Школа [Рэймонд Джоунс] (fb2) читать онлайн

- Школа (и.с. Мартин Нэгл-3) 763 Кб, 71с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Рэймонд Ф. Джоунс

Настройки текста:



1

Наблюдательный пункт на краю взлетно-посадочной полосы был переполнен гражданским и военным начальством, и инженерами авиационной корпорации «Файрстоун». Они заглядывали друг другу через плечи и вежливо переминались, чтобы лучше видеть то, что показывал метровый телевизионный экран расположенный в конце комнаты. На экране был видна кабина XB-91, который сейчас летел где-то над ними на высоте пятнадцати тысяч метров.

В первом ряду присутствующих майор Юджин Монтгомери наблюдал за происходящим с чувством душевного подъема. Девяносто первый был для него таким же личным триумфом, как и для инженеров, которые его построили. Он был свидетелем его строительства с нуля и какая-то частичка души Юджина летала сейчас в небесах.

Девяносто первый был новейшим типом летающей крепости, разрушителем городов, способным отправиться в любую точку земного шара и выполнить там свою работу, — уничтожить всех противников. Девяносто процентов из ста было за то, что мощное вооружение и супер системы обеспечат ему благополучное возвращение.

На экране была видна в основном приборная панель самолета, лишь время от времени мелькало лицо летчика-испытателя Паркера. Второй пилот Марбл такой чести не удостаивался.

Из динамика донесся голос Паркера:

— Поворачиваю, возвращаюсь на прежний курс. Высота пятнадцать тысяч восемьсот, скорость   две тысячи пятьсот, температура минус сорок четыре и восемь десятых… — Он говорил профессиональным монотонным голосом, в котором, однако, слышалась гордость за свой корабль.

Множество звуков наполняли комнату. — Жужжание камер, записывающих изображение, голос пилота самолета, фоновый вой реактивных двигателей корабля, щелчки телеметрических реле.

Монтгомери повернулся и поискал глазами Сорена Гандерсона — своего друга, человека, который внес наибольший вклад в успех Девяносто первого. Он заметил его сидящим на краю стола у входной двери и курившим трубку. Главный инженер «Файрстоуна» даже не смотрел на экран. Монтгомери подошел к нему:

— Поздравляю. Ты действительно сделал это. Все идет лучше, чем мы могли надеяться!

Гандерсон кивнул без всякого выражения. Снова раздался голос Паркера:

— Выходим на курс — автопилот включен — максимальная скорость…

Слабый звуковой сигнал электронного таймера сигнализировал о пересечении XB-91 первого луча радара десятикилометровой мерной зоны. Где-то через тринадцать секунд еще один звуковой сигнал возвестил о завершении процедуры замера скорости. Все в комнате молча ждали официального объявления результатов — все, кроме Сорена Гандерсона. Казалось, его почти не интересовало происходящее и он задумчиво посасывал трубку.

— Две тысячи семьсот километров в час, — объявил техник.

Сдержанный ропот поднялся среди руководителей, инженеров и военнослужащих ВВС, все поворачивались с довольными улыбками, поздравляли друг друга. Джейкобс, президент корпорации «Файрстоун», подошел к Гандерсону и пожал ему руку:

— Это замечательный корабль, Сорен, я уверен, что теперь мы можем забыть о том другом маленьком деле…

— Напротив, — сказал Гандерсон. — Сейчас самое время. Сделайте так, чтобы моя отставка вступила в силу с момента принятия Девяносто первого.

Лицо Джейкобса омрачилось:

— Я надеюсь, ты все-таки передумаешь. Приходи ко мне в офис после обеда, поговорим об этом более подробно.

— Конечно, — сказал Гандерсон. — Приду обязательно.

Комната быстро опустела, все вышли понаблюдать за посадкой самолета. Гандерсон и Монтгомери остались одни.

— Что это за разговоры об отставке? — спросил майор. — Ты покидаешь Файрстоун и направляешься куда-то еще?

Гандерсон встал и кивнул:

— Да, я собираюсь… в другое место.

— Конечно, у тебя много предложений, но Джейкобс предложит больше любого из них, чтобы удержать тебя, особенно после успеха Девяносто первого.

Гандерсон хмыкнул и посмотрел в окно на взлетно-посадочную полосу. Самолета еще не было видно, но группа инженеров и начальство стояли неподвижно, ожидая его. Гандерсон слабо улыбнулся. — Создатели самолетов не часто позволяли себе испытывать благоговейный трепет перед собственными творениями, но в этот раз они ничего не могли с собой поделать.

Инженер снова повернулся к Монтгомери:

— Двести восемьдесят пять тонн, шестнадцать двигателей, две тысячи семьсот километров в час — а будет еще больше, когда проверят его на двадцать одной тысячи метров, где ему и место. Самый большой, самый мощный самый быстрый и все в одном самолете. Величайший прогресс, Монти!

Глаза Монтгомери сузились при виде горькой улыбки на лице Гандерсона. Он привык к внезапным переменам в поведении своего друга, но сейчас это было более чем неожиданно:

— В чем дело, Сорен? В Девяносто первом что-то не так, что-то о чем я не знаю?

Гандерсон был довольно маленьким мужчиной сорока восьми лет. Голова его уже начала седеть. Сейчас, когда он сидел, сгорбившись, на табурете и курил трубку, он выглядел почти высохшим.

— С Девяносто первым не что-то не так, а все не так, — сказал он наконец. — Это провал.

— Неудача! — лицо Монтгомери побелело, он сразу подумал о своем собственном положении среди экспертов ВВС, готовящихся принять корабль. — О чем ты говоришь? Это…

Голова Гандерсона подтверждающе ритмично закивала:

— Да, да. Самый большой, самый быстрый, самый тяжелый, самый чудовищный — это последнее порождение длинной линии монстров. И, если только мы не сошли с ума окончательно, это чудовище будет последним.

