заинтересовался возможным сотрудничеством с этой далекой державой — Рейно Рюс. Усмотрев в ней не только интересного торгового партнера, но и, возможно, военного.

О том, какие реальные возможности у Иоанна, он не знал. Однако не сомневался — если там идут такие напряженные войны и Русь в них одерживает победы, то проблем она может нарисовать Сулейману полные штаны. Главное — скоординировать с ней свои действия и вынудить османского султана метаться между театрами военных действий.

Но это так — мечты. Больше Филиппа увлекла возможность вести торговлю мехом и краской, а возможно и персидскими товарами, опираясь на более спокойный, короткий и надежный торговый маршрут. Что могло принести ему деньги. Много денег. Ведь их, как всегда, в казне не хватает…

Что же до пиар-игры против Сулеймана-скупердяя и его подельника Генриха Валуа, то он не стал мелочиться. В конце концов не платить по своим счетам — профессиональная забава монархов. Особенно в такой ситуации. Ведь Генрих не просто так хотел сбагрить султану этих удальцов. Тот бы им точно заплатил сполна, в лучшем случае отрубив голову. И правильно бы сделал. Но здесь и сейчас Анри с своими товарищами оказались Филиппу интересны и полезны своим знанием тех далеких земель и знакомствами. Поэтому он решил оказать им милость, не давая ход, впрочем, поднятому ими вопросу…


***


В то время как в Толедо закипали нормальные такие испанские страсти вокруг «внезапно обнаруженного» нового торгового пути, в Туле обстановка стала пованивать серой и отдавать жаром. Во всяком случае в понимании Андрея. Потому что туда явилась латинская делегация во главе с Игнатием де Лойолой — главой молодого ордена иезуитов.

Понятное дело, что шел он туда не напрямик, а заглянув через Смоленск в Москву. Повод был более чем объективный и достойный. Решение Вселенского собора о признании человека — демоном. Они де в этом усомнились и попросили Иоанна Васильевича позволить им поговорить с этим кадром, дабы удостовериться в ложности обвинений. Ибо Божьим промыслом демоны по земле ходить не должны.

Иоанн Васильевич отказывать не стал. Это было не в его интересах. Он знал, что Святой Престол в контрах с восточными патриархиями. И что они не упустят момента им насолить или как-то прижать. Поэтому решил воспользоваться этим обстоятельством для укрепления своего положения.

— Иезуиты… — тихо выдохнул Андрей, потерявший на время дар речи от этой новости.

Понятно, что в середине XVI века — это еще очень молодой орден, имеющий самое минимальное число последователей. Однако с одним только этим словом у него было связано ТАКОЕ количество опасений, что ужас. И все те дела, что они наворотили за XVII–XIX века он ретроспективно накладывал на вот этих людей, еще в целом ни в чем не виновных. Когда же молодой воевода узнал, что делегацию возглавляет Игнатий де Лойола, то…

Воевода принял не очень многочисленную делегацию в своих палатах, что вольготно разместились в тульском кремле.

— Вы бы знали, как я уже устал от этих слухов, — покачав головой ответил он, когда ему сообщили для чего они прибыли и что Царь разрешил.

Доминиканец перевел.

Игнатий встретился с ним взглядом и невольно улыбнулся. Потому что прочел там только усталость и ничего больше.

Между тем Андрей продолжил:

— Предлагаю поступить так. Вы освещаете воду. Умываетесь ей, чтобы показать отсутствия в ней подвоха. Потом ей умываюсь я…

Переговоры были короткими и вполне продуктивными.

Игнатий видел, что Андрей не боится этих испытаний. И как ему доносили, проходил их многократно. Поэтому и не стал бы их проводить. Но буква протокола требовала соблюдения формальностей.

Намного больше ему хотелось с этим человеком поговорить. С ним и его женой. Чтобы понять — действительно ли это возрожденный древний князь с супругой или нет?..

— Ты приглядывай за ними, — тихо шепнул на ушко отцу Афанасию Андрей. — Не нравятся они мне. Особенно вон тот — с большой лысиной.

— Уж поверь — пригляжу.

— Что, тоже не по душе?

— Мне вперед их прибытия пришла весточка от Патриарха.

— И ты мне не сказал?

— Он велел молчать. Опасался, что ты по делам куда-то отлучишься, лишь бы с ними не встречаться. И просил любой ценой задержать тебя в Туле.

— Это ему зачем?

— Не ему, — покачал головой Афанасий и глянул глазами вверх.

— А-а-а… — кивнул воевода. — Хочет, чтобы быстрее осмотрели меня и провали куда подальше?

— Мне то не ведомо. Но мню — да. Не у одного меня на душе тошно от мысли, о том, что по земле нашей ходят эти… паписты…

Андрей усмехнулся.

Он знал о том, как католики относятся к православным, в противовес протестантам. И все еще не свыкся к тем, как относятся православные к католикам. Для них любой протестантов ближе и роднее на практике. Все-таки столько веков навязчивой пропаганды не прошли даром.

Смешно.

Но смех не менял реальность…


[1] Филипп II с 1554 года являлся королем Неаполя и обоих Сицилий, а с 16 января 1556 года — королем объединенной Испании.

Глава 2


1556 год, 12 мая, Москва


Царица Анастасия сидела за пяльцами и вышивала. Механически. Не сильно задумываясь над работой и не получая от нее никакого удовольствия. Ее мысли были очень далеко от комнаты.

Стук в дверь.

— Кто там? — спросила служанка, что сидела недалеко от нее.

— Данила Романович, — ответил женский голос снаружи. Это была такая же служанка, что караулила в соседнем помещении и чужих не пропускала. Ну и иные поручения выполняла.

— Зови, — произнесла Царица.

И меньше минуты спустя в открытую дверь вошел брат Царицы. А служанка, повинуясь взмахи руки Государыни, удалилась за дверь, прикрыв ее за собой. То есть, оставляя их наедине. Чай, брат, а не сторонний мужчина.

— Ты хотела меня видеть? — спросил он тихо, присаживаясь поближе.

— Что говорят про Андрея?

— Про какого Андрей?

— Ты все прекрасно понял, — с укором ответила Анастасия.

— Про него много чего говорят. Тебе хорошее или дурное?

— Давай дурное.

— Сказывают, будто бы околдовал он супруга твоего.

— Вот как? — удивилась Царица. — И кто сказывает? Кто этот слух пускает?

— Я того не ведаю. Но слышать слышал.

— Не понимаю я… — произнесла Анастасия и оборвалась на полуслове, уставившись на вышивку.

— Что не понимаешь?

— Мужа моего заваливают жалобами на Андрея и доносами. Один дурнее другого. Причем люди верные, что ездят в Тулу, не подтверждают сказанного. Но… откуда столько доносов? Ради кого? Он ведь простой воевода. Чего они икру мечут?

— Ошибаешься сестрица, — криво усмехнулся Данила.

— В чем же?

— Андрей не просто воевода. О нем почитай во всей Руси уже знают. Все. От хлебороба до Царя. Найти человека, который про него не слышал во всей державе не получится.

— И что?

— А тебе этого мало? Разве не знаешь, как сильны завистники в своих кознях?

— Это не повод боярам и родовитым пытаться его с грязью смешать. Что происходит? Они словно обезумили!

— Если честно, я сам не сильно понимаю. Ведь воду мутят далеко не все. Те, что с турками торг ведут или мзду с того имеют — ясно чего возбудились. Но ведь есть и другие.

— А не боятся гнева царского?

— Ну они ведь ради Царя стараются. Слухи передают. Дескать, злоумышляет Андрей против него.

— А то супруг мой не понимает, ради кого они стараются.

— Если много и упорно говорить «хрю», все вокруг могут поверить, что ты поросенок. — улыбнулся Данила. — Шучу, конечно. Но упорство этих людей понятно. Видимо им из Царьграда шепнули что. Вот и стараются, опасаясь прибылей своих лишится. А они там не малые.

— Не малые, — кивнула Анастасия. — Но ведь не только они. А остальные чего?

— Ты помнишь, как Андрей выступал на заседании Думы?

— Я не присутствовала. Как я могу помнить?

— Брось. Знаю же, что подглядывала.

— И?

— Не обратила внимание на то, как он обидел Курбского?

— За дело.

— За дело то, оно, может и так. Но он — простолюдин — обидел Рюриковича. Прилюдно. Унизил. Смешал с дерьмом. Указав на безграмотность, дикость и необразованность. Ты понимаешь, что это значит?

— Андрей вообще-то правнук Владимира Святого.

— И да, и нет.

— Как так? Об этом же все знают.

— Все да не все. Кто в нем публично это признал? Собор поместный? Или может быть твой супруг? Посему его положение очень странное. И не все верят в слухи. А если их отбросить, то кто перед нами? Простой помещик, который прыгнул выше своей головы. Без рода и племени. Его Царь обласкал и ныне позволяет унижать Рюриковичей прилюдно.

— Но ты то веришь?

— Душа душой, а кровь кровью. Он простолюдин. И дети его будут безродными. Душу им он ведь не передаст.

Царица оставила вышивку, воткнув несколько нервно иголку в поле ткани. И в упор уставилась на брата. Пауза затягивалась. Наконец, дернув щекой, он спросила:

— Как мы?

— Ну ты не сравнивай!

— Почему же? От кого мы род держим?

— От боярина новгородского.

— А он сам откуда?

Данила Романович завис, силясь придумать ответ. Анастасия же внимательно на него смотрела уверенным, немигающим взглядом.

Прошла, наверное, минута.

Наконец, Царица произнесла:

— К тому же ему уже пожалован титул графа за воинскую доблесть. И отторгнуть сей титул у него нельзя. Посему он его носит, и дети его будут носить, и правнуки.

— Граф это…

— Это граф. Те же Шереметьевы по честности ныне стоят ниже него.

— Не в глазах наших людей, — покачал головой Данила.

— Если это не прекратится, то мы потеряем Андрея. Понимаешь? Мы с мужем боимся, что он плюнет на все и отойдет на чужую службу. И остановить его мы вряд ли сумеем. Если он татар почитай месяц за нос водил по полям да лесам, то… сам понимаешь. — развела она руками. — Да и кто рискнет за ним в погоню бросаться? Разве что Курбский. Но и он не дурень в таких делах. А Андрей нам нужен.

— Нам? — чуть смешливо переспросил брат.

— Нам, — с нажимом произнесла Анастасия. — Он лучший воевода, который есть у моего мужа. Он ему верен. И он уже сейчас способен малыми силами прикрыть Русь от крупных вторжений татар.

— Ты так в этом уверена?

— Да. Мой муж видел его воинов. Он…

— Я не о том, — перебил ее брат. — А ты уверена, что он верен твоему мужу?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я — не уверен в этом. Да, сейчас он верен. Хм. Как волк. Но волк не пес. Волк, сколько его не корми, все равно останется волком. Пока ему это выгодно. А потом?

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я видел его в бою. Эти глаза. Жуткие. Безумные. Он был готов убить любого, кто встанет у него на пути. Я слышал эту песню, которую запели его воины, пойдя в бой. Меня самого она пробрала. Не понимаю, чем и почему. Ты представляешь? Они шли в бой, вдохновленные тем, что идут в последний бой… И готовые умереть. Убить кого смогут, и умереть, вцепившись врагу в глотку. Это жутко. Это пугает. По-настоящему пугает.

— Он вел их в боя во славу моего супруга.

— Возможно, — вяло улыбнулся Даниил. — На словах — да. А что на деле? Ты знаешь, что среди верных Андрею воинов почти повсеместны вот такие перстни? — произнес он и достал из кошелька небольшой медный перстенек.

— Что это?

— Оберег. Воинский оберег. Вот этот знак — знак Перуна — Бога войны. Самого главного из тех поганых идолищ, которого Владимир Святой сверг в Днепр. И мой человек слышал очень интересные слова. Хм. Из тьмы веков пусть громом грянет, да ратною сверкнет стезей — Перун, бог воинов удалой! Мне передали, что эти слова предназначались к оберегу этому. Будто бы он без них силы не имеет.

— Ты думаешь, что Андрей язычник?

— Не знаю, — пожал плечами Даниил. — Возможно двоеверец. Вон — знак Христа с себя не снимает. Но его устам приписывают и такие слов. — Сказал брат и продекламировал:

Нас встретит стрел колючий дождь

И вражеская рать!

Смелее в бой! Перун — наш Бог,

Он будет нас беречь,

К победе пусть проложит путь

Наш обнаженный меч!

Не видно неба синевы, повсюду вороньё -

Мы не добыча, Князь, мы волки -

Хищное зверье!

— Ты понимаешь? И я видел, как люди, идущие за ним, превращались в это самое хищное зверье. А Басманов Алексей, что был с ним при Любовшане и Гоголе, шепнул мне на ушко, будто бы Андрей желал последовать за ханом после отступления. До самого Крыма. Но усталость людей и нежелание их в этом участвовать вынудило его отступиться. Хотя он очень недовольно произнес что-то на неизвестном Алексею языке. Да и вообще был сильно расстроен и разозлен. Я никогда не встречал человека, который настолько одержим войной. Настолько не робеет перед многократно превосходящими силами неприятеля. Я боюсь его. Серьезно. Он необычной опасен.

— Данила, — вкрадчиво произнесла Анастасия, — все это неважно. Андрей служит моему мужу и ему нет никакого резона его предавать.

— Пока.

— Что значит пока? В чем кроется твое недоверие?

— В том, что ему пока не выгодно предавать. А потом? Вот укрепит он тульский полк. И что будет дальше?

— Он будет там служить и крымчаков гонять.

— Ты так уверена?

— А почему нет?

— А почему да?

— Ты думаешь, с того света просто так отпускают? Много ты таких беглецов встречал?

— Из ада, милая сестрица. Из ада, а не просто с того света. Почему его отпустили черти? Что он им обещал?

— Он целует крест, не страшится святой воды и спокойно входит в церковь. На его груди тельный крест, а на щите хризма. Тебе недостаточно этого? Он словно специально стремиться окружить себя божественным.

— Не знаю, что и ответить… — покачал головой Даниил. — Но я его боюсь. И опасаюсь, что как только Андрей наберет силу, то ударит по твоему супругу. Это зверь. Умный. Расчетливый. И безжалостный. Он преследует только свои интересы и свои цели. Да, он показывает свою верность. Но верен ли на самом деле — я не ведаю.

— И что ты предлагаешь? Избавиться от него? — холодно спросила сестра.

— Это было бы хорошим решением. Не сейчас. Позже. Когда он поднимет тульский полк…

— И что мне сказать мужу? Что ты веришь в эти доносы?

— В доносы? Нет. Это вздор. Но Андрею я не доверяю еще больше, чем этой глупой болтовне.

— Он передал мне рукопись, в котором описал все, что знал о ядах. И о том, как с ними бороться.

— Все ли? Ты вот думаешь, что все. А если он что приберег для себя и рассчитывает на твое беспечность?

— В тебе говорит страх. Только страх.

— Не буду отрицать. Пока он на нашей стороне. Но я его боюсь. Его страсть к войне неправильна. Он прямо ей одержим…

— Он одержим укреплением державы. Ты знаешь, сколько денег получил мой муж его стараниями?

— Может и так, — согласился Даниил. — Но я ему не доверяю и боюсь. Просто боюсь. И тебе советую.

— Как интересно ты сейчас говоришь. Ой как интересно. — вдруг холодно усмехнувшись, произнесла Царица металлическим голосом. — А сразу после того боя при Селезневке — ты высказывался о нем совсем иначе. Али забыл?

— Я был дурак. И под его чарами. Ныне же одумался.

— Под чарами, значит… — кивнула Анастасия.

— Что ты так на меня смотришь?

— Я думала, что ты верен семье… — холодно процедила Царица, с презрением смотря на брата.

— Ты чего?! — удивился Даниил, вставая.

— Кто?

— Что?

— Кто? — с куда большим нажимом повторила вопрос она. — Не ломайся, милок. Сам понимаешь — я узнаю.

— Я… ты все не так поняла.

— Да ты что? Серьезно? Что я не так поняла? Или, может быть, ты мне все расскажешь, как есть? Без вранья. Сколько тебе дали и чего — не важно. Взял и взял. Но ты ведь решился предать меня. На самом деле предать. Вон как поешь. И Государя своего предать. Разве нет?

Даниил постоял с минуту. Поиграл с сестрой в «гляделки». И понурив голову сел на место.

— Ну?

— Подробностей я не ведаю. Но мне действительно заплатили, чтобы я, при случае, выставлял Андрея в не лучшем свете.

— Много?

— Коня подарили. Аргамака потрясающего. Саблю особой выделки в самоцветах и иное.

— И ты за такую малость, продал родную сестру?

— Почему продал?

— Андрей для мужа очень важен. Сам видишь — бояре бузят. А он грозит стать реальной силой, что любому из них в противовес станет. Или ты думаешь, что супруг мой просто так его поддерживает?

— Не забыл, значит, старые обиды.

— Только ты языком то не мели, — резко подобралась Анастасия, раздраженная тем, что лишнего сболтнула.

— Оно понятно.

— Понятно ему… Вон — за тридцать серебряников родную сестру продал, понятливый ты мой.

— Ты не горячись! Кто продал то?! Кто?!

— Кто? Да ты и продал! Если бы я не догадалась, то и поверила бы тебе.

— Так может и правда в тех словах есть зерно истины? Не просто так ведь болтают.

— А кто болтает? Кто?

— Ну…

— Татары? Кто тебе коня то подарил? Чай не бояре. Эти жлобы на такие подарки не пойдут.

— Честно говоря — не ведаю. Дарили то бояре, но сама понимаешь, не свое.

— Что говорили хоть?

— Да ничего. Просто уважить хотели. А потом страхами своими поделились. И намекнули, чтобы я тебя предупредил.

— Ясно… продажная твоя душонка.

— Хватит уже!

— А что хватит? Нет бы пришел, сразу сказал, что скоты купить пытались. Так что подарки взял и провел их. А ты?

— Так в том и дело, что я сам задумался. Понимаешь? Андрей… он… опасный и очень необычный. Я не понимаю его. Он иной.

— Еще бы он не был иным. С того света человек вернулся.

— Тогда почему с язычеством поганым заигрывает? Когда я говорил, что боюсь его, то не врал. Он… он словно видит многое с высоты веков. Не понимаю. Просто не понимаю.

— Мы вообще многое не понимаем в этой жизни, — пожала плечами Анастасия.

— Да, но как он себя поведет, если станет слишком силен?

— А ты думаешь, что мой супруг такой дурак, чтобы дать ему стать слишком сильным? — усмехнулась Царица. — Но он ему нужен. Пойми. И мне очень важно, чтобы ты помог нам понять — кто пытается его свалить и зачем. Ибо не против него та подлость, а против нас.

— Я постараюсь.

— Не постарайся, а сделай. От этого зависит все. И твое будущее тоже.

— Ты мне угрожаешь?

— Да. Потому что моя судьба висит на волоске. Сам знаешь — Рюриковичи нас не любят и считают выскочками. А твоя судьба связана с моей. Если меня в гроб сведут, то и тебе хорошей жизни не видать.

— И причем тут Андрей?

— При том, что это единственный потенциально могущественный наш союзник. Мы держали сие в тайне. Давали ему окрепнуть. Но чей-то язык разболтал, будто бы он учил меня как с ядами бороться. Не твой ли?

— Нет, что ты, — излишне поспешно возразил брат.

— И теперь многие знают, что он — мой человек. Или, по крайней мере, в союзе. Так что — рот на замке про то, о чем мы говорили. И носом землю рой, но про все узнай. Понял ли?

— Понял, — тихо ответил Даниил.

— Ступай. Если станут спрашивать, то скажи — делился переживаниями и я прониклась. Хочу больше узнать о том, что этот злодеи злоумышляют.

Даниил Романович кивнул, встал, коротко попрощался и вышел. А Царица еще несколько минут не могла взять себя в руки, сжимая-разжимая кулачки. Пока, наконец, не успокоилась. И, взяв вновь иголку продолжила вышивать. Так что, когда в помещение зашла служанка, проводившая брата, вид у нее был вполне обычный. Разве что несколько напряженный…


***


А в это самое время в вотчине Андрея на реке Шат жизнь шла своим чередом. Куры неслись. Петухи кукарекали. А молодой Демьян подбивал клинья к ткачихе Парашке.

— Опять ты! — раздраженно воскликнула ткачиха.

— Ты красивая баба. Я неотразимый мужик. Что еще нужно для счастья?

— Чтобы ты отстал от меня!

— Пойдем домой вместе со мной!

— Ты дурной? У тебя даже дома нет!

— С тобой рай и в шалаше!

Парашка остановилась. И стала оглядываться по сторонам, словно что-то ища. Демьян же прижал руку к груди и покачав головой выдал:

— И что я в тебя такой влюбленный…

— Отстань от меня!

— Ты разбиваешь мое сердце!

— Сейчас я разобью твою голову, — внезапно произнес очень мрачный мужской голос. Демьян вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял один из людей Петра, что служили тому и регулярно упражнялись в воинских делах.

— Ох… слава Богу, что ты пришел. Совсем уже прохода от этого песьего хвоста нет.

— Ты заняться больше не чем? — рыкнул на него Панкрат.

— А что такого? Я к ней подошел с самыми серьезными намерениями!

— А пару седмиц назад с такими же лез под юбку к Глашке, — процедила Парашка, смерив паренька презрительным взглядом.

— Шел бы ты своей дорогой, — угрожающе произнес Панкрат.

И Демьян пошел.

А что делать? Он немного освоился в вотчине Андрея. Обзавелся более-менее приличной одеждой. Да и тушку откормил немного на регулярном питании. Весьма недурном. Но много тяжелого труда безгранично угнетало душу этого юного создания. И вот прознав про то, что за бывших полонянок Андрей дает приданное в звонкой монете, он возбудился невероятно. Уже представляя, как заживет, заполучив эти деньги, где-нибудь в дали. Вот и окучивал всех девиц, до которых мог дотянуться, чтобы заполучить это самое приданное. Но Казанова из него оказался не шибко удачливый. Впрочем, он не унывал и продолжал свои поиски…

Глава 3


1556 год, 15 мая, Тула


Марфа сидела в небольшой комнатке и внимательно слушала, что говорили за стеной, прислонившись к неприметной дырке, что специально для этих целей прокрутили. Андрей ее специально туда сажал, чтобы во время важных переговоров да совещаний она тоже слушала. И отслеживала странности. «Ухом» со стороны. А потом можно было бы их обсудить. Да не абы с кем, а с человеком, который точно не предаст и заинтересован в твоем успехе в такой же или даже большей степени чем ты. Никто, кроме жены на эту роль не подходил. Во всяком случае, сейчас.

Гости ушли.

В помещении установилась тишина.

— Выходи, — тихо произнес воевода.

Скрипнула дверь и из малой подсобной комнаты вынырнула Марфа.

— Почему ты их сразу не выгнал? — с порога спросила она.

— Зачем мне их выгонять? Это ресурс. Его нужно использовать.

— Ты разве не понимаешь, что они хотели?

Андрей улыбнулся, и с совершенно дурашливым видом запел, подражая некому обезличено-кавказскому акценту:

— Уважаемый Лужков-задэ, на тебе кепка — носи везде, чтобы мог каждый понимать — мы твоя пчол, ты наша мать[1].

— Ты ошалел что ли? — напряженно поинтересовалась Марфа-Алиса.

— Торги милая. Торги. Это были простые торги. Они хотели большие по три, а предлагал маленькие по пять. Не больше и не меньше.

— Какие торги?! Ты…

— Тихо, — перебил ее муж. — Они хотели взять мое детище на откуп. То есть, выполнять за меня мою работу и за это платить мне фиксированную сумму. Вот мы и играли, торговались.

— Вообще-то они тебе угрожали.

— Пытались.

— Разве?

— Я как-то отреагировал на угрозы?

— Вот в том и дело, что не отреагировал. А должен был их поставить на место!

— Я проигнорировал. Это обиднее.

— Тебе угрожали! — с нажимом произнесла супруга.

— Они пытались. Причем делали это не явно.

— Как они вообще посмели?

— И на рынке знает каждый: Тофик умный и отважный, потому что деньга накопил, — снова юродствуя произнес Андрей.

— Хватит. Мне неприятно. Прошу. Не нужно больше. — вкрадчиво произнесла Алиса. — Пожалуйста.

— Не вопрос, — улыбнулся Андрей, хотя после затяжного дурного разговора у него было на редкость игривое настроение. — Ладно. Вернемся к важному. Что ты услышала интересного во время разговора?

Он и этих купцов воспринимал сейчас как клоунов. И супругу, которая стала его учить вести переговоры. Может это, конечно, и неправильно, но вставать и хамить встречно ему почему-то не хотелось. Поэтому он подкалывал и шутил. Местами излишне едко. И вообще смотрел на тех купцов местами как детей неразумных, с жалостью, чем вгонял их в смущение сильнее, чем криком.

Купцы-то чего заходили?

Дело в том, что Андрей недавно утвердил у Государя устав Тульской товарной биржи.

Так-то она ему даром была не нужна. Но все свои отношения с купцами он решил все-таки упорядочить. Они ведь чем активно пользовались? Тем, что Андрей по сути был освобожден от любых налогов, кроме личных выплат Царю с прибыли. Поэтому, выступая его «наемным персоналом» они активно старались навариваться.

Парня это утомило. Просто утомило. Сильно.

Поэтому он и решился на такой поступок.

В чем была суть его биржи?

В том, что сюда приезжали купцы и заключали оптовые сделки купли-продажи на те или иные товары. Уплачивали комиссию бирже и налог Царю. После чего получали грамотку, которая позволяла перевести обозначенный в сделке товар из одного места в другой. Не платя при этом дополнительных налогов и сборов. Само собой, места откуда-куда строго указывались, как и маршрут и примерное время следования. От греха подальше.

Андрей, будучи владельцем биржи, получал с каждой сделки комиссию. Живыми деньгами. Монетой, то есть. Ибо таковы были условия. Царь тоже получал налог монетой, что его более чем устраивало. Откуда же купцы ту монету раздобудут — их дело. Хотите торговать? Торгуйте по правилам.

Так вот. Купцы новгородские заглянули к Андрею «на огонек» и предложили отдать ему эту биржу на откуп. Чтобы тот не напрягался. Тем более, что он не торговец и ничего в торговле не смыслит. А взамен он стал бы получать фиксированную сумму прибыли.

В целом — идея. И так много с чем поступали. С теми же налогами, например. Но беда была в том, что сумму они предложили уж очень отличающуюся от ожидаемой прибыли. В несколько раз. Большинство аристократов, не моргнув глазом согласились бы, ибо считали торговую возню ниже своего достоинства. Большинство, но не Андрей… и не на таких условиях.

Купцы пытались Андрею угрожать, рассказывая о том, что к нему никто не поедет, намекая, что могут постараться. И вообще он один тут в Туле будет сидеть куковать. Но то было блефом. Власти такой они не имели. И кроме новгородских купцов существовали другие, которых условия Андреевской биржи вполне устраивали.

Более того — существовали помещики, страждущие продать урожай своих крестьян еще по весне. По схеме фьючерсов. Чтобы получить посевной материал и какие-никакие деньги. Так что парень не переживал и мог позволить себе колкости и юмор в переговорах с потерявшими берега купцами.

Единственной проблемой, которую он видел в сложившейся ситуации, были деньги. Точнее не деньги, а денежная масса. Ее катастрофически не хватало на Руси ни для нормальной розничной торговли, ни для торговли оптовой. Просто потому, что серебра в достатке в обороте в регионе попросту не имелось.

Что делать? Как выходить из сложившейся ситуации? Андрей ответа на вопрос пока не знал.

Ему очень хотелось попробовать разыграть партию с бумажными деньгами какого-нибудь типа[2]. Либо их эрзац вариантом. Но он опасался. Население к таким вещам еще было не готово. И, прежде всего купцы с аристократией. А главное — как это все согласовать с международной торговлей? На кой бес иноземцам цветные бумажки? Безотносительно того, что на них нарисовано? А те же степняки да литовцы — частые гости на Руси и не только в качестве воинских контингентов.

Понятно, что большая часть международной торговли велась через бартерные сделки. Но деньги тоже участвовали. И немаленькие. Во всяком случае таллеры, которые вот уже век активно чеканили во всей Европе, тому доказательство. Эти крупные торговые монеты были предназначены преимущественно для оптовых сделок, кардинально облегчая купцам подсчет сумм. На Руси же иной раз корячились и несколько сотен рублей считали полушками или иными крошечными серебряными чешуйками.

В общем — все было сложно.

И Андрей пока думал.

Но время имелось. Понятно, что интенсификация оптовой торговли в некой перспективе упрется в объемы наличных средств. Но до этого предела был не год и не два. Времени на подумать хватало. Во всяком случае так думал воевода.

— Так что ты услышала? — вновь спросил Андрей жену, нарушая тишину помещения. Потому как ее супруга замолчала в раздумье.

— Разочарование. Оно было в их голосе.

— Это нормально.

— Почему же? На тебя уже было несколько покушений. Разве ты не боишься нажить себе новых врагов?

— Врагов нет только у того, кого не существует, — философски пожав плечами, ответил муж. — Тем более, что этим купчишкам я нужен.

— Зачем? У мертвого проще забрать биржу.

— Как зачем? Ты разве не слышала, о чем я с ними разговаривал?

— Про север.

— ВОТ!

— Но ты разве им не просто дурил голову?

— Милая, зачем мне врать?

— Но…

— Они пришли, чтобы заработать на мне много денег. Я хочу того же. Только в отношении них. Теперь ты понимаешь, почему я не стал ругаться и вспыхивать как свечка? Мне нужны эти люди и их капиталы.

— Милый, зачем тебе этот север? Я бывала там. Ездила посмотреть на Северное сияние. Это промерзшие земли. Красивые. Но там и в наши дни никто особенно не жил, либо испытывал немалые трудности. Все дорого. Все плохо… Что ты там хочешь добыть?

— Так много людей там и не нужны. Маленькие крепости, опираясь на которые будем скупаться мех и рыбий зуб у местных туземцев. До Оби мы уж точно сможет такими форпостами развернуться. А то и дальше. Запасов еды для крохотных гарнизонов много не нужно. Их можно вывозить с Большой земли без особых проблем. А прибыли там не малые.

— Ну…

— Главное, чтобы сие дело Государь одобрил. Но я ведь буду его подавать так, как мне нужно. А не им. И у них, в отличие от меня, доступа к телу нет. Так что… — улыбнулся Андрей, — я даже не сомневаюсь в том, что они подумают и решаться принести мне деньги. Много денег. Чтобы пробить это дело. А потом я еще и долю со всего этого получать стану.

— Если тебя не изведут, — покачала она головой.

— Я прошу немного. Зачем меня изводить? Сотрудничество со мной себя полностью окупает. Иной бы драл втридорога.

— Ты берешь долю. Этого достаточно.

— Жадность, что глупость. Согласен. Но потому я и не спешу. Пусть все обдумают. Ост-Индская торговая компания, кстати, пока еще не создана. Поэтому у меня есть все шансы создать первую акционерную компанию в истории[3].

— Оптимист.

— У меня много планов. Главное — находить для них исполнителей. Потому что самостоятельно я их реализовать в принципе не смогу. Да и не нужно это. Людям должно быть выгодно со мной сотрудничать. Это очень важно. И чем большему количеству людей — тем лучше. Того, кто всем нужен, Государь тронуть не решится, даже если набезображу. Да и враги будут вести себя намного тише, опасаясь расправы уже над собой.

Марфа нервно усмехнулась, но возражать не стала.

Она села рядом с мужем на лавку и просто прислонилась к его плечу.

— Ты даже не представляешь, как я устала от всего этого.

— Ты мне это говоришь?

— Как бы я хотела пойти сейчас, заказать ролы, принять душ и завалиться на диван у телевизора. Бессмысленно пялясь на какой-нибудь очередной бред дебильного ток-шоу или не менее идиотских новостей. Тепло. Уютно. Спокойно. И никаких придурков, жаждущих тебя убить. Никаких вездесущих насекомых и сквозняков. Нормальный, человеческий санузел… обычная, спокойная жизнь.

— И приставка?

— Ну а как без нее? — усмехнулась Марфа-Алиса. — Только в игры про средневековье или какое-нибудь похожее на него фэнтези я уж точно играть не буду. Хватит. Наелась. До тошноты и изжоги.

— Не ты одна, — горько улыбнувшись, согласился с ней муж. — Но, увы, это совершенно несбыточная мечта. Хотя от ноутбука с интернетом и кое-какими вспомогательными девайсами я бы не отказался. Да хотя бы от смартфона, подключенного к той сети. Чтобы поболтать со старыми друзьями-товарищами, знакомыми и приятелями. Рассказать им, а лучше показать многое из быта этого времени. Ведь сколько копий было сломано…

— А самому остаться здесь?

— Я там умирал. Куда мне возвращаться?

— Извини, я… я все время это забываю.

— Не за что извиняться. Ты случайная жертва. Я же вполне осознанно выбрал эту жизнь и эту судьбу. Но по старой жизни, конечно, скучаю. По интернету. По еде. По удобствам и нормальной мебели с одеждой. Но это все, как и в твоем случае, несбыточные мечты.

— И мне больно это осознавать.

— Единственное, что мы можем — попытаться сделать свою жизнь лучше. Чтобы хоть немного ее приблизить к тому уровню покоя и комфорта.

— Сказки, — отмахнулась Марфа. — Слишком много нужно сделать.

— Знаешь, мне в этом плане постоянно вспоминаются разного рода дурачки, которые рассказывали там, будто бы «раньше было лучше». Сюда бы их. На местную «палеодиету», познакомиться ближе с местными врачами и прочими прелестями жизни.

— Да уж. Я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что нет картофеля, помидоров и прочих привычных продуктов. Овощей свежих зимой… с фруктами. Мороженного. И многого другого…

— А ты думала мы в сказку попали?

— Поначалу? Да. Именно так и думала. В сказку братьев Гримм[4]…


***


Царь Иоанн свет Васильевич сидел в небольшой комнате и читал. Снова. Он любил читать, ходить на богомолье и молиться. А из-за того, что кроме духовной литературы читать особенно было и нечего[5], то страсть к чтению только усугубляла два последних его увлечения. Доводя их до крайности.

Обычно такое принято рассказывать о его сыне — Федоре, что правил следом. Однако яблоко от яблоньки упало недалеко. И папа был увлечен этими же вещами ничуть не меньше. Только характер имел куда более скверный и жизненный опыт очень мрачный. Через что, хоть и являлся насквозь набожным интеллигентом, но время от времени срывался на всякого рода карательные меры весьма непоследовательного характера. Ведь мягок. Отходчив. Хотя сказок, конечно, про него придумали опосля великое множество.

Вот и сейчас этот средневековый интеллигент сидел за книгой духовного содержания, когда в дверь постучались.

— Кто там? — тихонько спросил слуга, приоткрыв дверь. Скорее даже шепнул, дабы не отвлекать Царя от увлекательного чтения.

— Патриарх прибыл со товарищем по приказу Государя, — отозвались оттуда.

Слуга обернулся к Царю. Тот прекрасно все слышал и кивнул. Сам же отстранился от книги и откинулся к стенке, у которой сидел.

Патриарх вошел.

С ним епископ Куристкий, сиречь Коломенский. Всего один. Гостивший у него с деловым визитом.

— Ты не спешил, — вместо приветствия произнес Государь.

— Я прибыл к тебе со всей возможной скоростью, — довольно искренне произнес Сильвестр. — Быстрее просто не позволили ноги.

— Видишь эти две книжицы? — кивнул Царь на столик, после небольшой паузы. — Это «Букварь» и «Арифметика начальная» — они для учебы. Я хочу, чтобы церковь обратилась к Гансу[6] — печатнику из данов, что в Москве ныне живет. Дабы он напечатал этих книжиц в множестве потребном.

— Для чего потребном, Государь?

— Для того, чтобы у каждого прихода пара этих книг имелась. И чтобы настоятели держали по школе малой. Обучая грамоте и счету всех желающих. Без платы. Отбирая из множества тех, кто лучше и охотнее успевает.

— Государь-батюшка, — взмолился присутствующий на встрече епископ, — не губи. Им же жить то как? Без платы-то как?

— Взамен при каждом приходе я разрешаю держать малый постоялый двор, где давать ночлег и стол путникам. Но без хмельного. И коек да столов держать сообразно ученикам…

Идея Андрея Иоанну Васильевичу очень понравилась. Да, у него были некоторые вопросы с «Букварю». Но заставлять переделывать его он не стал. Не такие критичные эти возражения. Тем более перспектива получить через буквально два-три года множество людишек, умеющих читать, писать и считать видел великим благом. Как для нужд приказов и дворца, так и в целом по делам иным. Особливо из-за того, что из казны на эти задачи никаких денег выделять не требовалось.

Патриарх поначалу промолчал.

Он чувствовал свою вину за, фактически, измену во время болезни Царя. И понимал, что Государь это в любой момент может припомнить. Поэтому сразу и явно возражать не стал. Потом же, дослушав, весьма приободрился.

Открыл «Букварь». Полистал его. Что-то прикинул в своей голове. И перешел к обсуждению деталей. Важных. Однако заключить сделку с сильным креном в интересы церкви не смог. Андрей в обширном сопроводительном письме описал Царю возможные нюансы и уловки сделки. Поэтому Государь был во всеоружии. И в предлагаемой им сделки ставил перед церковью не абстрактную задачу — учить вообще кого-то как-то, а укладывал в конкретные рамки и условия. Например, оговаривал время, за которое учащийся должен освоить программу. Объем этого освоения. Выборочную проверку освоения. И так далее.

Сильвестра эта удивительная подготовленность Царя хоть и удивила, но ничуть не смутила. Да, не удалось хапнуть. И что? Сделка ведь и так, ежели по-честному, получалась очень неплохой. Не только для материального укрепления церкви, но и для самого патриарха, которому очень хотелось набрать очков репутации в глазах немало раздосадованного клира. Ведь там же были хоть и в рясах, но те же люди, живущие простыми мирскими хлопотами и радостями…


***


— Вы смогли найти того франка? — спросил Сулейман, когда визирь закончил доклад о текущих делах и хотел было уже откланяться.

— Увы… он ускользает от нас.

— А что их Руа?

— Он нас поддерживает всецело. Но открыто не может отдать приказ об аресте. Закон не велит. Тайком же… Этот франк оказался на удивление опасным человеком. Его попытки схватить раз за разом заканчиваются трупами. Сейчас же он сбежал в земли Габсбургов, ища там защиты.

— Проклятье! — прорычал султан.

— Лучше бы он дрался как тигр там, в Москве. Пес! — заметил кадий[7], присутствующий на этой встречи.

— О Великий, — осторожно произнес другой визирь. — Мои люди сумели поговорить с теми, кого Карл Габсбург отправлял в Москву. И они говорят, что этот франк дрался отчаянно и очень умело. Врут, конечно. Но эти слова от них расходятся по земле.

— Врут… — тихо произнес Сулейман. — А если нет?

— Мы наняли лучшего мастера рапиры Парижа. — заметил первый визирь. — Его посоветовал сам Руа. Этот Андроник вряд ли смог бы справиться с ним. Да и никто во всем мире не справился бы. Этот франк без всякого сомнения взял деньги и предал своего султана.

Второй визирь хотел было добавить деталь про долг. Но сдержался. Он просто опасался ярости султана. Сообщать такие новости опасно.

— А чем сейчас занимается Андроник?

— Поставлен воеводой Тулы. Там и сидит. Зализывает раны. Его ведь не только на судебном поединке ранили. Позже. Прямо в церкви добрый человек пытался его убить и спасти мир от этой отрыжки шайтана. Но он вновь отделался лишь раной. Хотя болел тяжело. Сказывают, будто клинок того кинжала был освящен особым образом и едва не отправил демона в Ад.