Монтгомери расслабился. Все ясно, работа благополучно завершена, напряжение ушло и Гандерсон может снова заняться одним из своих хобби — нытьем. Майор не был уверен, во что все это выльется, но приготовился слушать с сочувствием.

Гандерсон увидел, как изменилось лицо Монтгомери, понял, о чем тот думает, решил его не разочаровывать и начал:

— Ты ведь будешь гордится каждым словом, написанным иллюстрированными журналами о нашем прекрасном Девяноста первом.

Послышался нарастающий тонкий, высокий вой, — корабль, маневрируя, заходил на посадку.

— А они дадут этому монстру разворот на две страницы, — продолжал Гандерсон. — Девяносто первый в центре — вокруг него маленькие картинки, показывающие, что он вырабатывает столько же энергии, сколько тридцать железнодорожных локомотивов, вырабатывает достаточно тепла, чтобы обогреть город с населением в полторы тысячи человек, имеет столько проводов, что хватило бы на систему электроснабжения и телефонной связи того же города, больше радиоламп, чем… И граждане откинутся назад и восторженно ахнут: Прогресс!

Вой перерос в оглушительный рев, заглушивший их голоса. Гигантское шасси ударилось о землю, приземлившийся бомбардировщик покатился с сумасшедшей скоростью, борясь с сопротивлением закрылков и тормозов. От грома тряслись стены наблюдательного пункта, ангаров и даже находящегося вдалеке завода.

Потом все стихло. Паркер широко улыбался и пожимал руки самому себе в кабине.

Лицо Гандерсона исказилось как от боли. — Ты уродливый дьявол! — прошептал он сверкающему кораблю, а затем обратился  к Монтгомери. — Давай выбираться отсюда!

Майор Монтгомери был прикомандирован к авиационной корпорации «Файрстоун» от «Управления ВВС по исследованиям и разработкам». Он думал, что знает Сорена Гандерсона хорошо, но реакция главного инженера на успешный испытательный полет корабля была столь неожиданной, что Монтгомери почувствовал себя по отношению к Сорену более чем неловко.

Они отъехали с километр от завода и устроились за уединенным столиком в «Доме спагетти Джорджа», где сиживали в прошлом неоднократно, устраняя противоречия между спецификациями ВВС и непреложными инженерными законами. Монтгомери, краем глаза наблюдая за своим другом, решил держать рот на замке — за исключением таких подсказок, которые могли потребоваться, чтобы выяснить, что гложет Гандерсона.

Джордж принял их заказы и ушел. Монтгомери переплел пальцы и улыбнулся:

— Всем известно, что современные требования к боевому самолету практически полностью вывели размеры и стоимость самолета из-под контроля, — осторожно сказал он. — Но удивительно, что мы вообще смогли выполнить эти требования. Еще пять лет назад Девяносто первый не рассматривался как реальная возможность. Ваша новая секция крыла — это единственное, что…

— XB-91 это монстр со слишком огромным количеством электронного оборудования, дублированного — перебил его Гандерсон, — еще раз дублированного, неоднократно дублированного, чтобы исключить ситуацию, когда неисправность какого-нибудь десятицентового резистора может привести к падению самолета стоимостью в сто миллионов долларов.

Он снова перевел взгляд на лицо Монтгомери и улыбнулся:

— Прости, Монти. Я думаю, ты еще не слышал, чтобы я говорил что-то подобное, не так ли? Обычно я делаю это один — посреди ночи. — Но ты знаешь, что я прав. Это знает каждый компетентный инженер в авиационной промышленности. Наши современные технологии не могут обеспечить достаточную надежность без дублирования компонентов. Если бы удалось решить эту проблему и кое-какие другие, то самолет, выполняющий все боевые функции Девяносто первого был бы в десять раз меньше, легче и дешевле. Сколько будет стоить серийный Девяносто первый? Примерно от восемнадцати до двадцати миллионов. Экономически невыгодно вкладывать столько средств в такую уязвимую единицу вооружения, как самолет, даже такую, которая является носителем водородных и кобальтовых бомб. Ведь расчеты показывают, что его благополучное возвращение с дальнего боевого вылета составляет лишь девяносто процентов. Это никуда негодное инженерное решение, это провал.

— А почему не удалось решить проблемы о которых ты говоришь? Чего не хватило для создания Девяносто первого в одну десятую его нынешнего размера? — осторожно спросил Монтгомери.

Появился Джордж с их заказами. Гандерсон развернул салфетку и постучал себя по виску. — Здесь…, — сказал он. — Здесь кое-чего не хватило.

— Ты не имеешь права винить себя! С твоими достижениями…

— Виновен не только я, — сказал Гандерсон. — Все мы. Наше научно-исследовательское подразделение, NACA, университеты, заводы по производству самолетов. Посмотрите, как мы работаем: мы тратим пару миллионов на новый компьютер, шесть миллионов на аэродинамическую трубу, наши отчеты покрывают километры микрофильмов. Научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработчики реализуют около миллиона проектов по всей стране. Но что это за разработки?

Ты помнишь историю о том, как Райты [1] изобрели метод — перекашивание крыла? — Они вдвоем наблюдали за формой маленькой картонной коробки, которую Уилбур крутил во время разговора, — и вот она идея. Сколько из ваших людей способны уловить такую крошечную подсказку? Только не руководитель НИОКР [2], который задается лишь одним вопросом, — как повысить свой рейтинг QS[3] с 12 до 13, или начальник аэродинамической трубы, или компьютерщик. Что-то не так с тем, как мы занимаемся научно-исследовательской работой. Мы создаем гигантские организации по сбору данных, пребывая в наивном заблуждении, что это исследовательская работа. Мы создаем океаны маленьких хитроумных приспособлений, думая, что это эпохальные изобретения. Но тщетно искать во всей этой массе данных и приспособлений новую базовую идею. Ее там нет. Поэтому мы строим очередного летающего монстра и похлопываем себя по спине. 