— Осторожнее со словами, — холодно заметил Сулейман.

— Так говорят.

— Так не все говорят. А те болтуны, что ввели меня в заблуждение и привели к позору, больше ничего не говорят. Если бы все эти глупые обвинения были правдой, то Всевышний не оставил нас. И судебный поединок Андроник проиграл. А то, что он выжил после удара отравленным кинжалом, только укрепляет меня в этих мыслях.

— Отравленным?!

— А каким? Если бы он был демоном, то не смог бы входить в освященные места. Не так ли? — спросил он, обращаясь к кадий.

— Так, — с почтением произнес тот.

— Но говорят… — тихо вякнул визирь.

— Если будешь слепо повторять то, что болтают городские сумасшедшие, то расстроишь меня. — перебил его султан. — Разве мои уши должны слушать всякий вздор, что болтают глупцы?

— Нет, конечно, нет, — испуганно ответил визирь дрожащим голосом.

— Все. Свободны. И позовите ко мне этого бездельника, патриарха…

Тот прибыл незамедлительно.

Прибежал.

Так спешил, что даже вспотел и слегка растрепался.

— Повелитель! — произнес он, как можно глубже и почтительнее поклонившись.

— Твой план оказался негодным. Москва не стала изгоем. Ее не разорвали внутренние противоречия. Даже напротив — укрепили.

— Нужно время…

— Нужно время для чего? Чтобы мне выбрать себе нового патриарха? — понизив голос, поинтересовался султан. — Иди — и думай, как все исправить. И не забудь про этот позор. Андроник, которого осудил Вселенский Собор, оказался оправдан перед людьми на судебном поединке.

— Он был подставным.

— Достаточно того, что он был. И ваше обвинения оказались ничтожны. Так что… — неопределенно махнул султан рукой.

— Я все сделаю, — порывисто произнес Патриарх.

— Ты уж постарайся…


[1] Фрагмент песни Трофима «Уважаемый Лужков задэ».

[2] Введение бумажных денег не обязательно государственная привилегия. Технически это может сделать любой банк (или иной крупный игрок), если государство прямо это не запрещает. И в истории подобное встречалось неоднократно.

[3] Здесь главный герой грешил против истины. Первая достоверная известная акционерная компания зафиксирована в 1250 году в Тулузе. Точнее даже не компания, а сделка по продаже акций. Так что такого рода организации существовали, очевидно, еще и раньше. Хуже того — в 1555 году уже была утверждена Company of Merchant Adventurers to New Lands, в дальнейшем превратившаяся в Московскую торговую компанию Англии.

[4] Особенностью сказок братьев Гримм в их оригинальной, неадаптивной форме заключалась в мрачности, кровожадности и фаталистичности происходящего. Ничего необычного в них не было. Они просто отражали местное состояние фольклора, характерное для европейской (и русской среди прочего) культуры тех лет.

[5] На самом деле это перегиб. Литература русскоязычная не духовного содержания имелась, но ее было ОЧЕНЬ мало. Иностранную же художественную или научную литературу никто не привозил и не переводил.

[6] Речь идет о Гансе Миссингейм, печатник, который в 1552 году был прислан ко двору Иоанна Васильевича датским королем Кристианом III по просьбе первого. Организовал первую в Москве типографию. Был учителем знаменитого в прошлом Ивана Федорова, который начала самостоятельно работать только 1560-е годы.

[7] Кадий (Кади) (араб. قاضٍ‎ — судья‎) — мусульманский судья-чиновник, назначаемый правителем и вершащий правосудие на основе шариата.

Глава 4


1556 год, 16 мая, вотчина Андрея на реке Шат


Петр медленно ехал на коне, осматривая территорию.

Он приобрел эту привычку еще тогда, когда только начал помогать Андрею, доверившись ему. Сейчас же просто некомфортно себя чувствовал, если не совершал объезда. Чтобы все видеть и все контролировать.

Понятно, вотчина ныне у его хозяина увеличилась. Сильно. Настолько, что и за несколько дней всю не объедешь. Однако Петр продолжал держать привычки, плотно контролируя только обжитую ее часть.

Он остановился.

Рядом, секундой спустя потянули за поводья его спутники. Степных лошадок хватало у Андрея. Теперь хватало. Так что он мог держать какое-то их количество и в вотчине для самых разных нужд. Благо, что косилки позволяли быстро и относительно легко закрыть вопрос с заготовкой сена.

Перед Петром открывался вид на ворота новой крепости.

Каменные стены с землебитным наполнением поднялись уже метров на семь. Начиная все сильнее нависать и доминировать над местностью.

Сухой ров окончательно отделали. Сформировали профиль и укрепили его толстой землебитной коркой. А также обеспечили отвод от него воды как в дождь, так и в половодье[1]. Вместе со стенами перепад высот оказался около десяти метров. Из-за чего любые противники, пожелай они воевать, столкнулись бы с очень большими трудностями. Настолько большие штурмовые лестницы достаточно проблематично сделать. А потом еще и дотащить до места, ибо тяжелы.

Стена же будет увеличиваться и дальше. По задумке Андрея она должна была достигнуть тридцати метров в своем основном профиле. А потом еще обзавестись развитой каменной надстройкой с боевой галереей, машикулями, нависающими над сухим рвом и крепкой, крытой черепицей крышей.

На дворе во всю шел XVI век и, в принципе, такой тип укреплений выглядел достаточно устаревшим. Если судить в принципе, на «выпуклый глаз». А если ориентироваться на то, с каким противником придется иметь дело то можно было уверенно сказать — он более чем подходил. Сюда вряд ли подойдут мощные наряды тяжелой артиллерии и засядут надолго. Ведь при всей внешней архаичности стены были очень толстыми и крайне неприятными для гладкоствольных орудий. Да и не только для нее.

Мощные башни[2] были удалены друг от друга на полсотни метров. Они сильно выступали вперед, имея в сечении профиль прямоугольника со скругленными углами. Башни полностью рассекали крепостную стену, спуск с которой был возможен только через них. Так что, даже взобравшись на стену, противник оказывался перед очень непростой проблемой: как спускаться то?

Башни же должны были нависать над стенами еще на десять метров. И имели несколько ярусов бойниц. В том числе и такие, что позволяли в перспективе применять орудия для фланкирующего огня картечью. В том числе и достаточно серьезные орудия — пространство это позволяло. Пока, конечно, эти башни тоже выросли не шибко высоко. Но уже сейчас выглядели опасно и внушительно. Как и вся крепость.

И вот теперь взялись за ворота — единственные ворота этой в целом небольшой крепости. Поставили мощные боковые стенки-опорой, выложив их целиком из кирпича. Внутри соорудили деревянный каркас для работы над сводом, оставив внутри лишь узкий проход для лошадей и людей. И теперь трудились — выкладывали в арочный свод. Самый обычный. Такой, что держится под собственным весом, упираясь в мощные стены. Над чем трудилась артель строителей, нанятая для Андрея в Москве…

Из-за церковного кризиса многие ремесленники-строители остались без заказов. Поэтому эти ребята охотно взялись за предложенный им контракт. А потом к ним присоединились и другие. Без работы сидеть скучно и уныло. Поэтому Государь не возражал против такого найма.

Более того, временное прекращение каменного строительства на церковных объектах привело к проблемам у тех дельцов, что изготавливали керамический кирпич. И Андрей скупил излишки этого материала, причем с очень большой скидкой и обязательством производителя самостоятельно доставить к месту строительства.

Как говорится — не горя без добра. У кого-то дом горит, а у кого-то руки греются. Так что теперь арочный свод строили нормальные каменщики, с опытом строительства как монастырских кирпичных укреплений, так и храмов. Посему за надежность свода можно было не переживать.

Эти ворота Андрей планировал оснастить двумя подъемными решетками с торцов прохода, массивным подъемным мостом, вывешенным на противовесах, и распашными воротами, претворяющими обе подъемные решетки. Плюс развитой системой потолочных бойниц, позволяющих и ворота тушить, в случае чего, и врагов обстреливать. Даже камни сбрасывать им прямо на головы, стремясь тем образумить их от столь необдуманного поступка.

Но это — в перспективе. Сейчас же главное — сделать крепкий первый ярус. Чтобы потом на нем возвести высокую и мощную надвратную башню. Самую сильную во внешнем контуре обороны. На которую, к слову, войти можно будет только с прилегающих стен. То есть, по сути, с соседних башен. Из-за чего, в случае прорыва, не так-то и просто получится ее нейтрализовать. И брать потребуется не одну, а минимум две башни.

Петр видел и эскизы, и маленькую модель будущего строения. А потому смотрел на возню каменщиков и видел намного больше иных обитателей вотчины.

Видел и благоговел.

Ибо крепость, несмотря на достаточно компактные размеры, отличалась удивительной монументальностью и прочностью. Ее уже сейчас даже Большой наряд Государев будет ломать месяцами, если вообще справиться. Очень уж велика толщина стен. А что будет потом? Когда известь дополнительную прочность наберет?

Тут разве что мину вести.

Петр, в отличие от Андрея, не понимал, что крепость архаична. Он смотрел на нее как на совершенство, вспоминая гипсовый макет, созданный по эскизам в начале строительства.

Посмотрел.

Вздохнул.

Перекрестился. И скосившись на солнце, отправился дальше. Солнце уже пересекло полуденный пик, а обеденный обход он еще не завершил. Задерживался, любуясь на то, как все тут расцветает. Хотя он отчетливо помнил ту глушь, в которой Андрей его привез.

Он чуть пнул пятками своего коня и поехал дальше.

Минул причал.

Здесь стояло два струга и стайка лодок. И люди суетились, ведя разгрузочные работы. Как раз керамические кирпичи и черепицу привезли.

Он свернул своего коня на небольшую дорожку, что шла к мосткам выше по течению. Хозяйственным.

Какой черт его туда потянул — не ясно. Просто захотелось. Он лишь раз в седмицу сворачивал в те края, дабы проверить состояние мостков. И уже посещал их вчера. А тут захотелось…

На улице стояла жара.

Пекло просто.

Очень хотелось искупаться или как-то еще освежиться. Видимо из-за этого он туда свернул. Местечко там было что надо. Много ракит да ив давали тень. Рогоз удерживал свежеть. Мостки и удобный вход в воду завершали картину…

На подъезде услышал женские голоса. Звонкие.

Скосился на спутников. Они повеселели. Молодые. Холостые. При виде более-менее пригожих баб начинали не просто цвести, а едва ли не колоситься.

Несколько кустов ивы.

Петр их обогнул и оказался в метрах двадцати от мостков, на которых веселились ткачихи. Не все. Всего лишь одна смена. Девчонки только сменились и теперь решили перевести дух после непростой работы. Вот и сидели на мостках, болтая босыми ножками в воде да болтая обо всяком.

Увидев всадников, они испугались. Слишком тихо те подъехали. И Парашка, дернувшись, свалилась в воду. Там было неглубоко, но она умудрилась вся промокнуть, так как упала на спину.

Вышла из воды.

Петр как раз успел ближе подъехать, остановившись шагах в пяти от нее. Так они и замерли. Парашка, то есть, Прасковья, юная вдовушка лет семнадцати, и он — побитый жизнью мужчина годов в тридцать[3].

Это была лучшая ткачиха.

Она по мастерству и скорости еще по осени обошла Марфу. А потому имела особое уважение в вотчине и положение намного выше прочих. Хозяйка не скупилась. Поэтому Прасковья одевалась в одежду из очень приличных тканей. Тонких. Дорогих. Не сильно хуже самой Марфы. Что и не замедлило сказаться. Ткань облепила крепкую грудь молодой женщины, давая возможность даже темным соскам проступить едва заметным силуэтом. Они ведь, сидя в женском коллективе на жаре, лишнее сняли и наслаждались речной свежестью.

Петр бегло ощупал ее взглядом. Но остановился не на груди, а на глазах. Да и осматривал он больше выискивая травмы какие.

С Прасковьей они довольно часто пересекались. И нередко помногу болтали. Из-за чего их отношения хоть и не выходили далеко за рамки рабочих, но были очень теплыми. Сейчас же управляющий вотчиной увидел в ней женщину, а не толковую работницу.

Впервые.

И внутри у него что-то шевельнулось.

Она это толи заметила, толи как-то почувствовала. Однако встречно улыбнулась. Настолько обворожительно, что у Петра зашумело в голове. И он осознал, какие чувства испытывает к этой женщине на самом деле.

В свое время ему пришлось бросить все и уехать, убежать, скрыться… сменить даже имя, отказавшись от всего. Сначала он бежал на Русь с Литвы. В Рязань — на дальние подступы. Пошел на службу, скрывая свое прошлое. Но и там не прижился. Но главное — в Рязань приехали люди, разыскивая его. Пришлось бежать. Снова бежать. Нищенствовать. В Тулу ведь за ним тоже приезжали. Искали. Но слава Богу в лохмотьях не распознали…

Он не был трусом.

Но если бы его схватили — мало бы ему не показалось. По юности сглупил. Влюбился. Взаимно. В порыве страсти они немного увлеклись. И когда у возлюбленной живот начал расти оказалось, что опекун ее совсем не в восторге. Они ведь успели обвенчаться. В тайне, вопреки мнению опекуна. Понятно, пришлось дать взятку, чтобы священник не задавал вопросов. Но это мелочи. А вот опекуну эта страсть все планы испортила и привела к очень внушительным финансовым потерям. ОЧЕНЬ внушительным, выставив также изрядным идиотом…

С тех пор Петр, а он уже привык себя называть новым именем, старался не смотреть на женщин. Слишком сильные потрясения. Ведь пришлось бросить близких. Всех близких, которые уже долгие годы живут где-то там, на чужбине. Бросить и убежать, чтобы их не трогали. Опекун ведь обещал, как отловит… хм… Петра, прежде чем его убить — зарезать всех, кто ему дорог на его глазах…

Секунда.

Вторая.

Третья.

Петр нервно сглотнул комок, что подкатил к его горлу. Спустился с коня, кинув поводья одному из своих спутников. Подошел к Прасковье и, сняв с себя плащ накинул на нее, прикрывая ее прелести от чужих глаз. И попутно обнимая.

Молодая женщина не пыталась отстраниться.

Несколько секунд они так и стояли в объятиях, глядя друг на друга. Наконец, не выдержав, Прасковья чуть наклонилась вперед. И поблагодарила Петра за плащ. После чего попыталась отойти. Но не вышло — он держал крепко.

— Не позорь меня, — тихо, но твердо произнесла она.

— Не могу отпустить. Руки не разжимаются.

— Ну так веди меня под венец, — смешливо фыркнула Парашка. — Раз отпустить не можешь.

— Так священника тут нет.

— В Тулу съездим. На несколько дней хозяин нам позволит отлучится.

— Да… конечно… — кивнул Петр и нехотя отпустил молодую женщину. Не забирая, впрочем, плащ.

Его взгляд был взволнованным, скорее даже встревоженным.

Прасковья погрустнела, но вымученную улыбку сохранила.

— Завтра плащ высушу, вычищу и верну. — тихо ответила она. И отвернувшись, отправилась ближе к девицам.

Тем молчали и переглядывались между собой. Вид Петра их поразил до глубины души. Всегда такой смелый. Всегда такой решительный. А тут — растерялся. Сдал на попятную.

А он молчал.

Он не знал, как ей ответить, что уже женат…

Снова сглотнув предательский комок управляющий лихо вскочил на коня и пришпорив его, скрылся из вида галопом. Сопровождающие его бойцы спешно отправились следом.

Прасковья же потерла ткань плаща и вытерла невольно выскользнувшую слезинку. Она была в Петра давно и безнадежно влюблена. Но кто она, и кто он? Слухи о том, что управляющий не прост и скрывающийся под личиной бывшего нищего кто-то из дворян сегодня подтвердилась. А разве такой человек в праве взять себе в жены простую крестьянку, пусть и красивую да толковую?..


***


Царь с нескрываемым любопытством принял из рук гонца очередную «посылку» от Андрея. Тот с изрядной регулярностью слал ему письма, состоя в живой и активной переписке. Раз в неделю или две обязательно уходило письмо. Или от Иоанн Васильевича в Тулу, или от Андрея в Москву. А вместе с некоторыми письмами воевода слал иной раз и довольно увесистые «портянки» с разного рода текстами…

Иоанн Васильевич взял перочинный ножик[4] и осторожно разрезал бечевку, которой была перевязана импровизированная бандероль. Андрей формировал ее просто. Брал две колотые и струганные тонкие дощечки размером с лист пищей бумаги. Укладывал между ними послание. Обматывал тонкой тканью. Зашивал обмотку. Натирал воском. Прогревал, чтобы воск растаял и впитался в ткань. А потом обматывал нитью и навешивал сургучную печать.

Получалось вполне прилично. А главное — даже если такое послание подмочить, с ним ничего не происходило. Государь очень большие письма Андрею не писал, поэтому обходился всякого рода тубусами с крышкой. По большей части кожаными.

Так вот. Аккуратно вскрыв «бандероль» Иоанн Васильевич открыл верхний «щиток» и взяв первый лист текста сразу отложил его в сторону. Андрей специально выносил на него официальное обращение и титулования. Поэтому вчитываться в эти весьма тяжеловесные фразы не требовалось.

Со второго листа письмо и начиналось.

В этот раз воевода, развивая тему слухов, сетовал на то, что злокозненные мерзавцы, которых, без всякого сомнения направляет Лукавый, пользуются этой слабостью. И пускают разного рода пакостные слухи. С которыми потом Государю приходится сражаться, «словно с могучими великанами». И не всегда их можно победить, так как молва людская «яко Гидра Лернейская» — вместо каждой отрубленной головы вырастает две новые.

Вступление пришлось Царю по душе.

Он читал и представлял себе все эти образы. Ну, которые ведал. А то, чего не знал — выписывал на листочки и расспрашивал патриарха. Тот тоже не блистал кругозором, но знал у кого спросить. И если на Руси с действительно начитанными книжниками было все очень плохо, то неофициальные связи с бывшими византийскими коллегами никто не прерывал. Иоанн Васильевич о том ведал. И активно сим пользовался, закрывая глаза на частную переписку.

А уж там, в старых владениях Византии, рукописей хранилось в достатке самых разных. И при некотором желании можно было найти многое из того, о чем сказывал Андрей, очень активно и охотно использовавший в переписке с Царем мифологические и исторические образы. То он про Царя Леонида сказывает, что остановил персов в Фермопильском проходе. То про Геракла с Одиссеем. То про Александра Македонского. То еще про кого. Иногда даже вспоминал таких неожиданных персонажей как Хаммурапи и Рамсес II. Причем сказывал не цитатами или скрытыми цитатами, а свободной, живой речью пересказывал. Отчего Государь приходил в восторг. И сам отвечал также.

По сути между ними завязалась переписка в духе той, которую Иоанн Васильевич затеял с Курбским в оригинальной истории. Только очень конструктивная и полезная. Молодой воевода сам не ведая того смог дать Царю чтиво, отличное от того, которым он увлекался. Хуже того — показать насколько много еще он не ведает и как прекрасен, удивителен и многогранен этот мир, не ограничиваясь духовными текстами.

Эта переписка длилась еще только неполный год. Однако за это время Иоанн свет Васильевич уже успел узнать и про Авиценну, и про Леонардо да Винчи, и про Льва Математика, и про многое другое. Прочитал про водяные и ветряные мельницы. Про всякого рода системы ирригации. Про византийскую систему сигнальных башен времен Феофилла и всякие иные сигнальные сети. Про Чудеса света, известные во времена древних эллинов. И многое, многое другое.

Само собой, не прямо в форме назидательных бесед. Нет. Косвенно. Отвечая на что-то. Объясняя что-то. Ссылаясь на что-то. И так далее. Иногда Государь уточнял и приходилось пояснять, углубляясь в детали. Из-за чего Иоанн Васильевич жаждал этих писем, а особенно «бандеролей» как ребенок сладостей. И с огромным интересом читал.

А потом обсуждал с супругой.

Однако ей многие «мальчишеские» вещи были не интересны. Беседы, конечно, она поддерживала, хоть и пропускала многие темы мимо ушей. Главное, что она отслеживала, заключалось в наличии «вредных советов». Чтобы Андрей не внушал ее мужу какие-то вещи, идущие против его и ее интересов, особенно в вопросах политики. Досужую же болтовню пропускала мимо. Особенно если она касалась каких-то далеких земель и эпох.

В этот раз, после традиционного вступления, развивающее тему слухов, начатую Иоанном Васильевичем, Андрей предложил тому издавать газету, то есть, информационный листок. Просто и бесхитростно. Раз в месяц или квартал период издавать такую тоненькую брошюрку в которой информировать людей о происходящих событиях. О законах, о наградах, о наказаниях, о новинках и прочих важнейших вещах, которые должен знать любой уважающий себя человек.

Умеющих читать в державе было немного. Людей же, кому это действительно требовалось, еще меньше. Поэтому на всю державу такой газеты хватило бы и тысячу экземпляров. Ну, может быть двух тысяч. И «Ведомости», а именно так предлагал назвать сие издание Андрей, можно было распространять за деньги. По подписке. За хорошие деньги. Ибо то будут не слухи, а важнейшие официальные сведения из первых уст. Более того, он предлагал выделять в газете той несколько страниц под платные объявления. За ОЧЕНЬ хорошие деньги.

Расписывая свое предложение Андрей не забыл упомянуть о том, что еще Гай Юлий Цезаря издавал «Деяния сената» и «Деяния римского народа». Упомянув, что в Италии уже долгое время популярна практика ежедневных информационных листков, в которых описывают текущие новости дворца. В том числе мелкие и малозначительные. И которые дают прочесть всем желающим за мелкую монету[5].

И вот тут Анастасия очень увлеклась.

Она сразу поняла, что эта, на первый взгляд, глупая затея — мощнейший инструмент управления слухами. Грубо говоря — ты людям лапшу на уши вешаешь, а они тебе за это еще и деньги платят. Идеально! Что до мужа она и довела, приведя того в неописуемый восторг. Ведь он таким образом получал мощнейший инструмент против бояр, держащих руку у него на пульсе… на шее, то есть. Оставалось дело за малым — найти людей для реализации сего проекта. Но Иоанн Васильевич, загоревшись, да еще и получив стимул в виде едва ли не одержимой супруги, был весьма целеустремлен и последователен…


[1] С этим отводом был совмещен отвод канализации и стоков из самой крепости.

[2] Андрей, выстраивая крепость вокруг старой, сохранил концепцию восьмиугольной композиции.

[3] По XVI веку — тридцать лет — это уже возраст немалый. Еще год-два и внуки пойдут. Да и, в отсутствие нормальных медикаментов и медицины, многие попросту до этого возраста не доживали. Ведь любая простуда могла скосить, любая, казалось бы, незначительная инфекция.

[4] Перочинные ножи, то есть, ножи для заточки перьев, появились практически сразу с практикой использования перьев для письма.

[5] Речь идет о «La gazetta dele novità», что переводится как «Новости за газету». Газетта — это мелкая итальянская билонная монета, номиналов в два сольдо, по покупательной стоимости соответствовал примерно полушке.

Глава 5


1556 год, 16 мая, Тула


Утро началось неожиданно.

К Андрею в гости заглянул Ахмет. Тот самый Ахмет, который в свое время осаждал его крепость на реке Шат и пытался взять ее приступом. А потом участвовал в битве у Селезневке и оказался один из немногих, кто убежал из ловушки. Более того, как позже выяснилось, он еще и в лагере у реки Гоголь стоял. В общем — лиха от парня он хлебнул немало. Практически — старый боевой товарищ… с некоторыми оговорками…

— Вот неожиданность, — хлопнул себя по бедру воевода. — Не ожидал тебя увидеть.

— И я надеялся, что Всевышний отнесет. Но у него, видно, свои планы.

— Ты подневольно приехал, что ли?

— В какой-то мере, — вяло улыбнувшись ответил Ахмет. — Я приехал предупредить тебя. На твои земли набег собирают в скорости. Не ведаю насколько я их опережаю, надеюсь, у тебя будет хотя бы седмица. Но за то не поручусь.

— Предупредить? Зачем тебе меня предупреждать?

— После этих всех неудачных походов меня с моим родом вытеснили с хороших кочевий и оттеснили ближе к Туле. Так что теперь сориться с тобой мне не с руки.

— А что так? Раньше ведь в степи иначе было.

— Раньше. Но я как раньше не хочу. Крови моего рода пролилось много. Слишком много. А ты вот — под боком. Ежели люто разойдемся — род мой может и не выжить.

— Резонно, — кивнул Андрей. — А тебя не накажут за то, что ты пришел меня предупреждать?

— Может и накажут, если узнают. Но ты ведь болтать о том не станешь, так ведь?

— И мои люди тоже не будут, — кивнул Андрей, скосившись на нескольких присутствующих воинов. И те синхронно кивнули.

— А значит для всех я приехал с тобой торг вести о шерсти. Вся степь уже знает, что ты шерсть скупаешь. И не только овечью, но и верблюжью. Так что, почему бы мне не обсудить с тобой торг? Зазорного в этом нет ничего.

— И то верно. А что еще знает степь?

— Болтают многое, — уклончиво ответил Ахмет и чуть попятился, давая понять, что делиться сплетнями не намерен. Во всяком случае, пока.

Андрей хмыкнул.

Этот человек не пришел бы к нему, не зная, что за воеводой сила. В степи уважали и признавали только ее. Сила… сила… а не выгода привела Ахмета сюда. И он явно на это намекнул. Наверняка, после битвы на Гоголе и захвате ханского бунчука у Андрея была репутация самая невероятная. Вроде какого-то великого батыра, за которого сражается и небо, и земля. Особенно в канве старых историй. Ведь байки про оборотня, поднятие мертвых, призвание духов и прочие мистические бредни, никуда не делись. Если они по Туле ходят, несмотря на методичное пресечение, то по степи и подавно…

— Что ты хочешь за свою помощь? — после долгой паузы спросил Андрей.

— Ничего. Я просто предупредил того, с кем хочу мирно жить, — вполне вежливо ответил он. Воевода же трактовал это как поиск прощения за ошибки прошлого. И, судя по глазам Ахмета, он не ошибся в своем предположении.

— Я всегда рад доброму соседству, — ответил ему Андрей. — Надеюсь ты погостишь в Туле день-другой. Нам нужно будет обсудить торговлю шерстью. Например, завтра.

— Разумеется, — кивнул Ахмет и сделав три шага назад, покинул помещение.

— Ты веришь ему? — спросил Данила, когда Ахмет ушел.

— А зачем ему врать?

— Чтобы ты выступил с полком к вотчине. А они напали на Тулу. Сам понимаешь — Царь за такое по голове не погладит. Посад ведь пожгут. Людей порежут.

— Резонно. Но он остается тут. Ведь так?

— Так.

— Жена моя в Туле. Дети мои в Туле. В вотчине близких моих нет. Зачем на нее нападать?

— Добра там хватает.

— Действительно много они не соберут. А малый отряд там может все зубы обломать. Стены уже высокие — с лестницами не по лазишь. Ворота одни. Проход узкий и один. Максимум — кого-то в поле возьмут. Так что… — развел он руками. — Все ведь за стенами. Ну, почти все.

Данила хмыкнул. Андрей же продолжил:

— Это, во-первых. А во-вторых, степь слухами полниться. И те, кто на меня нападут, потом станут болтать. Хвалиться. Через что, приложив немного усилий я узнаю о том, кто это сделал и где он живет. Ведь я могу это узнать?

— Вполне, — чуть подумав, ответил Данила.

— Вряд ли они откуда-то сильно издалека. Дней пять-десять пути, край пятнадцать. Так ведь? Вот. А значит мне ничто не мешает уже самому напасть на их кочевье. И всех там под нож пустить.

— Но мы обычно так не делаем.

— Закон Чингисхана гласит, что врагов нужно убивать всех, проявляя милосердие только к тем, кто ниже тележной чеку. А Чингисхан — это альфа и омега степи. Он знал, о чем говорил. Ибо иного в степи не понимают.

— Кхм. — кашлянул в кулак Данила. — А с малышами что? Куда их на себе тащить?

— Зачем тащить? Воин убивает тех, кто выше тележной чеки. И угоняет весь их скот, все их имущество. Дети же остаются в поле, предоставленные сами себе. Если Небо будет к ним благосклонно, то они выживут. Если нет, то… — развел руками Андрей. — Степь не терпит слабости. И если ты не наказываешь, если ты не мстишь, то тебя считают слабым. Ты разве не знал?

Данила нахмурился.

— И ты будешь мстить?

— Без всякого сомнения. И Тенгри тому свидетель. — произнес Андрей, коснувшись ладонью сначала сердца, а потом лба.

— Тенгри?

— Так древние обитатели степи называли Всевышнего.

На этом их разговор закончился.

Андрей не стал предпринимать никаких решительных действий. Ограничился тем, что послал в вотчину гонца с предупреждением. Посчитав это достаточным. Ну и шепнул Даниле о своих планах, не беря с того обещания молчать. А значит он начнет болтать… болтать… болтать… и слухи побегут стремительными ручейками, уходя в том числе и в степь…

Прибытие Ахмета со своими родичами «под бочок» к тульским владениям Царя выглядел многогранно и соблазнительно. В первую очередь потому, что позволяло привлекать их к себе на службу. В теории. Однако Андрей сему не радовался. С одной стороны, он прекрасно знал, что вояки они аховые. А с другой, не испытывал никакого доверия к словам жителей степи. Они ведь вольные волки — захотели пришли, захотели ушли, в случае, если сила теперь за другим. Впрочем, мысли об Ахмете и грядущем нападении на вотчину его не отпускали до самого обеда.

В этот раз ему пришлось принимать пищу наспех. Практически в одиночку. Того требовали дела — он засидел на одном из строящихся объектов. И пришлось вкушать еду от котелка местных работяг, чтобы не терять времени. Что он и сделал без всяких сомнений и переживаний.

Да, не по статусу. Но работникам такое нравилось. Потому что воевода вроде как проверял качество их питания. Там была уха. Обычная уха.

Похлебал он ее. Демонстративно немного. Но так, чтобы в животе не урчало.

Поболтал с работниками.

И поехал дальше. Однако через три часа ему стало плохо. Во рту появился металлический вкус, смешанный с привкусом крови. Голова закружилась и заболела, как и живот, который стало буквально резать и крутить. Появилась сильная, нарастающая слабость.

— Твою мать… — тихо прошептал Андрей, когда понял, что произошло.

Сплюнул слюну, которой стало на удивление много во рту. И спешно отправился к палатам воеводы. Отдавая на ходу указания.

— Проверить состояние тех мужичков, с которыми я трапезничал.

— Слушаюсь, — кивнул один из сопровождающих и удалился.

— Доставить мне в покои много свежего молока…

Ситуация ухудшалась.

О том, какие симптомы у отравления ртутью Андрей заучил наизусть еще там — в XXI веке. Потому что ртуть и мышьяк были в эти века самыми основными пищевыми ядами. Так что, какие мероприятия предпринимать знал на зубок. Тем более, что он не только отдал распоряжения, но и сам заехал в более подходящее место. Слез с коня. И сунув два пальца в рот начал старательно прочищать свой желудок.

А когда доехал до палат, то продолжил чиститься.

Выпил самого сильного слабительного, что ему смогли заварить. Дождался поноса. Ну и параллельно пил много воды, несколько раз повторив прием с искусственно вызванной рвотой. Чтобы эта жидкость выносила наружу остатки пищи.

Потом же, когда он уже едва стоял на ногах от этих процедур, начал пить молоко. Много. До тошноты. Так как молока, как и белок свежих яиц очень хорошо связывал ртуть с мышьяком, не давая им всасываться…

Меры банальные. Однако они дали определенный позитивный эффект. И чувствовал он себя уже намного лучше. Тем более, что он дозу получил не такую страшную, как остальные. Однако и часа не прошло, как вся Тула узнала, что их воеводу отравили. Причем сами работнички, через чей котел отравили, уже лежат при смерти. Самого же Андрея свет Прохоровича так выворачивает, что и не описать, а значит худо дело…

— Данила, — тихо позвал воевода своего соратника.

Тот шагнул ближе.

— Я здесь.

— Бери своих ребят и езжай к вотчине.

— А если там ловушка?

— А ты не спеши. Тати через мост не пойдут. Через лес сунутся. По дорожке. Вот ты там в лесу и сядь. Посмотри, что к чему. Если большие силы будут — отходи. Не рискуй. Но мню — небольшой отряд придет и попытается с наскока взять.

— А Тула?

— Спиридон.

— Я тут.

— Дозоры вышли. На день и на два пути. И людей предупреди, что может набег быть. Остальных в городе держите. Готовьтесь…

На том и порешили. Противиться воле воеводы, да еще едва ли не предсмертной, никто не стал. Тем более, что в городе оставалось достаточно сил для обороны. Больше, чем в старые осадные сиденья.

Полк ныне был еще полуфабрикатом. Но очень интересным. Ибо Андрей его крутил-вертел как мог и хотел. Вводил новые названия, звания и прочее, прочее, прочее. Не говоря уже про жуткую жуть устава, который он не только выдумал, но и неукоснительно насаждал.

Тульский полк на бумаге к весне 1556 года состоял из двух рот конных копейщиков, одной роты конных лучников и трех рот конных стрельцов. Хотя на практике их называли по-простому — копейщиками, лучниками и стрельцами.

Ядром новой организационной структуры стало отделение из двадцати бойцов под началом командира — урядника. Три отделения сводились в турму со своим головой — поручиком. А три турмы составляли роту. Таким образом получалось, что в роте сто двадцать восемь бойцов, не считая командира подразделения — капитана и знаменосца-прапорщика, что нес в руке маленький флаг роты — прапор. Во всяком случае, именно такой строевой состав был утвержден на бумаге. Но то — на бумаге. На деле же рота Даниила являлась единственной ротой полностью укомплектованной и набранной…

— Как он там? — спросил Агафон, увидел Данилу, вошедшего в церковь.

— Слаб. Бледен. Но держится.

— Сдюжит?

— Все в руках Господа нашего, — произнес капитан. Перекрестился. А потом обратился к священнику, отведя того чуть в сторонку. — Отче, я за советом зашел.

— Слушаю сын мой, — махнув рукой Агафону чуть отдалиться.

— Он отправил меня к вотчине. Предупредили его. Сказал зайти с леса и сесть в засаде. Мало ли татары сунутся. Вот тут их и ударить.

— Ну раз сказал, так и поступай.

— Много людей слышали его слова.

— И что?

— Его ведь отравил кто-то из своих. Тот, кто сопровождал его в поездке. И имел возможность плеснуть яду в котел. И он мог все слышать. И сообщить татарам.

— А ты думаешь он в сговоре с ними?

— Даже если и не в сговоре, то весточку бы пошлет им, если уже не послал.

— И что ты предлагаешь?

— За тем и пришел к тебе. Не знаю, как поступить. Вот. Совета прошу.

Священник кивнул Даниле и начал прохаживаться по храму. Минуту. Другую. Третью. В полной тишине.

Купец Агафон, отстранился от их беседы и отойдя в сторонку, молился, глядя на распятие. Крестился и молился. Молился и крестился. Истово и увлеченно. А перед ним в небольшом деревянном лоточке с песком горела толстая свеча. Их тут не так много было, и они не отличались дешевизной. Но он не пожадничал — поставил большую. Так как с Андреем он связывал свою жизнь очень крепко. И успех. И будущее.

— Кто-то из своих, говоришь? — после очень долгой паузы спросил отец Афанасий, вновь подойдя к Даниле.

— Так.

— Подозреваешь кого?

— Нет. Мне сложно представить, что кто-то из моих боевых товарищей такая мразь. Но больше некому. Не работники же себя сами потравили?

— А больше к котлу никто не подходил? Со стороны.

— То, что Андрей останется именно у этого котла никто точно заранее не знал. Так что яд плеснуть мог только тот, кто рядом с ним находился. Совсем рядом. И не ел сам. То есть, любой и ближних.

— Хорошо. Мне кажется, я знаю, что делать. Агафон. Поди-ка. Поди.

— Закончили секретничать? — устало и как-то грустно спросил он.

— У тебя под рукой лодки есть? Несколько крупных лодок. Десяток или даже дюжина.

— Есть. А что?

— Значит так. Ты, — указал он в сторону Данилы, — уводишь своих людей на север. Вниз по Упе.

— Как вниз?!

— Помолчи! Я, по секрету, шепну кому надо, что ты решил не совать голову в петлю. И переждешь грозу в стороне. Андрей де скоро умрет. И ради него рисковать глупо. Сам же, отойдешь по реке. Скроешься из вида. И будешь ждать Агафона.

— С лодками?

— С лодками. И на них по темноте минуешь Тулу.

— А лошади?

— А лошадьми Агафон присмотрит. Если мы их окольными путями станем отгонять — заметят. Так их не проведешь. Тем более там крепость добрая. Сядете внутри тишком…

Глава 6


1556 год, 19 мая, вотчина Андрея на реке Шат


Вотчина жила своей жизнью. Спокойно и размеренно.

Из необычного в глаза бросалось только одно — люди почему-то далеко не отходили от укрепления. А все дети по неведомой причине «играли» исключительно на крепостной стене, поглядывая по сторонам. Немного странно, но не более.

Ногаи около часа наблюдали за обстановкой. И, не заметив ничего необычного, решились на атаку. В полуденный час, когда, как им сказывали, все бросали свои дела и собирались у общих столов для приема пищи. Той, что им организованно готовили.

Прозвучал удар колокола, призывающий людей на обед.

Они немного выждали. Минут пятнадцать. И начали движение, рассчитывая на то, что люди уже слишком увлеклись этим делом.

Но, как всегда, произошел неприятный казус. Они вспугнули гусей. При вотчине их держали уже большое стадо, так как остро нуждались в перьях для стрел и белковом клее. И оно мирно кормилось на небольшом пруду, который по осени оформили плотиной, а по весне наполнило талой водой. В тенечке.

Незнакомые всадники, выскочившие на рысях из-за леса, испугали гусей. И они не только дернули к противоположному берегу пруда, но и загорланили, привлекая внимание.

Все, кто не был еще в пределах крепости, встрепенулись и бросились под защиту стен. А если до крепости бежать казалось далеко, то в ближайший лес. Главное — подальше от незваных гостей.

Однако отсутствие ворот и не функционирующий подъемный мост вдохновлял ногаев. Все складывалось как нельзя лучше. Люди в основной массе не разбегались по округе, а сразу лезли в мешок. А там, как им сказывали, были и ремесленники, и молодые женщины, а то и миловидные юницы, отбитые из полона пару лет назад. Что особенно ценно…

И вот ворота.

Деревянный настил моста не был еще прикреплен к подъемному механизму. Поэтому он лежал неподвижно.

Створок также еще не навесили. Поэтому проход был свободен.

Там, в глубине, виднелись какие-то телеги. Но они не казались непреодолимой преградой.

А зря…

Когда первые всадники уже застучали копытами по настилу подъемного моста, из-за телег начали выглядывать воины в доспехах, со щитами-каплями и копьями в руках. В хороших доспехах. Тех самых стрельчатых ламеллярах да со шлемами с полной бармицей кольчужной и полумаской. А на их щитах-каплях красного цвета явственно проступала белая хризма.

Волков Андрей там больше не рисовал. От греха подальше, а то и так масса обвинений и не самым приятных слухов. Волк у него остался только на личном прапоре. Все остальные красовались с исключительно христианской символикой — хризмой.

Телеги, которые, казались издалека, брошенные кое-как, на самом деле было собраны в своего рода мешок. И скреплены друг с другом. Перепрыгнуть их слабые степные лошадки не могли. А потому оказались перед по сути — непреодолимым для них барьером. Подходящего количества телег у местных не имелось, поэтому они подошли к вопросу гибко и перегораживали ими только проходы между постройками и аккуратными стопками строительных материалов. Из-за чего на первый взгляд и казалось, что все нормально и внутри эти повозки брошены без всякого порядка.

Этот «мешок» оказался довольно большим. Достаточным для того, чтобы отряд из сорока трех конных сумел в него влететь и разместиться. Свободно. То есть, без давки и толкотни. Дабы задние ряды не испугались излишнего затора и повременили лезть внутрь. А чтобы гости не ушли раньше времени, бойцы, держа за дышла, выкатили две повозки, стоящие у ворот. Так, что они замкнули выход, отрезая возможность отхода. Ну и подперли их палками, чтобы просто так не откатить.

Ногаи закрутились.

И заметили, что не только за телегами воины. Они оказались еще и на крышах построек да на прилегающих к воротам участках крепостной стены. В таких же добрых доспехах. Только они держали в руках не копья со щитами, а луки со стрелами. И не только держали, но и стреляли. Спокойно. Тщательно прицеливаясь. Как в тире. Благо, что дистанция не великая…

Ногаи действовали кто как.

Одни крутились со своими щитами, пытаясь прикрываться от лучников. Другие хватали свои луки и пытались вступать в перестрелку. Однако все без толку. Русских воинов здесь имелось втрое больше, они были значительно лучше снаряжены и, главное, оказались в стратегически выигрышной позиции. Так что сопротивление очень быстро гасло.

Командир этого отряда оценил ситуацию очень быстро. Практически мгновенно. И, недолго думая, подъехав к телеге, что закрывала проход, спрыгнул на нее. И попытался удрать, перебравшись пешим через нее. Но тут же словил стрелу в ногу. Ведь обстрел из луков был перекрестным и от всех стрелков не укроешься, даже прикрываясь щитом.

Лучники старались не задеть коней. Ценная ведь добыча. Это, во-первых. А во-вторых, они метили нападающим по рукам-ногам. То есть, пытаясь не убить, а ранить. Данила рассудил в этом плане очень просто. Живыми они расскажут намного больше, чем мертвыми. И ему ОЧЕНЬ хотелось узнать, связаны ли они с отравлением Андрея.

Минуты через три, после того, как две телеги столкнулись, отрезая пути отхода, все было кончено. Несколько лошадей, которых все-таки зацепили, вели себя нервно. Одна даже билась в агонии, из-за стрелы, что умудрилась попасть ей сбоку между ребер. Стрела с бодкином прошила ее почти насквозь, пробив легкое, что оказалось фатально… только агония слишком уж затягивалась…

Люди же все находились на земле.

Кто-то упал убитый.

Кто-то вынужденно там оказался из-за раны.

А кто-то прятался среди коней от стрел, сообразив, что защитники не стремятся перебить всех «копытных», предвкушая богатую добычу.

— Сдавайтесь! — крикнул на татарском Данила, подойдя ближе. Сам он находился на крепостной стене, чтобы оттуда наблюдать бой.

Доспех его был, как и у всех, только на голове шлем с забралом, выполненным в антропоморфном стиле. Такой же, как и у Андрея — с добродушной и улыбающейся мордашкой. Только без серебрения. Ну и конского хвоста на голове не имелось.

Вышел. Крикнул.

И в него тут же прилетела стрела. Один из ногаев высунулся из-за коней и выстрелил. Но Данилу стрела не поразила, хоть и попала в него. Отлетела от пластин ламелляра, едва-едва их погнув. А вот стрелка свалили «не отходя от кассы». Сразу две стрелы попали ему в шею, пробив кольчугу и войдя на половину длины. А третья так и вообще — угодила в лицо. Четвертая, кстати, чиркнула по шлему и улетела вверх, сломавшись от перегрузки.

Чудо как он выстрелить успел хотя бы раз.

Стрелки отреагировали очень чутко и быстро. Но с дистанции метров десять-пятнадцать сие несложно было делать.

— Повторяю. Сдавайтесь! — снова крикнул Данила. — Кони нам нужны, но рисковать попусту мы не будем. Стрел у нас много. Перебьем и вас, и коней.

Тишина.

— Сейчас вон там откатят повозку. — махнул он рукой. — Выходить по одному. Оружие бросать в повозку.

— А кто не может идти? — выкрикнул кто-то из татар.

— Тех уже сложившие оружие по одному будут выводить. Но сначала сдаются те, кто на ногах. Все! Первый пошел!


***


Игнатий де Лойола никуда не уехал из Тулы после проведения опытов. В зиму ехать не хотелось по его уже не молодому здоровью. Погода ведь дрянь. Да и Андрей его сильно заинтересовал. Поэтому он ждал лета, по которому и собирался «отчалить». И пользуясь случаем, общался с парнем через переводчика-доминиканца, немного практикуясь в местном языке. Посему, когда произошел инцидент «у котла», он не смог остаться безучастным.

— Что ты можешь сказать? — спросил отец Афанасий у Игнатий, когда тот осмотрел работников. Они были при смерти и им явно оставалось недолго. Вероятно, часы, если не минуты.

— Яд. — коротко произнес Лойола.

— Ртуть?

— В котел что-то плеснули. И в этом что-то ртуть без всякого сомнения была. Но не только она. Смотрите, — произнес он и начал объяснять.

С такими вещами там, в Западной Европе они встречались повсеместно. Тем более, что ртуть активно применялась в медицине. Поэтому и Игнатий, и его спутники знали о ней массу всего интересного.

Так, во время объяснений, работники дух и испустили.

Отец Афанасий прочел над ними молитву.

Все перекрестились.

И вышли из помещения.

— Как себя чувствует Андрес? — спросил Игнатий.

— Идет на поправку.

— Но как? — удивился де Лойола. — Он ведь ел туже самую отраву, что и эти бедолаги.

— Все в руках Господа нашего Иисуса Христа, — максимально торжественно произнес отец Афанасий и перекрестился. И католики, после перевода, последовали за ним, так же перекрестившись вполне искренне и душевно.

— Я могу с ним встретится?

— Он еще слаб.

— Мне скоро уезжать. Дела не ждут. Я и так у вас засиделся в гостях.

Игнатий де Лойола со своими соратниками, прибыв в Тулу провел комплексное обследование Андрея и его супруги. Самое разноплановое. Тут и реакции на простые вещи, вроде святой воды с распятием. И реакции на разные молитвы. И беседы. И наблюдение за прохождением таинств. Все что могли из обычных, привычных вещей они проверили. Но главное они самым тщательным образом все зафиксировали. И по итогам составили акт с самым детальным описанием своих изысканий. В четырех экземплярах. Один Андрею. Один отцу Афанасию для передачи патриарху Сильвестру. Один Царю. И один для Святого престола.

Причем под актом подписались все католики, указав, что все обследования проходили под наблюдением православного священника, что следил за ними неотлучно. И самолично проверял, контролируя каждый их шаг и одобряя.

Игнатий специально решил указать на участие православного клирика в процессе. Преследуя в том сразу несколько целей. С одной стороны, это позволило избежать пустых обвинений в некомпетентности. Ведь за ними следил и их контролировал православный священник, рукоположенный еще до отделения русской церкви от Константинополя. То есть, не так-то просто к нему придраться. С другой стороны, он стремился показать пример сотрудничества и взаимного доверия православных и католиков. Чтобы подчеркнуть их близость и противопоставить протестантам.

Ну и так далее.

Смыслов было много. Поэтому Игнатий составлял документ крайне вдумчиво, тщательно подбирая слова. А братья-Доминиканцы, переводили его на русский язык с тем же вниманием и радением. Дабы не упустить смыслов и нюансов. Благо, что владели русским языком они крепко. И лишь часть из них выделялась легким акцентом.

А потом, когда основная работа была закончена, начались беседы Игнатия с Андреем на обычные темы. Простые беседы. Они, как правило, проходили в присутствии отца Афанасия и брата-Доминиканца, выступавшего переводчиком. Иногда к ним присоединялась Марфа.

Например, де Лойоле очень хотелось узнать, насколько крепко Андрей знает, например, французский язык. Да, очень скоро выяснилось, что говорит он не на привычном в Париже говоре. Но во Франции и в начале XXI века северяне говорили очень сильно не так, как южане. По сути — на двух очень близких языках. В XVI веке это явление было еще ярче. И не только в степени отличия, но и в разнообразии. В каждом регионе был свой французский. Бретань же говорила вообще на своем особом, бретонском языке. Кое-какие области на западе говорили на немецком, барбантском и иных языках, а также их смеси. Итальянские и испанские пограничья также радовали пестротой вариантов. Поэтому Игнатий не сильно переживал насчет акцента, воспринимая его как один из множества французских говоров. Марфа, кстати, говорила на том же говоре. Только свободнее. Настолько свободнее, что Игнатий не смог понять — родной это язык или нет.

Не обходилось без провокаций.

Так однажды де Лойола специально назвал Марфу Алисой. Из-за чего та вздрогнула, словно ее током ударили. Он, конечно, тут же извинился, сказал, что оговорился, вспомнив об одной своей знакомой. Но этого ему вполне хватило для подтверждения слухов.

Отец Афанасий поначалу не сильно горел желанием пускать католика на беседы с Андреем. Но чем дальше, тем больше охотнее шел на сотрудничество. Ему самому было очень интересно послушать. Особенно когда они начинали обсуждать что-то далекое и интересное. Например, виды Иерусалима и Рима или облик Святой Софии и Нотр-дам-де-Пари. Поэтому сейчас, несмотря на все сложности и напряженность обстановки, Афанасий колебался недолго. И все же повел Игнатия на прием к Андрею. Не ведая, впрочем, захочет тот того принять или нет…

Вошли.

Андрей сидел на лавке, прислонившись к стене. Вид его был бледен, но вполне живой. Наличие на нем одежды и отсутствие ожидания приема говорили о том, что воевода в ней и находился, занимаясь бумажными делами.

Игнатий высказал обычную здравницу. И воевода ему кивнул, скрывая улыбку. В очередной раз. Столько времени прошло, а он все еще не забывал курьеза своей проказы…

Присутствие иезуитов и доминиканцев так близко к своей особе его поначалу сильно раздражало. И вынуждало всегда быть начеку. Это нервировало и утомляло. Поэтому, после завершения обследования и составления актов он устроил им небольшой розыгрыш. Благо, что был самый сезон. Ну, раз они не хотят уезжать, то…

Он прогулялся на природу, где набрал псилоцибов — веселых грибков, который как раз в сентябре-октябре активно растут в средней полосе. Немного. Ну и, настояв на них воду, подлил, улучшив момент в святую воду католиков. Настой был слабенький, но его хватило для всякого веселья. Ведь перед этим им поведали по секрету, что в окрестностях водятся колдуны и разного рода нечисть. И что люди видели, кикимору возле дома, где католики поселились, пояснив, будто бы новички их особо интересуют. И не только кикимору видели…

В общем было весело.

Андрей же, наблюдая за этим цирком, бубнил себе под нос слова песенки из альбома «маневры северной алкодивизии», да улыбался.

— У меня был друг шотландец, звали Уильям Уоллес. Псилоцибами мы с ним как-то упоролись…

— Что? — переспросил кто-то из окружающих.

— Не-не, не бери в голову, — отмахнулся Андрей.

Однако спустя несколько минут, снова расплывшись в улыбке снова начал шептать:

— Ходим, звеним м. дями в килте зимой и летом. У него храброе сердце, у меня совести нету…

— А?

— Ты отца Афанасия позвал?

— А надо?

— Надо. Конечно, надо. Будем молебен служить.

Так и поступили.

К счастью католики уронили емкость со святой водой, а потому зелье насильно изымать не требовалось. Андрей же, когда их отпустило, заявил доверительно Игнатию:


— Теперь вы понимаете, как нам тут тяжело? Ладно магометане. Ладно язычники, которых по лесам масса. Ладно поляки и литовцы кровь пьют, хуже язычников. Так еще и нечисть…

— Как вы же здесь живете?

— Трудно. Только молитвой и держимся.

— Наверное нечисть сильнее всего досаждает?

— Нет. Она сама нас боится. Какая-то, конечно, опасна, но со многой удается уживаться бок о бок. Мы ее не трогаем, она нас. Только вот — на новичков иногда покушается. А вот литва и татары… это настоящее проклятье…

Парню после того инцидента стало стыдно и страшно. Поэтому он от них и отстал. Да и увидел, что ребята вполне искренне верующие. И не сильно агрессивные. А ведь все могло обернутся совсем иначе. Был случай пообщаться со знатоками о том, какие чудеса иной раз устраивают «грибники». В том числе с летальным исходом.

Так вот.

С того розыгрыша Андрей, как видел Игнатий, так и улыбался, все вспоминая. Поэтому пытался ее или скрыть, или держаться в целом приветливо, чтобы он не заподозрил чего…

— Я рад, что вы пошли на поправку, — произнес иезуит на французском.

— Благодарю. Присаживайтесь, — махну Андрей на лавку рядом. — Остальные тоже проходите…

Глава 7


1556 год, 21 мая, Тула


Разговор с де Лойолой прошел хорошо. Однако имел самые негативные последствия…

— Он все еще жив? — спросил один из заговорщиков.

— Не только жив, но и идет на поправку.

— Проклятье!

— Да уж… — покачал головой другой заговорщик. — Это умертвие не берет ни освященный кинжал, ни яд. На саблях к нему лучше не подходи. Да и с копьем он силен. Как же нам его свалить? Стрелой бить разве что?

— Говорят, что он заговоренный. Там на Гоголе его пули да стрелы облетали. Пустишь стрелу — и мимо. А потом он сабельку хватит и конец…

— И что же нам делать? — растерянно произнес молодой голос.

— Огонь! Только очистительный огонь способен преодолеть дьявольскую суть этого чудовища! — воскликнул присутствующий на встрече неприметный священник.

— Ты уже сказывал, что освященный кинжал отправит его в Ад.

— Да. Сказывал. Но кто же знал, что он такой могущественный демон? Не иначе, как самому Лукавому под хвостом лижет, раз такой живучий.

— И как же нам его сжечь? Ведь изловить его непросто. Ой как непросто.

— Зачем нам его ловить? — криво усмехнулся этот священник…

Андрей завершил работу и, отпустив своих помощников, отправился в покои к жене.

— Хреново выглядишь, — произнесла Марфа, когда он к ней зашел.

Она зевнула. Отложила бумагу с пером. И потянулась.

— Устал… очень устал… — буркнул Андрей.

— Может отдохнешь несколько дней? Яд, думаю, еще не полностью вышел из организма.

— А дела кто будет делать?

— Дела подождут. Если ты сляжешь — им придется ждать намного дольше.

Воевода устало вздохнул и сел рядом. Потирая ладонями лицо. А супруга начала ему делать массаж шеи. Точнее не массаж, а так — разминать немного пальцами.

— Слушай, может и спину мне помнешь?

— Болит?

— Видимо с мышцами что-то. Много сижу.

— Тогда снимай одежду и ложись на лавку…

Марфа ничего не смыслила в массаже. Раньше. Но Андрей ее немного подучил, так как очень его любил. И раньше регулярно посещал эти процедуры. Вот она изредка ему и помогала в тихой, интимной обстановке.

Дети их уже легли спать. Марфа их уложила в соседней комнате. Поэтому им никто не мешал. Поэтому их массаж плавно перетек в нечто большее. Андрей расслабился. Потом разогрелся. И пошло-поехало…

— Еще один день прошел, — тихо прошептала она, когда они уже закончили и лежали, прижавшись друг к другу. — Твои враги ведь никуда не делись. И они явно взялись за тебя очень крепко.

— И что ты предлагаешь?

— Ты ведь догадываешься, кто это?

— У меня нет доказательств.

— И что? Неужели ты не можешь их отравить или как-то еще сгубить?

— Они простые исполнители.

— И что? Они у тебя под боком. Избавься от них и вздохнешь свободно.

— Милая, повторяю — они простые исполнители. Не будет их, будут другие. Этих я хотя бы знаю.

— Много тебе это пользы приносит? Сегодня травят тебя, а потом кого? Меня с детьми? Просто чтобы насолить тебе.

— Ты думаешь?

— А почему нет? Воду отравят, и мы все ее выпьем. Мы еще можем пережить, а дети? Да и если их убьют ты наломаешь дров. Подставишься.

Андрей не стал отвечать. Задумался.

— Я думаю, что нужно резать всех, кто угрожает тебе и ты можешь до него дотянуться. Не ждать, когда он ударит первым. Или травить. Ты ведь много про яды знаешь. Сам же говорил. Зачем так рискуешь?

— Боюсь реакции Царя. Я не знаю, кто заказчик. Возможно он так меня проверяет.

— С ума сошел? — ахнула Марфа-Алиса. — Я видела вашу переписку. Он в тебе видит друга. Возможно единственного друга, с которым он на одной волне. А ты — проверка. Иоанн, судя по твоим же словам, безгранично одинок. Не только из-за того, что Царь, но и из-за интеллектуальных особенностей. Таких интеллигентов еще поискать. Ему интересны упражнения в словесах и мудрствованиях. Он с огромным интересом старается узнать что-то новое. И обсудить все это. С кем ему еще это делать? Уровень местных бояр да князей ты лучше меня знаешь.

— Может быть…

— Что может быть?

— Иоанн вырос в условиях, когда нужно притворятся чтобы выжить. И демонстративно дружить.

— И что?

— Я не знаю, что у него в голове и что ему болтают обо мне. Понимаешь? В свое время Стилихон был чуть ли не вместо отца Императору Гонорию[1]. Но тот усомнился в его верности из-за болтовни завистников и приказал казнить.

Марфа замолчала.

И тут они услышали какой-то шум на улице. Едва различимый.

— Что там происходит? — спросила супруга.

— Может гости пожаловали?

Андрей встал. Вышел в соседнюю комнату и кликнул одного из слуг, отправил его проверить обстановку. Но он вернулся быстро. Слишком быстро.

— Что там?

— Выйти не могу. Дверь чем-то подперли.

Палаты воеводы представляли собой крепкий двухэтажный сруб с крепкими стенами. Их вполне можно было использовать как укрепление во время обороны города, если бы они имели бойницы. Но их не было. Строители почему-то ограничились лишь духовыми оконцами для вентиляции. Из них не только не постреляешь, но и не выглянешь толком. Дверь находилась под навесом крыльца, ведя сразу на второй этаж, и открывалась наружу, чтобы ее не могли сходу выбить. Вот эту дверь слуга отворить и не сумел.

— Черный ход проверил?

Слуга молча бросился к ней. Но вскоре вернулся — оказалось, что и там все закрыто. Не выйти.

А меж тем за окном продолжалась какое-то движение. И говор, но тихий.

— Лезь на крышу. Разбери дранку. Выгляни. — приказал он слуге. А сам начал одеваться, облачаться в доспехи и готовиться к битве. Понимая опасность обстановки, Марфу он тоже решил «упаковать». Просто чтобы ее шальной стрелой или случайным ударом сабли не убили. Благо, что запасные доспехи имелись в его палатах с запасом.

Этим и занялись.

Также требовалось вооружить трех слуг. Фехтовать, конечно, они не умели. Однако мужчина в доспехах и с оружием — это при любом раскладе мужчина в доспехах и с оружием. Какую-никакую помощь, а окажет.

— А-а-а! — завопил наверху слуга. И спустя минуту прибежал, баюкая руку с пробившей ладонь стрелой.

— Это еще как вышло? — ошалел Андрей.

— Там какие люди с оружием. Вроде наши. Они палаты хворостом обкладывают. Как увидели меня — давай стрелы пущать. Едва спасся.

— Хворостом? — переспросила с нескрываемым ужасом Марфа.

— Как есть хворостом. Я вязанки видел. Их тащили к палатам от подвод. Много.

— Как же ты видел? Там же темно!

— Факелы! Они с факелами! Если бы не факелы — они бы меня не разглядели.

— Узнал кого?

— Темно. Да и лица прикрыты шлемами с «совой». Совсем не разглядеть. А голоса и не слышно. Галдят словно сороки, но тихо. Ни по голосу узнать, ни слова разобрать.

— Плохо дело… — констатировал Андрей. — Даже если вырвемся — порубят.

— И что делать? — дрожащим голосом спросила Марфа…

Тем временем к отцу Афанасию вбежал служка:

— Беда! Беда!

— Что случилось? — отвлекся от чтения священник. Влияние Андрея на него сказалось очень ярко. И он из Москвы начал выписывать книги духовного содержания, выпрашивая их у Патриарха. И, получая, не только читал, но и переписывал себе в коллекцию.

— У палат воеводы какие-то люди. С оружием. Факелами. Хворостом.

— Что?

— Обкладывают палаты хворостом.

— О боже! Беги к Кондарту! Спешно беги! Поднимай верных людей!

Отец Афанасий выкрикнул это уже на бегу. Направляясь к купцу Агафону на подворье, чтобы тот выставил своих охранников в помощь.

Однако далеко он не убежал. Его перехватили католики.

— Что случилось?

— Оставьте. Потом. — отмахнулся отец Афанасий.

— Что случилось? Мы можем помочь?

— Воеводу заперли в палатах и собираются сжечь живьем. С женой, детьми и слугами.

— О Боже! — воскликнул Игнатий де Лойола, когда ему перевели ответ. — Мой клинок — ваш клинок. Мы поможем!

— Славно, славно… — покивал отец Афанасий, — тогда берите оружие и подходите вон туда. — Указал он рукой на подворье Агафона. После чего продолжил свое движение. Бегом.

Игнатий де Лойола был в прошлом профессиональным военным, дворянином с достаточно богатым боевым опытом. И не только воином, но и дуэлянтом, а также сердцеедом каких поискать. Поэтому навыки обращения с оружием он имел весьма серьезные. По местным меркам, во всяком случае.

Среди его спутников тоже хватало людей с прошлым. Конечно, не таким ярким и горячим, то почти все они — младшие сыновья дворян, получившие в детстве сносную подготовку и знали с какой стороны хвататься за оружие.

Строго говоря, браться за оружие и проливать оружие священники не имели права. Ни католические, ни православные. Даже военные. Но был нюанс. В случае необходимости они могли сражаться, но при условии не выполнения в это время никаких таинств и богослужения. А после того, как необходимости в применении оружия более не будет, им можно будет вернуться к своим обычным обязанностям только после выполнения, наложенной на них епитимьи. И да — братья-рыцари духовно-рыцарских орденов исключением не являлись, как некоторые могли бы подумать. Просто потому, что священниками они не являлись. Так что Игнатий де Лойола, без всяких лишний рефлексий, бросился в выделенный им домик для проживания, чтобы достать свое оружие. Он, и его люди. В путешествии всякое бывает. Поэтому оно при них имелось.

И уже через десять минут они стояли у ворот подворья Агафона, откуда выходили вооруженная толпа. Не только бойцы. Всякие. Купец и слуг всех своих успел вооружить, да выдвинуть.

Отец Афанасий окинул взглядом де Лойолу и его спутников. Одобрительно кивнул. И жестом поманил за собой. Туда, куда служки должны были вывести верных Андрею людей. Он прекрасно знал, что в полку не все лояльны воеводе. И что хватает тех, кто спит и видит его в гробу. Но поделать ничего не мог. Ведь никаких проступков они не совершали.

Верные вышли.

Сотни две стрельцов и около двух десятков помещиков. Остальные либо решили воздержаться, либо участвовали в заговоре. Плюс разъезды и выезд в вотчину. Как-то так сложилось, что почти все помещики верные или хотя бы лояльные Андрею оказались в отлучке. Вся надежда была только на стрельцов, что связывали свое будущее с воеводой.

— Скорее! Скорее! — воскликнул один из доминиканцев. — Они подожгли хворост!

И люди устремились вперед.

Бегом.

Им попытались преградить путь, но Игнатий де Лойола выхватил свою рапиру и среди первых бросился в бой. А секунд тридцать спустя началась стрельба из пищалей. Стрельцы — подключились.

Этот импровизированный залп хоть и был дан в упор, но в разнобой и в темноте, да еще и в спешке. Поэтому упало едва десяток человек. Остальные же, испуганные перспективами, резко дали ходу.

У палат воеводы изначально собралось около сорока человек заговорщиков. И бодаться с тремя сотнями, причем вооруженными преимущественно огнестрельным оружием они не решились. Тем более, что в первую минуту боя потеряли шестнадцать человек. Очень уж решителен оказался натиск спасателей.

Хворост уже горел.

На подоспевшая подмога начала отбрасывать его от стен палат воеводы где руками, где подручными средствами. Даже пищали и рапиры с саблями в дело пошли. Главное — отпихнуть от стены, чтобы огонь не перекинулся на крышу. Вчера был дождь и дранка, которой оказались крыты палаты, лежали еще отсыревшая. Поэтому пока дымились, но не загорались. Лишь в отдельных местах фрагменты щепы занялись, но не сильно и почти что сразу потухли, как отбросили из-под них горящий хворост.

— Дверь! Дверь отворяй! — крикнул отец Афанасий.

Несколько стрельцов бросилось к двери и ударами ног выбили подпорки. Секунда. Другая.

И дверь отварилась.

За ней стоял Андрей в полном боевом облачении с щитом, перекрывающим дверь. И копьем, готовым проткнуть любого, кто сунется внутрь.

— Слава Богу! — воскликнул отец Афанасий. — Жив!

Стрельцы же отошли.

Они прекрасно понимали — воевода их на взводе. Не каждый же день тебя пытаются сжечь заживо. А возможно и не в себе, как тогда — на поле под Селезневкой, когда он рубил противников пока они не кончились. После же едва на своих не бросился.

Андрей медленно вышел на крыльцо, с которого отошли все иные. Поднял антропоморфное забрало-личину своего шлема и огляделся.

За ним вышел еще один воин в аналогичных доспехах. И откинув забрало удивил всех присутствующих лицом Марфы. С очень таким хмурым и боевым настроем. В своих маленьких, но цепких руках она очень уверенно сжимала клевец и щит.

Вперед вышли отец Афанасий, купец Агафон, дядька Кондрат и прочие. А также Игнатий де Лойола, который во время возни с хворостом успел немного перепачкаться в саже.

Воевода отсалютовал копьем.

— Благодарю други! От всего сердца благодарю!

— Это нам тебя благодарить надо! — воскликнул дядька Кондрат. — Вон как нашу жизнь к лучшему поворотил.

Андрей улыбнулся.

Искренне.

Его глаза прямо заискрились от переполнявших его чувств.

Он переводил взгляд с одного стоящего возле крыльца человека на другого и везде видел только подтверждения этих слов.

Андрей же меж тем, поняв, что пауза затягивается, продолжил:

— Кто-то живой из заговорщиков остался?

И все засуетились, бросившись их осматривать. Но тщетно — все мертвы. Кого-то сразу пулей сразило. Кого-то рапирой или еще чем. А кого и добили в порыве эмоций. Разве что прояснилось кое-что в плане персоналий. Сняв шлемы с заговорщиков удалось прояснить их личности. Ими оказались те самые люди, которых и воевода, и священник подозревали.

Оставалось понять — кто остальные.

Все говорило на то, что прочие подозреваемые. Но не пойманный не вор. Желавших воздержатся хватало. И мало ли как все на самом деле повернулось?


[1] Кроме всего прочего Гонорий был женат сначала на старшей, а потом на средней дочери Стилихона. Хотя поговаривают, что он либо был импотентом, либо не любил девочек, либо еще какой-то фактор имелся, однако обе его супруги так и остались девственницами.

Глава 8


1556 год, 23 мая, Тула


После освобождения из поджигаемых палат Андрей колебался недолго. Минуты две или три. Просто встретился взглядом с женой и все понял. Какими бы ни были последствия, но если прямо сейчас он не начнет действовать, то ее доверие он потеряет. Даже несмотря на совершенно непредсказуемый риск.

— Други мои, — произнес он. — Остальные заговорщики разбегались впопыхах. Это змеи, что прикидывались нашими товарищами. Посему, прошу вас помочь и схватить их.

Толпа отозвалась очень живо, поддержав предложение воеводы. И Андрей развил бурную деятельность.

Полсотни стрельцов осталось караулить у палат воеводы как оперативный резерв. Тут же остались и католики с отцом Афанасием. Купец Агафон со своими отошли на подворье, ибо там было что брать. И сии богатства требовалось оберегать. Остальные же, разделенные Андреем на группы человек по десять, отправились проверять тех или иных персонажей. И, в случае любых подозрений, приводить их к палатам.

Воевода же спешно готовил камеры-одиночки. Чтобы задержанные не могли сговориться. Мест, разумеется не хватало. Пришлось подключать и купца, и священника и кое-кого из иных влиятельных людей, чтобы они выделили свои подворья с чуланами, подсобками и прочим.

Пытаясь организовать хоть что-то Андрей столкнулся лоб в лоб с катастрофической бедой о которой ранее и не задумывался. Оказалось, что реальное Средневековье или ранее Новое время ничуть не похоже на идеалистичные картинки из компьютерных игр или сказочных романов.

Там, в играх, были тюрьмы. Нередко поистине монументальные. Здесь — нет. Вообще никаких нет. Во всяком случае регулярные, специальной постройки. В случае необходимости использовали всякого рода подсобные помещения.

Там, в сказках, имелась городская стража на содержании города или лично монарха, которая выполняла функцию и полиции, и спецназа. Она была упакована в добрые доспехи, хорошо вооружена и зачастую представляла собой непреодолимую силу для уличных преступников, малолетних дебилов и прочей героической публики. Здесь же ее попусту не имелось. Вообще.

Вместо нее применяли собираемую по случаю милицию, то есть, ополчение обывателей. Которое было не всегда, не везде и представляло из себя обычных местных жителей без какой-либо подготовки и специального снаряжения. А главное — на абсолютно добровольных началах. Да, конечно, какие-то бонусы они могли получать от такой помощи. Но в целом цель милиции заключалась в общественном благе и это же благо и выступало платой. Посему милиция собиралась крайне редко, действовала недолго и крайне непрофессионально.

Вот как сейчас.

Ведь эти бойцы были добровольцами.

И более-менее внятно они не могли ни задержание провести, ни опрос, ничего из того, что не входило в круг их повседневных обязанностей. То есть, каждый милиционер действовал сообразно своей профессии. Булочник как булочник, мясник как мясник, печник как печник…

Косвенно это сказалось и на том, почему не удалось взять пленных.

Много людей романтизируют Средневековье. Дескать рыцари, благородство и палеодиета без всяких ваших ГМО, вкусовых добавок и стабилизаторов. Поэтому и с пленными дела обстояли лучше. Ведь даже в будущем, при плотном автоматическом огне могло оставаться до трети раненых после боя. Почему же тут их не было?

Все просто.

В конном бою там да, могло сложится по-разному. Однако во время пешей схватки упавшего на землю добивали, если требовалось через него переступать и идти дальше. Хуже того — делали контрольный удар, если имелись сомнения в его мертвом состоянии.

И никакого садизма. Просто никто не знал, отчего он упал. Мало ли поскользнулся и прикинулся мертвым? А пеший бой нередко велся в плотном контакте. Поэтому внезапное появление за спиной злодея с острыми предметами могло закончиться фатально. Не только для того, кто пожалел человека, но и для всего отряда.

Посему практически повсеместно упавших добивали во время пеших стычек. Что в Испании, что на Руси. И попасть в плен было не так просто. Тут за тобой должны были либо специально охотится по какой-либо причине, либо ты сам в плен попытаешься сдаться. И не факт, что получится. Особенно в пылу боя. Возня с пленными — отдельная сложная задача. Все-таки воины — это не людоловы-разбойники и зачастую нужными навыками попросту не обладали. А посему им проще было убить от греха подальше, особенно если обстановка вокруг наблюдалась напряженной.

Тут нужно понимать — это все правдиво только для пешего боя. В конном столкновении упавший раненый боец не представлял такой угрозы. Поэтому зачастую его могли не трогать. И тут могло пойти все по-разному. И да. Ни о какой Гаагской конвенции в те годы не знали. Как и ни о каких нормах международного права. Посему пленных, даже сдавшихся в плен, могли попросту развешать на ближайших суках, если они сковывали движение войска или как-то еще мешали.

Понятное дело, что эти стрельцы и помещики не были швейцарской пехотой, встретившей ландскнехтов[1]. Или наоборот. Но действовали они полностью сообразно ситуации. Поэтому, переступая через упавших или обходя припавших на колено раненых, тупо их добивали. От греха подальше. И шли вперед.

Ведь цель их была ясна и предельно конкретна. Как можно скорее пробиться к палатам, отогнать врагов и отбросить хворост, дабы здание не занялось пожаром. Вот они ее и выполняли как могли.

С задержаниями такая же пошла петрушка в полный рост.

У палат воеводы было около сорока человек. Сбежало больше двадцати. А задержали всего одиннадцать. Остальные нашли оправдания в глазах коллег. Да и те, кого взяли ругались и призывали кары на их головы. Дескать, мерзавцы — невиновных куда-то ведут.

С задержанными тут же начал работать Андрей. Их всех развели по одиночным импровизированным камерам. И он, вытаскивая по одному, применяя против них один и тот же сценарий.

— Твои подельники сознались во всем и показали на тебя, — усталым тоном говорил Андрей.

— Что?! Но я ни в чем не виноват!

— Нападение на воеводу, поставленного здесь Государем — это покушение на власть Царя. Так что можешь дурака валять и дальше. Признания твоих подельников у меня есть. Поэтому я просто передам тебя Иоанну Васильевичу. Своих палачей то у меня нет. Повисишь на дыбе. Подумаешь о своей судьбе. А там, как повезет, может голову срубят, а может и татем признают, отправив в петле повисеть… — вставая, произносил Андрей.

И почти всегда в этот момент происходил перелом.

Почти.

Иногда требовалось сказать несколько слов еще, добавив сверху чуть-чуть печальной насмешки. Дескать, он их специально выводил на чистую воду. Ждал, когда они сами голову свою в петлю сунут. И так далее. И эти люди, удивительным образом, ломались. Так как оказались не готовы к такому сценарию. В эти времена такие не поступали. Наоборот — угрожали. Ругали. Оскорбляли. Давили. Морили голодом и холодом. А если позволяли возможности, то и пытками мучали.

Андрей так не хотел поступать.

Зачем? Это долго. Да и опытные палачи нужны, которых у него не было. Он просто собрал тройку-трибунала из себя, отца Афанасия и выборного от горожан — купца Агафона. И быстро-быстро прокачивал этих деятелей. Ведь после простенькой провокации они начинали говорить. Либо выплескивая злость и ненависть. Дескать, «мало тебя травили». Либо паникуя пытались оправдаться. Особенно легко были с бывшими сотниками, имевшими зуб на Андрея. Ох какой словесный понос их пробил! Ох какие гадости в его адрес они начали сказывать! Но главное — как они поносили своих подельников! О! Это была поэма! Выдавая с головой всех, кто с ними грешным делом сиим занимался.

А дьячок все фиксировал. Письменно.

И в большинстве случае после допроса к кому-то из не захваченных выходил отряд для ареста. Не всех заставали дома. Кое-кто из помещиков, догадавшись о своей судьбе, умудрился сбежать. Хотя сотня стрельцов из числа верных, «рассекая» по небольшой Туле верхом, жестко контролировала улицы. После первой волны арестов она была брошена на перенаправлена на это дело.

Еще полдень не наступил, а опрос в целом закончился. Всех обработали. Ну из числа тех, кого взяли.

— Лихо у тебя получается, — покачал головой отец Афанасий, глядя на то, как Андрей собирает бумаги в самодельную папку. — Словно всю жизнь этим занимался. И главное без дыбы или иных пыток. Сами, по сути во всем сознали.

— Не поверишь — первый раз делаю. Сам. Просто пообщался в свое время с знающими людьми. Послушал, что делать нужно. Вот — по памяти повторяю.

— Никогда не видел такого, — повторил священник.

— Всегда что-то бывает в первый раз. Ладно. Пойдем. У нас есть одно дело важное.

— Хочешь навестить его? — неопределенно махнул головой священник.

— Очень хочу. Судя по всему, этот мерзавец сам не пошел к палатам. Но именно у него были встречи и обсуждения. И именно у него сейчас должны быть те интересные персоны.

— Если не убежали.

— Стрельцы не пропустят. Городок маленький. Все друг друга знают. Всякий новый или незнакомый должен задерживаться. Даже если сопровождающий говорит, будто это его родич или он за него может поручиться.

— А на глотку взять? А договориться?

— Всякое может быть. Поэтому не будем медлить. — произнес Андрей, выходя в дверь.

Первую часть группы захвата он выбрал из верных бойцов в нормальных комплектах доспехов. Да с щитами-каплями. Памятуя о местных нравах и привычках, воевода решил предупредить недоразумения. Поэтому в качестве оружия велел им взять дубинки. Обычные сабли и чеканы у них никуда не делись, оставшись висеть на поясе. Но в руках они держали дубинки, чтобы как можно меньше трупов.

Во вторую часть пошли стрельцы с такими же дубинками, однако, вместо щитов у них имелись веревки. Они должны были идти второй волной и вязать оглушенных и раненых. Их Андрей упаковал в кольчуги. Чтобы полегче крутиться-вертеться. И также тщательно проинструктировал.

Так и выступили.

Плюс еще восемь бойцов с крепким бревнышком — ворота и двери ломать, коли не откроют. Да десяток всадников в полном боевом облачении и с луками, чтобы обеспечить периметр. Мало ли эти мерзавцы попытаются вырваться? Например, через крышу.

Подошли.

Постучались.

Тишина.

Только собака залаяла. Мелкая. Громкая. Прямо заливаясь.

— Эй! Хозяин! — крикнул один из стрельцов.

— Чего тебе? — отозвался чей-то голос.

— Петра к себе зовет воевода.

— Захворал он. Сказано же. Так и передай — занедужил.

— Занедужил?

— Как есть занедужил.

— Тем более отворяй! — куда более настойчиво произнес стрелец. — Али ты не слышал, что ночью творилось?

— Спал я. Чего тут слышать?

— А шум? А пальбу?

— Не велено отворять! — произнес второй голос из-за забора. — Как Петр сын Петрова оправиться, сам придет к воеводе. А ныне лежит. Тяжко ему. Жар. А ну как прилипчивая зараза?

— Открывай говорю! — рявкнул стрелец.

— Проваливай! Проваливай по добру по здорову!

— Давай, — тихо произнес Андрей.

И молодцы с бревнышком взяв разбег в пять шагов ладно им всадили аккурат между створок. Засов деревянный лопнул и створки растворились.

Внутри находилось человек десять испуганных слуг, вооруженных кто чем. Больше вилами да дубинками.

— Оружие на землю! — рявкнул воевода.

Тем временем бойцы первого отделения вступили в выбитые ворота. Ламеллярные доспехи, шлем с полумаской-«совой» да со сплошной бармицей кольчужной. В руках большие щиты-капли и дубинки. Мелкая собачка же, увидев гостей, резко заткнулась и постаралась спрятаться. Умная. Знает, на кого лаять.

Построили они достаточно ладно стену щитов и пошли вперед.

Медленно.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

На десятом слуги от греха подальше бросили все, что у них было в руках на землю и попятились в испуге. Вступать в бой с ТАКИМ неприятелем они не желали совершенно. Понятно, они должны были защищать хозяина. И им такое потом припомнят. Но выглядело все это очень угрожающе.

Но один из слуг успел нырнуть в дом и прикрыть дверку.

Молодцы с бревнышком подскочили и начали работать. Дверь была прикрыта навесом и открывалась наружу. Поэтому ее требовалось разбить. И ведь с петель не снимешь — нету их. Просто нет. У двери, собранной из трех дубовых плах, вместо петель имелся круглый шип сверху и снизу с одного торца, который вставлялся в выемки бревен сруба. Поэтому, чтобы снять или поставить дверь приходилось бревна над косяком чуть приподнимать.

Муторно. Но так тогда делали.

— Хватит, — махнул рукой Андрей, прекращая пустую долбежку крепких деревянных плах. На изгиб их не сломать. — Несите топоры.

С топорами дело пошло намного лучше.