Монтгомери созерцал длинную нить спагетти, свисающую с его вилки. — Я уже слышал подобные разговоры раньше, — сказал он. — Но я всегда думал, что это просто результат плохой недели, когда все шло не так. А если это действительно так, что с этим можно сделать? Что ты собираешься с этим делать?

— Этот конкретный вопрос, я задаю себе с тех пор, как мы начали проектировать Девяносто первого двенадцать лет назад. Но он мучил меня и до этого, всю профессиональную жизнь, в той или иной форме. Сейчас у меня нет никакого ответа, но я никогда больше не возьмусь за постройку нового самолета, если не найду его.

— Но что ты собираешься делать? — настаивал Монтгомери.

— Я поднакопил денег, — сказал Гандерсон. — И у меня есть возможность отправиться в свободное плавание по океану информации, может быть мне там удастся поймать нужную мне рыбу, обнаружить необходимую информацию, но уверенности в этом конечно нет. И еще я думаю пойти в школу.

Вилка со спагетти на мгновение застыла в воздухе, Монтгомери метнул изумленный взгляд на Гандерсона, затем, склонившись над тарелкой, сказал со смехом:

— Мне показалось, или ты сказал, что собираешься пойти учиться?

— Нет закона, запрещающего мужчине получать дополнительное образование.

— Нет, конечно, нет. Но кто в стране может научить тебя чему-нибудь в области проектирования авиационной техники? — Монтгомери задал вопрос и стал внимательно наблюдать за Гандерсоном.

Инженер ответил несколько рассеянно:

— Я говорю не об обычной школе. Около шести месяцев назад Норкросс из Локхида написал мне, что он уволился с работы и учится в школе невероятно продвинутого уровня. Я решил, что он сошел с ума или впал в детство. Но затем я начал получать известия об этой школе и от некоторых других моих хороших знакомых, и все они приглашали меня присоединиться к ним.

— Чему там учат? Кто там преподает, кто управляет школой? Я никогда не слышал ни о чем подобном.

— Чему учат и кто преподает не знаю. Я спрашивал, но все ведут себя как-то странно, скрывают информацию об этом. И все же все они в подавляющем большинстве полны энтузиазма по этому поводу. А основали школу и управляют ей Нэгл и Беркли. Возможно, ты помнишь, что год или около того назад эти двое стали широко известны из-за большого шума, который они подняли в связи с ситуацией с патентами. Даже было проведено расследование в Конгрессе, и, похоже, в Патентном законодательстве грядут изменения.

— Я помню, — сказал Монтгомери. — В «Управлении ВВС по исследованиям и разработкам» сначала не придавали большого значения их выходкам.

Гандерсон улыбнулся:

 — Я думаю, что сейчас в этой организации об этом жалеют!

— Я знаю Норкросса, — сказал Монтгомери. — Он очень высококлассный специалист и я не могу представить, что существует какая-то школа, которая может научить его или тебя чему-нибудь новому в области авиастроения.

— Я тоже не могу. Но я хочу это выяснить. Я зашел в тупик. Вся отрасль зашла в тупик. Инженеры знают это и продолжают надеяться на какое-то чудо, которое вытащит их из дыры. Что вдруг откуда-то появятся атомные двигатели, такие маленькие, что поместятся на истребителе,  и такие дешевые, что их сможет купить даже фермер. Или каким-то образом удастся уменьшить фантастическое разнообразие элементов, которые требуется втиснуть в самолет.

Нет, никакого чуда не будет. Чтобы двигаться дальше, должно произойти изменение в основном типе мышления, в нашей голове. Нужно меньше надеяться на аэродинамическую трубу за шесть миллионов долларов, а больше обращать внимания на поведение маленьких картонных коробок братьев Райт!


Монтгомери вернулся на завод вместе с Гандерсоном в состоянии возбуждения, которое он старался не показывать. Монтгомери искренне  сожалел, о том, что ему предстояло сделать, потому что он и Гандерсон стали очень хорошими друзьями за время создания гигантского бомбардировщика. Он оставил инженера у входа в гигантский ангар, где Девяносто первый проходил послеполетную проверку и поспешил в свой кабинет на первом этаже административного здания завода, войдя туда, закрыл дверь за собой, тщательно заперев ее.

Затем он сел за свой стол и позвонил своему вашингтонскому начальнику, полковнику Доджу. Потребовалось двадцать минут, чтобы найти полковника, но наконец Монтгомери услышал его далекий, грубый голос.

— У меня есть важная информация, — сказал Монтгомери. — Было бы лучше всего закодироваться.

— Хорошо. Код двенадцать, — сказал Додж.

Монтгомери набрал код на маленькой коробке, через которую проходил телефонный провод. Его голос стал тише, когда он заговорил снова:

— Это по вопросу, который вы мне поручили контролировать шесть месяцев назад. Это произошло. Сорен Гандерсон уходит в отставку и говорит, что направляется в школу.

— И Гандерсон тоже! — с горечью сказал Додж. — Это эпидемия. На сегодняшний день почти двести человек уволились с самых приоритетных военных проектов — и все под предлогом желания посещать эту таинственную школу. Да не просто заурядные инженеры, а главные инженеры, инженеры-проектировщиками — ведущие конструкторы. Вся военная программа страны сильно страдает из-за этого оттока ключевых кадров. Тридцать крупных проектов практически остановились. Я говорю тебе это, чтобы подчеркнуть абсолютную необходимость выяснить, что происходит, и положить этому конец.

— Вы хотите, чтобы это сделал я?

— Одну минуту. Я связался с доктором Спиндемом. Как руководитель отдела психологической службы «Управления ВВС по исследованиям и разработкам», он занимается этой проблемой. Я хочу, чтобы он поговорил с тобой.

Монтгомери недовольно нахмурился. Иметь отношения с этой службой ему совсем не хотелось. Голос Доджа пропал, затем в сети послышался щелчок  и раздался голос доктора Спиндема:

— Алло? Рад снова слышать вас, майор.

— Взаимно, — ответил Монтгомери. В его памяти возник облик Спиндема — крупный мужчина с грубоватым, веселым лицом, но почему-то очень неприятный.