Бойцы, сменяя друг друга лихо начали долбить в створку. И крепкие дубовые плахи стали поддаваться. Били с умом. И не просто прорубали, а пытались плахи расколоть вдоль волокон. Так, чтобы фрагменты вывалились. И можно стало поддеть запорное бревно.

И это удалось сделать минут через пять.

Раз — и плаха лопнула. А ее фрагмент шириной с ладонь свободно отошел, открывая большую дырку.

С той стороны начали стрелять из луков. Но без всякого толку. Андрей об этом догадывался, поэтому поставил рубить дверь бойцов в крепких доспехах. Так что несколько стрел просто отскакочили от ламеллярных пластин.

Боец поддел запор обухом топора и выбил его из пазов.

Дверь отварилась.

И его коллеги с щитами наперевес ринулись вперед…

Спустя десять минут все было кончено.

Штурмовая команда, следуя инструкциям воеводы, просто оттесняли противников щитам, работая дубинками. Местами прижимая к стене, местами просто сбивая с ноги, местами оглушая.

Оборону не удалось держать ни в узких проходах, ни в комнатах. В проходах бойцы выстраивались колонной и давили. Такого давления никто не мог сдержать, сколько не старался. В залах же, натиск стены щитов против в целом дезорганизованных и неоднородных противников был неотразим. Бойцы еще как-то держались. Но они были не одни…

Вывели Петра Петровича, то есть, Петра сына Петрова. Кудрявые волосы. Широкое лицо без выдающихся вперед элементов. Во всяком случае — значимо. И взгляд — испуганно-затравленный голубых глаз. Он был в доспехах. И мог красоваться несколькими ссадинами на лице и кровоподтеками. Дрался он крепко. Отчаянно. Но…

Следом вывели священника. Странного.

Сухое костлявое лицо. Холодный взгляд рыбьих глаз. И плотно сжатые тонкие губы. Он был явно в годах, но так — неопределенного зрелого возраста. Ему тоже пришлось дать по голове, чтобы он дал себя схватить.

Не менее вкусным уловом оказалось и три мужчины, что явно являлись чьими-то высокопоставленными слугами. Чьи пока не ясно, но это дело техники…

Андрей вошел в комнату, где их брали.

Все вверх дном.

Какие-то бумаги. Явно пытались жечь, но не успели. Кто-то затоптал сапогом. Он поднял один из листов и прочитал. Текст был явно очень говорящий и многообещающий. Чувствовалось, что зашли они очень удачно.

Сундучок неприметный в углу.

Воевода присел возле него. На нем висел висячий замок.

— Обыщите этих. У кого-то должен быть ключ от сундука.

Обыскали.

Отец Афанасий лично обыскал, который присутствовал при данном мероприятии как представитель церкви. Ключ обнаружился у молчаливого священника в черной рясе.

Открыли сундучок.

Там много чего интересного нашлось. Но главное — несколько склянок с какими-то жидкостями. Андрей открыл одну и осторожно понюхал. Прямо как на уроках химии, ладонью подгоняя к себе запах.

— Мышьяк, — констатировал он. Запах такой — не перепутаешь. Вряд ли они в емкости хранили какую-то настойку на чесноке или его экстракт. Понятно, что не сам мышьяк, а его соединение, но это не суть.

Взял другую склянку.

Там запаха не было. Но вылив немного в мисочку стало понятно — ртуть. Что в остальных проверять не стали. Андрей и так немало побледнел, осознав, что мог по дури нарваться на какой-нибудь ядреный яд и отравиться его парами.

Бумаги тоже были хороши. Интересны. Как и мешочки с деньгами. Серебряными копейками. Из-за которых этот сундучок был весьма и весьма тяжел. Практически неподъемен.

— Ты чего такой печальный? — спросил отец Афанасий, вид которого был поистине цветущий.

— Я ужасно не хочу их допрашивать.

— Почему?

— Взять бы и всех под нож. Но Государь не поймет.

— Что-то не так?

— Это — простые исполнители. И то, что мы их взяли, рано или поздно дойдет до их хозяев. И они, испугавшись, начнут действовать. Активно действовать.

— Ты думаешь Государь сие попустить?

— Государь не всемогущий Бог. Он сам может оказаться в очень неприятном положении.

— Ты ему нужен.

— Не только я. — покачал головой Андрей. — Не только…


[1] Эти «веселые» ребята в принципе друг друга в плен не брали ни при каких обстоятельствах.

Глава 9


1556 год, 30 мая, Москва


Анастасия Романовна находила имела возможность заниматься практически медитативной деятельностью — вышивкой. Сиди себе — тыкай иголкой. Ум особо напрягать этим не надо. А главное — параллельно можно что-то обдумывать. Чем она и пользовалась без всякого зазрения совести. Как что — сразу за рукоделие. И богоугодно, и полезно.

Вот и сейчас она занималась тем же.

Вошла служанка.

— Брат твой пришел, Государыня.

— Зови, — кивнула она, не отрываясь от своей работы.

Довольно скоро Даниил Романович занырнул в помещение и, вяло поздоровавшись, сел на некотором расстоянии от сестры. С весьма и весьма удрученным видом.

— Что с тобой?

— Ох, сестрица… плохо. На душе тошно.

— Отчего же?

— Понимаешь… — начал было он говорить, но осекся.

— Ты говори, говори. Что случилось?

— Судя по всему Государю нашему вскорости придется выбор делать. Между Андреем и другими.

— Андрей нужен моему супругу.

— Нужен. Но и другие нужны. А дело оборачивается очень плохо.

— Говори уже, — нахмурилась Царица.

— Ранее Андрей бояр да князей раздражал. Но то было глухое ворчание. Что, дескать, простолюдин Царем приближается да с почестями, какие не каждому уважаемому человеку оказываются.

— Так князья его вроде бы признали.

— Так да не так, — покачал головой Даниил. — Они признали, что в теле Андрея живет древних дух старинного Рюриковича. Но дух отдельно, тело отдельно. Ведь парень то простолюдин. И, получается, что его кровь простолюдина и его семя получают многие уважения и блага. Вотчина у него погляди какая.

— Пустая.

— Большая! У иных село или два — и все. А тут — огромная земля, да с крепостью.

— Которую он сам построил.

— Кого это волнует? — фыркнул брат. — Важно то, что этот простолюдин получил больше, чем многие князья. Оттого у них на него зуб. И зуб большой.

— У всех?

— Нет, к счастью, нет. Но таких хватает. И если начнет разбирательство, то твоему мужу придется решать на чьей он стороне. С кем он? С родичами-Рюриковича или с Андреем.

— С чего им так вопрос ставить?

— Так Курбский его уже поставил. Он не простил ничего. Он увидел в Андрее угрозу своему положению. Ведь сейчас он один из лучших воевод Царя. Был. После битвы на Гоголе ситуация изменилась. Если на Любовшане командовал еще вроде как Шереметьев, то на Гоголе уже полностью Андрей. Понимаешь?

— Зависть и желание отомстить за унижение?

— Да. Но месть — это мелочи. Главное — зависть. И он ныне ходит да науськивает бояр с князьями. Рано или поздно это плохо закончится. И скорее рано, чем поздно. Слышала, что в Туле произошло?

— Попытка поджечь палаты воеводы.

— Бунт там произошел. Против воеводы и Царя. Я могу душу поставить в залог, что те помещики не пошли бы против Андрея, если бы не имели крепкой поддержки бояр с князьями. Хотя бы на словах.

— Андрей удержал ситуацию в своих руках.

— Там — да. А тут — нет. И каким бы он ни был полезным Царю, тому, мню, в скорости придется делать очень неприятный выбор. И явно не в пользу Андрея.

— Курбский… вот змея. — прошипела Анастасия.

— Змея-то змея. Но он просто высказывает общее мнение.

— Общее?

— Ну…

— Что ну?

— Далеко не все князья поддерживают Курбского и не все бояре. Андрей действительно полезен. И те, кого коснулись его дела в добром ключе, в принципе благодушно к нему настроены. Особенно это касается купечества и бояр, что с торговли живут или ремесла. Его идея с как ее там? С биржей. Она им понравилась. Недовольны же в первую очередь те, кто из-за нее лишился сборов мыта на своей земле от проезжающих купцов.

— Только из-за биржи?

— Она — одна из причин. Хотя и важная.

— А что Адашев говорит?

— Он выжидает. Как и Сильвестр. Они стараются не высказываться и никак происходящее не обсуждать. Видимо боятся вмешиваться в этот конфликт. А может и что-то иное. Не знаю…

— Не ври мне! — повысила голос Анастасия, излишне резко воткнув иголку в ткань и оставив ее так.

— Влияние Андрея их пугает. Оно ведь растет, и Царь к нему прислушивается. С одной стороны, их, в принципе, устраивают советы Андрея. С другой же стороны, они опасаются упустить свою власть над твоим мужем. Поэтому они и выжидают. И хочется, и колется.

— Ясно, — хмуро кивнула Анастасия.

— Ты не думай, что дело в Курбском, — вернулся к этому вопросу брат. — Он хоть и змеюка редкая, но не свои слова сказывает. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, — покачал головой Даниил. — Люди, что собирали мыто по торговым путям державы мужа твоего в ярости. Ведь получается, что…

— Они теперь не смогут мужа моего грабить, — перебила его сестра.

— Грабить?

— Отчего они держались за мыто? Оттого, что, собирая в пользу Царя деньги за проезд и провоз товара или еще какие они отправляют ему лишь часть. Остальные у них к рукам прилипают.

— Так ясное же дело. А на какие деньги им эти пути торговые держать в порядке?

— Реки? — усмехнулась Анастасия. — Дорогами ведь купцы почти что и не пользуются. Да и дорожные их никто не освобождал платить, как и мостовые. Вот и выходит, что эти воришки совали руку в казну моего мужа. И теперь недовольны. Тебе не кажется, что за это им и руку можно отрубить, и голову?

— Не каждый вор является вором, — пожал плечами Даниил. — Вряд ли кого из Рюриковичей вообще в таких вещах обвинят. Ибо это вызов всем остальным. Лишение их особого положения царевых родичей. За измену — ладно. Но за воровство…

Анастасия промолчала, раздраженно играя желваками. У нее не было подходящих слов. Даниил же, увидел свою сестру впервые в таком состоянии. И не мог понять, что происходит. Ему и невдомек было то, что она воспринимала государственную казну как семейный бюджет со всеми вытекающими последствиями.

— Мой человек из Пскова недавно прибыл. И из Новгорода. — произнес Даниил, чтобы прервать это затянувшееся молчание.

— И что?

— Слышал он разговоры, которые ходят среди купечества. Псков и Новгород теперь сцепились не на жизнь, а на смерть ради торговли краской Андрея. И новгородцы хотят обойти Андрея, дабы выйти на того, с кем он работает. Чтобы его долю не платить.

— А псковичи?

— Они таких разговоров не ведут. Их вполне устраивает предложенные им условия. Так что, возможно, к этим бедам еще и новгородцы подтянутся, для соучаствия.

— Что-то они суетливые без меры стали, — задумчиво произнесла Анастасия. Вспоминая позапрошлогоднюю историю, когда эти купцы попытались переключить на себя английскую торговлю. Да не через Северную Двину, а с невской стрелки.

Та история вообще получилась насквозь странной…

— Новгородцы помешают псковичам с конями?

— Я… я не знаю, — задумчиво произнес Даниил. — По сути — должны. Им это выгодно. Ведь если псковичи не справятся и не привезут Андрею добрых коней, то не смогут выполнить условий договора. И единственными купцами, что ведут его немецкую торговлю на Балтике останутся новгородцы…

Беседа их затянулась.

Анастасия раз за разом возвращалась к боярам и князьям, уточняя имена и интересы. Даниил по крупице сливал детальную информацию. Но раз за разом уходил на второстепенные, но не менее важные темы. Взять ту же войну со шведами, что не замедлила сказать на торговле Новгорода и заставила его купцов активнее искать варианты.

Иоанн Васильевич же очень внимательно слушал их разговор и думал. Много думал. Супруга его знала, что муж сидит в соседней комнате и внимательно слушает. Догадывалась. Вон — маленькое, неприметное отверстие в стене отворено. Не просто так. Видно узнал о приходе Даниила и, заинтригованный словами супруги о прошлом увлекательном разговоре, решил послушать сам. А не в пересказе…


***


Анри стоял на корме испанского галеона и всматривался вдаль. Это было его первое путешествие на корабле. И эмоции его переполняли.

Он обернулся.

Следом двигалось еще два галеона. Нормальных. Крепких. Добротных. И все три под флагом Рея Кастилии и Арагона. Что выглядело ОЧЕНЬ контрастно по сравнению с ожиданиями Анри. Он ведь сунулся к испанцам в том числе и потому, что их Рей контролировал Нидерланды. И мог поспособствовать безопасной переправе француза с компанией на Русь. Ведь моряки Нидерландов захаживали в порты Ливонии. Значит могли и в устье Невы заглянуть. Посему этот веселый мужчина и заливал, охотно рассказывая о славных дальних далях. И кто бы мог подумать, что Рей Испании, а точнее его ближайшее окружение так этим вопросом заинтересуется?

Анри описал Русь как восточную Испанию, которая стоит перед ударами магометан. То есть, выступает восточным форпостом Европы и всего христианского мира. Но это особого впечатления не произвело. Мало ли? А вот финансовые и торговые интересы привлекли внимание окружения Рея. Прежде всего, конечно, меха, краски и морские товары — деготь и конопля, что шла на паруса да канаты. Посему нагрузив три галеона аркебузами, порохом, свинцов, и пушечной бронзой они отправились по смутно известному Анри маршруту. На Русь.

И вот теперь шли вдоль французских берегов.

Но ступить на них Анри не мог. Его разыскивали. Не официально. Но если с корабля испанской короны выкрасть его не могли, то первая же ночь на берегу могла закончится полным фиаско. Поэтому, даже когда галеоны заходили в порты, он оставался на борту. Просто на всякий случай. Иногда даже какие-то личности с берега предлагали ему выйти по приглашению какого-нибудь уважаемого человека. Но он не велся. Примитивная ведь провокация. Во всяком случае он так думал…

— Жизнь — говно, — тихо констатировал он, отхлебнув из бутылки вина.

— Ты повторяешься, — заметил капитан корабля, также пригубив вина.

— Это, — махнул он рукой, — мой дом. Но теперь из-за того, что мой Руа продался магометанам, мне туда не вернуться.

— Дом там, где тебе рады.

— Да мне нигде не рады, — мрачно заметил Анри.

— А у меня в каждом порту дом. И сколько моих бастардов бегает по свету — одному Богу известно. Без счета.

— И это ты называешь домом?

— Мы идем на Русь. Начни с чистого листа. Там тебя никто не знает. И ты никого не знаешь. Ну, почти. Вот и попробуй пожить так, чтобы тебя спустя несколько лет твои же друзья и соседи не проклинали.

— Легко сказать, — тяжело вздохнув, заметил Анри. — Я люблю рапиру и близость смерти.

— Ты заглядывал ей в глаза и улыбался. Это не каждый может. Так неужто с такой малостью не совладаешь? Тем более тут, — кивнул капитан в сторону берега, — у тебя нет ни жены, ни детей.

— Там друзья… там юность… там воспоминания.

— Птичка выросла и улетела строить свою жизнь. Так бывает, — произнес из-за спины немного раздражающий мужской голос. Анри обернулся и встретился взглядом с худощавым мужчиной.

Бретер поморщился. Но комментировать или возражать не стал. С одной стороны, тот был прав, а с другой лезть в бочку, значит вызывать его на поединок и убивать. А зачем?

На кораблях находились такие вот диссиденты, бежавшие от французской короны. Ну и кое-какие искатели приключений из самой Испании. Там разных людей хватало. Но главное — эти люди был его дополнительным ресурсом, который позволил бы ему хорошо устроится на новом месте. И своими руками резать собственных курей под настроение было глупо…


***


После того, как Андрей сумел повязать практически всех заговорщиков в Туле, Марфа выехала в вотчину. Ситуация накалялась. И все могло пойти в разнос в любой момент.

Посему ей предстояло прибыть в крепость. Провести ревизию. И подготовиться. Андрей же, в случае серьезной опалы, с верными людьми, планировал отойти сначала в вотчину, а потом оттуда уходить к князю Вишневецкому. Ведь с тем у него имелась переписка и сложились, несмотря ни на что, очень теплые отношения.

Встречать же Марфу и сопровождать прибыл Петр, доставивший, вместе Данилой пленных татар. Точнее ногайцев. И протоколы их допросов. Тут-то их разговор с Андреем и произошел.

— Что-то случилось? Ты сам не свой. — глянув на него, поинтересовался воевода.

— Беда. Никогда у тебя ничего не просил. Но сейчас не знаю, к кому податься.

— Что случилось? — с нажимом повторил вопрос Андрей.

И Петр, осев на лавку безвольным кульком, начал рассказывать. Кто он. Откуда. И как докатился до жизни такой.

— Интересно, очень интересно… — тихо произнес воевода, крепко задумавшись.

— Ты мне поможешь?

— Разумеется. Так. Давай все запишем по порядку… — сказал он и взял бумагу.

Петр повторил.

Медленно. С деталями. С нюансами. И вообще самым вдумчивым образом. После чего Андрей его отпустил и сел стряпать письмо Государю.

Ситуация с этой просьбой складывалась как нельзя лучше. Если все хорошо, то можно было двух уважаемых магнатов литовских насадить на кукан и заставить сотрудничать с Царем. Или, во всяком случае, выступать проводниками интересов Руси в своих краях.

Что же до Петра, то Иоанн Васильевич по такому делу легко получит «бумажку» от патриарха Сильвестра, который признает свадьбу без свидетелей не законной. А ребенка, прижитого в таких отношениях, бастардом. А посему Петр сможет с чистой совестью вести под венец свою Прасковью. Это — самая малая плата, которую он мог бы заплатить за такой подарок.

— А ты о женщине подумал? О ребенке?

— Ты дура? — тихо и как-то задумчиво спросил Андрей.

— Ты опять меня унижаешь!

— Потому что ты никак не отделаешься от глупых предрассудков из наших лет. И рано или поздно нас приведешь на эшафот своими глупостями.

— Какими глупостями?! Ты о чем?!

— Женщина эта — дура. Моча ей в голову ударила. И побежала с первым попавшим под венец. Ах, люблю не могу. Свербит у нее под юбкой. А то, что свою девственность спустила в сортир и стала второсортным товаром — не подумала.

— Каким товаром?!

— Таким. У вас товар, у нас купец. Забыла? Она подвела всех. Включая Петра.

— А Петр не подвел?

— Сучка не захочет, кобель не вскочит. Она своей головой подумала о том, как они жить будут дальше после такой глупости?

— А почему она должна была думать?

— Кто взрослеет раньше? А? Эта глупость они совершили, когда были подростками. Парни в таком возрасте — это концентрированное желание оплодотворить весь мир. А если на это накладывается еще и любовь… Поэтому с них взятки гладки. Мозги в трусах плескаются. Это потом они набираются мудрости. Потом. Понимаешь?

— Вечно у тебя во всем виноваты женщины, — буркнула Марфа.

— Мужчина занимается решением проблем и добыванием ресурсов. Женщина — строит семью и отношения. Таковы природные роли. Да, бывает, что мужчина ведет себя очень плохо и случается, что действительно он виноват. Но почти всегда проблемы плохих взаимоотношений в семье или их кризис — всецело на плечах женщины. Даже если у них полная не совместимость, то кто в этом виноват? Куда смотрел мужчина — понятно. А женщина куда смотрела и чем думала, когда лезла в эти отношения? Ей ведь с этим мужчиной жить и детей не только рожать, но и воспитывать.

— А если она замуж вышла из-под палки по приказу отца? И с мужем у них полная несовместимость?

— А тут разве такой случай?

Марфа замолчала. Ненадолго.

— А ребенок? Ты ведь хочешь его бастардом признать. Всю жизнь ему сломаешь.

— А то сейчас он в статусе законного сына. Кого ты хочешь обмануть? Себя?

Глава 10


1556 год, 31 мая, Тула


Игнатий де Лойола зашел к Андрею на подворье, чтобы попрощаться.

— Уезжаешь? — спросил воевода.

— Уезжаю.

— Жаль. Мне будет очень не хватать наших бесед.

— Мне тоже, — вполне искренне ответил Игнатий.

— Мы ведь больше никогда не увидимся?

— Вряд ли я вновь смогу приехать сюда. И от того мне печально.

— Мне тоже.

— Но ты можешь приехать ко мне.

— Погостить? Боюсь, что я так занят, что обстоятельства и обязательства меня не отпустят.

— Зачем погостить? На совсем. Я знаю, что Карл Габсбург приглашал тебя на службу. Ты Имперский граф — это серьезный и уважаемый титул. Он откроет тебе многие двери. От своего имени я смогу заверить, что подключу все свои связи, чтобы помочь тебе устроиться.

— Зачем мне уезжать?

— А ты разве не видишь, что происходит?

— Мне не хватает сведений, чтобы сделать честный вывод. Без натяжек, обид и выдумок.

— А мне хватает. — твердо произнес Игнатий. — Тебя сожрут. Поверь, я бывал в такой ситуации и лишь чудо позволило мне выжить.

Андрей молча кивнул.

— Я не прошу тебя сделать выбор сейчас. И я прекрасно понимаю, твой Государь следит за тобой и, если ты попробуешь уехать со мной — остановит. Но если ты надумаешь, то я хотел бы оставить тебе две грамоты.

— Грамоты? — напрягся воевода.

— Вот эта, — произнес он, протягивая свиток, — охранная. С ней ты сможешь свободно пройти через Литву и Польшу. Я знаю о том, что потомки внуков Роговолда к тебе относятся очень скверно. Дескать, самозванец, который претендует на их наследие. Но напасть на обладателя сей грамоты они не посмеют. А власти Литвы и особенно Польши окажут тебе содействие. Но будь осторожен — эта грамота в землях протестантов может стоит тебе жизни.

— Ясно.

— А вот эта, — протянул он второй свиток, — моя личная рекомендация. У тебя есть репутация. У тебя есть трезвая голова на плечах. Но лишняя рекомендация не помешает. Опять же — только в глазах настоящих католиков. Это я особенно подчеркиваю, ибо французы… ну ты и сам про них немало знаешь, как и про протестантов…

— Благодарю, — произнес Андрей вполне искренне. Хотя ему стало тошно и страшно от того, что он взял в руки эти грамоты.

— Всего тебе доброго, — попрощался Игнатий де Лойола. Выслушал ответную фразу своего визави и удалился.

А меньше чем через час латинская делегация отбыла из Тулы. Сначала она отправилась в Москву, чтобы отчитаться Царю, а потом домой через Смоленск и Вильно. Причем Вильно для них был не менее важен, чем Москва. Ведь Король Польши и Великий князь Литовский обеспечил их проводниками и переводчиками из числа служащих при нем доминиканцев.

Андрей же остался в самых расстроенных чувствах, охваченный тревожными мыслями. Шутка ли? Даже люди со стороны видели не вооруженным взглядом, как над воеводой сгущались тучи, то как же плохо обстоят на самом деле? Хотя парень не исключал и того факта, что иезуит занимался банальным «хедхантерством». Поэтому хоть и получил очередную дозу негативных эмоций и волнений, но с выводами и тем более поступками не спешил.

В оригинальной истории Игнатий де Лойола умер от малярии 31 июля 1556 года, в Риме, в возрасте 64 лет. Здесь он тоже имел эти шансы, только, быть может, попозже. Кто знает, чем все это закончится и когда?

Старик уже.

Куда он поедет — не секрет.

Хотя, конечно, возможно, задержка в Москве и Вильно приведет его в Рим позже. Как раз тогда, когда обострение эндемической малярии спадет. И Игнатий сумеет избежать гибели. Во всяком случае в этом году.

Впрочем, Андрей ничего этого не знал. Он не помнил ни дат его жизни, ни причин смерти, ни судьбы. Ну, кроме очень общих мазков. Все-таки ехать в Европу и крутиться там он не собирался. И сейчас, видя уже немалый возраст этого мужчины, попрощался с ним навсегда. Ведь даже если он сам попытается сбежать в Центральную или Западную Европу, вряд ли его там застанет…


***


Марфа прибыла в вотчину и сразу перешла к делам. Бегло. Спешно.

Андрей просил, чтобы она описала хозяйство вотчины. И подала ему это запиской через доверенного человека. Дабы он смог подумать — что можно с собой прихватить в случае чего. А что придется бросить. И если бросать, то как.

Не так, чтобы он уже побежал. Нет. Но оценить ситуацию и подготовиться требовала обстановка. А суета, тем более в вопросах, связанных с деньгами, последнее дело…

Самым обидным было бы потерять крепость, которая стояла уже почти достроенной. Год, максимум два и весь комплекс стандартных защитных сооружений был бы возведен в полном объеме. А через лет пять, когда построили бы вынесенные форты-башни для прикрытия основной стены и защиты ее подкопов с минами, в целом небольшая крепость превратилась бы в один из самых сложных в плане осады и штурма фортификационных сооружений всей восточной Европы.

Терять ее было больно до слез. Столько сил. Столько здоровья в нее вложено. Но и удержать, ежели с Государем пойдет конфликт, не выйдет. Ведь она зависела от поставок с Руси. По крайней мере, пока. Да и потом — крепость-крепостью, но всю округу ведь вытопчут. И чем питаться в такой ситуации?

Ну да ладно.

Строительство крепости диктовало свои условия. Ей требовался строительный материал. Поэтому рядом с ней и возник целый комплекс по его выделки. Прежде всего — римского кирпича. Для его производства здесь уже оказалось развернута целая мануфактура. По сути — распределенная.

В каменоломнях на Оке добывали известняк. Там же его обжигали. И везли к вотчине уже готовую отожженную известь. Тут ее смешивали с водой, землей и с помощью простеньких железных пресс-форм, «клепали» стандартные кирпичи. Быстро. Легко. Много. ОЧЕНЬ много.

К весне 1556 года возле крепости имелось уже двадцать пресс-форм с бригадами по два человека на каждой. Что позволяло каждый час выпускать по тысяче двести кирпичей. День на день не приходился, конечно. Однако в среднем в сутки удавалось получать около десяти-одиннадцати тысяч[1] этих «куличиков». Что по тем временам было необычайно классно. Особенно в перерасчете на одного работника. Понятно, что кроме формовщиков имелись и небольшая бригада, занимавшаяся перевозкой сырья и готовой продукции. И люди, нанятые для пережога извести. Но совокупно на этом направлении трудилось не больше ста человек. И расход топлива был смехотворен по сравнению с керамическими кирпичами.

И это производство легко сворачивалось и уезжало вместе с Андреем. Ведь оборудование было передвижным и не габаритным. Главное — увести людей, получившим за это время уже весьма приличный навык.

А вот с лесопилкой так поступить было нельзя. Увы. Просто потому, что она представляла собой относительно стационарное сооружение. Обычный просторный навес с плетеными стенами, обмазанными глиной. Внутри рама с пакетом пил, что ездила вверх-вниз по направляющим. Привод от двух лошадей, что медленно шли по кругу, вращая своего рода румпель. Само собой, все точки трения прикрыты медью и обильно смазаны дегтем. Так, чтобы терлись только металлические части промеж себя. Где массивными медными деталями, где простыми пластинками. Не суть. Главное, что не дерево об дерево.

Так или иначе, но этой лесопилке работала. И очень неплохо работала, если сравнивать ее с производительностью получения брусков и досок привычными способами. Через раскалывание бревна, его обтесывание и последующую доводку разного рода приспособлениями вроде рубанка или струга. На лесопилке же каждая доска получалась раз в двадцать дешевле и несравненно быстрее. И отходов меньше. И геометрия соблюдалась не в пример лучше. На продажу продукция этой мастерской не шла, но очень сильно облегчала и ускоряла работу в других направлениях. Да и с крепостью без нее все было бы не так замечательно.

Если уезжать, то тут разве что демонтировать все металлическое и забирать с собой. Но это такое себе занятие. Проще сжечь и с нуля построить на новом месте. Тем более, что там может быть и подходящая мелкая речушка, которая совсем изменила бы весь технологический процесс и в известной степени конструкцию.

В более выгодном положении находилась ковровая мануфактура.

Небольшое двухэтажное здание, в котором она находилась, была разделена на две линии вдоль длины. И там совокупно сорок станков. Самых что ни на есть примитивных деревянных станков. Их увозить не имело ни малейшего смысла. Поджечь и уйти. Главное — люди. Ибо мастерицы, которых вырастил в своей вотчине Андрей, стоили денег. Больших денег. В силу уникальности навыков. А станки можно было легко и на месте сделать новые. Благо, что ничего сложного в них не имелось.

Пряжа для них добывалась методом распределенной мануфактуры. То есть, маленькими порциями шерсть раздавалась всем охочим, через Тулу. И эти охочие обязались взамен поставить определенный объем пряжи надлежащего качества. За денежку. Небольшую, но денежку. И эта денежка для простых селян была огромной помощью и подмогой. Да и не только селян. Жены и дочери обитателей посада тоже охотно подключались к этому делу.

Понятное дело, что пряжи получалось заметно больше, чем требовалось для ковров. Даже в рамках довольно ограниченной закупки шерсти прошлого года. По весне же 1556 года купец Агафон сумел закупить степной шерсти ОЧЕНЬ много. И загрузить ее переработкой всех желающих. Там ведь нужно было не только прядением заниматься, но и другими стадиями переработки. Но это требовалось не для ковров. Нет.

На выделенной ему земле в Туле Андрей с началом тепла начал строительство большой ткацкой мануфактуры. Понятно, тонкого и дорогого материала ему на ней не выпустить из-за нехватки мастеров и подходящего сырья. Однако он и не собирался, планируя сосредоточиться на прочных тканях саржевого плетения. Не только шерстяных, но и льняных, конопляных и даже из крапивного волокна. Для чего загрузил и озадачил Агафона.

Его задумка была проста как мычание. Опираясь на текущий уровень техники правильно организовать ткацкое производство подходящего типа. За счет чего выдавать объем и стабильное качество. Но главное — низкую себестоимость. Через что плотно насесть на голодающий рынок. А спрос на простые, крепкие ткани был жуткий. Что на самой Руси, что в ближайшей степи.

Но это, конечно, уже тема далеко не вотчинного хозяйства…

В вотчине Марфа дополнительно организовала только вязальный цех… мастерскую, где сидело четыре девочки и вязали. Шапки и носки с шарфами. Но тут что эвакуировать? Просто поднял девочек и повел с собой.

Столярно-плотничными делами руководил Игнат. И это направление удерживало больше всего рабочих рук. Исключая, конечно, строительство, на котором трудилось много временно привлеченных артелей. Кроме собственно столярки общего профиля у Игната имелось пять специализированных мастерских. В первой делали стрелы. Не только древки, но и вообще — собирали их. Во второй клеили щиты двух типов — капли и круглые. В третьей, делали древки для копий, как обычных-легких, так и длинных — для сшибки. В четвертой, делали колеса. Обычные стандартные колеса одного размера и профиля. В пятой, потихоньку лепили повозки. Двуколки для обоза полка. Их ведь теперь требовалось немало.

Совокупно — семьдесят шесть человек.

И с эвакуацией все было тут очень непросто. Ведь кроме людей хватало большого количества специализированного инструмента и оснасток. И все это увезти с собой попросту не представлялось возможным.

В кузнечном направлении Илья задействовал людей поменьше. Однако это не означало, что оно было хуже поставлено. Нет. Кроме кузницы общего профиля, в которой сидело три человека и обслуживало текущие интересы, у Ильи хватало и специализированных мастерских. Крошечных.

В самой главной он сам с парой помощников с помощью персидской тигельной печи занимался плавками. От временных печек они уже отошли. И поставили нормальную стационарную тигельную печку. Две штуки, пусть и небольшие. Которые выложили изнутри самодельным шамотом, благо, что технология его получения не отличалась ничем сложным. Обжег. Раскрошил. Крошку смешал с глиной. Снова обжег. Снова раскрошил. И так несколько раз. До тех пор, пока в получаемой продукции содержание влаги не уменьшиться до разумного предела, и она от жара раскалываться перестанет. Тем более, что доступ к подходящим глинам имелся и достаточно свободный. С тиглями поступили также, перейдя к многоразовым. Что совокупно в несколько раз повысило продуктивность.

Другие занимались выделкой наконечников для стрел, пластин для ламеллярных доспехов, шлемов и кольчужных фрагментов для бармиц. Совокупно — тридцать два человека.

Пластины ламеллярные делались стандартными по оснастке. Там справлялось три человека. Шлемы — это сложно и муторно. Там трудилось четыре кузнеца с таким же количеством подмастерьев, получая в среднем по шлему раз в пару дней. Их делали тоже стандартные по трем основным размерам. Точнее же по голове они подгонялись системой подвески. На кольчуге сидело четверо. На наконечниках трое. Остальные — разного рода помощники. Сам Илья больше находился в обычной кузнице и работал над сложными и интересными для него проектами. Например, ножи для косилок выковывал. За остальным он только присматривал в основном. Однако это не мешало, складывать ежемесячно на склад около пятидесяти шлемов, пластин на что-то порядка шестьдесят комплектов доспехов и где-то две тысячи стрел. Причем все — стандартное, что гарантировалось приемкой, на которой сидела его супруга с десятком иных баб. Они все осматривали. Измеряли. И оценивали, сурово отбраковывая всякий неликвид.

В Туле же Андрей потихоньку возился на выделенной ему земле с постановкой большого блауофена, считай маленькой домны и двух пудлинговых печей для переработки чугуна. Плюс еще одной — литейной, чтобы лить чугунные ядра и не только.

Хотя для Царя и ядра стали бы в известной степени счастьем. Ведь в эти годы на Руси существовали только каменные ядра, дорогие кованные из железа и дорогущие свинцовые. Введение же чугунных позволило бы кардинально повысить эффективность выстрелов артиллерийских орудий резко сократив их стоимость.

Для Андрея же, запуск этой литейной, становилось еще одним золотым дном. С рудой местной, конечно, действительно большого объема не получить. Но «большой» — понятие относительное. И в той же середине XVII века в этих краях вполне успешно и продуктивно функционировало несколько чугунолитейных заводиков[2]. Да и Тула на своем металле очень долго жила, даже когда стала оружейным центром. Вполне нормальном металле. Во всяком случае, его хватало и на изготовление неплохих доспехов по типу гусарских, и на огнестрельное оружие, в том числе и знаменитые петровские фузеи. Как ни крути, но все относительно. И Андрея вполне устраивал тот прирост производства металла, который бы он получил на этой маленькой домне. Как в плане литья чугунного, так и пудлингового передела.

Впрочем, как и с ткацкой мануфактурой — это дело мало касалось вотчины. И там конь еще не валялся. Так что и эвакуировать было нечего. Андрей даже людей толком не нашел.

Что еще?

Угольные печи.

Это было очень важно. Для нужд кузнечного производства люди под руководства Демьяна занимались тем, что жгли уголь. Но не в ямах, как это было принято в те годы, а специальных печах кирпичных. Из-за чего не только получали много качественного угля, но и массу побочного продукта. А именно скипидара, древесного спирта и золы. Первые два смешивались в определенных пропорциях, превращаясь в ламповое масло. Дешевое и вполне годное в дело. Из золы же выпаривали зольный остаток, который после прокаливания превращался в смесь поташа и соды — важнейшие продукты. И если соду Андрей просто продавал, то поташ был ключевым сырьем для производства краски, ну и в будущем — нормального пороха.

Еще имелось несколько пищевых направлений, связанных с заготовкой продуктов питания, их консервацией и так далее. Но в целом — и эта огромная плеяда направлений превращала вотчину саму по себе в этакое золотое дно. Даже без всякой краски начало свободной торговли шлемами, броньками, стрелами, копьями и щитами позволил бы вотчине жить не тужить и больше ничем не заниматься. И еще запасы накапливать. Жирок, так сказать. Даже без учета ковров. А их изготавливалось теперь прилично. Сто двадцать ковров в год — это был расчетный показатель производительности мануфактуры. По самым скромным подсчетам он давал бы больше трех тысяч рублей в год. А там и масло светильное, и сода, и прочее… Да те же пиломатериалы, колеса и повозки. Шутка ли? Повозки не так дешевы, как кажется, особенно сделанные хорошо. Про добрые колеса так и вообще речи не шло.

Так или иначе, но Андрей сумел уйти от «нефтяной иглы», то есть, финансовой зависимости от продажи краски. И это не говоря о том, что вокруг вотчины имелись еще и поля. Как распаханные по Норфолкской системе, так и косимые конными косилками. Да пруд, где держались гуси. И перспективы наблюдались у самостоятельного сельскохозяйственного обеспечения очень большие. Путем банального расширения площадей обрабатываемых и еще больший уход от монокультурного производства, как в агротехнике, так и в животноводстве. Дабы изменение погоды или обстоятельств не обрушили кормовую базу.

Марфа сводила все эти данные в записку.

Указывала производительные мощности и количество занятых людей.

Записывала сколько и чего они уже производят и сколько могут в теории.

Что из всего этого можно демонтировать и увезти с собой.

Писала.

А у самой сердце кровью обливалось.

И старые масли о том, чтобы все бросить и уехать куда-то ей казались дикостью и глупостью. Только сейчас, осознав СКОЛЬКО всего удалось сделать. СКОЛЬКО все это приносит материальных благ. И как будет хреново на новом месте, она наконец-то начала понимать мужа. И его позицию…

Понятно, что ситуация складывалась мрачная. И кто знает — удастся ли Андрею вырваться из этого конфликта с рядом крупных игроков — князей из дома Рюрика. Но она впервые вечером, перед сном помолилась, прося Всевышнего о том, чтобы у мужа все получилось. Чтобы они остались тут и их не притесняли. Чтобы Царь сделал правильный выбор…

Однако записку продолжала делать…

В конце концов эта сводка была полезна в целом для понимания сколько и чего у них есть. И какими ресурсами они обладают…


[1] Месячная выделка такого кирпича в летнее время составляло около 300–320 тысяч кирпичей. Чего с запасом хватало для всех внутренних строительных задач. И даже позволяло немного накапливать их про запас.

[2] И эти несколько мелких заводиков делали почти все товарное железо (включая «свинское», то есть, чугун) Руси тех лет. На фоне их производительности старые промыслы меркли и не имели никакого веса.

Часть 3. Испытания совести


Настоящие испытания никогда не заканчиваются.

Мышь/демон, DragonAge

Глава 1


1556 год, 5 июня, Тула


— Дядька, ты видишь суслика? — спросил Андрей, осматривая выстроенный полк.

— Нет.

— И я не вижу. А он есть.

— Не понимаю я тебя, — покачал головой дядька Кондрат.

— Чуйка меня тревожит. Понимаешь? Талдычит, что поход простым не будет. Что злодеев мы еще не всех отловили. Местных. Своих.

— И ты ей веришь?

— В наши дни верить нельзя никому. Порой даже себе. Хм. Мне — можно, — спохватился Андрей, глядя на изрядно удивившееся лицо сподвижника. — Но чуйка… не понимаю я что ей не нравится.

За минувшие дни воевода сумел проделать большую работу. Можно даже сказать огромную.

Прежде всего с людьми.

Он лично проработал каждого задержанного. Без пыток. Без насилия. Просто вопросами и аккуратными, разумными провокациями.

Потом повозился с текстами допросов. Анализировал их. Выделял главное. Формируя общую картину заговора. Кто и как участвовал, да почему. У кого какие мотивы были. Как происходило взаимодействие. Ну и так далее. Если требовалось, проводил дополнительные допросы. И новые задержания…

Очень помогло то, что люди в этом плане были бесхитростные и не искушенные в таких делах. Поэтому содержание их в одиночных камерах без возможности общения, облегчило вопрос дознания. Пожалуй, только сухенький священник стойко молчал, не отвечая вообще ни на какие вопросы. Но общей картины он не портил. Его кормили. Не обижали. И следили за тем, чтобы передать Царю в целости и сохранности, дабы его палачи выяснили глубины его глубин. То есть, как крепка его вера, чтобы идти до конца.