— Как я понимаю, вы лично хорошо знакомы с Гандерсоном.

— Да, мы очень близкие друзья, почти четыре года уже.

— Послушайте, нам нужно, чтобы один из наших людей поступил в эту так называемую школу. До сих пор у нас не было такого шанса. Вы — наша первая реальная возможность. Как вы думаете, вы могли бы поступить туда вместе с Гандерсоном, ведь вы же друзья?

— Я не знаю. Прием, похоже, осуществляется очень избирательно. По-видимому, принимают только самых лучших людей в своей профессии. Моя же квалификация…

Полковник Додж его прервал:

— Тебе придется сделать все, что в твоих силах, майор. Это очень важно. Сделай все возможное, используй дружбу Гандерсона, чтобы тебя приняли в школу. До сих пор нам не удалось узнать о ней ровно ничего. На первый взгляд это кажется одной из самых хитроумно разработанных диверсионных схем, с которыми мы когда-либо сталкивались. Похоже, школа устанавливает непоколебимую власть над умами своих воспитанников, — а это умы, играющие большую роль в обороноспособности страны. Считай, что это приказ, Когда ты уедешь, твое место в «Файрстоуне» займет другой человек. И ежедневно докладывай по телефону о твоих успехах.

Полковник Додж услышал, что Монтгомери отключил связь. Он тяжело вздохнул и сказал Спиндему:

— Почему это не оказался кто-нибудь другой, а не этот болван Монтгомери? Мы ждали шесть месяцев, чтобы внедрить туда человека, и это ничтожество оказалось первой возможностью.

— Это не очень обнадеживает, — согласился доктор Спиндем. — Но это лучше, чем ничего, и кто знает может быть у него что-нибудь получится. А пока нам лучше держать ухо востро в ожидании еще одного шанса.

2

Монтгомери положил трубку и сложил руки на столе. Его глаза смотрели вперед, ничего не видя перед собой. Это новый приказ его совсем не радовал. Однако, ведь он, как друг, должен же иметь возможность помочь Сорену Гандерсону, а при случае и защитить, если инженер будет втянут в какую-нибудь глупую программу, которая нанесет ущерб и ему, и стране. Но Монтгомери задавался вопросом, а был ли у него на самом деле хоть какой-то шанс попасть в эту школу. Казалось маловероятным, что организаторы школы с их явно недобрыми намерениями, ведь это очевидно, дадут военно-воздушным силам шанс войти внутрь и порыскать там.


Он вышел из офиса и вернулся на испытательный полигон. Гандерсон проводил совещание с группой инженеров XB-91, — анализировали утренний полет. Монтгомери провел час, бродя по кораблю, вновь и вновь упиваясь  мощью и величием гигантского самолета. Он был на борту во время нескольких предыдущих контрольных полетов, и всегда у него возникало фантастическое желание самому взять управление на себя. Он поднялся в кабину и сел в кресло пилота, представляя себя пилотом, мечтая, когда-нибудь поднять самолет в воздух. Это было единственное, чего он страстно желал.

XB-91 был представителем новой концепции бомбардировщиков, непобедимой, автономной воздушной крепостью. Он летал без сопровождения, высоко и вдвое быстрее звука. Приближение любого объекта во время полета, самолета-перехватчика или управляемой ракеты, приводило в действие защиту Девяносто первого. Автоматически, при таком приближении, бомбардировщик выплевывает свою собственную ракету, нацеленную на цель, чтобы уничтожить любое атакующее устройство на безопасном расстоянии. Он не был так уязвим, как говорил сегодня Гандерсон, подумал Монтгомери. Это самая совершенно непобедимая машина, когда-либо созданная.

Но кое-что из того, что Гандерсон сказал утром, продолжало раздражать Монтгомери, когда он шел по мостику, осматривая пустые гнезда, в которых должны были находиться ракеты, нацеленные на цель. Это было правдой, то что прямо в корабль была встроена своего рода уязвимость — уязвимость его кошмарной сложности. Было бы неплохо иметь более простые ответы на сложные проблемы, но где их можно было найти? Если такие люди, как Гандерсон, не могли решить их, то кто мог?


Главный инженер был один в офисе ангара, когда Монтгомери спустился с самолета. Они увидели друг друга через стеклянную перегородку. Монтгомери махнул Гандерсону рукой и, войдя в комнату, произнес:

— Девяносто первый не выглядит так, как будто скоростные пробежки разнесли его на куски.

Гандерсон выглядел увлеченным делом, с пачкой бумаг в руках, хандры не видно и следа:

— Мы обнаружили одну небольшую область нежелательной вибрации возле хвоста. Но я думаю, что мы можем исправить это, просто немного изменив каркас в этом месте.

Монтгомери сел:

— У меня не выходит из головы наш с тобой разговор сегодня утром. Эта твоя школа.

Гандерсон кивнул:

— Да, я тоже об этом все время думаю.

— Мне интересно — просто предположим, что там все действительно окажется на уровне, что в школе действительно что-то есть такое… — как ты думаешь, есть ли какой-нибудь шанс, что меня туда примут?

Гандерсон удивленно посмотрел на майора:

— Я не думал, что тебя заинтересует что-то подобное.

Монтгомери непринужденно улыбнулся:

— Я понимаю, что прослужил в армии достаточно долго, и это наложило соответствующий отпечаток на мой облик, — выгляжу солдафон-солдафоном, но уверяю тебя, я способен понять, то что ты сказал сегодня утром о принципиальной сложности Девяносто первого. И если в этой школе есть что-то, что привлекает таких людей, как Норкросс и ты, я хотел бы получить кусочек этого и для себя.

— Я не знаю, не могу ответить тебе на этот вопрос, я и сам еще не подал заявление. А ты уверен, что тебе начальство разрешит?

— Последнее время я стал вести кое-какое исследование и Додж смотрел на это довольно благосклонно, так что я думаю он позволит мне посещать занятия.