Буквально в течении дня оказались взяты все основные фигуранты. Еще три дня ловили их помощников, большая часть из которых тупо сбежала из города. Бросив все. Поэтому в целом хватило шести дней, чтобы полностью закончить следствие по данном бунту. В том числе и потому, что его вел один человек, который и так многое знал.

А что с задержанными делать дальше Андрей не понимал. Казнить? Вариант. Но он не хотел спешить. Просто оставил их сидеть в одиночках и ждать решения своей судьбы.

Ведь параллельно расследованию воевода распорядился строить тюрьму. А то, мало ли еще пригодится? Вот подручные и сделали длинную землянку с толстенными стенами и массивными, отсыпанные грунтовыми прослойками перегородками с камерами-одиночками. Специально настолько большую, чтобы туда можно было спихнуть всех задержанных.

Землянку эту построили ОЧЕНЬ быстро. Буквально за пять дней. Что позволило перевести в нее не только задержанных в Туле заговорщиков, но и взятых в плен ногаев, которых пригнали в город из вотчины. И посадить их всех под единый надзор. А то тот режим, в котором они находились ранее, вызывал серьезные вопросы. Разбегутся еще. Ведь по чуланам да подвалам доверенных людей сидели. Не самый безопасный вариант.

Причина, по которой Андрей оставил их в живых была проста. Он собирался дать им немного «настояться». Все-таки сидение в таком импровизированном карцере неделями — удовольствие не из легких. И заставляет о многом подумать. После чего, вернувшись из похода, еще раз их опросить. Постараться выйти на раскаяние. Письменное. Хотя бы у большинства. И с чистой совестью всю эту свору отконвоировать к Государю. Ведь, по сути, этот бунт можно и нужно расценивать как покушение на власть Царя. Вот пусть он и решает, как с ними быть и что делать.

А пока его ждал поход. Учебный. Плановый. И очень важный.

Полк, правда, пришлось слегка подкорректировать организационно и убрать компанию конных копейщиков. Ту самую, не развернутую толком. А людей, что в нее входили, раскидать по другим тагмам. Все-таки в ту и последующую ночь убыль в личном составе составила сорок семь человек. Для полка это много… оставлять все как есть пока было невозможно. Поэтому временно Андрей сократил расписание части. Временно.

И вот — плац — специально отведенное поле возле города.

Воины выстроились отделениями, турмами[1] и тагма[2]. Достаточно аккуратно. Обоз также был готов и стоял в полном порядке рядом.

Андрей тронул своего коня и поехал вперед.

Медленно продвигаясь между бойцами и осматривая их. Снаряжение. Вооружение. Исправность вида. И так далее.

Молча.

Явных проблем он не заметил. Поэтому и молчал.

Наконец, он закончил смотр, и выехал обратно на свою наблюдательную позицию, откуда открывалась панорама с видом на весь полк разом.

Перед этим походом он ставил большие учебно-тренировочные цели. Тут и освоение движения организованной колонной. И отработка боевого охранения собственными силами, то есть, без привлечения казаков или иных вспомогательных сил. И работа обозного хозяйства. И форсирование преград. И маневры разного характера.

В общем — тренировка и отработка в составе воинской части[3]. Ну и общее боевое слаживание, чтобы люди притерлись друг к другу. Пообтесались. Не говоря уже о банальной отладке устава. Андрей ведь не был военным и писал этот самый полковой устав с опорой на свои представления и воспоминания. Да, он читал кое-что. Имел какие-то знания, почерпнутые из чтения и общения. Однако их явно не хватало для того, чтобы сразу написать подходящий устав. Тем более устав, адаптированный к довольно специфическим и не характерным для будущего видам боевых действий.

— По коням! — рявкнул воевода.

И все бойцы охотно вскочили верхом. А те, что должны были ехать в повозках, забрались в них и приготовились выдвигаться.

— Выступаем! Спиридон в голове колонны! Пошли!

И бойцы пошли.

Не толпой, а организованными четверками. Не очень ровно и гладко. Но, по сравнению с тем, как обычно двигалось поместное войско — просто изумительно…


***


Шахиншах Тахмасп I из дома Сефевидов стоял у окна и любовался облаками, стараясь углядеть в их форме какой-то смысл. А за спиной бубнил один из его слуг…

— Послы значит, — тихо переспросил он, перебивая слугу.

— Послы, о Великий. Прибыли от далекого северного шаха урусов Иоанна.

— И что он хочет? Торговать?

— Да, о Великий.

— Но как? Насколько я знаю, обитатели Хаджи-Тархана не пускают моих купцов севернее. Как эти послы вообще сумели пробраться ко мне?

— Так было ранее. Ныне Хаджи-Тархан под рукой Иоанна. Там сидит его человек, обязанный ему всем. Поэтому Иоанн предлагает тебе торговлю без участия этих дармоедов. Напрямую.

— Завоевал значит…

— Да. Завоевал. Воины Иоанна сумели разгромить хана Хаджи-Тархана. А еще ранее взяли Казань, получив контроль над всем течением Итиля.

— А что Давлет-хан? Он разве не мешал?

— Мешал. Но он был разбит. Сначала, когда Иоанн брал Казань, он его просто отпугнул и Давлет-хан отошел без боя. А год назад в степях севернее Крыма произошло сражение, в котором Давлет-хан был на голову разгромлен. Его армию сумел одолеть маленький передовой отряд Иоанна.

— Вот как? — переспросил Шахиншах, обернувшись. Его эта новость очень сильно заинтересовала.

Тахмасп был поистине выдающийся правитель Персии. Ну… Ирана, так как Персией они свое государства никогда не называли. Так вот, этот ее правитель отличался невероятными, просто удивительными военными талантами. Благодаря им он очень успешно воевал малыми силами на три фронта. С одной стороны, бил превосходящие силы османов. С другой, разного рода гонял своих врагов в Средней Азии. С третьей, противостоял мощной оппозиции внутри своей державы.

Никогда прежде или позже Персия не ведала более одаренного и успешного полководца. Не в плане масштабности завоеваний. Нет. Бывали и лучше. А в пересчете на удельную эффективность. Закидывать шапками то ума особенно никогда не требовалось. Гони толпу да гони.

И когда этот, без шуток одаренный и удачливый, полководец узнал о действительно значимом военном успехе, он заинтересовался. Захотел подробностей. Мало ли он сможет в дальнейшем применять успешные военные приемы? Как следствие — пригласили посла Москвы, который прибыл на персидском корабле с переводчиками, набранными в Хаджи-Тархане.

— Интересно, — произнес Шахиншах, когда посол закончил рассказывать о том, как тульский воевода Андрей, командуя горсткой воинов сумел разгромить армию султана Сулеймана. — А что это за человек?

— Андрей-воевода?

— Да.

— Сказывают, что в нем возродилась душа древнего князя. Но так это или нет, мне не ведомо. Я его лично видел только на судебном поединке. И мне он показался просто одаренным Всевышним.

— Из-за чего дрались?

— Султан Сулейман объявил Андрея демоном. Андрей объявил Сулеймана лгуном и вызвал на поединок, дабы Всевышних их рассудил. И через своих друзей прибил письмо с вызовом на воротах Айя Софии. Султан сам не мог прибыть, поэтому прислал человека, что бился за него. И тот был решительно побежден в честном бою Андреем.

— И Сулейман признан судом лгуном? — расплылся в блаженной улыбке Тахмасп.

— Мой Государь Иоанн рассудил, что Сулеймана ввел в заблуждение Давлет-хан. Ведь незадолго на обвинения Андрея-воеводы, подручные Давлет-хана были им разбиты южнее Тулы. И выяснилось, что они не просто грабили земли Иоанна и угоняли в рабство его людей, но и творили совсем уж поганые дела. Маленьких мальчиков уводили дабы сделать из них покорных рабов для потехи сладострастной. За что Андрей всех захваченных людей Давлет-хана велел посадить на кол. И живых, и мертвых. Вот хан и наврал Сулейману всякого.

— Наврал. Конечно наврал. — усмехнулся Тахмасп, лицо которого стало совсем уж радостным.

Прием закончился в целом достаточно благосклонно.

Шахиншах пошел навстречу просьбам Иоанна о создании торговых домов и представительств. Персидского в Хаджи-Тархане и русского в любом и городов на побережье южного Каспия. А также пообещал отправить встречное посольство дабы уточнить условия торговли.

Его, в принципе, заинтересовала возможность торговать своими и транзитными товарами с Русью. Дабы уменьшить свою хозяйственную зависимость от османов, что перекрыли Персии выход к Средиземному морю.

Но практически все время, что он общался с послами, Шахиншах находился в удивительно приподнятом состоянии духа. Придворные не понимали почему. Ведь для Тахмаспа торговля была просто торговлей. И особенных финансовых трудностей он не испытывал. Так отчего же он так цвел?

Когда послы ушли это прояснилось.

Он велел разослать всем известным духовным лидерам ислама как на своей земле, так и во владениях Сулеймана и к иным, «чем этот позорный ишак промышляет». Главной идеей послание было то, что султан выступал покровителем содомитов и владельцем борделей, в том числе и таких, где любой может «отведать» мальчика. А ведь он совсем недавно принял на себя титул халифа правоверных. И разве же можно с уважением относится к халифу, который привечает содомитов и зарабатывает на них деньги?

Само собой, письмо это писалось не от имени Шахиншаха, а анонимно. Ведь они совсем недавно заключили мир. Зачем обострять? Но упускать такую возможность он, конечно, не мог.

Не меньше его позабавило и то, что божий суд выиграл у Сулеймана граф Триполи. Понятно, что воин получил титул ПОСЛЕ суда. Но разве это нужно отдельно уточнять? Пускай оправдывается…

Это в его понимании выступало особенно острым выпадом. Дескать, глядите все — Всевышний отворачивается от Сулеймана и выступает на стороне неверных. И каких! Поганый граф-крестоносец наносит страшное поражение его армии горсткой воинов, а перед этим унижает, одержав решительную победу на судебном поединке. Где же это видано? Как такое можно стерпеть?

Вся эта ситуация настолько порадовала и развеселила Тахмаспа, что он решил отправить подарок этому Андрею. Не каждый день он настолько расцветал душой. Да и вообще его немало заинтересовала возможность военного союза против османов с Иоанном. Понятное дело, что прямо сейчас он ему не требовался. Но мало ли? Тахмасп не сомневался — Сулейман уже не молод и тот, кто сменит его, попытается снискать себе славы в военных походах. И почему не против него? Особенно если в это время он будет связан очередной войной где-то на востоке.

Понятное дело, что шах урусов являлся христианином. Но Тахмасп в этом плане не сильно переживал. Он сам был шиитом, а поэтому османы-суниты были для него примерно такой же болью, как протестанты для католиков. И, видя успех франко-османского союза, он решил поискать подходящий вариант и себе…


[1] Название «взвод» Андрей специально не стал применять, так как он не имел никакого смысла для местных. Турма тоже была не понятна, но ее можно было хоть как-то объяснить, что дескать, у ромейцев так назывались подобного размера конные подразделения. А как объяснить «взвод» для отряда конных копейщиков?

[2] В данном случае Андрей также не мог опираться на привычный ему термин «рота» германского происхождения, а взяв ромейский термин, который вспомнил и который более-менее подходил по смыслу.

[3] Формально полка, но фактически, по своему размеру его полк представлял собой мелкий вариант современного батальона. Но в те времена это было нормально. Во времена до регулярных армий устойчивой организационной структуры еще не имелось, как и штатных расписаний. Поэтому важно оценивать ситуацию комплексно. И, хоть по численности полк Андрея напоминал мелкий батальон, он был именно воинской частью, а не подразделением, так как являлся организационно самостоятельной боевой и административно-хозяйственная единицей.

Глава 2


1556 год, 7 июня, Тула


Переживания Андрея относительно незавершенности дел в Туле оправдались очень скоро. Едва полк ушел, как противники воеводы попытались воспользоваться моментом…

Если отбросить помещиков, принявших участие в заговоре, и кое кого из иных уважаемых людей, имелись и иные. Те самые, что на практике обеспечивали движение материальных ресурсов, связь и реальную связанность заговорщиков. Их поддержку. И они в основной своей массе сбежали. И они-то и попытались, оказавшись под руководством одного из боярских слуг, попытаться отыграть ситуацию, хотя бы частично…

— Пожар! Пожар! — влетел на подворье Агафона один из его слуг.

— Что за пожар?! Где? — немало напрягся купец.

— Дрова горят! Воеводины. У реки!

— Ох ты прости Господи! — перекрестился Агафон.

Там было дров рублей на пятьдесят. Для купца эта сумма уже обычной и в целом незначительной за время сотрудничества с Андреем. Капиталы он сколотил за это время немалые. Вон, по весне, кроме прочих товаров, из вотчины на реке Шат вновь привезли краску. Откуда? Как? Купец не понимал. На краску добрую, яркую, сочную. И не мало — три ведра. Много. Но спроса на нее было намного больше. Куда как больше, чем в первый год. Там-то просто церковь все скупила. И во второй год. А теперь церковь в краске не нуждалась. Ей и старую некуда было девать. Ведь возможность ремесленным производством ей прикрыли и в целом финансово обнесли катастрофически. По сути, из-за церковной реформы внутренний потребитель краски пропал. Во всяком случае платежеспособный и готовый к оптовым закупкам. Что повлекло за собой изменение и конъюнктуры, повысив спрос и интерес к яркой краске.

Как так?

Все просто. За то время, что краску скупала церковь, о ней сумели узнать и в Новгороде, и в Пскове, и, как следствие, их торговые партнеры, такие как Ганза, шведы, датчане, литовцы и ливонцы[1]. И много у кого появился интерес. А, вместе с тем, и спрос. Серьезный спрос, который ни два, ни три, ни даже десять ведер краски никак не могли удовлетворить.

Поэтому Агафон жил как в сказке.

Еще каких-то четыре года назад он был относительным мелким купцом, который отчаянно торговался за каждую полушку. Сейчас же он являлся значимой фигурой для юга Руси. И, судя по всему, выходил на уровень международной торговли.

Так вот.

Агафон достаточно быстро понял одну вещь. Все, что касается Андрея, серьезно. ОЧЕНЬ серьезно. Даже мелочи, потому что он и к ним бывал внимателен, нередко уточняя что-то и сверяя. Поэтому, несмотря на в целом незначительную для купца сумму, он поднял своих людей и направился к складу с надеждой спасти хоть что-то. Раскидать, растащить и постараться потушить.

Но буквально на полпути его перехватил отец Афанасий.

— Стой!

— Что?! — недовольно нахмурился Агафон.

— Ты куда? К дровам?

— Так и есть. К дровам. Уже ведаешь?

— Нельзя туда. Пойдем со мной. Куда важнее дело есть.

— Это ведь дрова для вотчины воеводы!

— А заключенные? Они чьи?

— Какие заключенные?

— Ты, дурья твоя башка, думаешь, что пожар учинили просто так?

Агафон нахмурился.

Секунд пять подумал. После чего произнес:

— Заключенные — не моя беда. Кому он их поручил?

— Мне.

— Вот и охраняй.

— Но нападут же.

— Если б да кабы и во рту росли бобы. Не напали же. Вот и не вопи попусту. Или ты видел, что кто-то собирается напасть? Нет. Я так и думал…

Сказал и решительно направился к складу дров. А его люди посеменили за ним. Он взял с собой далеко не всех. Хотя имел к тому моменту довольно много слуг и разного наемного персонала. В том числе и вооруженных бойцов, которые требовались как для защиты подворья, так и кораблей, ходящих по рекам.

Понятное дело, что нормальных воинов он привлечь на свою службу не мог. Однако мало-мальски вооруженных персонажей имел. И прилично имел — около двух сотен. Правда они все оказались размазаны широким, но тонким слоем по разным объектам. Прежде всего по кораблям. И в самом подворье их находилось обычно не более четырех десятков. Причем не самых лучших.

В основном, конечно, они были вооружены дубинками. Но имелись и сабли, и совни, дубинки, и даже пищали. Да-да. Пищали. С десяток. Местные. Дешевые и крайне поганые. Однако иной раз крайне полезные не столько боевым, сколько психологическим эффектом.

Бойцы его даже защиту какую-то имели. В первую очередь, стеганые халаты — тегиляи. Командиры же щеголяли в кольчугах и мисюрках.

Банда бандой на первый взгляд.

Но в случае чего — очень полезная. Вот сейчас десяток, под надзором одного из командиров и следовал за Агафоном, дабы, в случае чего, пресечь беспорядки возле дров. Остальными же числились простыми слугами. Однако и у них имелись с собой где топор, где дубинка, где обычный нож.

Добежали они, значит, до склада.

Разогнали зевак, которые под шумок попытались утащить себе чего. Чего не воспользоваться моментом? Ведь пожар же? Он все спишет. Так вот. Разогнали этих охочих до поживы. И начали растаскивать дрова, стараясь локализовать пожар. Кто-то с ведрами бросился к реке. Рядом же. Кто-то так помогал. Так или иначе, но задействованы оказались все. Даже неудавшиеся мародеры стали потихоньку подтягиваться. Не удалось и ладно. Но пожар — опасная вещь. А ну как перекинется на посад? Да. Далеко. Но вдруг?

— Беда! Беда! — истошно крича, прибежал какой-то служка.

— Что случилось? — раздраженно спросил Агафон, которого Афанасий и его люди во всей этой истории стали изрядно раздражать.

— На тюрьму напали!

— Проклятье! Кто напал?

— А черт их знает! Когда меня отправили — бой еще шел. Но силы не равны. Не сдюжат. Разбежится полон воеводы.

Агафон окинул взглядом поле работ по тушению пожара. Дело шло. И потери дров можно было серьезно сократить, так как успели вовремя. Однако если все бросить как есть, ничего не выйдет. Но и проигнорировать просьбу о помощи нельзя. Не та обстановка.

Колебания Агафона длились недолго. Во всяком случае для купца. С секунд десять или около того.

— Ты, — указал он на одного из старших слуг в приведенном купцом отряде. — Остаешься со своими тут. По мере сил тушите и смотрите, чтобы не растащили. Привлекай остальных. Скажи — по копейке за помощь дам. Остальные — за мной!

И побежал вслед за служкой к тюрьме, благо, было не очень далеко.

Тюрьму не получилось разместить в кремле. Места там не хватало и для нормальных домов. Поэтому ее поставили на окраине. Но Тула город маленький — весь кремль по самой длинной стороне минуты за две-три пройти можно. Шагом. Неспешным.

Был, правда, посад. Но маленький. Так как его регулярно жгли. Поэтому размашисто отстроить его не получалось. Как в том анекдоте про коноплю, которая, дерево, которому просто вырасти не дают.

Весь город состоял из крепости да скромного посада. Вот и вышло, что бежать не далеко.

И подоспели они как раз вовремя…

Андрей оставил под началом Афанасия восемнадцать помещиков, что чувствовали себя не важно и три десятка стрельцов с аналогичными проблемами. У кого-то проблемы с ногами, у кого-то с головой, у кого-то еще с чем. В общем, не годны они для похода. А так… в самый раз.

Отец Афанасий, что остался в городе за старшего, был вынужден как-то распределять этих людей и на кремль, и на палаты воеводы, и на охрану заключенных. Да еще обход посада кто-то должен был делать. Теоретическим же резервом для него оставался Агафон, ну и так — еще несколько лояльных купцов да ремесленников со своими слугами.

Совокупно сил оставалось вполне прилично. Поэтому нападающие все неплохо рассчитали, пытаясь их всемерно разделить и отвлечь.

Сначала они подпалили дрова. Это оказалось несложно. Сначала имитировали грабеж. Охранники, выставленные Агафоном, бросились наводить порядок. А тем временем с другой стороны подбежали поджигатели.

Потом произошел инцидент у ворот кремля. Скандал. Ничего особенного, просто мужчина, везущий сено, устроил ругань. Это должно было привлечь внимание и дополнительных людей. Однако Афанасий сразу догадался и, как заметил этот скандал, незамедлительно выступил в сторону тюрьмы. Она ведь находилась на противоположной стороне крепости. И не один, а с подчиненными ему людьми. Всеми, кто имелся у него под рукой. Поэтому, когда нападающие смяли защитников тюрьмы, туда уже бежали другие бойцы.

Завязалась схватка.

Свалка.

Обычная собачья свалка, в которой не сильно и разберешь, где свои, а где чужие. Людей у Афанасия было втрое меньше, но они были в доспехах. Не все. Пятеро помещиков. Однако против дубинок на длинной ручке это не сильно помогало. Только щитами и спасались.

Стрельцы начали палить.

Но их имелось мало — всего трое — и погоды они не сделали. Большинство ведь оставшихся стрельцов стояло на воротах, выполняя охранно-постовую службу. Да по посаду ходило для поддержания порядка. Их не успели отозвать обратно.

Так что численное преимущество очень скоро начала сказываться.

Вот один помещик упал, получив дубинкой на длинной ручке по голове. Сотрясение мозга, не иначе. А может и еще что похуже.

Вот второй, завалился, пропустив удар дубинкой по ноге.

Остальные бойцы попятились.

Энергично. Слишком энергично. Еще чуть-чуть и побегут.

Вскрикнул один из упавших. Его добили ножом. Вскрикнул второй. Оставлять за своей спиной таких подранков никто не хотел.

Отец Афанасий в ужасе и раздражении попятился. Он не знал, что делать. Ему явно не хватало людей, чтобы задавить этих мерзавцев. Тем более, что из ворот тюрьмы выбежало двое арестованных и подхватив сабли со щитами из рук поверженных, вступили в бой.

И тут из-за поворота выбежал Агафон со своими людьми.

Почти полсотни мужчин — угроза немалая.

Так что нападающие заволновались.

Потому что время уходило. И если быстро сейчас не сбить защитников, то с постов подтянутся еще. Тогда им и конец. А как с этими быстро справишься? Да, не воины. Но их много. И они вооружены. В какой-то степени даже лучше нападающих.

Стрельцы перезарядились и дали новый залп. Уже намного кучнее. Отчего трое нападающих упало с ранами разной степени тяжести. Но пуля 12–14 мм влетающая даже в руку со скоростью 200–250 м/с выводит из строя ничуть не хуже, чем залетевшая в грудь. Боль и шок делают свое дело.

В этот момент из ворот выбежало пятеро высвобожденных заключенных. Но их тут же убили люди Агафона. Они как раз подоспели. Минуты не прошло как все оказалось кончено. Нападающие дали деру, побросав свои дубинки. А подошедшее подкрепление позволило взять под контроль тюрьму. Девять заключенных при этом погибли.

— Я же говорил, — произнес бледный как полотно священник.

— Извини, — тихо буркнул купец, глядя на убитых воинов городского полка. Это был прокол. Серьезный прокол. Такого ему могут и не простить.

— Ладно… чего уж там, — махнул рукой Афанасий. — Как дрова?

— Поджег кто-то. Мерзавцев не поймали.

— Их видели?

— Только спину. Пара человек подбежало да кинул в сухие дрова горшки со светильным маслом. Андреевым. Потом третий метнул туда зажженный факел. Полыхнуло дай Боже. Хотя и с краю. Пока суть да дело — разгорелось.

— Успел потушить?

— Если бы… — покачал головой Агафон. — Думаю, пропали дрова. Пятьдесят рублей коту под хвост.

Афанасий молча кивнул на убитых помещиков да стрельцов и с укором посмотрел на купца. Тот еще сильнее поник. Виноват. Что уж тут поделать? И вину свою не отрицал…


***


Тем временем три испанских галеона продолжали свой путь в сторону Руси.

До Дании они дошли достаточно спокойно и без приключений, если не считать за него небольшой шторм в Бискайском заливе. В землях Испании без особенных проблем нашли людей, которые знали, как плыть в Данию. В Копенгагене же испанцы сумели нанять шкипера, знающего дорогу в устье Невы. Датчане прекрасно знали, как туда плыть и где это место находится.

Отчалили.

Достигли острова Готланд и встали возле него на якорную стоянку. Передохнуть. До города они не дошли и просто остановились, не став его искать по темноте, опасаясь налететь на камни.

Тут-то и произошла беда.

Неизвестные ночью произвели атаку на галеоны, подойдя к ним на лодках. В изрядном числе подойдя.

И вот незадача.

Быстро поставить паруса и уйти галеоны не могли, даже если обрубить якорные канаты. Не так быстро, во всяком случае, чтобы успеть отреагировать на эту неприятность. Да и ветра почитай, что не было. Стрелять из корабельных пушек — тоже не могли. Они ведь были не заряжены. А для их заряжания приходилось морячкам высовываться за борт. То есть, туда, где они представляли собой прекрасную мишень для нападающих. Посему экипажи оказались вынуждены драться, отражая внезапный абордаж пиратов.

Галеон был боевым кораблем с довольно высокими бортами. Взобраться на него не так-то просто. Кроме того, на каждом галеоне имелись абордажные команды из профессиональных, опытных головорезов. Да еще и в добром снаряжении. Остальные моряки тоже получили оружие. Да и пассажиры взялись за клинки. И что тут началось…

Самые бронированные и лихие бросились к бортам, чтобы удержать их. А остальные взобрались на кормовые надстройки и начали оттуда палить из ручного огнестрельного оружия. Уж чего-чего, а этого добра на этих галеонах хватало. И своего собственного, и того, что везли на продажу. Пяти минут не прошло, как палубы галеонов уже заволокло рваными «облачками» порохового дыма. Не так, чтобы сплошняком, но обильно. Благо, что ветер этому способствовал. Точнее его практически полное отсутствие…

И Анри душу отвел, рубя пиратов. И его друзья. И многие иные авантюристы-пассажиры. Даже адмиралу пришлось поучаствовать, и послу. Потому что несколько раз на палубах образовывались захваченные неприятелем островки. Но ненадолго. Пять-шесть мушкетеров единым залпом зачищали этот плацдарм самым безжалостным образом. Остальное довершали клинки…

Бой длился с четверть часа. Или около того.

После чего пираты, поняв, что у них заканчиваются юниты, дали ходу. Молча и очень быстро. Буквально несколько минут. И все. Все вокруг опять погрузилось во тьмы и тишину. Светились только корабельные огни. Пираты бы и раньше отошли, но темнота. В ней сложно было с ориентироваться. Даже для того, чтобы оценить масштаб трагедии.

Почему пираты напали точно узнать не удалось. Ведь боевые же корабли. Да еще под королевским флагом. На кой бес им это? Но увы. В разгаре боя испанцы даже не пытались брать пленных, думая лишь о выживании. А потом захватывать было уже некого. Но косвенно, кое-что, конечно удалось прояснить:

— Да что в том удивительного? — спросил датчанин-шкипер. — Просто решили пограбить. Вашего флага они не знают, сюда корабли вашего Рея не заходят. Им было достаточно и того, что флаг не шведский. А что за корабль в сумерках не разглядели. Могли за флейты принять.

— Галеон принять за флейт? — презрительно скривился адмирал.

— В сумерках? Почему нет. У них похожие силуэты. А на флейте, как вы знаете, команды маленькие. — пожав плечами, возразил датчанин. — Вот пираты и спутали.

— Смертельная ошибка! — с довольной улыбкой на лице заявил Анри. В него этот бой словно новую жизнь вдохнул.

— Смертельная, — криво усмехнувшись, согласился с ним датчанин. Путь боевой галеон с торговый флейтом выглядело непозволительной роскошью не то, что для пиратов, но и даже для обычных военных моряков.

Конструктивно эти корабли отличались не сильно, как и размером в основной своей массе в те годы. Разве что прочностью и немного парусным вооружением. А вот внутри…

Адмирал же, уяснив для себя главное, утратил интерес к беседе и начал распоряжаться. Требовалось привести корабли в порядок, чтобы завтра продолжить движение. Ну и, заодно, выяснить, какие потери. Он относился к порученному ему делу относился максимально серьезно и ответственно. У адмирала уже имелись значимые проступки и этот поход ему был предложен как единственный шанс реабилитироваться. Так что он был готов пойти до конца и либо выполнить приказ своего Рея, либо погибнуть, сложив головы всех своих подчиненных.

В Мадриде заинтересовались торговлей с Россией через Северное и Балтийское море. И тому была масса веских причин.

Первая и простая заключалась в возможности вывозить с Руси статусные товары — мех и яркую краску. В принципе, ее бы хватило за глаза. Потому что они много места не занимали, а стоили прилично и открывали для торговой компании шансы для изрядного обогащения. Но стоили они прилично в Испании, Италии и так далее. На Руси-то как раз — нет. Ведь революция цен, вызванная вывозом Испании из Нового света золота и серебра, распространялась не быстро и не всюду. К середине XVI века она охватывала только Западную Европу в полной мере и Центральную отчасти. Восточную же трогала вовсе.

На этом феномене, кстати, в это же самое время во всю жирели Нидерланды, закупая на Балтике товары за копейки и продавая их по приличным ценам на западе. Они и раньше чувствовали себя очень неплохо, однако, когда началась революция цен испытали буквально взрывной рост.

Вот Рей де Эспанья и решил заиметь себе карманную торговую компанию для пополнения казны. Ведь золото и серебро оттуда утекало быстрее, чем поступало из-за бестолкового управления и в целом пагубной стратегии правления. А Нидерланды едва управлялись и были непрерывным источником проблем. В том числе и в плане сбора налогов.

Другой очень важной задачей и целью, которая заинтересовала Мадрид, стала транзитная торговля с Персией. О ней ведь Андрей шепнул Анри. Дескать, Государь, установив контроль над Хаджи-Тарханом, без всякого сомнения, ее начнет. А там и ковры, и специи, и многое другое.

Хорошая тема? Очень, если сложится.

Понятно, что у Испании был доступ к Персии напрямую, по морю. Но, туда плыть дальше более чем в шесть раз, чем до устья Невы. И плыть в диких, необжитых районах с довольно неприятными местами вроде мыса Доброй Надежды, который уже тогда о своей паскудной репутации заявил в полный рост. Кроме того, на финальном части маршрута, перед Персией, корабли, измотанные долгим переходом, встречали многочисленные пираты Аравийского моря. В общем — доплыть было можно. Но корабли ходили редко и мало. И транзитные наценки, которые взяла бы Русь с ее речным путем из Каспия на Балтику выглядели несравненно меньше вероятных потерь, на пути в Персию вокруг Африки.

Адмирал это знал.

Посол сие тоже понимал.

А Анри? Да ему было плевать. Он просто хотел уйти из смертельную ловушки, в которую его загнал статс-секретарь Руа де Франс. Поэтому он стоял, прислонившись к фальшборту и увлеченно трепался с датчанином, самым вдумчивым образом протирая клинок рапиры. И отчасти ее эфес, который также забрызгало кровью. Этот датчанин, к счастью, терпимо изъяснялся на французском. Из-за чего их беседа стала немалым развлечением для обоих. Особенно в нервной обстановке после боя. Конечно, никто не предполагал, что пираты решатся вновь напасть на корабли. Однако все равно, толком выспаться не удалось. И большинство обитателей кораблей провели ночь в разговорах и делах…

Анри узнавал все, что датчанин знал о расстановке сил на Балтике. Взамен же рассказывая о том, что ведал про Русь. Шкипер же этот слушал, кивал и мотал на ус. Спокойно и в целом невозмутимо. Разве что один раз вскинул брови и выпучил глаза, когда услышал, будто правящая династия Руси происходит из Хёдебю. Да и вообще произнес массу слов из старых легенд вроде сказаний о Скёльдунгах, прямым и законным потомком по мужской линии которых, дескать Иоанн Васильевич и является. А по женской он Мюнсё, отчего восходит к приснопамятному Рагнару Лодброку…

Андрей в свое время болтал. Много болтал. С расчетом на том, что Анри станет болтать где можно и нельзя, распространяя самую разную информацию о Руси. И француз болтал. Без задней мысли. А датчанин слушал. Очень внимательно слушал. Так как был не простым шкипером. Король Дании Кристиан III, узнав об экспедиции испанцев, очень заинтересовался ей и попытался подсунуть к ним своих соглядатаев, так что…


[1] Об интересах испанской короны Агафон, разумеется, еще ничего не знал.

Глава 3


1556 год, 12 июня, где-то к югу от Тулы


Лагерь.

Простой походный лагерь полка.

Сегодня был первый день, когда воевода сумел добиться быстрого и правильного его развертывания. Каждое отделение встало туда, куда требовалось. Все своевременно выполнили свою часть работы. Так что никаких проволочек и пустых промедлений. Это было важно. Потому что от скорости развертывания походного лагеря напрямую зависела маршевая скорость воинской части[1].

Теперь оставалось завершить комплектацию обозного парка подвижным составом и обеспечить его специальными повозками, вроде походной кухни и цистерны. Чтобы устранить и этого рода задержки да проволочки. Все-таки возня на месте по разведению костров и приготовлению еды скрадывала не минуты, а часы. Да и вьючные животные в какой-то мере тормозили и усложняли движение всего полка. Стадо, оно и в Африке — стадо. Тем более, что они также скрадывали дополнительное время. Ведь для отдыха вьючных животных требовалось разгружать[2], что оставляло на марш и отдых еще меньше времени…

Андрей спешился и сел возле развесистого старого дуба.

Он устал.

Эти дни похода вымотали его намного больше, чем отход после битвы на Гоголе, где он постоянно ругался с казаками. Ведь тут он учил, требовал, заставлял и не спускал.

Приходилось наказывать.

В том числе помещиков.

В том числе физически.

А чтобы наказания не были такими обидными Андрей выставлял провинности как косяки не перед ним или Царем, а перед товарищами. И ту же порку проводил выборными из иных помещиков по жеребьевке. Каждый раз новой. Дескать, провинился перед боевыми товарищами, перед ними и отвечай. Обидно, конечно. Но воевода не увлекался. И всегда рассказывал — кого и за что. И чем такой проступок грозил бы остальным, будь рядом враг. Чтобы каждый понимал и осознавал, какую лично ему несет эта, казалось, малозначительная шалость…

Воевода выплюнул соломинку, которую доселе жевал. Энергично потер ладонями лицо. И тяжело вздохнул.

Поход был нужен и важен. Поход был, наверное, куда более важным делом, чем все остальное. Потому что Царь доверил ему проведение военной реформы в отдельно взятом полку. И он должен был ее провести. Иначе он утратит доверие, как болтун. Поэтому он и уехал из города, рядом с которым, как он думал, все еще таились его недоброжелатели. Вряд ли они далеко разбежались.

Жену отправил в вотчину. А сам в поход.

Рискованно.

Но это требовалось сделать и риск был полностью оправдан. Ибо полк и его выучка не шли ни в какие сравнения с другими факторами. Царь мог понять потерю и города, и его жителей. Ведь, по сути, передовой форпост. Всякое может быть. Но если выживет полк и будет боеспособен, то он на многое закроет глаза. Да и остальные рот свой заткнут. Не все. Но в целом этот вой будет не хуже и не опаснее нынешнего.

Ясное дело, что, по-хорошему в городе было бы нужно создать и комендантское подразделение, и пожарное, и полицейское, и прочее, прочее, прочее. Но Андрей на эти мысли лишь грустно улыбался. Хорошо быть богатым и здоровым. Ну а что? Кто-то разве откажется? А как быть, когда ты бедный и больной?

Воевода не обладал властью вводить какие-то новые подразделения и части. Особенно напрямую не касавшиеся полка. Даже несмотря на то, что Царь наделил особыми полномочиями, Иоанн Васильевич особенно почеркнул — каждый серьезный шаг парень должен был утверждаться напрямую у него или иметь от того на то заранее данное соизволение. Посему даже штат полка утрясли не сразу и просто. Вон, Царь даже Думу собирал для этого. И как тут утвердишь еще что-то? Ведь в самом полку некомплект. По штату. Да настолько большой, что одну объявленную тагму пришлось временно свернуть, а остальные имели едва две трети состава, за исключением первой тагмы копейщиков конных, развернутой полностью.

Люди в Тульский полк шли. И вон уже сколько набежало.

Но время… нужно было время. Ведь реформу полка он начал осенью. И за осень-весну даже такой численный прирост выглядел сказочным.

Впрочем, даже если бы Царь и утвердил создание и комендантского и полицейского подразделения, то их еще развернуть требовалось. Для начала найти подходящих людей. А ведь там не простые бойцы нужны, а с определенным характером и жизненными принципами. И работу поставить. Обучение. Ну и так далее. Ведь на Руси еще нигде не было ни комендантских регулярных подразделений, ни полицейских.

Все вновь.

Все с нуля.

И помощников хронически не хватало, как и людей в целом. Из-за чего дела тормозились настолько, насколько это было возможно. Даже несмотря на вливание денег и продавливание сложных вопросов. Так что Андрей в полной мере мог прочувствовать на себе проблемы, стоящие в полный рост перед Петром Алексеевичем. Только острее. Так как тот был Царем и обладал несравненно большими ресурсами и возможностями…

А время шло. И тучи над Андреем сгущались. Уже который год. И с каждым годом они становились все темнее и тяжелее. Теперь же парню вообще казалось, что каждый его серьезный промах мог закончиться трагедией для него и его семьи. Конечно, на первый взгляд некоторым читателям могло показаться, что он ничего не делал, дабы этого избежать. Но это вздор. Если бы он не выкручивался раз за разом, то давно бы висел на дыбе. В лучшем случае. И никакие знания его не спасли бы от этого.

Вон Игнатия де Лойолу за меньшее арестовали в свое время, да допрашивали с особым пристрастием. Разве что до дыбы не дошло. Из-за чего он доминиканцев и не любил, ибо пострадал от них неслабо. А тут обвинения Вселенского собора, прямо говорящего, что Андрей демон. Это постановление стало бы финалом его судьбы прямо с ходу, если бы он перед этим не постарался. Да и потом…

Суть сгущающихся туч сводилась к масштабному, общему для всей державы конфликту интересов, фокусом которых стал Андрей. Выступая этакой визуализацией беды. Демон же.

С одной стороны, стоял Царь с его стремлением к централизации власти. До абсолютизма ему было как в пляс до Луны. Ведь на Руси в эти годы жила и здравствовала сословная монархия в полный рост. Причем по своей пагубности и вольности не сильно менее зловредная, чем у соседей в Литве. Так что Государь буквально хватался за каждый способ усилить свою власть любым способом. Где через увеличение собственного домена. Где через сакрализацию. Где через столкновение сильных группировок, дабы их взаимно ослабить. Ну и так далее. И Андрей с последователями для него, несмотря на всю риторику и прочие поступки, оставался просто «еще одной группировкой» в этой игре.

С другой стороны, поступки Андрея вынудили зашевелиться в обществе очень интересные и в целом прогрессивные силы. Прежде всего торгово-промышленный сегмент, точнее торгово-ремесленный, потому что промышленности на Руси по сути еще не существовало. Как купцов, так и ассоциированных с этим направлением бояр. Понятно, что некоторые из них вели себя безобразно. Другие осторожничали. Но все равно, для многих представителей этого направления Андрей стал важным духовным лидером. Этаким вариантом Мартина Лютера, выступая идеологической точкой сборки их интересов, идущих в лобовое противоречие с старыми методами хозяйствования и управления. Из-за чего, кстати, парень до сих пор и был на свободе. Без поддержки этих людей его давно бы сожрали.

С третьей стороны, тянули одеяло на себя те, кому приходило подвигаться и уступать. То есть, терять деньги и власть из-за начавшихся в стране достаточно масштабных изменений. Тут и часть иерархов церковных, имевших ранее обширные доходы с земельной и ремесленной деятельности. И аристократия, жившая за счет налогов за торговый транзит на бесчисленном количестве внутренних таможен. И просто реакционно настроенные люди, в том числе и по религиозным причинам. Демон же.