— Хорошо, я замолвлю за тебя словечко, — сказал Гандерсон. — Но учти, это кот в мешке, можно и нарваться.

— Я готов рискнуть вместе с тобой, — сказал Монтгомери.


Шесть недель спустя изменения были завершены и Девяносто первый был принят правительством. Почти одновременно заявление Сорена Гандерсона было принято «Институтом Нэгла-Беркли», и ему разрешили привести на собеседование своего друга майора Монтгомери.

И все эти шесть недель полковник Додж ежедневно по телефону устраивал разносы по поводу медленного течения работ и делал все возможное, чтобы ускорить приемку самолета. За это время еще тридцать человек покинули важные должности в различных частях страны и, похоже, причина увольнения у каждого была одна — школа. Но никто из этих тридцати на роль агента не подходил, а впрямую настаивать было нельзя, чтобы не насторожить противника. Монтгомери оставался единственным кандидатом.

За это время, первые два десятка человек закончили школу и снова подавали заявки на работу в промышленности и науке. Некоторые просили о восстановлении отношений со своими бывшими работодателями, другие искали совершенно новые сферы деятельности. Но никто не давал никакой информации о том, что происходило с ними в школе.

Однако было решено и были разосланы конфиденциальные распоряжения, что до тех пор, пока о школе не станет известно больше, заявления этих людей должны быть отложены. Их нельзя было нанимать даже в качестве уборщиков на заводы выпускающие продукцию с грифом «секретно». С другой стороны, было желательно избежать любого расследования, которое выглядело бы как лобовая атака и вспугнуло бы организаторов школы. Доджу удалось убедить свое начальство и ФБР, что с Монтгомери у них представляется наилучшая возможность.


Институт располагался в небольшом городке Каса-Буэна в северной Калифорнии, на побережье недалеко от границы с Орегоном. Монтгомери ехал из Сиэтла один, Гандерсон с семьей выехали на день раньше. Было решено, что жена Монтгомери, Хелен, и двое их детей с ним не поедут, поскольку, скорее всего, он едет не на долго.

Майор зарегистрировался в одном из двух курортных отелей, как только прибыл в Каса-Буэна. Его следующим действием было устройство телефонного шифратора и отчет Доджу. — Монтгомери подозревал, был почти в этом уверен, что доктор Спиндем прослушивает большинство его разговоров. Этот факт раздражал, подобно занозе в руке, которую невозможно вытащить.

Была середина дня, когда он позвонил Гандерсону, и тот ему велел поторопиться, сказав, что их уже ждут. Школа находилась на окраине города, на невысоком утесе с видом на океан. Она занимала ряд старинных зданий в калифорнийско-испанском стиле, в которых когда-то размещался обанкротившийся летний курорт. Это был своего рода «кампус». С дороги его скрывала густая листва. Внутренний двор был превращен в средиземноморский сад — как его себе представляет Голливуд. В этом тенистом саду отдыхали многочисленные студенты и Монтгомери, идя с Гандерсоном к административному зданию, узнавал в студентах многих людей, чьи мозги буквально контролировали крупные сегменты авиационной промышленности.

В офисе секретарша записала их имена и объявила об их приходе по внутреннему телефону.

— Доктор Беркли примет вас, мистер Гандерсон, — сказала она, — а доктор Нэгл примет майора Монтгомери.

Монтгомери почувствовал приступ дурного предчувствия. Успех или неуспех всей его операции зависел от следующих нескольких минут. Ему удалось улыбнуться в ответ Гандерсону, когда инженер, уходя, поднял указательный и большой пальцы, соединив их кружком.

Слева от Монтгомери открылась дверь и девушка провела его к приятному остроглазому мужчине лет сорока пяти и представила: 

— Доктор Нэгл, это майор Монтгомери.

— Входите, майор, — сказал доктор Нэгл. — Мы уже кое-что знаем о вашем прошлом, и нам действительно было приятно, что вы хотите у нас учиться.

Они сели по разные стороны большого письменного стола из красного дерева и некоторое время разглядывали друг друга. Затем доктор Нэгл произнес: 

— Первое, чем мы обычно интересуемся, это то, почему человек вообще решил подать заявление о поступлении в наш институт.

Лицо Монтгомери посерьезнело. Он сделал долгую паузу, как для того, чтобы произвести желаемое впечатление на Нэгла, так и для того, чтобы собраться с мыслями, восстановить в памяти все, что было отрепетировано за последние шесть недель. Затем начал:

— Как вы, возможно, знаете, Сорен Гандерсон и я тесно сотрудничали в течение последних четырех лет при создании XB-91.

Когда Нэгл кивнул, Монтгомери продолжил. В своем объяснении он позаимствовал так близко, как только осмелился, горькие высказывания Гандерсона о недостатках Девяноста первого. Он модифицировал их, приукрашивал, добавляя свои собственные мысли, все время внимательно наблюдая за реакцией Нэгла. Закончил он таким образом:

— Сорен и я чувствовали, что должен быть какой-то ответ на эту неадекватность нашей инженерии. Когда он сказал мне об Институте, я сразу же заинтересовался, подумал, что учеба здесь может помочь мне хотя бы найти путь к возможному решению. Конечно, я откровенно сомневался, — сказал он с улыбкой. — Но решил, что хочу попробовать.

Выражение лица Нэгла почти не менялось во время рассказа Монтгомери. Когда инженер закончил, он спросил:

— Вы делали что-нибудь во время строительства самолета, чтобы улучшить его конструкцию?

— Ну, да — в то время, когда проектировались крылья, я чувствовал, что должно быть другое решение увеличивающее подъемную силу на рабочей высоте корабля. Это было просто смутное ощущение, что должен быть какой-то другой профиль. Я сделал несколько вариантов, но из этого ничего не вышло.

Нэгл молчал, наблюдая за ним, словно размышляя над правдивостью его утверждений. Наконец он сказал:

— Гандерсон называет свой самолет монстром. И он прав. С инженерной точки зрения это довольно нелепо. Это конечный продукт нашего кредо «больше и лучше», которым мы руководствовались в последнее время. Большие самолеты, большие автомобили, большие заводы — лаборатории — школы — дома. Вы знаете, как это работает в вашей организации, — чем больше численность персонала, тем значительнее статус руководителя, и поэтому руководитель  набирает избыточное количество проектов и набирает дополнительных людей. На каждого честного администратора приходится дюжина создателей коллективов с большой численностью работающих. Эти создатели возглавляют коллективы, которые занимаются проектами лишь имеющими статус крупных.

Монтгомери невольно начал протестовать:

— Исследования и разработки — это не...

Нэгл оборвал его:

— Эта проблема существует у нас уже давно, но только в последнее десятилетие она ощущается так остро. Наша потребность в конструкторско-исследовательских работах стала более острой, чем когда-либо прежде, и мы пошли по пути увеличения числа таких организаций, чтобы получить требуемый результат. Но в результате пропорционально увеличилось и влияние всех присущих этим работам недостатков, которые всегда там были. Лучшие из нас осознали, что мы находимся в состоянии натурального голода по подлинным, новым базовым идеям. XB-91 — памятник этому голоду. Он был построен на основе гор собранных нами данных, но это не продукт изобретений и исследований.

— Нация сделала все возможное для содействия технологическому росту, — сказал Монтгомери. — Наши инженерные школы работают на пике возможностей.

Нэгл медленно улыбнулся, словно услышав от майора нечто забавное:

— Вы совершенно правы. Больше школ и больше инженеров, чем когда-либо прежде. Тем не менее, проблемы, связанные с XB-91, не решаются тем мышлением, которое в настоящее время правит бал в наших инженерных школах.

— Если это так, считаете ли вы сами школы ответственными за это?

— Нет, я не считаю, что школы несут основное бремя ответственности. Существует множество факторов, но далеко впереди стоит наша неверная оценка того, чего должно достичь государственное образование.

— Конечно, одна из его главных целей — создать адекватный корпус творческих инженеров!

Нэгл покачал головой:

— Нет, я считаю, что не это является главной его целью. Поясню. Но сначала небольшое отступление. Для того, чтобы понять неисправность любого механизма, лучше всего выяснить, а не был ли механизм изначально разработан для выполнения неисправной функции.

Школа это своеобразное учреждение. Даже его персонал считается общественной собственностью. Контроль, налагаемый сообществом на своих школьных учителей, долгое время был обычным источником юмора, но в этом нет ничего смешного для любого, кто когда-либо экспериментировал с тем, чтобы сделать школу чем-то иным, не во всем отвечающей строгим требованиям сообщества.

Образовательные системы всегда были источником общественной гордости, будь то в Риме четырнадцатого века, или в Париже, или в Лондоне, или в захолустных уголках, США. Новые достижения в области образования празднуются с большой помпой. На самом же деле, школа никогда не меняется. Его основная цель сегодня та же, что и тогда, когда египетские мальчики изучали Книгу мертвых, чтобы узнать, как должны действовать души умерших, чтобы обрести счастье.

Она, эта цель существовала в древних синагогах, военных казармах Спарты, гимназиях Афин, суровой дисциплине римских школ. Она была в церковных школах и университетах Средневековья, а также в наполеоновской Франции, где система была ориентирована на почитание нового императора, «данного Богом». Больно говорить, но та же основная цель существует и у нашей собственной нынешней системы образования.

Во все века существовала система образования, делающая человека неотъемлемой частью культуры современного ему общества — какую бы форму эта культура ни имела.

— Это звучит пока не очень зловеще, — сказал Монтгомери.

— Я не собирался пугать вас. Суждение по этому вопросу будет оставлено на ваше усмотрение. Но давайте рассмотрим систему в инженерных терминах:

Культура требует определенной минимальной степени стабильности для своего существования. Единообразие обычаев, мыслей и привычек способствует этой стабильности. Точно так же требуется строго сдерживать все слишком отличающееся от норм этой культуры. Оба этих элемента, единообразие и сдержанность, могут быть очень адекватно обеспечены воспитанием в Традициях Старейшин, путем распространения «Всего, что известно о Вселенной и Человеке» в шестнадцатом веке, или путем обобщения результатов большого сбора данных в «Руководстве по проектированию Крыльев» для авиационных инженеров.

Это представляет собой гомеостатический, саморегулирующийся процесс. Школа — это инструмент, предназначенный для его осуществления. Это термостат на плите, чтобы кастрюля не закипела.

— Если бы это было правдой, то деятельность школы была бы направлена на сохранение вещей такими, какие они есть, а не а то, чтобы стимулировать человека отважиться на поиски нового и неизвестного! — Возразил Монтгомери

— Вот именно, так оно и есть — подтвердил Нэгл. — Образовательная система осуществляет гомеостатический контроль над естественной предприимчивостью индивидуального человеческого разума, чтобы ограничивать его в соответствии с установленными шаблонами. Она сохраняет культурный идеал любой ценой посредством широко распространенной идеологической обработки определенной массы данных, которые в настоящее время принимаются за «истину». Это ее единственная функция.

— Я думаю, что это будет чрезвычайно трудно доказать.

— Напротив, это настолько очевидно, что не требует ничего большего, чем привлечь к этому внимание. Это более чем убедительно подтверждается тем фактом, что ни одна образовательная система никогда всерьез не  изучала, то что нужно было изучать в первую очередь: человеческий мозг. Огромный диапазон вариаций в человеческом сознании был принят во внимание только как нечто, что нужно сгладить, чтобы любая учебная программа, которая сейчас в моде, могла быть введена в человеческое сознание с минимальными усилиями. Никакой эффективной программы для изучения этих вариаций и использования их полезности так и не было создано. Серьезные люди время от времени задумывались над этой проблемой, но, похоже, они не осознавали, что система образования в принципе не способна делать ничего, кроме того, что она делает.