И вот у этой третьей стороны было пока еще очень много сторонников. Как количественно, так и качественно. Спасало только то, что она представляла собой рыхлое и бесформенное образование. Поэтому и не способное действовать сообща, отстаивая свои интересы[3]. Пока. Но события последнего года показали — ни что не вечно под Луной…

Что Андрей мог предложить этой третьей стороне для примирения или хотя бы снижения накала обстановки? По сути ничего. Он жил совершенно в иной парадигме. И не мог иначе. Так как, если бы он действовал по старинке, то ничего бы не добился. И, скорее всего, сгинул бы в первые год или застрял в подчиненном положении на всю жизнь. Для него прогресс являлся средством выживания.

Подкуп? Смешно. Эта масса недовольных была очень велика. И что решил бы подкуп, даже будь у него столько свободных ресурсов? Даже ключевых их активистов…

Вовлечь в свой бизнес? Еще смешнее. Он и так задыхался от перегруженности и нехватки человеческого ресурса. Поэтому ему были нужны сподвижники, а не балласт на кормовых паях, выступающие еще теми «якорями» в плане развития. Тем более, что бизнеса все равно не хватило бы не то, что для всех, но и даже для ключевых игроков третьего направления.

Отказаться от всего и пойти на попятную? Так это верное самоубийство. Ведь тогда он окажется не интересен второй группировке. Она прекратит его прикрывать. И его растерзают. За все хорошее по доброй памяти.

По сути своей выходило, что волей-неволей Андрей спровоцировал в России довольно интересные процессы. Марксисты бы назвали их буржуазной революцией. Ну такой, мягкой, вялой и относительно бескровной. Хотя, конечно, ситуация была шире, глубже и сложнее, не имея ничего общего с революцией. Но она была. Что и проявилось и в реформе церкви, и серьезном оживлении торговой аристократии, и в начале консервативной реакции на «весь этот беспредел». Из-за чего воевода оказался в фокусе как визуализация всего, что происходило в стране[4].

Что Андрей мог сделать реально?

Только одно — упорно идти вперед. Шаг за шагом реализуя поставленные перед ним задачи. И очень надеясь на то, что он успеет сделать новый шаг раньше, чем его противники обрушат глыбу на то место, где он стоял мгновение назад…

— Когда же это все закончится… — тихо-тихо прошептал Андрей. Практически беззвучно.

И сам себе ответил:

— Никогда.

От чего ему стало особенно больно и грустно.

Он был человеком другой эпохи. Он пытался встроиться в эту жизнь. Быть полезным окружающим. Да и вообще пытался стать хорошим человеком, стараясь при этом не убивать при этом других людей.

И что же?

Попытка выжить и сохранить собственное достоинство привела к прямому конфликту с десятником его отца. И в финале — кровь.

Дальше больше.

Каждый шаг. Каждый виток этой адской карусели повышал ставки и напряжения. Чтобы он не пытался делать — всюду он натыкался на противодействие весьма неприятных людей. И раз за разом ему приходилось доставать из ножен клинок. И проливать кровь. Кровь. Кровь. А потом ввязываться в очередную грязь… в лучшем случае, в грязь. Чаще субстанция была куда менее приятной.

Андрея уже тошнило от всей этой политической борьбы. Он не любил ее. Не хотел в ней участвовать. И вообще жаждал тихой спокойной жизни. Как раньше. Там. В XXI веке. Где у него было все. А он сам мог заниматься чем угодно, не отвлекаясь на ежедневную борьбу за выживание…

— Воевода! Воевода! — потряс его кто-то за плечо, пробуждая. Он даже не заметил, как за этими мыслями задремал.

— А? Да-да… — произнес Андрей, вставая, понимая, что пора снимать пробу. Сам же такие распорядки ввел.

Посыльный убежал. Воевода же, чуть промедлив, пошел следом, насвистывая себе под нос мотивчик: «Меня засосала, опасная трясина, и жизнь моя вечная игра…»

Настроение у него было скверным как никогда. Хотя он начал к этому уже привыкать…


***


— Государь, люди попусту болтать не будут, — произнес Курбский, голосом заговорщика.

— Люди? Они разное болтают.

— В этот раз, они болтают о том, что Андрей из Тулы собирается отъехать в Литву.

— И все бросить? — вяло улыбнулся Царь. — И крепость. И вотчину. И все нажитое? Ты хоть знаешь, сколько у него там уже?

— С полком отъехать! Со всеми людьми. И всем, что сможет увезти.

Иоанн Васильевич нахмурился.

Курбский, конечно, не любил своего тезку, но так откровенно лгать вряд ли решился бы. Тем более, насколько Царь знал, у того действительно были какие-то связи в Литве. И он мог действительно узнать.

Причиной отъезда была очевидна и банальна.

Дескать, Андрея затравили. Он устал от постоянных покушений и оскорблений. От того, что Государь де не печется о слугах верных. И не то, что их не награждает за старания, но и не защищает от недругов.

Курбский знал, что говорил.

Он прекрасно представлял душевное состояние Андрея. И легко описал те мысли, которые у него бы возникли, окажись он на его месте. Да и Иоанн Васильевич не стал возражать или удивляться. Все было в целом логично. Ведь он и сам не раз о том думал, пытаясь понять этого странного человека.

Понятно, что Андрея нужно было как-то продвигать и одаривать. Но не так же быстро? Четыре года назад он был нищим сыном бедного помещика. Без кола и двора. А сейчас — воевода. Пусть небольшого города, но важного. И вотчину имеет большую. И преференции всякие. Из-за чего и так многие князья уже открыто завидовали тому уважению, какое выказывали парню Государь.

— А не врешь? — несколько скрипуче спросил Царь.

Курбский достал и поцеловал крест. А потом заявил:

— Что слышал, то и сказываю. Сам понимаешь, Государь — ежели Андрейка отъедет в Литву, уведя полк, то кто Тулу стеречь станет? А если татары придут? Ведь всю Москву разорят. Не углядим. Тем более, что князя Белевского ныне у себя в отчине нет и предупредить тебя не кому.

Царь остро скосился на Курбского. За Белевского заступается. Мерзавец. Хотя там уже установлена измена. Но Государь промолчал. Ему ужасно не понравилась эта новость и поднимать сейчас вопрос еще и Белевского князя он не желал…


[1] В данном случае имеется в виду стратегическая подвижность, то есть, способность проходить большие расстояния за как можно меньшее время.

[2] Запряженная в повозку лошадь может отдыхать даже запряженной, во всяком случае, во время коротких привалов. Ведь нагрузки на нее в этот момент нет. В то время как лошадь под вьюком просто постоять и отдохнуть не может, так как испытывает постоянную нагрузку, притом весьма неприятную — изгибающую на позвоночник.

[3] Точно также, как Белое движение в начале XX века. У «белых» не было времени и возможности для формирования точки сборки. Из-за чего они и проиграли в Гражданской войне, уступив намного более слабыми, но кардинально лучше внутренне организованным «красным».

[4] В духе поговорки: «Кошка бросила котят, это Путин виноват».

Глава 4


1556 год, 13 июня, к югу от Тулы


— Татары, — тихо произнес сигнальщик.

— Что? — удивился воевода.

На что тот молча указал рукой на всадника. Тот по махал флажками, сидя на своем коне, раз за разом сообщая об обнаружении достаточно крупного степного отряда.

— Полк к бою. — коротко скомандовал Андрей.

И завертелось.

Кроме дисциплины и единообразия воевода вкладывал очень много сил в управление и средства связи. Ведь полк, лишенный управления, вряд ли может претендовать на эффективную воинскую часть.

Связь он организовал двухканальную: визуально-аудиальную. Плюс — резервный канал с вестовыми, который использовался как аварийный.

Основа визуального канала являлась семафорная флажная система по типу поздней морской, появившейся в конце XIX века. Сигнальщик на коне просто махал лапками, удерживая в них яркие флажки, что прекрасно читалось даже на приличном расстоянии. И с трех, и даже с четырех километров, а в отдельных случаях и более удаленного.

Каждый флажок имел пять стандартных положений: опущен вниз, наклонен вниз на 45 градусов, выведен в горизонт, поднят вверх на 45 градусов, вертикально поднят вверх. Что давало двадцать пять комбинаций, из которых можно было использовать только двадцать четыре[1]. Понятное дело, что букв и цифр имелось намного больше, чем комбинаций. Поэтому Андрей решил передавать каждый символ парой жестов. Получалось медленнее, но не так уж и критично падала скорость. Тем более, что цифры и знаки препинания передавались не словами, а как самостоятельные символы, что в известной степени ускоряло передачу и компенсировало неудобства парных жестов.

Поначалу-то он, конечно, хотел просто увеличить разнообразие жестов, чтобы каждую букву и цифру передавать одним взмахом. Но не вышло. Все слишком усложнялось. И даже с полукилометра резко возрастали ошибки приема. Поэтому Андрей пошел другим путем.

Так вот — визуальный канал он ввел и сумел за осень-весну обучить сигнальщиков. По одному на каждую тагму и еще пять при его персоне, резервных. Поставив на этот пост людей, прошедших обучение чтению-письму по его учебнику.

Но это был только первый канал.

А второй основывался на звуке.

Барабаны для кавалерии мало подходили. Ритм-то задавать не требовалось. Так что Андрей взял два вида духовых инструментов. Первый — большой и гулкий охотничий рог. Второй — медный горн. Горнов, понятное дело, не было. Но Андрей вполне помнил о том, что их сделали, просто скрутив длинный медный рожок. Посему так и поступил.

Охотничий рог использовался для привлечения внимания. Очень уж характерное у него было звучание. Гулкое. Раскатистое. Громкое. Не перепутаешь. А горн применяли для отдачи приказов. Вместе с привлеченными к работе скоморохами удалось разработать больше дюжины простых мелодий, хорошо различимых буквально с первых нот. Тут и атака, и отступление, и прочее.

Рядом с Андреем всегда был боец с рогом и как минимум один горнист для передачи сигналов. А также еще один персонаж, у которого в сумке, притороченной к седлу находились небольшие таблички с яркими, сочными и хорошо различимыми издали тактическими значками, что обозначали какую-то конкретную тагму.

Правило было очень простое.

Сигнальщик с рогом подавал сигнал, привлекая внимание.

Сигнальщик с тактическими значками поднимал соответствующий значок, разворачивая его в сторону искомого подразделения. Если значка никакого не поднималось, то сигнал касался всех.

Сигнальщик с горном же после этого передавал сигнал.

Несколько более нагромождено. Однако в теории это открывало очень широкие возможности. Там, в Туле, во время тренировок, все работало. И во время похода тоже, хоть и со сбоями. Сейчас новая сигнальная система вступала в период обкатки в боевых условиях…

Рог загудел, привлекая общее внимание. После чего горн сыграл боевую тревогу.

И полк стал стремительно разворачиваться в боевые порядки.

Слаженно.

Насколько это вообще позволял текущий уровень выучки. Однако, несмотря на заминки и определенный бардак, когда первые татары появились в пролеске, конные копейщики уже выстроились для атаки. Как и конные лучники за ними.

Надо ли говорить, что вынырнувшие из-за леса татары тут же развернулись и дали ходу? Они постарались как можно скорее смыться куда подальше.

Полк же подождал.

Тишина.

Никого.

Лишь спустя четверть часа воевода выслал вперед передовой дозор. Который и передал флажным семафором, что татары отступили.

— Сколько их было? — спросил Андрей командира дозора.

— Около двух сотен.

— Не передовой отряд войска?

— Не ведаю…

Воевода задумался.

Несколько секунд помедлил. И выступил вперед с небольшим отрядом сопровождения. Однако осмотр места, где находился татары ничего не дал. Действительно, около двух сотен всадников. Плюс заводные кони, по обычаю дальнего похода, как и сказывали, видевшие их. Причем заводные кони с воинами, а значит большого обоза, куда обычно «скидывали» лишних коней в ожидания боя, у них не имелось.

Потоптались.

Подумали.

Обсудили все.

После чего медленно пошли вперед. Очень осторожно. Настолько, насколько это только было возможно. Выставив и передовую заставу, и передовой дозор, причем оба усиленные. И про боковые да тыловые не забыли. Мало ли?..

В течение дня полк несколько раз сталкивался со степняками. Но все тщетно. Они почти сразу отходили. Самым странным было то, что отходили недалеко.

В принципе, Андрей имел серьезное преимущество по подвижности из-за нормально организованного обоза. И начав решительное преследование он мог этих кадров прижать.

Но…

— Ничего не понимаю, — покачав головой констатировал ситуацию воевода.

— И я, — согласился с ним Спиридон.

Остальные также закивали головой в знак согласия.

— Интересно, кого это к нам занесло? — задумчиво почесав бороду, спросил Данила. — Крымчаки?

— Да не. Не должны. — возразил Кондрат. — Агафон сказывал, что там дым коромыслом. Не до нас им.

— А что так?

— Того не ведаю.

— А ногаи тут чего забыли в таком количестве? У них же сейчас замятня лютая идет.

— Не знаю… — покачал головой Андрей. — Да и поведение у них очень странное. Чего они хотят? Большое войско вроде не должно к Туле идти. Даже если и прозевали наши «глаза» с «ушами» в Крыму, все равно — взяться ему неоткуда. Крымчаки в распрях с головой. У ногаев не легче. Им не до нас. А если не передовой отряд крупного войска, то почему они так себя ведут? Это же верное самоубийство.

— Странно… — согласился Спиридон.

— Может они не знают, с кем связались?

— Да тут вся степь о том ведает. Откуда такие взялись бы?

— Вся да не вся… — пожал плечами Кондрат.

— Думаешь?

— Степь велика. Где-то слышали. Где-то нет.

— Значит эти пришли издалека. Но зачем?

— В поисках удачи. Нет?

— Нет… ой нет… Слухи какие-то до них точно доносились. — заметил Данила.

— Мы гадаем. Нужно брать языка. — раздраженно произнес Андрей, прекращая эту в целом пустую болтовню.

— Кого?

— Языка. Пленного, который сможет нам рассказать — кто они и откуда.

Сказано — сделано.

Специальных подразделений, заточенных на разведывательно-диверсионную деятельность, у Андрея в полку не имелось. Что заставило его не только сделать запись в журнал, но и действовать общевойсковым, достаточно топорным методом.

Выделив тагму спешенных конных лучников, воевода укрыл их в лесу. Сам же отошел с полком. И стал ждать.

Час ждал.

Два.

Три.

Наконец с перелеска выступил небольшая стайка татар и направилась шагом в сторону удалившегося полка. Андрей в этот момент как раз находился на дереве и наблюдал за полем перед собой. Невысоко забравшись. Достаточно для нормального обзора, под прикрытием веток кустарника, но не более.

— Боевая тревога, — громко и отчетливо скомандовал он командиру связистов, когда татары приблизились подходяще.

Тот отдал распоряжения.

Прогудел протяжный звук рога, а потом зазвучал горн.

Однако уже при первых звуках рога татары остановились. Приближаться к очередному перелеску они не спешили. В отличие от предыдущих раз, когда эти жители степей, все-таки выглядывали, теша свое любопытство.

Подождали.

Минута.

Вторая.

Третья.

Не идут.

Андрей здесь, в перелеске посадил по турме конных копейщиков, спешенными. С обоих сторон. Чтобы захлопнуть ловушку и взять их командира, а не обычного бойца, который вряд ли многое знает. Конные лучники же там, в дальнем перелеске выступали в роли запасного, дальнего заслона. Поэтому воеводе очень хотелось, чтобы эти степняки сунулись в пролесок, чтобы поглядеть — где там полк. Ну и подразнить его немного.

Но нет.

— Бери турму конных лучников и выезжай им на встречу. Шугани. — наконец, не выдержав скомандовал Андрей, отдавая приказ Спиридону, что стоял тут же. Тот кивнул и спешно удалился. А пару минут спустя выступил из перелеска навстречу татарам.

Те тут же развернулись и дали хода.

Причем их командир, пользуясь преимуществами лучшего коня, сразу же выделился, опередив остальных в отступлении. Это его и сгубило. Потому что вышедшие из кустов лучники начали пускать стрелы в наиболее удобные цели. Первой и ближайшей из которых оказался этот самый командир.

Стрелы зажужжали и засвистели.

Шесть десятков лучников смогли выпалить в три залпа без малого две сотни «гостинцев», многие из которых ушли мимо. Многие, но не все. Из-за чего конь командира этого отряда поймал больше двух десятков «подач» из-за чего напоминал ежика. Но недолго. Степные лошадки не отличались особой массой и габаритами. Поэтому стрелы с узкими, гранеными наконечниками проникали им в тело достаточно глубоко, залетая с боком. С самого уязвимого ракурса.

Раз.

И споткнувшись израненный конь полетел на землю. А всадник, совершив невероятный кульбит, покатился по земле.

Спешенные конные лучники на этом не остановились. Они продолжили стрелять, не сбавляя темпа. Просто выбрав себе новые цели. Стрела за стрелой улетала в сторону этих всадников. Где-то мимо. Где-то задевая коней, по которым они целились. Так или иначе, но проход на прорыв никому не удался.

Татары из основного отряда, поняв, что их ребята попали в засаду, вроде бы дернулись на помощь. Но вид приближающейся турмы конных лучников резко сбил их запал. И они тупо дали деру. Так как было не ясно есть кто у всадников за спиной или они одни идут. Вдруг там весь полк пер? Связываться же с ним разом эти супостаты явно не хотели, прекрасно представляя его численность и боевые возможности…

— Ну? — спросил Андрей подъезжая. — Выяснили, кто это?

— Ногаи, что ходят под рукой Гази бен Урака.

— Малый ногаи, значит. И что они тут забыли? Далеко ведь от дома.

— Не говорит.

— Что значит не говорит? — нахмурился Андрей.

Выживших оказалось немного. Всадники пытались прорваться на всем скаку, поэтому, падая с лошадей, получали травмы разной степени тяжести. Преимущественно тяжелой. Тот же командир банально сломал себе шею во время своих кувырков. Поэтому выжило всего двое. Но один поймал при этом три стрелы и был едва жив. Его ни допрашивать, ни пытаться не было никакого смысла. А вот второй… при виде Андрея он разразился проклятьями и всякого рода грязью.

— Почему он не говорит? — повторил свой вопрос воевода.

— Он вообще ничего не говорит, только браниться.

— И как вы поняли, что он под Гази ходит?

— Так оговорился, прославляя своего хозяина и то, как тот отомстит за него.

Андрей молча кивнул и, отдав поводья коня близь стоящему воину, спрыгнул. Подошел к этому воину. С минуту его разглядывал. Слушая, как тот материться. Наконец, не видя реакции на оскорбления, пленный плюнул в воеводу. Но не попал. Зато Андрей попал. Ногой. В пах. Шаг и удар. Отчего бедолага завыл и засеменил ножками.

Пинком перевернув его на живо воевода снял свой шлем и, подложив на землю занялся увлекательной «забавой». Он молча прикладывал на этот шлем пальцы связанного пленника и ударом яблока сабли дробил их. Ну или ОЧЕНЬ сильно ушибал. Тот от каждого удара визжал и дергался только сильнее. Пока, наконец, не потерял сознание на пятом пальце.

Воевода встал. Пинком развернул пленника на спину. Снял с пояса свою фляжку и осторожно, тонкой струйкой начал лить ему воду на лицо. Секунд десять лил. Пока тот нервно не вздохнув открыл глаза.

— Как твое имя? — спросил Андрей по-русски.

Стоящий рядом воин тут же перевел.

Пленник плеваться или ругаться уже не хотел. Он просто промолчал.

— Скажите ему, что если он не будет отвечать на мои вопросы, то я сломаю ему все пальцы и руки с ногами. Измучаю тело раскаленными углями. А потом отрежу член. Запихну его ему в рот. И оставлю умирать без погребения, завернув в шкуру свиньи. Чтобы он наверняка отправился в ад. Где его мучения продолжаться.

Небольшая пауза.

— Ну? Что ты медлишь? — спросил Андрей.

Тот промолчал. Слова воеводы этого напрягли. Остальные тоже потупились.

Психологически они воспринимали этого пленника не как безусловное зло, а как просто воина. Еще одного. Такого же как они сами. Даже несмотря на то, что никакой симпатии к нему не испытывали.

И это был не гуманизм. Нет. Просто некая корпоративная солидарность. Убить отягощающего пленника они могли без лишних рефлексий. Но вот так мучать. Для этого требовался повод. И Андрей, уже неплохо познакомившись с местной психологией, постарался дать ему им. Раздраженно фыркнув и указав рукой на пленника, он произнес:


— Этот мерзавец пришел на наши земли, чтобы ограбить нас. Чтобы убить наших близких. Чтобы угнать наших жен и дочерей, а потом продать их как бездушных тварей на базарном ряду. Но опаснее всего такие как для наших сыновей малых. Али вам не ведомо, что в Крыму есть гнезда порока? Те, что скупают мальчиков, дабы сделать из них игрушки, пригодные для упоения содомским грехом. И вы испытываете жалость к этому существу? Вам не стыдно? Я спрашиваю — вам не стыдно?

Тишина.

Секунд.

Другая.

Наконец один из воинов, знающий язык, сверкнув полными злобы глазами, начал переводить слова Андрея. Видимо его коснулась эта беда. В общем — поговорили. В том числе и потому, что пленный более-менее сносно говорил по-русски и все прекрасно понял…

— Газы, значит, — произнес воевода, глядя на мертвое лицо пленника. Тот смог сторговаться на быструю смерть, рассказав все, что знает. — Вот тварь.

— Тварь… — тихо и глухо произнес тот воин, который поначалу не хотел переводить. Он спросил этого ногайца о тех гнездах разврата, про которые сказывал Андрей. И тот подтвердил. А у него сына семилетнего четыре года назад угнали. Поэтому теперь он был уже совсем иначе настроен. Он-то думал его выкупить…

— Выступаем. — громко произнес Андрей. — Усиленная застава передовая и дозор идет как прежде.

— Осторожничаем? — уточнил Данила.

— Нет. Давим. У них нет за спиной армии.

— Он же сказал, что тут войско Газы бен Урака.

— Газа воюет с ногайцами Исмаила и кабардинцами Темрюка. Если он уйдет от своих кочевий, то его женщин, детей и пастухов вырежут, а скот угонят.

— Но зачем ему врать? Он поклялся именем Всевышнего.

— Так он и не врал. Он же сказал, что их предводитель, брат Газы, так им сказывал.

— А если он им не врал? — тихо спросил Кондрат.

— Не важно. Наш полк в состоянии если не победить, то сдержать людей Газы. И наш долг, если они действительно подошли, дать им отпор. А если не сможем, то максимально задержать. Отправив весточку Государю и в город, дабы люди успели схорониться.

Тишина.

— Еще вопросы?

Вопросов не было. Как и возражений.

Поэтому тульский полк выступил и попытался прижать ногайцев. Резко, дерзко и решительно.


***


— Отче! Отче! — подбегая к крыльцу, прокричал служка. — Пожар! — выпалил тот, вызвав немалую бледность у священника.

Проблемы продолжались.

Облава помогла взять помещиков и кое-кого из их горожан-соратников. Но многие из подручных этих людей смогли сбежать. А потом схорониться где-то под Тулой. Именно они предприняли попытку освободить заключенных. Но провалились, потеряв примерно половину личного состава. В том числе во время бегства. Однако, видимо, они не унялись.

Понятное дело, что все они были известны поименно и в лицо. Тула — город маленький. Но пойди сыщи их в лесах под городом. А посад, благодаря противодействию заговорщиков по осени и зимой, был еще не обнесен земляным валом. Даже его намеком. Из-за чего эти затейники могли позволить себя всякого рода проказы.

И вот снова.

На этот раз вновь взялись за огонь, чтобы, воспользовавшись моментов, вырвать своих хозяев из плена. Зачем? Отец Афанасий не знал. Возможно, чтобы сбежать с ними в Литву. Возможно еще для чего-то. Ведь тут их не ждало ничего хорошего. Ни слуг, ни помещиков. Но слугам без своих хозяев было тяжко. Не тот статус. Им либо в разбойники идти, либо в казаки, что по сути тоже самое, либо бежать в Литву, где почти наверняка их ждет судьба холопов, если они туда явятся без своих хозяев…

Отец Афанасий встал.

Перекрестился на образ.

Тяжело вздохнул. И спешно вышел.

Тула — город маленький. Чиновников Государевых катастрофически не хватало. Их тупо не было, кроме воеводы и дьячка-писаря. Иногда приезжали люди с приказов или еще какие. Но регулярного штата чиновников не было. Воевода же должен был действовать как мог, опираясь на своих людей. Но город этот не имел какого-то особого положения. С чиновниками и образованными людьми было плохо везде. Даже в столичных приказах имелся дефицит и острый кадровый голод.

Эти грустные обстоятельства заставили Андрея оставить город на отца Афанасия, как старшего священника в городе. Вполне по обычаям тех лет. Помещики, конечно, ему подчинялись неохотно, но выбора у них не было. Приказ воеводы — это приказ воеводы, особенно в сложившихся обстоятельствах. Могут гонор и за измену принять.

Беда.

Большая беда.

Но у Андрея другого народа не было. Поэтому приходилось обходится таким вот эрзац решением. Отец Афанасий, правда, тоже не отличался особенной активностью и решительностью. Но опыт имел большой. И в отсутствие воевод, как и его предшественники, нередко по факту руководил городом.

Но сейчас он что-то утомился.

Ежедневные инциденты и нервозная обстановка дала о себе знать. Поэтому он даже на пожар толком не отреагировал эмоционально. Ну, подумаешь? Пожар и пожар. Да и чему гореть? Посад толком и не отстроили еще с пожарища 1552 года…


[1] Речь идет об опущенных обоих флажках, как специальном знаке паузы между словами.

Глава 5


1556 год, 15 июня, Москва


— Государь, — поклонившись, произнес Андрей Курбский. — Беда. Великая беда! Андрей, воевода твой, что в Туле сидел, отъехал с полком в Литву, а город пожег.

— ЧТО?! — рявкнул, вскочив на ноги Иоанн Васильевич.

Курбский повторил.

— Ты уверен?

— Мне так донесли.

Присутствующие бояре активно загомонили, кто, о чем. В основном возмущались. Дескать, как Андрей посмел так поступить? Что у него совести и чести нет. Ну и так далее. Хотя звучали и вопрошающие голоса, пытающиеся узнать, откуда вообще стало известно, что он отъехал. Но не очень громко. Боязливо.

Царь же все это не слышал. Он был оглушен от шока и в какой-то мере обиды.

Государю, конечно, уже сообщили о том, что в Туле возник пожар в посаде, а полк ушел в учебный поход. Но связей он между этими событиями явных не проводил. Поход был запланирован. А пожар… кто от него застрахован? Тем более, что город лихорадило из-за реформ. Но воевода пока справлялся. Да, не гладко. Но и изменения масштабные. Поэтому гладко и быть не могло.

Однако эта новость… этот кошмар… эта катастрофа…

— Калужскому и Серпуховскому полку выступить наперерез. — наконец скомандовал Царь. — Московский полк — выступает утром. И пошлите гонцов в Коломну и Каширу. Пущай собираются и готовятся присоединится.

И завертелось.

Сам же Государь в нервном волнении стал вышагивать по палатам. Пока, наконец, не психанув, удалился, отправившись к Царице.

— Неужели он на это решился?! — с порога выпалил он.

— На что? — спросила жена, жестом приказав всем своим служанкам удалиться.

— Отъехать в Литву!

— Кто?

— Андрей! Черт его побери! Ох ты ж прости Господи! — перекрестился он на образ. — Андрей…

— С чего ты взял, что он отъехал?

— Так донесли. Взял полк, город пожег и ушел.

— А жена его где?

— Не знаю. В городе ее нет. Как и детей. Во всяком случае, когда мне о пожаре в посаде говорили, это подчеркнули.

— А куда она делась?

— Вроде как в вотчину поехала. Но так ли это — мне не ведомо. Ну каков стервец! Как все провернул! Ты представляешь? Получается, что он подготовил полк. Собрал туда людей. Тех, что были верны мне, посадил в холодную. А с остальными отбыл в Литву. О! Вот уж подарок так подарок! Жигимонтишка то как рад будет! Аж в пляс пойдет! У Андрея ведь под рукой один из самых сильных полков моих…

— Не спеши! — тихо, но жестко произнесла Анастасия, перебивая мужа. Наверное, слишком жестко, потому что Царь аж замер и с немалым удивлением уставился на нее. Обычно она так не поступала. — Кто тебе сказал о том?

— О чем?

— О том, что Андрей отъехал?

— Курбский.

— Его враг?

— Это тут причем?

— А как он сказал? Наверняка ведь на себя не брал ответственность. Все ссылался на кого-то?

— К чему ты клонишь?

— А если он врет?

— Зачем ему в этом врать?

— Ну вот представь, что он врет. Представил? Андрей сейчас в очень тревожном состоянии. Сам же говорил — доносят о постоянных происшествиях в Туле. Недовольные бояре не оставляют своих попыток сорвать ему выполнение твоего поручения. Да еще и нашептывают. Ой нашептывают.

— Что нашептывают?

— Гадости всякие. Например, что ты его боишься и хочешь, как он полк поставит новый, от него избавиться.

— Что за вздор?

— Мне о нем уже шепнули на ушко. Мне. А ему нет?

Иоанн Васильевич задумался.

— Ты ведь слышал слова моего брата.

— И что?

— Андрей встал поперек горла многим, что на таможнях мыто брали и кормились с того. Да и не только им. И они пытаются вас поссорить. Тебе сказывают, что он задумал пакость какую. И ему, без всякого сомнения, болтают тоже самое. Да еще на жизнь покушаются. Али ты забыл об этом?

Царь молча прошел по помещению. Сделал круга два. Пока не остановился рядом с женой:

— И что ты предлагаешь? — спросил он.

— Ты можешь поспешными действиями испугать Андрея. Если он поймет, что ты вывел войско против него, то он действительно развернется и уйдет. Уверена, что чаша его терпения уже и так заполнена до краев. Ты ведь медлишь. Осторожничаешь. Не хочешь принимать решение или вставать на ту или иную сторону. Для тебя это правильно. А для него выглядит, как желание от него избавиться сразу, как он станет не нужен.

— И откуда он узнает, что я выступил именно против него?

— Он дружит с купцами. Поверь — эти пройдохи своего не упустят. И он им нужен. И уж они-то не медлят с выбором. Поэтому быстрее, чем полки выйдут в поход, их люди побегут сообщать об этом. Ты ведь калужский и серпуховской полки также выдвинул? Вроде как ему на перерез. Так?

— Так, — неохотно кивнул Царь.

— Ты ведь уже получил грамотку из Новгорода. О гишпанских кораблях и возвращении Анри. Полагаешь, что старинный князь глупее этого франка? А ведь он сбежал. И ловко сбежал, когда действительно запахло жареным. И его Царь не смог сделать ничего, и никак ему помешать.

— То есть, ты считаешь, что Калугу и Серпухов не трогать?

— Да. И Коломну с Каширой. Выходить просто со своим полком. И пошли в Тулу известия о том. Дабы нашли Андрея и ему передали. Дескать, слышал, что отряды ногайцев озоруют. И опасаясь подхода сил Гази, выступил на помощь. Он должен понимать, что ты идешь на помощь, а не выступаешь как враг.

— А если он действительно враг мне?

— Тогда вы не встретитесь. Если он действительно отъехал, то полк — его ценность. Приведя его в Литву, воевода сможет многое за то получить. Ведь сильный полк. Да и тебе за ним бегать не с руки. Не догонишь и не остановишь. Он ведь с Вишневецким, как сказывают, дружен. Через него и пойдет. Крюк, но удобнее всего и безопаснее. Полк ведь его, как ты сам сказывал, быстр. Быстрее прочих. Не догонят его ни калужане, ни ты сам. Но это, если пойдет в Литву. Во что я не верю.

— Почему же? Он может думать, что спасает жизнь.

— Ты про его крепость сам сказывал, что такую и большим нарядом[1] просто так не возьмешь. Уж больно стены толсты. Только долгой и мучительной осадой. Так?

— Так.

— Ну и зачем ему бежать в Литву? Отъехал в вотчину с верными людьми, сославшись на плохое здоровье. А он это вполне справедливо может сделать. Его и резали, и жгли, и травили. Иной бы давно плюнул и ушел. А он — держится. Так вот — отъехал бы в крепость. И заперся там.

— А если я подойду с большим нарядом?

— Долго ты сможешь там простоять? Месяц? Два? Три? Крепость выдержит. Да и не поступишь ты так. Андрей — твой лучший воевода. В глазах многих простых помещиков московского полка — он защитник Руси. А после битвы на Гоголе — он безумно популярен среди помещиков. Они заропщут, если ты откроешь войну с ним. Тем более, что ее открывать не с чего.

— Не с чего, — кивнул Иоанн Васильевич и устало опустился на лавку.

Его эмоции улеглись.

Но в голове все еще был хаос. Он не понимал, кому верить.

И слова жены звучали резонно. И слова Курбского.

Поэтому он молча удалился. Желая все обдумать и посоветоваться с третьей стороной. С Сильвестром.

— Может и отъехал, — пожал плечами тот. — Я о том не ведаю. Но это было бы очень странно.

— Почему?

— Ты знаешь, Государь, какими деньгами Андрей тут крутит? Или ты мнишь, что он только по человеколюбию своему терпит все эти нападки? О нет. Краски по весне он купцу своему три ведра откуда-то притащил. Снова. И опять никто никого не видел и не слышал. А хозяйство он какое в вотчине своей поставил? Любо-дорого посмотреть. И ковры, и доски, и доспехи… и… хм… ведаешь ли ты, то слуга твой верный доспехи для тульского полка выделывает из уклада персидского?

Иоанн Васильевич от этих слов аж вздрогнул.

— Как это?

— А вот так. Отцу Афанасию, когда он посещал вотчину и принимал исповедь ее обитателей, один из подручных Андрей о том проговорился. Он посчитал, что это вздор, но мне сообщил, дескать, новые байки пошли. А я проверил. Отправил своего человека. Он нанялся к кузнецу. Выкрал материал. И доставил его мне. И действительно. Уклад. Да такой ладный…

— Но откуда?! — выпалил Царь.

Уклад был в целом дороже обычного кричного железа. Не так, чтобы кошмарно, но дороже. Раз в десять примерно. Причем персидский уклад стоил еще дороже, но не в том беда, ибо товаром он был остродефицитным. Из Персии они не любили возить сырье. Тот же факт, что Андрей использовал этот материал для изготовления доспехов простым помещикам Иоанна Васильевича поразил до глубины души.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Сильвестр. — Это тебе сей чародей служит. Тебе его и спрашивать. Вдруг краску и уклад ему черти таскают откуда-то?

— Черти? Ты опять за старое?

— Всеслав был чародеем? Так ведь.

— Так.

— Мнишь ли ты, что ведовство свое древнее он забыл? Молчишь? Вот я и думаю, что нет. Но раз в храм вхож и святой воды не боится, то зловредного ничего не делает. Я долго размышлял над тем. И я не понимаю. Просто не понимаю. Краска берется из неоткуда. Теперь еще и уклад персидский. Тут либо он секреты какие ведает о том, как их получать чародейством, либо он как-то чертей подчинил себе и с их помощью ворует и уклад, и краску у магометан. Хотя я, конечно, больше склоняюсь к каким-то тайным знаниям. Вряд ли богопротивным.

— Получать сию краску? Из редкого же самоцвета ее делают. Да каким-то хитрым образом. Как ее сделать иначе? Самоцвет то тот и сам дорог да редок весьма.

— Про философский камень, Государь, ты не слыхал?

— Слыхал. Но разве это не сказки? Разве у кого есть такой?

— У кого-то может и есть. Но дело в другом. Сие чародейство зовется трансмутацией и оно, как мне сказали, бывает разным. Им больше алхимики балуются или рудознатцы. Так что я не удивлюсь, если Всеслав, проведя в Аду многие века, набрался тайных знаний. И ныне творит свои чародейства.

— Отчего так думаешь?

— Масло светильное из дерева он ведь делает. Как узнал о нем? А еще соду добрую продает. Очень добрую. Немного правда. Но такой у немцев или персов не купить. Сказывают — какие-то хитрости творит. Никто толком ничего не понял, сколько не подсматривал.

Царь помолчал. Обдумывая.

— Врал он мне значит?

— Врал или нет — не важно. Важно то, что бросать все, что он тут поставил глупо и расточительно. Там одна крепость чего стоит. Он скорее горло всем своим злопыхателем перегрызет, чем все это добро бросит.

— А монеты, что с торга брал для продавцов краски, где?

— А ты думаешь, что крепость бесплатно строится? — криво усмехнулся Сильвестр. — И торг его люди ведут по всей Руси. Оживление от этого великое. В Касимове шерсти скупил, к примеру, великое множество по этой весне.

— Это еще зачем?

— В Туле, на выделенной тобой земле, он большие цеха ткацкие собирается ставить. Чтобы много ткани делать. Агафон, купец его доверенный, ведь не только шерсть скупил. Он по округе приокской всем раструбил о желании купить пряжу льняную, конопляную и крапивную. Кое где даже задатки оставил. Можешь мне не верить, но дело Андрей в Туле затеял большое и зело выгодное. Такое бросать? Ради чего? Ради этой пустой болтовни злопыхателей? Смешно. С его знаниями он всех этих злодеев, если осерчает, перетравить как мышей в амбаре. Или перебьет. Или еще чего худое учинит. Помнишь же о том, как он на католиков нечисть спустил? Вот. Не будил бы я это лихо. А то позабывает все свои обеты и нам всем тошно станет…

Царь поблагодарил Сильвестра. И вернувшись в свои палаты отменил приказ о выступлении Калужского и Серпуховского полков. Да и сборы остальных полков, кроме Московского, также отменил.

— Остыл? — тихо спросила жена, после долгого молчания.

Он рассказал все, что узнал от Сильвестра.

— А я говорила! — патетично воскликнула она.

— Что ты говорила? — раздраженно фыркнул Царь

— То, что не может он все бросить и уйти. Не тот он человек. Столько дел. Столько трудов. Столько имущества ценного. Да и ради своего человека он бы не просил, намереваясь бежать. Зачем?

Иоанн Васильевич промолчал. Лишь начал жевать губы, в волнительных размышлениях. Сложная ситуация. Сложный выбор. Курбский ведь и кое-какие бояре уже успели с ним переговорить и подкинули «аргументов» на чашу своей версии.


***


Тем временем Андрей уверенно вел свой полк на юг — юго-восток, методично прижимая отряд ногайцев. Они пока успевали вырваться. Но с каждым днем им становилось все хуже и хуже. Лошади и люди не успевали отдохнуть. Есть приходилось на ходу, спать урывками.

Воевода же, используя маршевое преимущество, связанное с нормальным обозом и централизованным питанием полка, сохранил относительную свежесть. И все сильнее загонял, как зайцев, своих противников.

Он бы уже сегодня их прижал.

Вон ведь — в двух километрах «упали» лагерем. Его бойцы все еще свежие. А ногаи — нет. Даже костров особо не разводят. Разгрузили коней. Попадали. И спят без задних ног.

Бери голыми руками.

А тульский полк относительно бодр. Выставили охранение. Люди готовились к приему пищи, которую централизованно готовили. И пока проверяли состояние свое снаряжение и коней. Осматривая все.

Это ногайцы почти весь день были вынуждены драпать практически без остановок. А полк сумел и отобедать. И на пятиминутные привалы вставать. И на четвертьчасовые. И вообще — не сильно умаялся. Нет, конечно, дневка бы не помешала. Но запаса сил еще хватало. С избытком хватало.

Чего хотел Андрей?

Воспользоваться моментом и потренировать своих людей. Чтобы в непосредственной близости от врага отработать элементы боевого охранения и слаженного взаимодействия на марше. Боевые действия ведь — только часть войны. И хорошо, если это пять процентов от всего объема. Основа же — маневры и марши. Марши и маневры. Изо дня в день. Из недели в неделю. Из месяца в месяц. Иные кампании заканчиваются вообще без пролития крови. Зато пота льется всегда великое множество…


***


Тем временем второй отряд ногайцев подошел к вотчине Андрея. Однако их своевременно заметили. Марфа сильно переживала и мучала Петра своей паранойей. Правда ее пугали не татары, однако с ними это тоже помогло. И когда они подошли к крепости, люди уже укрылись в ней. И мост подъемный подняли.

После прошлого нападения строители активизировались и сумели ввести надвратную башню в эксплуатацию. Пусть минимально, но ввести. Решетки подъемные и ворота еще не работали. Да и не стояло их. Однако подъемный мост уже действовал. Пусть и с временным механизмом подъема. Чего хватало за глаза. Раз. И все. Не войти не въехать.

Ногайцы приблизились.

Человек тридцать — тридцать пять. Чуть покрутились у ворот, сдавленно ругаясь. И отошли к причалу. К воде. Где и стали привалом. Не ясно пока — временным или уже лагерем. Они видимо не ожидали, что ворота теперь закрываются. Видимо кто-то им донес, что в крепости ворот еще нет, а защитники ушли с воеводой в поход…

— Опять ногайцы? — тихо спросила Марфа, наблюдая за ними со стены. Они были в изрядном отдалении, поэтому угрозы это не несло никакой. С такой дистанции никакая стрела не страшна.

— Они самые…

— Сколько у тебя людей?

— А то ты не знаешь? Семеро.

— А сколько тех, которых можешь вооружить? Ты ведь приглядывался. Муж сказывал про ополчение.

— Я его учить еще на начал, — отрезал Петр.

— Но к людям присматривался. Так?

— Твой муж желает всех мужчин поставить в ополчение. Чтобы при нужде стены обороняли. Сие непросто сделать. Они крестьяне да ремесленники и к такому не привыкшие. На стене смерть. Один-другой упадет и побегут. Да и опасно это — крестьян вооружать. Мало ли что им в голову взбредет?

— Мужу лучше знать.

Петр поиграл желваками. Но промолчал.

— Сколько?

— Человек тридцать, может сорок я, пожалуй, смогу привлечь.

— Тогда не медли.

— Против этих, — кивнул он в сторону ногайцев, — и моих бойцов хватит.

— А если это — передовой отряд? Сдюжишь?

— Ты глянь какой ров? Какие стены? — махнул рукой Петр. — Среди наших незваных гостей, мню, дурных нет. Они явно рассчитывали проскочить, думая, что у нас еще ворота не закрываются. А теперь — все. Мы им не по зубам. И не смотри так. Не смотри. Даже если пять сотен придет — все впустую. Лестниц таких они не сделают. Как на стены влезут?

— Нет неприступных крепостей. Как бы ты полез?

— Засыпал бы ров. Потом подвел насыпь. И на нее лестницы поставил. Но это долго. У них нет лопат. И у нас есть луки с массой стрел.

— Тогда чего они медлят? Зачем остановились? Чего ждут?

— Бес их знает, — пожал плечами Петр.

— Займись ополчением, — с нажимом произнесла Марфа.


[1] В данном случае речь об основных силах артиллерии Царя Московского.

Глава 6


1556 год, 16 июня, к югу от Тулы


Ногаи уперлись в стрелку на слиянии двух мелких рек, берега которых обильно поросли ивами и ракитами. Настолько, что просто так не просочиться. Да и грунт там был хлипкий, чем ближе к воде, тем более болотистый. Как они в такую ситуацию попали — не ясно. Либо устали и ошиблись, либо не имели знающего местность проводника. Все-таки эти ногаи пришли издалека… наверное…

А со стороны пролеска, на небольшой, вытянутый луг стрелки, выдвигался тульский полк. Медленно. Осторожно. Андрей уже понял, что он загнал свою жертву в угол. И опасался, что она учудит чего-то. Мало ли? В отчаянии люди могут разное сотворить.

Степняки едва не валились с ног от усталости. Поэтому разворачиваться и идти на прорыв не решились. Все прекрасно отдавали себе отчет — не получится. Да и лошади их не оставляли надежд — их состояние было едва ли не хуже, чем у людей. Поэтому они спешились и постарались углубиться в заросли ивы и ракиты. Дабы прикрыться деревьями да лошадьми. И, если повезет, как-то сторговаться.

Воевода тульский в сопровождении десятка всадников выехал ближе.

— Эй! Разбойнички! — крикнул он в жестяной рупор. Получилось сочно и громко. Дистанция то небольшая.

— Мы не разбойники! — выкрикнул кто-то из зарослей.

— А кто вы? Мой Царь с вашим князьком войны не ведет. Так ведь? Так. А вы пришли на землю моего Царя с оружием. Кто же вы? Добрые путешественники? Торговцы? Не похоже. Разбойники! — резко повысив тон, выкрикнул Андрей. — Разбойники вы! И никто иной! Как с разбойников с вас и спрос будет!

Тишина.

— Предлагаю вам сложить оружие.

— Что бы перевешать потом на суках? — едко выкрикнул кто-то из ногайцев. — Как разбойников.

— Я добрый. Три года поработаете на меня и прощу вам ваш разбой. Домой отпущу.

Тишина.

Степной воин и работник? Хорошая шутка. Едкая. В философии этих людей, как и у советских воров, любая работа выглядела унижением их чувства собственного достоинства. Лучше смерть. Воевода это прекрасно знал. Поэтому и предлагал.

Он хотел настроить их на нужный лад. Чтобы внезапно не стали сдаваться. Потому что возиться с пленными Андрей не имел никакого желания. Что с ними делать? Куда-то тащить. Где-то держать. Кормить. И выдумывать как с них хоть какую-то пользу получить. Хуже всего было то, что выкупленные на свободу, они все равно вернутся. И продолжат свое грязное дело…

Степняки ничего не ответили. Никто. Не матерных выкриков не прозвучало. Никаких иных.

Так что воевода, вернувшись к полку начал командовать.

Конные копейщики и лучники в каком-то числе были «обкатаны» еще во время битв на Гоголе и Любовшане. Да и ранее. Поэтому их боевой дух выглядел неплохо.

А вот со стрельцами дела обстояли иначе.

Набранные «по объявлению» из самого разного сброда они, конечно, недурно потренировались за осень-зиму-весну. Но никто еще не слышал про героически погибший экипаж тренажера. Поэтому Андрей не сильно им доверял в боевой обстановке.

Тут ведь как?

Мастер ножевого боя, никогда в своей жизни не убивший ножом ни одного человека, стоит не сильно больше, чем обычный прохожий. Вот и стрельцы, без боевого опыта, аналогично. Их то воевода и выдвинул на боевой рубеж.

Спешил.

Построил шеренгами.

И скомандовал медленное наступление.

Конные же лучники и копейщики должны были поддерживать их и прикрывать. На случай контратаки.

Звук горна.

И стрельцы двинулись вперед.

Шаг за шагом.

Мерно.

Спокойно.

Эти ребята, замученные на тренировочном поле, все держали строй. Хоть и поплыли рядами почти сразу. Из-за неровности поля и высокой травы шеренги где-то вырвались вперед, а где-то отстали. Отчего появились разрывы.

Наконец они достигли дистанции примерно в сто метров.

Бойцы остановились. И командиры их привели в порядок. Добившись единства построения.

Новый звук горна.

И новое движение. Но уже иного толка.

Первая шеренга, приложившись, дала залп из пищалей. Дешевых и весьма некачественных местных пищалей. Пули из них летели — кто куда. Однако массовость залпа по достаточно скученной группе людей и коней сделало свое дело. Какие-то пули все-таки находили себе жертв.

Новый сигнал.

И вторая шеренга выступила вперед. Перед первой, что занялась перезарядкой своего оружия. Приложилась. И по команде дала новый залп. После чего также, как и первая, занялась перезарядкой. Вперед же пошла третья. И так далее.

Стрельцы были построены в шесть шеренг — по числу турм. Что при определенной неспешности этого караколирования, позволило его вести непрерывно. Во всяком случае, создавать такую видимость.

Залп.

Залп.

Залп.

Ногаям же казалось, будто они находятся под сплошным шквалом пуль. Они летели в них и летели. В первую очередь, правда, поражали лошадей, но от этого и моральный эффект был выше. Ведь пуля — не стрела. Она бьет не в пример сильнее…

Отдельные пули попадали в деревья, за которыми укрылись ногаи. Выбивая из них целые куски коры. Срубали ветки. Да и вообще — наводили шороху.

Залп.

Залп.

Залп.

Тульские аркебузиры работали пусть и не очень быстро, но достаточно слаженно. Для чего Андрей ввел у них газыри — небольшие деревянные пеналы цилиндрической формы, внутри которых находились точно отмеренные порции пороха. Они размещались в специальном патронташе. Пустые же скидывали в перекинутый через плечо подсумок из плотной ткани. Там ведь дерево доброе. Во льне с воском вываренное. Посему порции пороха хранит сухим и добрым.

Сам патронташ представлял собой широкий кожаный поясной ремень, который поддерживала Y-образная портупея. На этом ремне закреплялись небольшие подсумки по восемь гнезд для газырей с прикрывающим их клапаном, дабы защищать газыри от грязи, воды и прочих неприятностей.

Андрей решил разом прыгнуть через голову исторического прогресса. И не вводить классический патронташ аркебузиров и мушкетеров — берендейку. Ее изобрели в самом конце XVI века в Саксонии и в целом — она немало помогла. Но на взгляд воеводы она была очень неудобной. Ну а как вы хотели? Первый блин. Он же сразу взял откатанный в горах Кавказа вариант. Да доработал его с учетом опыта более поздних эпох.

Так вот — стрельцы стреляли.

Раз за разом, сбрасывая пустые газыри в холщовый подсумок.

Молча.

Только команды над полем раздавались, да выстрелы. С их стороны. А со стороны ногайцев творилась настоящая вакханалия.

Андрей на нее смотрел с совершенно равнодушным видом. Он — знал, что там будет без всякой демонстрации. А вот его люди, особенно из числа поместных дворян, нет. Они недооценивали огнестрельное оружие. Пренебрегали им. Считали чем-то презренным и бесполезным. Ничтожным. Посему с высока смотрели на стрельцов, что воевода включил по непонятным им причинам в состав полка. Эта демонстрация была для них. В первую очередь для них.

А ведь пищали у стрельцов были местными, дурными. И порох далеко не идеал. Его даже не гранулировали еще. Мякоть пороховую. Нет, оно понятно, грануляцию в Испании, Италии и Франции уже использовали в полный рост. Примитивную. Через дробление. Но то — там. А здесь, на Руси, она еще не утвердилась.

Но даже с помощью этого дурного инструмента удалось произвести ТАКОЙ эффект, что Андрей больше в последствии ни от одного из очевидцев не слышал, что оружие огненного боя, де, погань.

Наконец — тишина.

Стрельцы остановились, расстреляв по восемь газырей. Андрей, не сильно парясь, так их и назвал. Устал выдумывать. Тем более, что смысл у этого слова имелся вполне подходящий[1].

— Первая турма копейщиков, спешиться. — скомандовал воевода. — Взять короткие копья и добить там всех. Кроме командира.

Сигнальщики без промедлений отработали.

Турма эта стояла в двух шагах, поэтому обошлись без звуковых инсталяций и махания флажками. Спиридон сам стоял рядом и прекрасно все слышал. Он и отправился передавать приказ…

Копейщики спустились на землю. Передали коней коневодам. Сдав свои длинные копья ломового боя им же. Сами же сняв короткое копье, что возилось за спиной на плечевом ремне, как винтовка, пошли вперед. Само собой, удерживая в левой руке большие щиты-капли. От греха подальше.

Дальше все произошло просто, достаточно быстро и бесхитростно. Деморализованные и раненные противники практически не оказывали сопротивления. Поэтому их легко перебили.

Исключая предводителя. Которого взяли в плен. Пусть и не сразу. Он немного попытался огрызаться. Но его тупо смяли, прижав большими щитами.

— Лихо… — тихо констатировал Кондрат, махнув головой в сторону разгромленных ногайцев.

— Жутко, — согласился с ним Спиридон.

— Обычное дело, — пожав плечами, ответил Андрей. — Это вы еще не видели, как мушкетеры палят. Там руки-ноги отлетают в разные стороны, а головы лопаются как спелые фрукты.

— Мушкеты… охохохо… — произнес Кондрат и покачал головой, явно раздосадованный услышанным. Остальные просто покивали, выражая свое полное согласие.

Одна хорошо проведенная презентация позволила преодолеть предрассудки бойцов целого полка. Раз. И мозги встали на место. И уже на ближайшем биваке по лагерю пошли разговоры о том, что было бы здорово луки вот такими вот игрушками заменить. Только чтобы с коня можно было стрелять. Очень уж действенным оказался огонь. Очень уж результативен.

Понятно дело, что накоротке и из лука можно дел натворить, особенно стрелами с гранеными шиловидными наконечниками. Но это — накоротке. А тут — с сотни шагов начались дела. Пусть не все пули попали в цель. Далеко не все. Но попали же! И главное — каждое такое попадание по действенности было не в пример круче, чем любая стрела.

Андрей же проехал по лагерю, слушая, и улыбался. Это-то ему и требовалось. Ведь перевооружение не за горами. Не с луками же воевать в самом деле? Да, на определенном этапе луки были полезны. Но они сыграли свое дело. И теперь требовалось переходить на следующий уровень. Совершать level-up, то есть. Что без одобрения и поддержки полка никак не выйдет.

Поход же…

Поход было пора сворачивать. Воеводе до крайности не понравилось поведение этих ногайцев. Ему показалось, что они специально хотели его отвлечь от чего-то. И это было странно. Понятно — боевого слаживания за столь непродолжительный период времени добиться не удалось. Но в целом, для отчета Царю, поход уже вполне годился. А дальше? Там видно будет. Сейчас главное — разобраться в том, что происходит. Потому что чуйка у воеводы тульского просто билась в истерики, ожидая какого-то подвоха….


***


— Что вам надо? — громко спросил Петр у подъехавших ко рву ногайцев.

— Мы знаем, что в крепости — жена и дети воеводы.

— И что с того?

— Мы предлагаем вам заплатить. И мы уйдем.

— Нет! — резко выкрикнула Марфа, поднявшись на стену.

— Уйди. Хозяйка. Тут опасно.

— С нами будет вести переговоры женщина? — хохотнув, крикнул один из ногайцев. А кто-то из его спутников как-то желчно пошутил на эту тему. На адыгэбзэ. Марфа прекрасно поняла эту шутку. И ее заклинило. Она вышла вперед. Уперла руки в боки. И ка-а-ак открыла рот. Да ка-а-ак понесла на них, похлеще базарной бабки.

Поначалу на адыгэбзэ, на котором она более-менее изъяснялась. На современном, понятное дело. Но ее вполне понимали, посчитав речь за диалект или акцент. А потом, разогревшись, невольно стала сваливаться на свой родной язык. И тут уже понимания стало меньше. Хотя язык узнали. И кое-кто из этих степняков даже понимал его через раз.

Она отчитала их от души. Вспомнив все, что обычно принято вспоминать на Кавказе. И наступила на все их мозоли. После чего замолчала. И с сильным акцентом по-русски произнесла:

— Убирайтесь! Не будет выкупа!

Развернулась.

И медленно, горделиво удалилась со стены.

Петр же, проводив ее ошарашенным взглядом, лишь как-то виновато пожал плечами и последовал за ней. Он, правда, ни слова не понял из того, что она говорила. Но тут это не требовалось — явно же поливала гостей помоями. Вон какие у них сложные, красные лица. Значит язык этот им сведущ.

Наступила тишина.

В которой неудачливые переговорщики молча отъехали обратно к временному лагерю.

— Хозяйка, зачем ты вмешалась? — осторожно спросил Петр.

Она остро глянула. Но промолчала.

— Они могли выстрелить в тебя. Пустить стрелу.

— На переговорах? В женщину? — криво усмехнулась Марфа. Видимо возбуждение еще не сошло, поэтому говорила с заметным акцентом.

— Ты говоришь как-то странно.

— Я в ярости.

— Да что такого они тебе сказали?

— Они посмели оскорбить мою мать. Очень грязно.

— А-а-а-а… — кивнул Петр, который ровным счетом ничего не понял. Культ матери на Руси не был никогда таким ярким. И отчего так заводиться он не знал. Да, обидно. Да, если бы его мать оскорбили, то при случае бы глотку перерезал. Но такие эмоции? Такие страсти? Странно…

Про то, откуда Марфа знает их язык он не спрашивал. Да и вообще постарался оставить ее в покое. Вон — вся еще кипит словно котел с похлебкой.

Но ненадолго.

— Госпожа, — тихо произнес Петр, подходя к ней, спустя каких-то минут пятнадцать.

— Что? — излишне резко спросила она.

— Они уходят.

— Ясно…

— Что ты им сказала?

— Что моего мужа они уже утомили. И если они сейчас не уберутся, но вернется и накажет их. Степь ведь, что большая деревня. Узнать, кто это такие — плевое дело. Сами разболтают. А те другим. Слухи быстро разойдутся, как круги по воде. Поэтому найдет и накажет. Бегать за ними он не будет. Не мальчик. Просто придет с летучим отрядом и все кочевья их вырежет с людьми и скотом. Подчистую.

— И все?

— Все. Ты разве не понял, что они блефовали?

— Что делали?

— Они надеялись проскочить в крепость через открытые ворота. Не получилось. Попробовали угрозами хоть немного получить своего. Поняв, что им не дадут даже ломанной полушки, они молча ушли. Ты ведь не знаешь, где тульский полк? И я не знаю. И они. Он может и сюда заглянуть во время учебного похода. Поэтому им тут сидеть не с руки. И часа лишнего. Или ты думаешь, они у реки просто так встали? Оттуда видно хорошо подходы все с той стороны, где полк. Явно ведь знают мерзавцы, откуда угрозы ждать. Есть у них кто в Туле…

— А чего не разорили ничего?

— А зачем?

— Ну…

— Петр — это глупо. Ладно бы зерном еще лошадей накормить. А так — мороки много, а толку никакого. Только время тратить и силы. Они — обычные проходимцы, которые надеялись на свою удачу. Не вышло. Вот и ушли.

— А если это ложное отступление? А если ночью они вернутся?

— Думаешь в крепости предатель?

— Не исключаю.

— Тогда нам нужно этой ночью быть особенно бдительными… Иди, распорядись, чтобы твои люди отдохнули. Их ждет долгая ночь…


[1] Газырь есть слегка искаженное арабское слово, обозначающее «готовый».

Глава 7


1556 год, 30 июня, Тула


Царь и Великий князь Московский и Всея Руси ехал, мерно покачиваясь в седле. Две недели минули как один день. Вот он в Москве. И вот — где-то на южных окраинах своей державы.

Усталость чувствовалась нешуточная. Не только у него, но и у всего его полка. И люди, и кони нуждались в долгом, продолжительном отдыхе. Все-таки гнали как могли.

— Государь, — произнес стоящий рядом с ним Иван Шереметьев.

Иоанн Васильевич встрепенулся, выходя из задумчивости, и посмотрел туда, куда указывала рука боярина. А там у одного из наиболее удаленных пролесков, находилась группа всадников. Каких именно не разглядеть. Далеко. Однако красные щиты с белыми хризмами выдавали в них тульских. Больше во всей округи никто ничего подобного не носил. Хризму, правда, тоже не было видно. Просто белое пятно размазанное, на сочном красном фоне. Но и так все было понятно.

— Да неужели? — язвительно произнес, явно раздраженным голосом Курбский. — Полк к бою!

— Тихо! — рявкнул Царь, перебивая одного из своих воевод. Глянул на него сурово. И тот, потупившись, опустил глаза. А потом тихо произнес:

— Государь, если это Андрей, то…

— То ты мне солгал! — очень жестко рявкнул Царь, перебивая. А потом повернувшись к Шереметьеву, скомандовал: — Пошли людей. Пусть выяснят — кто это.

Боярин кинул. Сказал несколько слов своим ближним. И пять всадников, погоняя своих коней ногайками, бросились вперед, стараясь как можно скорее достигнуть наблюдаемых вдали всадников. Причем погоняли не простых меринов, а вполне приличных боевых коней. Из-за чего всадники могли себе позволить проскочить это поле на рысях, не загнав насмерть коней.

Однако этого не потребовалось.

Из пролеска появился конный отряд, у одного из всадников которого, имелся прапор тульского воеводы — голова белого волка на кроваво красном фоне. Это был личный знак, поэтому сомнений в том, кто перед ними, у посыльных не возникло. Как и у самого Царя. Флаг, правда, также, как и щиты, с такой дистанции, не разглядеть. Но белое пятно на красном фоне — нормально наблюдалось.

Иоанн Васильевич скосился на Курбского. Но промолчал.

А полк тульский, тем временем втягивался на поле. И приближался. В то время как московский полк встал и отдыхал, пользуясь моментом. Шепотки пробежали сразу. Гостей распознали. А то, что к бою никого не призывают, вызвало немало облегчение.

Это было связано с тем, что московский полк поместный в целом очень тепло относился к Андрею и его делам по недопущению татар на север. А потому к любым позитивным слухам об Андрее сыне Прохора относился крайней благожелательно. Но то — простые помещики. Десятники и сотники смотрели на эти дела куда как настороженнее. Знали, как он лихо разобрался с начальными людьми в Туле, не пожелавшими по его все делать. Накрутил их как соплю на кулак. Раз. И уважаемые, влиятельные люди и глазом не успели моргнуть, как оказались у разбитого корыта.

Понятное дело, что далеко не все начальные люди московского полка так думали. Многим изменения Андрея пришлись по душе. Особенно тем, у которых с финансами все было тускло. Да и людей под рукой не наблюдалось шибко много.

В общем и в целом — уже с начального уровня — с десятников да сотников начиналось неоднозначное отношение к фигуре Андрей, распространившееся уже на всю Русь. Однако, так как полк был настроен позитивно, то и недовольные помалкивали. Чего искры высекать, от ударов лбами?

Слухи о том, зачем московский полк на юг шел волей-неволей просочились. И бойцы роптали, что Иоанн Васильевич отлично знал — слышал своими ушами. Люди не верили в измену, ни туляков, ни воеводы. А потому, увидев, что появление искомых проходит тихо и спокойно, вздохнули с несравненным облегчением…

Тульский полк спокойно втягивался походной колонной и строился для смотра. Без суеты и лишней давки. Во всяком случае, на взгляд Иоанна Васильевича. Это перестроение было за время учебного похода отработано пять раз. И теперь более-менее получалось. Хотя Андрей просто не смотрел в ту сторону, чтобы не психовать с проколов подчиненных. На его взгляд они все еще двигались как беременные гиббоны «под мухой».

Сам он ехал вперед — сразу к Царю. В окружении знаменосца и нескольких бойцов сопровождения. Красуясь своей серебреной бронькой и до раздражения добродушно улыбающейся «моськой» на антропоморфном забрале, которое по инерции называли личиной.

— Здравия желаю, Государь. — произнес Андрей, подъехав достаточно близко. Перед этим откинув забрало, чтобы продемонстрировать лицо, и приложив кулак правой руки к груди в районе сердца. Сказал и обозначил легкий поклон.

Его подчиненные гаркнули уставное приветствие куда слаженнее. Тоже самое, что произнес сам воевода. И также приложили кулак к груди в районе сердца, обозначив поклон.

Иоанн Васильевич встречно им что-то ответил. А про себя отметил — ему было приятно. Вроде и не лесть, но… подумать он не успел, так как начал говорить Андрей:

— Тульский полк завершает учебный поход и возвращается в город. Во время похода шла отработка взаимодействия и походных приемов, а также освоения устава. Попутно была уничтожена крупная банда разбойников. И еще одну поменьше прогнали, они имели наглость осаждать мою вотчину, а мы как раз рядом проходили. Больных нет. Убитых или умерших нет. Легко раненных семеро, но они передвигаются самостоятельно.

— Крупная банда? — удивился Шереметьев.

— Двести семнадцать сабель. Трофеи учтены и находятся в обозе. Меньшая банда частью ушла и насчитывала около сорока всадников, восемнадцать из которых уничтожены.

— Всадники? — теперь уже удивился Царь.

— Степняки. Допрос показал, что это ногайцы, ходящие под рукой Гази бен Урака. Так как ты, Государь, с ним не воюешь, то я посчитал их разбойниками и велел выбить под чистую. Ибо грабежом твоих земель промышляли. В плен взял только их предводитель, брата Гази, для передачи тебе и справедливого суда.

— О как… — невольно прокомментировал ситуацию Шереметьев.

Остальные в окружении Царя тоже от такого рапорта озадачились немало.

Ситуация была и сложна, и проста одновременно.

Со второй половины XIII века Северо-Восточная вошла в состав улуса Джучи, известного также как Золотая орда. И была неотъемлемой составной частью этой державы. И Москова поднялась среди всего Северо-Востока именно как административный центр провинции орды. В том числе и такой, через который шли налоги — выход — собираемые с этих земель. Именно налоги, а не дань. Ибо Русь была частью державы, а не независимым образованием, откупающимся от агрессивного соседа данью.

Так вот. В рамках такой политической системы и формировалась идеология восточного центра кристаллизации Руси — Московского государства. Что кардинально усугубилось после реформ Иоанна III, начавшего массово вводить поместную службу. Это привело к серьезному обнищанию воинского сословия и переходу его к службе «по-татарски…»

Итогом всех этих пертурбаций последний трех веков стало то, что воинское сословие Руси воспринимало татарских воинов как равных. Таких же как они. Ну, враги. Ну, шалят. Мало ли? Вон, с Литвой тоже самое. Тоже свои. Тоже шалят. Но такие же…

Да, простые пастухи, понятно, не считались даже за людей, как и местные крестьяне. Но тут-то речь явно шла о воинах. И тут разбойники. Дивно. Нет, так-то, конечно, они разбоем и занимались. Чего уж тут кривляться? Что есть, то есть. Но как-то это все прозвучало ОЧЕНЬ жестко, резко и омерзительно честно что ли…

А вот Царь лишь усмехнулся и довольно промурлыкал:

— Ну, воевода, показывай свой полк.

Андрей медлить не стал.

Он вел Иоанна Васильевича вдоль выстроившихся подразделений. Рассказывал про них. Показывал. Войска же, при подъезде монарха хором выдавали стройное приветствие. Уставное. И слитно прикладывали кулаки к груди.

Получалось эффектно.

Гав-гав-гав. И чуть растянутый по времени дробный удар.

Бояре, что следовали с Царем, слегка бледнели от таких выходок туляков. А вот Государь прямо цвел. Да так ярко, что весеннему саду легко бы дал фору. Ведь получалось, что все — наветы. Что Андрей ему ставил крепкий полк. И сам верен. И люди его верны. И дело сделано. И денег из казны на это ни копейки не ушло.

Да, в казну от Андрея явно не дошло ОЧЕНЬ много денег. Но ведь он их в дело пускал. И не свое, а государственное. И вон как пускал! Даже стрельцы имели как один стеганный тегиляй и ламеллярную жилетку поверх. Ну и шлем легкий, открытый. В разнобой. Видно воевода еще не сумел их в нужном количестве изготовить подходящие. Потому что и конные копейщики, и конные лучники у него стояли — что братья близнецы. Одинаково одетые и снаряженные. Словно он их в пулелейке отливал.

— Красавцы! — добродушно и весьма радостно воскликнул Государь. — Но ты говорил о выучке.

— Разумеется. Сейчас покажу. — произнес Андрей и начал командовать.

Тагмы тут же пришли в движение и начали активно маневрировать. Имитируя обход неприятеля с фланга. Возврат. Атаку напуском с целью спровоцировать в погоню. И так далее.

Воевода жонглировал своими тагмами и турмами как фигурами на шахматной доске. Только сигнальщики рядом потели. И рог с горном. И флажки. Причем отъехавшие тагмы «переговаривались» с командиром полка этими самыми флажками. Краткие донесения лились рекой. Этакими мини-смс. Там-то прохода нет. Там-то можно пройти, в четыре в ряд. Здесь в лесу не укрыться. И так далее. И тому подобное.

А потом Андрей продемонстрировал атаку стрельцов.

Они должны были наступать на подлесок, поросший молодой порослью осинок да березок. В палец-два толщиной.

Вышли на боевой рубеж.

Спешились.

Построились.

И пошли.

Залп.

Залп.

Залп.

А в подлеске такое началось — мама дорогая. Кое-кто из дворян московского полка даже перекрестился. Потому что все стрельцы старались на совесть. Ведь перед Царем удаль свою демонстрируют. Вот и били так, что дым коромыслом. Быстро. Слажено.

Их опять построили в шесть шеренг.

И они умудрились выпаливать по три выстрела в две минуты. Однако со стороны казалось, что на подлесок обрушился просто ураганный огонь[1]. По местным меркам, разумеется. А потом копейщики, спешились, и довершили атаку с копьями. Да не абы как, а подойдя к подлеску сомкнув щиты-капли и укрывшись за ними. Они к таким учебным атакам в целом были привычны. Еще там, на учебных полях под Тулой, приучились. А тут… почему бы и не поиграться на потеху Царю? Вдруг тому глянется? Вдруг как-то отметит?

— Любо! — невольно воскликнул Царь, после того, как те закончили.

И вслед за ними многие загомонили, весьма одобрительно. Ибо тульский полк показал и силу, и невероятную, просто сказочную управляемость. Да такую, что по московскому полку, среди простых помещиков шепотки пошли едва ли не басом. Понравилось. Самим захотелось также. А то ведь во время Казанского похода они прекрасно помнили, как воевали.

— А ведь ты, собака, наветы на воеводу тульского талдычил, — с едкой усмешкой и громко произнес Царь, обращаясь к Курбскому. Слишком громко, чтобы все вокруг услышали.

— Так в заблуждение меня ввели, — виновато развел руками князь.

— А что за наветы? — поинтересовался Андрей.

— Что ты, де, город поджег, а сам в Литву отъехал, уведя с собой весь полк.

— Государь, это так?

— Да, — кивнул Иоанн Васильевич.

— Слухи ведь все равно будут гулять. Позволь пред Всевышним доказать, что дела сие — гнусная ложь злокозненного мерзавца.

— ЧТО?! — взвился Курбский.

— На саблях, — подняв правую руку, произнес Государь. — Перед строем. Немедля.

Спешились. Сняли брони. Вышли.

Андрей, как и во время боя с французом, снял с себя рубаху, дабы предстать с голым торсом. Его тезка на такое не пошел. Слишком проигрышно он смотрелся на контрасте.

Начали…

Сам бой не имел никакой ценности. И во многом походил на поединок Аджея Кмитеца и пана Володыевского. Курбский был, без всякого сомнения, храбрым мужчиной. И многоопытным в походах. И даже практику определенную сабельного боя имел. Но при всем при этом он совершенно не владел никакой внятной техникой сабельного боя. Да оно и не нужно ему было. Ведь рубил с коня. И кроме сильного удара с оттяжки, да простенькой защиты в таком деле ему особенно ничего и не требовалось. Отчего удар у него был поставлен. И при удаче он мог им развалить своего противника. Но… удача была на стороне техники и тренированности…

Воевода тульский играл со своей жертвой.

Несколько раз выбивали клинок из рук. Всего разрисовал и превратил рубаху в лохмотья. Но не убивал…

— Прекрати! — взмолился Курбский. — Убей! Не вынесу позора!

— Повинись. При них, — махнул Андрей в сторону московских да тульских помещиков. — При Государе.

Курбский немного медлил.

Андрей сделал подшаг и нанес легкий кистевой удар, снизу-вверх. Да так, что еще чуть вперед продвинься он и причиндалы Курбского запрыгали бы по зеленой траве.

Тот вздрогнул. Побледнел. И стал каяться.

Он смотрел в глаза Андрея и говорил… говорил… говорил…. Немного хриплым голосом.

Он исповедовался.

Он каялся.

Он признавался.

Подспудно называя имена. И то, что с ними было связано. Он признал в том, что «банда разбойников», которую перебил тульский полк — его рук дело. Он признался… много в чем признался. Рассказывая с нескрываемой желчью о том, как некоторые бояре и князья вступили в сговор с людьми султана… с людьми хана… с людьми… да они с сами дьяволом бы вступили в сговор, лишь уничтожить эту тварь — ту, что стояла перед ним.

— Всеслав… — наконец, хрипло произнес Курбский, подводя итог своему признанию. — Я ненавижу тебя. Гори ты в аду!

Андрей скосился на Царя. Тот едва заметно кивнул. Фактически обозначил этот кивок одними глазами.

Взмах саблей.

Быстрый.

Очень быстрый.

Едва уловимый.

Легкий глухой звук, с металлическим отзвуком. И Курбский начинает заваливаться назад. А по его лицу уже бегут струйки крови.

Иоанн Васильевич оборачивается к Шуйскому и холодно, словно шипящим от раздражения голосом, командует:

— Этого, это и этого взять. И головой за них отвечаешь.

— Да Государь! — лихорадочно кивнул Иван Шуйский, после чего тут же включился в дело. И принялся арестовывать названных Курбским бояр, что присутствовали в походе. А те оказались настолько оглушены словами своего подельника, что даже не оказывали сопротивления…


[1] Залп турмы происходил каждые 15 секунд.

Глава 8


1556 год, 30 июня, Псков


В то время как Андрей встретился с Царем и прояснил давно гнетущие обоих вопросы, на севере разгорался новый пожар. Причем самым тесным образом связанный с этими двумя людьми и их деятельностью.

Лошади в Псков пришли.

Но то, как они туда добрались, было настоящей поэмой! Криминально-приключенческой.

Псковские купцы не сразу, но сумели сговориться со своими старыми контрагентами из Ганзы. Строго говоря сама Ганза не имела никаких предрассудков в плане торговли с Русью. А потому ограничений внутренних не имела. Проблемы начинались на местах. Точнее в ганзейских городах Ливонии, в которых торговля была самым тесным образом переплетена с политикой, идеологией и в какой-то мере психиатрией.

По своей сути поведение Ливонии в те годы в известной степени совпадало с тем, как вела себя самостийная (и не только) Прибалтика в XX–XXI веках. С поправкой на то, что степень экономической зависимости Ливонии от Московской Руси был не такой тотальной. Ведь была еще и Литовская Русь, между которыми эта конфедерация[1] и лавировала. С той же Литвы также поступали продукты сельского хозяйства, меха, мед с воском и прочее. И в некоторые годы из Литвы товаров через Ливонию проходило даже больше, чем от восточного соседа.

Но в этом лавировании нет ничего плохого. Разумные желания. Разумные поступки. Обычное стремление заработать. Нужно быть идиотом, чтобы осуждать их за это. Дурь, причем патологическая заключалась в другом. Зарабатывая очень приличные барыши на транзитной торговле с Московской Русью, составлявшие едва ли не половину всех ее прибылей, Ливония гадила Москве методично и всеми доступными способами. Начиная от распространения о ней всяких гадостей идеологического толка и заканчивая перманентной экономической блокадой. Например, не допущения определенных товаров и специалистов, нанятых где-то в западных странах.

И ладно, что гадила. Это еще полбеды. Настоящая «клиника» заключалась в том, что это рыхлое и, в целом, неуправляемое государственное образование, чудило абсолютно беспорядочно. И, нередко одной рукой Ливония пыталась укрепить и развить торговое сотрудничество с Москвой, а другой — вела себя самым непотребным образом…

В таких случаях обычно принято рекомендовать либо трусы надеть, либо крестик снять. Но… факт есть факт. И очень грустный. Однако винить их за этот бардак нет смысла. Ибо Царя у них не было даже в собственной голове. Поэтому и внешняя политика в целом напоминала пляски клиента психиатрического диспансера. За той поправкой, что в те годы, таких лечебниц еще не имелось, и им приходилось обходиться методами народной медицины. И не все из них были хороши. Как там в поэме про Федота-стрельца говорилось? Скушай заячий помет, он ядреный, он проймет. Вот и кушали, крутясь в этом клубке по сути неразрешимых внутренних противоречий…

Впрочем, мы сильно отвлеклись.

Итак, псковские купцы сумели сговориться со своими старыми знакомыми и партнерами — ганзейскими купцами. Но не местными. А из западных германских земель. И те привезли желаемое — хороших коней из Фризии.

Не дестриэ, понятное дело. Тех было практически не купить в свободной продаже. Ценный и редкий товар, на который стояли очереди заказов. И такие люди были в этих очередях, что с ними не сильно-то и по конкурируешь.

Нет. Лошади были обычные. Те, что шли на комплектование местных кирасиров. Этакие базальные представители только зарождающейся фризской породы[2], во многом напоминающие тип «барокко» в породе образца XXI века. Их только начали выводить. И успели уже добиться нужного сочетания выносливости с динамическими характеристиками.

Так вот. Эти лошади в глазах толпы псковичей выглядели очень эффектно. В холки выше среднего обывателя тех лет — около 160 см. Довольно массивные — где по 600–650 килограмм[3]. Длинноногие с крепкими, мускулистыми конечностями. Но не такие элегантные, как канонические представители породы. И довольно разномастные, так как отбор на окрас еще сделать не успели. У некоторых, к слову, не было еще характерных щетки волос на ногах.

В общем — прекрасная заготовка для не менее замечательной породы. Но, по своим эксплуатационным особенностям, вполне пригодные к делу. Особенно на Руси, где приличных лошадей вообще было не сыскать. А те, что некогда культивировались, из-за реформ второй половины XV — начала XVI веков были в целом похерены.

— Ой красавцы! — цокали языком зеваки, беззастенчиво разглядывая лошадей.

Те храпели и нервничали от такого пристального внимания. А пару раз даже излишне любопытных угостили копытом под довольный гул остальной толпы.

В Псков прибыло всего три жеребца и девять кобыл. Кобылы помельче, жеребцы покрупнее. Но все — добрые, ладные. И здоровые. Еще одного жеребца и пять кобыл пришлось в Нарве оставить из-за болезни. Тяжело морской переход они перенесли. Выживут? Оправятся? И их дальше на продажу погонят. А нет? Так на нет и суда нет. По договору ведь было ясно сказано — живых и здоровых, потому о других и речи не шло.

Сговориться — сговорились.

Купили. Привезли… и уже на этом этапе стало не понятно. Куда выгружать то?

Через Ригу? Не вариант. Слишком много участников. Не договориться. Там ведь «лебедь рак да щука» в химически чистом виде. Даже если через сам город получится лошадей протащить, то дальше их ждало Рижское епископство и земли рыцарей. Кто-нибудь бы да заблокировал движение и конфисковал животинок. Не только из-за глупости или зловредности. В самой Ливонии испытывался острый дефицит конского состава. И денег на него на местах не хватало. Что подрывало боеспособность конфедерации. И без того жидкую. А тут — прекрасная возможность чуть-чуть поправить дела…

А в Нарве началось твориться такое, что и не пересказать. То ли кто-то псковичей сдал, то ли ключевые фигуранты Ливонии сами о том прознали. Но нагнали они своих представителей в город и начали особенно люто бдеть.

Сильвестр подключил все свое влияние, но ничего сделать не мог. Лишних глаз в Нарве внезапно оказалось даже больше, чем в Риге. И они не просто были, но и явно чего-то ждали, искали, суя свой нос всюду. Отчего невероятно мешали сложившейся торговле.

Пришлось Адашеву выезжать на место самолично.

Не официально, разумеется. И с большим таким сундуком монет. Внушительным. А прибыв в Ивангород, начать активные переговоры с влиятельными людьми Нарвы. Ведь каждый день был на счету. И, по сути, часть лошадей заболела в том числе и из-за того, что слишком много времени провела на кораблях в ожидании разрешения вопроса.