— Это звучит довольно грубо по отношению к преподавателям.

— Вовсе нет! Они выполняют функцию, возложенную обществом давным-давно, когда первые полдюжины семей собрались у общей пещеры и решили, что маленький Джо Неандерталец вырос из своих штанов, и кому-то придется научить его кое-чему. Так была создана первая школа. Сейчас существует много социальных гомеостатов вне семьи, но школа является первой и основной — а функция гомеостата состоит в том, чтобы сглаживать различия, не допускать сбоев — появления, если так можно выразиться, «выскочек».

Монтгомери рассмеялся:

— Я полагаю, что у каждого время от времени возникает такое чувство по поводу образования, хотя я еще не уверен, что ваше описание полностью точно. Однако я помню, что однажды видел в работе хитроумную машину для штамповки грецких орехов с фирменным знаком. Независимо от формы или размера ореха, он выскакивал из машины с таким же клеймом, что и все остальные. Я тогда подумал, что и школы тоже уже давно ставят одинаковые клейма.

Нэгл широко улыбнулся и кивнул:

— Они имеют дело с классами, а не с отдельными лицами, с материалами, которые нужно преподавать с получением согласия от учеников, а не с приглашением их к оригинальному мышлению. Теперь мы смеемся над маленьким Гениальным Джо, жившем давно, развитие которого сдерживал отсталый Маленький Красный Школьный дом, существовавший в те времена в прерии, смеемся над той школой. Мы не осознаем, что Маленький Красный Школьный дом [4] все еще с нами, хотя теперь в нем есть кондиционер и стеклянные кирпичи. Мы не осознаем, что открытия и изобретения — это деятельность, разрушающая культуру, а образование — это механизм сохранения культуры. Таким образом, по самой своей природе образование не может способствовать каким-либо жизненно важным, новым изменениям в любом аспекте нашей культуры. Это может только казаться так, чтобы сохранить устойчивую иллюзию прогресса, в то же время поддерживая гомеостаз культуры.

— И к чему все это ведет? — спросил Монтгомери.

— К вопросу о том, что происходит с работающей системой, когда настройка ее гомеостатического контроля слишком низка!

Монтгомери неловко поерзал. Он отказывался верить аргументам, которые предлагал Нэгл, но как их опровергнуть, он не знал и с опаской спросил:

— Я полагаю, что в таком случае огонь погаснет. Вы верите, что это уже произошло?

— Это происходит, — сказал Нэгл, — с пугающей скоростью. Образование подменяется обучением. Сбор данных занимает место исследований. Возможно, ни в один период нашей культуры не наблюдалось более оптимального баланса между «открытиями и изобретениями» и системой «образования», чем в последние тридцать лет девятнадцатого века и в первое десятилетие нынешнего. Образование было достаточно широко распространено, чтобы позволить стране размером с Соединенные Штаты функционировать как единое целое, и достаточно ограничено, чтобы не подавлять потрясающую деятельность людей типа Эдисона-Форда-Райта. Мы должны работать над восстановлением этого баланса.

Монтгомери покачал головой, не слишком энергично, учитывая необходимость не раздражать Нэгла и сказал:

— Культуры не могут быть статичными структурами, пытающимися избежать любых изменений, они не существуют долго, если это так. Чтобы существовать, культура должна быть энергичной, растущей сущностью. Наша именно такая — и, на мой взгляд, в этом огромная заслуга нашей системы образования. На каждое изобретение типа Эдисона, Форда или Райта у нас есть тысяча других, тихо сделанных в промышленных и университетских исследовательских центрах, и каждое по-своему так же важно. В конце концов, атомная бомба не вышла из чьей-то подвальной лаборатории!

— Нет — но это произошло только после того, как практически все задействованные гомеостатические силы были полностью скованы, скорее это можно отнести к исключениям. Вряд ли стоит говорить об исключениях их может найтись немало. — А вот о чем стоит говорить, так это о том, что ситуация, в которой мы находимся, производит XB-91 — и будет продолжать производить их, если не произойдет изменений. Мы должны решить основные проблемы умов, которые занимаются мышлением. Мы снабжаем их новейшими аэродинамическими трубами, все более сложными компьютерами.  Но это позволяет лишь уклониться, обогнуть проблему,  не решить ее.

Чтобы продвинуться в решении, мы должны выяснить природу и цели человеческого существа — вас и меня. Мы должны изучать наш внутренний мир. Это то, что наука, общество — вся наша культура с самого начала — боялись делать. Мы делаем вид, что занимаемся этим, снимая электроэнцефалограммы, анализируя компоненты крови и продукты желез. Но это тоже уклонение. Это ничего не говорит нам о том, кто такой человек и что он делает — и почему он это делает. — И вы упустили мою мысль о функции гомеостатического контроля. Они не обязательно препятствуют культурному росту. Они держат это в определенных рамках. Но контроль не следует путать с агентством, ответственным за рост. Это было бы все равно, что перепутать термостат с огнем!

Монтгомери почувствовал, как в нем нарастает гнев, но назвать причину гнева было затруднительно. Может она была в том, что у Нэгла был такой самоуверенный вид, как-будто у него есть ответы на все вопросы:

— Тогда какое агентство несет ответственность? 

— Ответ на этот вопрос, мой друг, — сказал Нэгл, — вы здесь должны найти самостоятельно, вы мне все равно бы не поверили, да и он слишком сложен для понимания.

— И, несмотря на все ваши возражения против школ, похоже, что вы создали еще одну.

— Наш институт называют школой, но это неправильно. Наша функция в первую очередь состоит в том, чтобы обратить вспять деятельность обычной школы. Вы могли бы — и совершенно правильно — сказать, что мы занимаемся деобразованием…

— Лишаете образования?

— Да. Это означает устранение гомеостатического контроля, налагаемого вашим образованием — в какой бы отрасли вы ни хотели его устранить — и из какого бы источника ни было получено ваше образование.

— Даже если бы я согласился с такой возможностью, это звучит слишком опасно — как для отдельного человека, так и для всего общества.