Адашев действовал по обычной схеме. Просто покупал лояльность ключевых персон. Представители руководства Ливонской конфедерации этому старательно противодействовали. Вплоть до отстранения тех или иных должностных лиц. Посему, довольно скоро Алексей Федорович перешел к подкупу горожан. Дабы перетянуть их на свою сторону и усилить давление…

Формально Нарва являлась собственностью Ливонского ландмейстерства Тевтонского ордена. И, в принципе, с их представителями можно было бы как-то договориться. В обычное время. А тут в города забрались представители всех епископств. И зорко следили друг за другом и за местными. Чтобы вдруг кто-то что-то не то не сделал. И закон не нарушил. И… в общем — толпа вахтеров.

Так или иначе, но ситуация стремительно накалялась. Активное вливание денег и смело раздаваемые обещания вступали в прямой конфликт с политикой «не пущать» руководства конфедерации. Они ведь знали, что через Нарву пытались ввести на Русь хороших коней. И пыталась этому всецело помешать.

Сначала это привело к глухому ворчанию масс. Потом, из-за срыва торговых операций, к уличным волнениям и беспорядкам в результате которых всех этих вахтеров просто выгнали из города. Ведь Адашев сумел недурно так накрутить простых обывателей, обильно их прикормив щедрыми горстями монет.

Как следствие — к городу подошли войска ордена. Чисто демонстративные. И потребовали порядка с подчинением. А также смены руководства города. Жители этого не пожелали делать и ворота воинскому контингенту не открыли. Тут-то Адашев и подсуетился, провернув тоже самое, что и в оригинальной истории[4]. Он предложил жителям Нарвы перейти под руку Иоанна Васильевича.

И те согласились.

Просто потому, что это было им выгодно. Ведь у Нарвы, в отличии от Ливонии в целом, разнообразия не было. Этот город был всецело завязан на транзит русских товаров. И поставленный в «позу лотоса» сделал свой выбор в пользу финансовых интересов.

Осаду ордену пришлось снять. Практически тут же. Потому как к ним из Ивангорода прибыл местный воевода с вопросом — какого лешего они творят? И показал бумагу, согласно которой Нарва ныне под рукой Царя Московского и Всея Руси.

Это привело к стремительному обострению ситуации. Боевые действия представители Ливонии тут же свернули, отозвав свои войска. Орден оказался не готов вступать в эту войну. Во всяком случае — вот так вот. С ходу. Однако дипломатический скандал начал разгораться до небес. До Царя, ясное дело, он еще не дошел. Не успел. Ведь человек был в походе. Как и до Вильно с сидящим там Великим князем Литовским. Однако по всем признакам ситуация грозила превратиться в катастрофу. Во всяком случае, дипломатическую.

— Ну и дел ты наворотил, — покачав головой, заявил купец псковский, встречая вполне довольного собой Адашева. Тот самый купец, который с Андреем сговаривался о торговле.

— Ты, я вижу, не доволен, — напрягся Алексей Федорович.

— А ты думаешь, Царь-Государь нас по голове за Нарву погладит?

— Так за что ругать-то? Прибыток ему великий!

— Прибыток, — горько усмехнулся купец. — Ты хоть понимаешь, чем это грозит? Нарва — порт морской и годный для наших дел. Ежели мы токмо через него торговать станет, не пущая свои струги в Ливонию, то им в том убыток великий. Оттого они ужом виться будут, но постараются его вернуть. Либо как еще навредить. Лихоимцев в море запустят, чтобы не пройти, не проехать к Нарве было. Мало их, что ли, по всей Балтике?

— Кишка у них тонка, — фыркнул Адашев.

— У них? Может быть. А у литовцев? А у свеев? А у данов? Тут ведь не угадаешь, кому и что они пообещают. Мню, по всем землям папистов клич крикнут на помощь да к прочим обратятся. И ведь приедут. И денег пришлют. Ой не к добру все это… ой не к добру…

— Ты больно труслив для купца.

— А ты больно смел для человека, что при Царе ходит. Не боишься головы лишится?

— Не ты мне приказы отдавал. Не тебе и судить. — нахмурился Адашев.

— Ясное дело. Голова-то твоя. Тебе ею и в петлю совать, али на плаху класть. Теперь быть войне. Вот те крест. Меня чуйка редко подводит. А ты у Государя нашего спрашивал — жаждет ли он войны? Вот. То-то и оно. Ох дела наши многогрешные…

Адашев промолчал, недовольно буравя глазами купца.

— Но теперь чего уж болтать попусту? — тяжело вздохнув продолжил купец после паузы. — Ругодив[5] под руку Царя отошел. Разве нам с тобой от того отказываться? Да и лошади пришли. В том тоже польза немалая. Добрые лошади. Мда. Надо бы в Новгород еще своих людишек послать.

— Это еще зачем?

— Али не слышал? Новгородцы с немцами англицкими вроде сговорились[6]. И те должны в устье Невы плыть да торговлишку вести. Вместо того, чтобы в Белое море вокруг нурманов да свеев ходить. Но там, у Невы, торговлишка без всякого устроения. Ни порта, ни складов, ни корчмы, ни девок до морячков охочих. А тут, под Ругодивом да Ивангородом — самое то. Да и ближе.

— То дело новгородцев. — строго произнес Адашев.

— А это, — неопределенно махнул купец головой, — не их дело? Или ты мнишь, что не они нам мешали? Что не они сдали сговор наш с ганзейцами да ругодивцами? Без их происков беды бы не случилось. И мы смогли бы спокойно сговориться о проводе лошадей. Не так ли? Или у тебя, Алексей Федорович, дела торговые жгут? И ты желаешь и царево дело исполнить ладно, и с изменниками дружбу дружить?

— С какими еще изменниками?! — взвился Адашев, изрядно побледнев.

— А кто те мерзавцы что наше дело сдали руководству Ливонии? Разве не изменники? Они ведь в Государевом деле посмели перечить! Мои люди сказывают, что в Риге каждая собака о наших происках ведала. Каждый колбасник с булочником обсуждал наш торг тайный, как общеизвестное дело.

— А свои разве не могли продать?

— Свои знали больше. Свои бы все сдали. Чего им ломаться-то? А эти поведали о том, что было им доступно. Что слышали. Без имен и важных подробностей. Кстати, а кто им о том сказал? Тоже ведь вопрос немалый.

— Но его не прояснить. — поспешно ответил Адашев. — О том многие ведали. И в Москве, и здесь.

— Верно. Но предали…

— Это еще толком не ясно, — отрезал бледный Адашев. — И к Неве людей не посылайте. Пока. Надобно все с Государем обговорить. А то, глядишь, и не удержит он Нарву. Не решится на войну.

— Не удержит… — фыркнул псковский купец. — Да весь новгородский полк будет как один за войну. Это купцы торгом живут. А помещики с земли. И землица новгородская им уже поперек горла. Бедна больно. В Ливони же земля добрая. Намного добрее. Если уж на то пошло, то ее всю под Государеву руку брать надо.

— Не тебе это решать! — излишне резко произнес Адашев.

— Ясно дело, — развел руками купец с предельно вежливой улыбкой. Настолько вежливой, что Адашев мог об заклад биться — завтра же, если не сегодня донос Царю настрочит. Поэтому, чуть помедлив, Алексей произнес:

— Но дело ты говоришь доброе. Ежели купцы псковские такого же мнения, то изложите его в челобитной. Я ее Государю и отвезу да представлю в лучшем свете.


— Я поспрошаю, — хитро прищурившись, ответил купец…

[1] Ливония в 1556 году была не монолитной державой, а рыхлым образованием конфедеративного типа, состоящим из епископств Римской католической церкви, земель немецких рыцарей Ливонского ландмейстерства Тевтонского ордена и вольных городов в Ливонии. В таком формате Ливония существовала с 1435 по 1561 года.

[2] Фризская порода лошадей была выведена на севере Нидерландов в XVI–XVII веков. Изначально ее выводили специально для кирасир и подобной кавалерии, спрос на которую как раз тогда и возник, причем массовый, позже, адаптировали как тяжелую упряжную породу. Впрочем, фризы и сейчас прекрасно пригодны для верховой езды и считаются одной из лучших пород для конных прогулок и иппотерапии.

[3] Такие кони (600–650 кг) были заметно менее массивным и радикально более дешевыми, чем настоящие рыцарские кони, на которых воевали жандармы тех лет. Что позволяло формировать кирасирские полки кардинально дешевле и проще.

[4] Речь идет о взятие Нарвы русскими войсками в 1558 году в ходе Ливонской войны. Блестящая победа русских войск была связан с подкупом руководства и горожан.

[5] Ругодив — старинное русское название Нарвы.

[6] Здесь идет отсылка к событиям, которые в книге не отображены. Они будут освещены в spin-off’е.

Глава 9


1556 год, 2 июня, Тула


Возвращение в Тулу московского и местного полков было встречено едва ли не овациями. Ведь слухи волей-неволей просочились. И жители очень сильно переживали. Поэтому искренне обрадовались тому, что все обошлось.

Прибыли.

Красиво так. Дружно.

Встали войска лагерем возле города. А в самой Туле произошел своего рода митинг. Иоанн Васильевич «взобрался на броневичок», то есть, на подходящее крыльцо. И долго выступал перед горожанами и старшинами обоих полков.

Он рассказывал о предательстве.

О татьбе.

О глупости.

О зависти.

О христианских добродетелях.

И, наконец, о трусости и попустительстве.

Царю безгранично понравилось то, как Андрей охарактеризовал поведение ногайцев. Дескать, грабить можно, но только во время войны. Это часть войны. Если же ты самостийно пришел в чужие земли и пытаешься там чем-то разжиться, то это есть разбой и ни что иное. То есть, татьба. И караться она должна соответствующе.

В конце своего выступления он поблагодарил воеводу тульского за службу. За то, как он усилил и укрепил врученный ему полк. За то, что он честно и самоотверженно старался, несмотря на все поползновения «мерзавцев да изменников». После чего прилюдно поздравил его титулом графа Шатского, величая при том исключительно Андреем Прохоровичем.

Толпа взревела в ликовании.

А вот кое-кто из бояр сделал очень сложное лицо. Ненадолго. Буквально на несколько секунд. Потом, конечно, стали также кричать здравницы. Но заминка имелась. И Иоанн Васильевич ее заметил. Специально ведь скосился, фиксируя реакции. Заметил и едва заметно улыбнулся. Едко.

Такая трактовка поступка им ОЧЕНЬ не понравилась.

Еще меньше им понравилось, что князь Курбский был прилюдно назван изменником, что вошел в сговор с крымским ханом. И все только для того, чтобы через разорение земель русских и многую кровь невинных утолить свою мелкую жажду мести.

И не только назван изменником. Но и заявлен, будто бы оставлен без погребения. А все его потомство лишалось вотчин и поместных держаний. Положения. Но главное — статуса княжеского.

— Отныне они не Рюриковичи! Ибо есть семя измены державной!

Тут уж бояре побледнели как полотно, не сумев удержать себя в руках. Царь ведь создавал прецедент. И не в палатах во время заседания Думы, а прилюдно. Посему по всей стране разлетятся эти слова. Года не пройдет, как каждая дворняга будет о том знать.

Ставки повышались.

Сильно.

Кардинально.

Иоанн Васильевич явно дал понять, что за измену будет карать. Сурово карать. И не посмотрит ни на происхождение, ни на прошлые заслуги. Посему интриги надобно теперь плести осторожно боярам да князьям.

Раньше ведь как было?

«Залетел» кто-то из уважаемых людей. Пропах дурным запашком. Так в худшем случае в ссылку отправят или от дел отстранят. Беда-беда и разорения. Скучно же сидеть в вотчине своей или в каком городке, где-то в дали от столицы.

Даже когда кто-то сбегал, то есть, отъезжал на службу в Литву и его ловили, все одно серьезных кар не происходило.

В редчайших случаях, когда измена была совсем вопиющая или человек откровенно допек всех до печенок, применялась высшая мера социальной ответственности — казнь. Да и то — ее частенько заменяли монастырским постригом, после которой далеко не всегда жизнь заканчивалась сидением в кельи. Иной раз и карьеру церковную можно было сделать после такого поворота судьбы. Ну или хотя бы жить тихо, сытно и комфортно.

Редко, очень редко бояре да князья-Рюриковичи несли реальную ответственности за свои поступки. А тут такая печаль. Ведь в обычных условиях Курбский ничем особенно не рисковал. Ну наврал с три короба. Так и что? В чем беда? Сослался бы на дурных холопов, что не верно ему все передали или еще что. Повинился бы. Или даже отмолчался. Царь же в самом худшем варианте сослал бы куда-то в глушь воеводой на два-три года. Но потом оттаял бы и вернул. Все-таки Курбский был неплохим полководцем. Храбрым. Решительным…

— Доволен? — с нескрываемой усмешкой спросил Царь, когда они с Андреем уединились в главном зале палат воеводы.

— Опять я во всем виноват? Ведь убьют же.

— За все нужно платить. — пожал плечами Царь и кивнул на брошенный на стол свиток. — Граф Шатский и Триполитанский Андрей Прохорович. А? Звучит?

— Граф не князь. Они так и будут нос воротить и козни вытворять.

— Не князь. Пока не князь. — произнес Иоанн Васильевич с нажимом и в упор посмотрел на Андрея. — Не по обычаю, согласен. Но я не желаю слышать эти мерзкие слухи, будто я Царь не настоящий и не имею права по воле своей титулы верным своим слугам даровать. Понял к чему клоню?

— Понял, — спокойно и с почтением произнес Андрей.

— Что думаешь дальше делать?

— Действовать по оговоренному плану. Полк еще полностью не развернут. Тула не обнесена внешним кольцом стен. Сверх того, хочу в городе поставить пожарную каланчу и небольшую постоянную команду пожарных. Утвердить должность коменданта города. Поставить при нем небольшой постоянный отряд человек в двадцать-тридцать. Пеший. Тюрьму для заключенных нормальную поставить. Каменную. Утвердить городскую стражу хотя бы в два десятка бойцов. И следователя с помощниками…

— Погоди, — перебил его Царь, подняв руку. — Все эти мелочи меня мало интересуют. Ты доказал, что понимаешь в таких делах. И я тебе доверяю. Мне иное важно. Что там с волоком на Дон из Иван-Озера? Ты готов в случае необходимости выступить к Азову?

— Государь, по делам о волоке еще конь не валялся. Не до него было пока. Но выступить можно при желании. Вопрос только с какой целью.

— Взять город сможешь? Азов.

— На него бы глянуть сначала… — чуть покачав головой произнес Андрей. — Какой он сейчас? Наверное, да. Но мне потребуют орудия с наряда.

— Пушки?

— Нет. Мне такие громадины ни к чему. Мне бы несколько пищалей, что бьют ядрами в полпуда. И еще с дюжину малых пищалей. Гривны в три-четыре. Но тоже одинаковых. Запас ядер к ним всем. Порох. Люди обученные. И желательно все это до осени, чтобы я их смог их до ума довести.

— А почему одинаковые?

— Так проще управлять огнем. Ты ставишь их рядом. Одну пристреливаешь. Остальные также выставляешь. И разом — да по цели. Единообразие оно очень во многом помогает.

— А долго брать будешь?

— Если действовать внезапно и по половодью спуститься на ушкуях к Азову, то вряд ли долго. Турецких кораблей там не будет. Льдов боятся, что по реке идут. А они идут аж до пролива. Поэтому можно довольно лихо все обставить. Понятное дело, что человек предполагает, а Бог располагает. Однако вряд ли долго. Ты хочешь город этот просто взять и удержать? Или он нужен как Свияжск, чтобы развить успех на Тамани, али у Корчева?

— Ты не спеши, — грустно улыбнулся Царь. — Развить успех… Куда уж там? Ко мне сегодня гонец пришел. Сообщил, что Нарва под мою руку пошла. Понимаешь, чем это грозит?

— Войной. — практически сразу ответил Андрей.

— Вот то-то и оно, что войной. А если я ее начнут там, на севере, то Сулейман и его прихвостни в лепешку разобьются, но постараются ударить с юга.

— Значит орудий не будет, — тихо произнес Андрей. — И ты Государь, интересуешься, смогу ли я своими силами крымского хана и прочих отвлечь от Руси?

— Именно так. Сможешь?

Андрей замолчал и задумался.

Прошелся по помещению.

Постоял.

Вновь прошелся.

И так с минуту или даже две.

Царь парня не торопил. Давал время все обдумать.

Наконец воевода остановился и, прямо глянув Иоанну Васильевичу в глаза произнес:

— Если Бог не выдаст, то смогу. Но без орудий я не обойдусь. И без пороха. Такого великолепия, как назвал, конечно, не нужно. У тебя на севере каждая пищаль будет на счету. Но кое-что все равно понадобится.

— Только если немного.

— Эх… если бы нормальных ручных пищалей да пистолей где раздобыть… И лошадей хороших.

— Каких-то лошадей из Фризии тебе привезли. Их уже из Пскова сюда гонят. Но там немного. На разведение.

— Вот уж славная новость! — не на шутку обрадовался Андрей.

— В Новгород же прибыл твой старый знакомец — Анри. Тот самый франк, с которым ты на Божьем суде дрался. И привел с собой три гишпанских галеона, забитых пищалями и прочим добром. На продажу. Это все добро в Москву везут. Мню, через месяц-другой. Как прибудут, я тебя вызову гонцом. Сам посмотришь и выберешь, что тебе надобно.

— Благодарю, — вполне искренне произнес Андрей и поклонился. Не глубоко и по своему обычаю — с прямой спиной.

— Ты не исправим, — сквозь смех произнес он.

— Государь, это не мое дело, но можно мне дать тебе совет по Ливонии?

— Почему не твое? Если что пойдет не так — ты туда с полком и отправишься. — вполне добродушно произнес Иоанн Васильевич. Но это не вводило в заблуждение Андрея, ибо глаза Царя был внимательные, цепкие и довольно холодные.

— Главная сложность Ливонии в том, что ее брать нужно быстро. ОЧЕНЬ быстро. За одну, две, край три летние кампании. Если промедлить, то в войну вступит Литва и Швеция. А если у Литвы пойдут дела плохо, то и Польша. С юга же, как ты верно заметил, станет решительно действовать Крым, ногаи Гази и турки. А может и часть Кабарды.

— Почему ты так думаешь?

— Сейчас у тебя очень добрая слава. Ты завоевал одно государство, а второе подчинил. И, если я прав, то в скором времени Хаджи-Тархан также станет под твою руку без оговорок. Ты победоносный правитель. Никто на западе и севере не ведает реальной силы ни Казани, ни Хаджи-Тархана. Поэтому с тобой осторожничают. Однако все в курсе слабости Ливонии. Если ты не сможешь быстро ее завоевать, а с помещиками ты не сможешь, то окажешься в тянут в самоубийственную продолжительную войну с неопределенным результатом. Соседи поймут, что у тебя нет сильной армии и постараются откусить от твоей державы кусок по жирнее.

Андрей замолчал.

Царь же не спешил отвечать или возражать.

Он отвернулся и уставился в духовое окно. На маленький лоскуток неба, что виднелся в дали. Уже темнело, поэтому видно его было плохо. Впрочем, этого ему вполне хватало.

Государь думал.

Слова Тульского воеводы заставили его очень серьезно задуматься. Обычно он не врал. Кроме того, в его словах не слышалось никакой личной выгоды. Он просто описывал ситуацию. Грустно, но…

Иоанн уже сумел осознать, насколько тульский полк теперь превосходит любой другой его полк. Он, будучи не самым крупным, являлся без всякого сомнения, самым сильным. Могущественнее московского. И если бы действительно пришлось бы сойти в полевом бою, то у московского не имелось бы и единого шанса. А ведь Андрей говорил, что это очень посредственные результаты. С кем же можно столкнуться ТАМ, если ЭТО — посредственность?

Слишком уж увлекался иной раз Иоанн Васильевич сказками, которые ему пели советники. Прославляя как великого полководца и завоевателя. А тут — холодный душ. Причем такой, на который не возразишь.

Наконец после очень продолжительного молчания, Иоанн спросил:

— А ты знаешь, как ее быстро завевать?

— Да. Но для этого нужно подготовиться.

— Долго?

— Несколько лет. Лучше не меньше пяти. Оптимально — десять. Понятно, что такого времени у нас нет. Но два-три года точно потребуется.

— Для чего?

— Для того, чтобы привести в порядок твои пищали да прочие орудия. И создать хотя бы несколько тысяч тяжелой пехоты для взятия приступом крепостей. Быстрым и решительным. Вооружить их подходяще. Упражнениями укрепить. Перевести хотя бы несколько тысяч помещиков на новую конную службу. Дабы они в Ливонии могли находится всю войну, а не по несколько месяцев в году. И самым тщательным образом подготовить логистику войны.

— Что подготовить? — переспросил Царь.

— Логистику войны. То, что ты делал в последнем походе на Казань. Создать запасы кормовые в нужных местах. Обозные команды развернуть с подходящими повозками, лошадьми и прочим. Дороги привести в порядок. Мосты где надо навести. И прочее, прочее, прочее. Война должна быть молниеносной и предельно решительной. Раз и на матрац.

— Куда? Впрочем, не важно. И так смысл понятен. — произнес Государь. Потер переносицу. И задумался. Андрей же в этот раз перебил его, не давая сделать какие-то иные далеко идущие выводы:

— Одновременно и на юге шалить, и подготовкой к войне я не смогу заниматься.

— Без всякого сомнения, — грустно улыбнулся Царь. — Ты бы как поступил?

— В ситуации с Ливонией?

— Да.

— Брать ее нужно. Особенно Ригу. Но не с кондачка. Я бы постарался заморочить им голову переговорами. Долгими. Возможно предложил сторговаться о выкупе Нарвы. Ведь орден в свое время купил ее у Дании. У них там нет Царя в голове. Поэтому вести переговоры можно бесконечно при некотором желании.

— А тем временем?

— Занять Азов и укрепиться там. Позволить там укрываться казакам. Которым дать ушкуи и, возможно, даже ладьи старинные морские построить. Это приведет к тому, что над Крымом будет постоянно нависать угроза разграбления. Турки же не смогут постоянно держать там много боевых кораблей. У них и в Средиземном море хлопот хватает. А две-три галеры не смогут контролировать казачков. Подобный шаг разом выведет из игры Крым. Это будет своего рода южным Свияжском, нависающим над ними постоянной и неустранимой угрозой. А потом заняться проведением предложенных мною мер…

— Долго… очень долго… — пожевав губи, произнес Иоанн Васильевич.

— Ты чего-то боишься?

— Того, что Ливония уйдет под руку Литвы или упаси Господи Польши. Как Пруссия.[1] И тогда придется либо отступить от Ливонии, либо ввязываться в ту кошмарную войну, которую ты описал.

— Ее можно выиграть.

— Серьезно? — грустно спросил Иоанн Васильевич.

— Серьезно. Но для этого нужно будет пойти на серьезные поступки. Ты позволишь?

— Пожалуйста, — небрежно махнул рукой Государь. — Оттого с тобой совет и держу. То, что мне скажут бояре, я и так знаю. А твой взгляд всегда необычен.

— Поместную верстку нужно упразднить.

— Вот так взять и упразднить?

— У тебя много помещиков, но много ли ты можешь использовать в походе? Нет. А если и использовать, то недолго. Сколько они в году могут месяцев служить? Вот. То-то и оно. Да еще и разбегаются при первом удобном случае. Отправил ты скажем рязанских помещиков в Ливонию, а тут ногаи на из земли напали. И что? Хорошо служить станут? Разбегутся же и побегут домой — родные огороды от врага оборонять. Чтобы с голоду потом не сдохнуть и на службу на новый год выйти.

— Разбегутся, — не стал спорить Царь.

— Ближе к падению Первого Рима в его землях наблюдался одновременно и взлет, достигший недосягаемых высот, и разруха невероятного ничтожества. Однако устройство их сбора и комплектования войск было очень добрым. Они делили все сельское население на некие группы. Допустим по сто взрослых мужчин. И требовали, чтобы они, раз в сколько-то лет, например, двадцать, выставляли на пожизненную службу молодого, здорового мужчину. А потом содержали за свой счет. Городское же население должно было платить налог на снаряжение этого войска. Дабы оно могло в любой момент времени подняться и отправиться хоть на край света.

— То есть, ты предлагаешь заставить купцов платить за войско?

— И ремесленников, а также бояр с князьями. Они ведь также являются обитателями городов.

— А если они служить пожелают?

— Тогда лично их от мыта освобождать. На время службы. А после нескольких лет службы, то и пожизненно. Вот. Крестьяне выставляют и кормят воинов, а горожане вооружают. А кого, как и чем — ты уже сам решаешь. Они в твоем полном распоряжении. Хоть дегтем обливай, пухом обсыпай и напускай на супостата. Вдруг испужается? А после тех же двадцати лет службы их можно селить где-нибудь на окраинах, освобождая от всякого мыта, держа там как верных тебе людей. Во всем этом устройстве остается только изыскивать деньги на походы, которые всегда немаленькие. Но в мирное время казна от нагрузки на содержание войска страдать практически не будет.

— Ты и тульский полк хочешь перевести на иную службу?

— И тульский. Чтобы они не связывали свое содержание с какой-то определенной местностью. Чтобы они знали — они будут сыты, одеты, как и их семьи. И даже если все в Туле сожгут дотла, все одно — их не бросят. То есть, связывали свое будущее и будущее своих семей с тобой, Государь, и только с тобой.

— И долго продержалось такое устройство в Риме?

— Около семидесяти лет.

— А почему от него отказались?

— Смута. Воинства эти сгорели в битве внутри державы, когда брат на брата шел. Извне же наседали дикари, разоряя и еще больше разобщая Рим. В итоге устроения, дабы собирать людей и мыта, в нем более не имелось. Вот и рухнуло все. Хотя пока действовало, показалось себя очень толково.

Иоанн Грозный вновь задумался.

И вновь надолго.

Андрей молчал. Он знал характер мышления Царя. И теперь давал ему переварить сведения.

Лишь спустя долгие минуты тот чуть вздрогнул, выходя из ступора, и поднялся с лавки на которой сидел. Сделал три шага к двери. Развернулся на одних пятках. Улыбнулся. И произнес:

— Это интересно. Действительно, очень интересно. Распиши мне подробно. Как ты любишь и умеешь. Боюсь, что я с первого раза все не запомню. И высылай незамедлительно.

— Бояре будут против.

— Это уже моя забота. — произнес Царь и, развернувшись, пошел к двери.

— Государь! — окликнул его Андрей.

— Да? Что-то еще?

— Я закончил порученную тобой работу с рукописями.

— Оу… — как-то растерялся Иоанн Васильевич. — Какую?

Андрей же отомкнул навесной замок на массивном, обитом железом сундуке. Достал оттуда сундучок поменьше. Тоже окованный. Открыл его. И уже из него извлек рукопись «Деяния руссов», которые они с Марфой всю осень и зиму делали. С опорой на списки летописные, присланные им Царем. Ну и свои собственные знания, а также понимание природы разных политических процессов.

— Здесь до твоего отца, — произнес воевода, протянув Государю увесистую папку, с множеством листов, исписанных мелким почерком…


[1] В 1525 году земли Тевтонского ордена были преобразованы в герцогство Пруссия, вассальное Польше.

Глава 10


1556 год, 25 июля, Москва


Иоанн Васильевич достиг Москвы достаточно быстро. Прихватив с собой из Тулы всех заключенных. Плюс плененного брата Гази. Ну и все протоколы допросов, а также описание хода расследования, переданные ему Андреем.

Спешить он не стал. Постарался разобраться. Посему все эти пленники сидели в камерах и ждали своей участи. Не теша, впрочем, себя надеждой на благополучный исход.

Город же гудел.

Аристократия была оглушена и растеряна. Купцы задумчивы. А простые горожане — ликовали. Ведь если отбросить формальности, то Государь Курбского фактически казнил, отдав на растерзание тульскому воеводе. Первой сабле Руси. Да и род его покарал сурово. Впервые вот так официально был поражен в правах и титулах князь-Рюрикович природный, низведенный до простолюдина. И не один, а все семя от изменника исходящее. Сурово. Люто. Но справедливо. Даже бояре и князья не могли найти слов, чтобы оправдать Курбского, который сам признался в том, что вступил в сговор с крымчаками…

Царь наслаждался произведенным эффектом и занимался другими, не менее важными делами. Например, он прочитал рукопись «Деяние руссов», а потом передал ее патриарху. И теперь, вызвал его к себе поговорить. По тексту.

— Прочел?

— Ох… дела мои многогрешные… — тяжело выдохнул тот. — Прочел, Государь. Но надо ли это было делать — не ведаю.

— Отчего же?

— Все так дивно… — покачал головой Сильвестр. — Я не скажу, что Андрей что-то написал такое, с чем я решительно не соглашусь. Местами удивлялся, но его рассуждения крайне интересны и здравы. Но все как-то…

— Как?

— Без Бога что ли. — после некоторой паузы нашелся патриарх. — Все события, начиная с Ромула, сына Царя Прокопия и его супруги Марции, и заканчивая делами отца твоего, они слишком человеческие. Словно люди сами все делали. Словно Бог там и не было.

— Не соглашусь, — возразил Царь. — Андрей описывал незримое присутствие Всевышнего. Что куда важнее. ОН, — поднял Царь глаза к потолку, — не оставлял моих предков. Не делал за них ничего, но лишь в острые моменты поддерживал своим благоволением. Из-за чего они не тонули в море, не заболевали, они побеждали… побеждали… побеждали, пробиваясь сквозь настоящую бурю испытаний.

— Это так… — кивнул Сильвестр, — но…

Дискуссия у них затянулась. В целом патриарх не был против этой книги. Нет, отнюдь, нет. Он просто очень многое не мог для себя прояснить.

Все дело в том, что Андрей писал не канонический исторический труд и не привычный религиозно-мистический нарратив летописи. И даже не презентацию страны или династии. Нет. Он писал программно-идеологическое произведение, в котором история выступала лишь оберткой.

Какие цели тульский воевода перед собой ставил в этой работе?

Прежде всего — показать прямую преемственность Иоанна Васильевича по непрерывающейся мужской линии от монархов Западной Римской Империи. Не по духу, а по крови. Сын Императора — это сын Императора. Даже если ему пришлось бежать, спасая свою жизнь.

Это раз.

А два — это попытка показать Божье благоволение и дьявольские испытания. Лютые. Суровые. Которые однако же род Прокопия прошел с честью.

В ходе описания этих испытаний Андрей развернулся по полной программе, работая крупными мазками. Среди прочего он занимался еще одной важной штукой. Показывал, как вредила знать державе и народу. Начиная с Рима. Он ведь коснулся причин падения как Западной, так и Восточной Империи, прямо и без всяких обиняков указывая на то, что ее в обоих случаях разорвала собственная знать, ошалевшая от вседозволенности. Знать, которая ради своих интересов готова была пойти на сговор с кем угодно. Предать кого угодно. И всю державу предать огню и мечу, лишь бы сохранить свои права и владения. А лучше преумножить. То есть, ставила свои интересы выше державных.

Для Руси XVI века такая постановка вопроса была новая и резка до шока. Да и не только для Руси. Во всей Европе так вопрос еще не ставили[1]. И монархи кое-как пытались бороться с озверевшей от вседозволенности аристократией. Где-то успешно, где-то нет. Но сути это не меняло. Тема была чрезвычайно актуальной, хоть и не освоенной.

В рамках этой идеологической программы Андрей вводил и ряд иных трактовок самого разного толка. Например, объяснял суть слова «русич», прямо связывая такого человека со служением своему Государю. Само-собой, Рюриковичу и только Рюриковичу. И таких костылей да подпорок воевода в рукопись насыпал изрядно.

Немного коснулся аспектов крещения и церкви. Например, он указал на факт того, что и до Владимира христиане были на Руси. Разные. И ариане, и несториане, и латиняне, причем латиняне разные, нижне-германские, англо-саксонские и ирландские. Также он откровенно насмехался над легендой, где, дескать, христианство было принято только из-за возможности «бухать»[2]. Насмехался и клеймил, указывая на злокозненность и ничтожность таких рассуждений. Ибо Владимир был по настоящему великим князем, а не пропойцем слабоумным.

На Руси, по мнению Андрея, приняли христианство оттого, что увидели могущество ромейской культуры и жизни. Все эти славные храмы, могучие стены, благодатные дворцы. И посчитали, что все это не получилось бы возвести без особого благоволения Всевышнего. А потому прониклись римским духом и пожелали к нему приобщиться.

Там же он прямо говорил об измене византийских священников, называя их «данайцами дары приносящими». Не удержался он от выпада в их адрес, не удержался. И на редкость цинично и едко поведал, будто бы они не желали счастья своим единоверцам, а потому всячески ограничивали ученость и ремесла на Руси. Даже во времена существования Восточной Римской Империи, что видела в русичах лишь дикарей и угрозу для своего покоя. И продолжили также себя вести и позже, при османах…

Книга получилась и увлекательной, и страшной одновременно. Серьезный и мощный программный продукт, выбивавшийся из своего времени. Да и общий посыл «Империя превыше всего!» звучал в ней остро, резко. Слишком резко. Раздражающе резко. Ведь у местных обитателей даже мыслей таких в голову не приходило. А он их вот — озвучил. Привнес.

Сильвестра книга шокировал. И он выглядел растерянным. Хотелось ее ругать и критиковать, только патриарх не сильно понимал за что, а главное — как. В голову приходило только недовольство низменным стилем и малое количество отсылок к Святому писанию со Святым преданием. Но книгу писал светский человек, а не духовное лицо и такие придирки были в известной степени натянутыми…

Царь же напротив — воодушевился безмерно. В книге он увидел массу оформленных мыслей и идей, которые и без того роились в его голове в бесформенном состоянии. Он стремился укрепить свою власть. Однако не мог найти этому обоснования. Она от Бога, ясное дело. Но почему власть должна забирать налоги и прочее? В книге на это был ответ. Он желал ограничить власть бояр да князей. И опять не мог придумать, как и почему. Ну и так далее. На страницах этого произведения звучала мощнейшая пропаганда абсолютизма. И не абы какого, а сразу просвещенного. Что стало отрадой для Иоанна Васильевича…

— Боже, — наконец тихо простонал Сильвестр, — Государь, что ты от меня хочешь?

— Чтобы ты одобрил эту книгу.

— Я не могу.

— Почему?

— В ней написаны ужасные вещи. Особливо про церковь.

— О том, что она сплошь и рядом предавала светских владык?

— Да. — нехотя ответил патриарх. — Тоже убийство Льва Армянина — это… не нужно про это было писать. Зачем?

— Разве это не правда?

— Правда, но…

— Что «но»? Ты предлагаешь лгать? Выгораживать изменников? Неужели чувствуешь родство? А? — с нажимом произнес Царь, намекая Сильвестру на его измену. Ту самую, когда он отказался присягать ныне покойному сыну во время болезни Царя.

Патриарх вздрогнул.

Побледнел.

Поник.

А потом кивнув выдавил из себя:

— Хорошо.

— Не слышу?

— Хорошо, я одобряю эту книгу.

— Тогда напиши благословление, которое приложим к рукописи, и займись ее изданием. Печатным изданием.

Сильвестр молча и мрачно кивнул. А на душе у него было тошно. Сколько еще ему будут вспоминать тот эпизод? Ну оступился. С кем не бывает? Впрочем, с тем же Курбским за измену поступили не в пример серьезнее. Это немного успокаивало. Но лишь чуть-чуть…

— С этим покончили. А теперь я прошу тебя прочесть это. — произнес Царь, пододвигая ближе папку. Папки пока только Андрей использовал. Ну и кое-кто в приказах, в подражание ему. Но еще пока очень редко. Посему патриарх побледнел и чуть дрожащим голосом спросил:

— Что это?

— Описание преобразований, которые по моей просьбе написал Андрей.

— Но зачем?

— Поместное войско не годится для войны с западными соседями. И пришла пора от него отказываться.

— Но, Государь, — возразил патриарх. — Мы ведь разбили шведов, и они ныне просят мира[3].

— Разбили? — криво усмехнулся Царь. — Это была не война, а мышиная возня. Они подошли к Орешку и не смогли его взять. Мы подошли к Выборгу и тоже оказались бессильны. Столкновения малых сил шли без всякого прока. Ни мы, ни шведы не выставляли больших армий и не желали решительного успеха.

— Но мир…

— Прочитай. — с нажимом произнес Царь. — Я жду от тебя не мычания и глупых возражений, а дельных советов и замечаний о том, как это претворять в жизнь. Понял ли?

— Понял, — тяжело вздохнув ответил Сильвестр.

— А теперь давай поговорим об изменниках…


[1] Исключая, пожалуй, работ Никколо Макиавели.

[2] Здесь идет к летописной легенде о том, что Владимир де отверг ислам в пользу христианства из-за запрета в исламе на употребление алкоголя. Речь идет о фразе: «Веселие Руси есть пити, не можем без того быти».

[3] Речь идет о русско-шведской войне 1554–1557 годов, в ходе которой с 1554 по начало 1556 года шли вялотекущие боевые действия малыми отрядами. А с лета 1556 года пошли переговоры. По сути вся война свелась к разорению мелких приграничных поселений противоборствующих сторон и безрезультатной осаде шведами Орешка, а русскими Выборга. Имело место несколько полевых столкновений. Но они все проводились силами Новгородского полка с русской стороны и отличались масштабностью. Со стороны шведов действовали еще меньшие силы.

Эпилог


1556 год, 25 июля, Тула


Андрей вышел на крыльцо и невольно улыбнулся. Перед ними стоял Ермак со своей шайкой-лейкой, включая харизматичного и лихого Ивана-Кольцо. Ну и незнакомых лиц хватало. Хотя, как доложили воеводе, это была только малая часть.

— Василий сын Тимофея, давно мы не виделись!

— Давненько, — согласился тот, тоже улыбнувшись. — Ты, сказывают, уже дважды графом стал.

— Бог милостив, — добродушно пожав плечами ответил Андрей.

— Что верно то верно, — кивнул Ермак.

— Ты по делам или погостить?

— Как судьба сложится, — уклончиво ответил он.

— Значит по делам. Хм. И с чем пожаловали?

— Под руку твою пойти хотим. Служить.

— А кто хочет?

— Я со товарищи.

— Сколько вас?

— Сотни полторы.

— Ты же помнишь мои слова? По моим разумениям служить станете, а не по казацким обычаям.

— Помню.

— И вы согласны?

— Не согласные были бы — не пришли…

Андрей еще шире улыбнулся. И пригласил Ермака со товарищи в палаты. Чтобы все чин по чину обсудить. А людям его велел выставить кормления за счет казны. То есть, угостить варевом армейским.

Он улыбался. Ему было приятно, что Ермак все-таки решился. Но, признаться, от всех этих местных воинств он не знал, что и ожидать. Хорошего во всяком случае.

Ведь и Ахмет не унялся. Когда Царь был в Туле добился приема и челом бил, прося на службу принять. И Иоанн Васильевич принял, подчинив тульскому полку. И из Касимова полсотни добровольцев нарисовались.

Теперь пришли казаки.

И что со всеми ними делать Андрей не сильно понимал. Войска плохо организованные, мало чему обученные и достаточно ненадежные. А ведь могут еще прийти и другие. Видимо где-то у Царя утечка случилась. Вряд ли пришли бы просто так. Значит пронюхали о большой войне Москвы с Крымом, что намечалась. И выбрали сторону «Белого волка», который, как болтают по степи, не знает поражений, ибо не от мира сего. И раз они узнали, то и в Бахчисарае и Стамбуле тоже ведали о том. Ведали и готовились…

Андрей же максимально добродушно улыбался, хотя на душе скребли кошки. Задачу, которую ставил перед ним Царь, выполнить было чрезвычайно трудно. Взять крепкую каменную крепость у черта на рогах чем-то иным назвать язык не поворачивался. Тем более столь ограниченным контингентом, что у него имелся. Особенно с этими союзничками…