Взгляд Нэгла стал более серьезным:

— Я бы не хотел, чтобы у вас были какие-либо иллюзии на этот счет. Это может быть действительно очень опасно — для обеих сторон!

3

С таким выражением лица, как будто беседа уже зашла несколько дальше, чем ему хотелось, доктор Нэгл поднялся из-за стола:

— Я уверен, что вам было бы интересно увидеть некоторые из наших реальных процедур. Пойдемте.

Они вышли из кабинета и прошли по коридору, который вел мимо нескольких комнат. Монтгомери шел и мечтал: если он хорошо справится со своим заданием и подробно изложит сумасшедшие теории, на которых, очевидно, был основан Институт, то может зайти речь и о повышении.

Доктор Нэгл остановился, положив руку на дверную ручку:

— Это наш музыкальный класс. Мы зайдем на середине сеанса, но все будет в порядке, если мы не будем мешать исполнителю.

Монтгомери хотел было спросить, какая такая причина может быть для занятий музыкой в институте, предположительно посвященном передовым технологиям, но у него не было возможности. Волна звука обрушилась на них, когда Нэгл медленно открыл дверь. Монтгомери увидел огромную сцену, на которой играл симфонический оркестр, состоящий по меньшей мере из ста исполнителей. Нэгл поманил его вперед и закрыл дверь.

Музыка гремела, пела, лилась потоками мелодий, Монтгомери оглядывался по сторонам и у него было ощущение абсолютной нереальности происходящего. Огромная сцена, а комната была крошечной, и в ней находилось всего пятеро мужчин. Четверо из них сосредоточили свое внимание не на оркестре, а на пятом человеке, чья голова кивала и дергалась в такт музыке, — спина этого человека показалась Монтгомери странно знакомой.

— Садитесь, — прошептал Нэгл.

Монтгомери подвинулся, чтобы увидеть этого человека сбоку, и непроизвольно резко вдохнул. — Это был Норкросс, ведущий инженер-конструктор из Локхида, который первым сообщил Гандерсону об этом Институте. Монтгомери удивлялся, почему сейчас Норкросс оказался в центре внимания. Возможно, он был композитором, автором симфонии? Это казалось просто фантастическим. Монтгомери был уверен, что у Норкросса нет такого таланта.

Эти мысли мелькали в голове у майора, но музыка брала свое и он откинулся назад, отдаваясь струящемуся теплу музыки. Не будучи ее знатоком, Монтгомери не мог оценить, хорошо это или нет. Но звучало здорово. Когда оркестр набрал почти бешеный темп, в комнату вошли Сорен Гандерсон и доктор Кеннет Беркли.

Лицо Норкросса покрылось испариной. Его руки отбивали такт, как будто он сам дирижировал оркестром. Затем с торжествующим грохотом представление подошло к концу.

Норкросс опустился в кресло, вытянул ноги и устало обмахнул лицо. Четверо других мужчин собрались вокруг и хлопали его по плечам, сердечно поздравляли.

— Боже, я не думал, что когда-нибудь справлюсь с этой последней частью! — воскликнул Норкросс. — Мне показалось, что я откусил немного больше, чем смогу прожевать.

Монтгомери его не слушал, то что происходило не укладывалось у него в голове. — Сцена внезапно погрузилась во тьму, а оркестр исчез, как будто его и не было вовсе, исчезла и сцена, стал виден какой-то ящик у стены маленькой комнаты.

Пока Монтгомери стоял ошеломленный произошедшим, Норкросс обернулся и, заметив Гандерсона, вскочил на ноги и бросился к нему с протянутой рукой:

— Сорен! В конце концов, ты сделал это! Я так и думал, что ты когда-нибудь решишься и покинешь эту фабрику воздушных змеев. Как тебе понравилась моя музыка? Хочешь верь, хочешь нет, но полгода назад я не мог играть даже в жестяной свисток.

Гандерсон тепло взял друга за руку:

— Я не музыкант, но, по мне так, это звучало замечательно. Я понятия не имел, что ты увлекаешься композицией. И я ожидал, что ты будешь тратить все время на анализ напряжений и показатели загрузки двигателя. Откуда взялась музыка?

Монтгомери прервал его прежде, чем Норкросс успел что-либо ответить. Медленное чувство ужаса ползло по его спине:

— Что случилось с оркестром? 

Было такое впечатление что он пошутил, — все мужчины Института рассмеялись. Доктор Нэгл, смеясь, поднял руку и указал на ящик:

— Я думаю, нам лучше просветить наших гостей, прежде чем вы лопните от смеха. Оркестра, конечно, не было. То, что вы видите, — это всего лишь теневой ящик, в котором проекции ума ученика становятся видимыми и слышимыми. Возможно, вы не заметили маленького головного убора, который был на мистере Норкроссе, но через него импульсы произведения, возникшего в его голове, передавались механизму теневого ящика и становились заметными для всех в комнате.

— Ты хочешь сказать, что сочинял музыку и воображал движения оркестра, импровизируя! — недоверчиво воскликнул Гандерсон.

Норкросс кивнул:

— Поначалу это трудно, но ты можешь этому научиться. Надеюсь, что сделана хорошая запись. Я хочу, чтобы моя жена услышала ее. Это, пожалуй, лучшее, что я когда-либо создавал.

Монтгомери почувствовал, что вся нереальность ситуации достигла своего апогея. Через мгновение кто-нибудь не выдержит и разоблачит этот трюк. Конечно теневой ящик должен быть чем-то вроде телевизора. Скорее всего это так. Никто не мог сделать то, что было заявлено. В любом случае, не Мартин Норкросс, авиаинженер и конструктор.

Все уже начали выходить из комнаты, когда Нэгл снова заговорил:

— Если кто-то из вас все еще сомневается в оправданности наличия музыкального отделения в инженерной школе, позвольте мне заверить вас, что то, что вы только что видели и слышали, является очень полезным умственным упражнением. Оно пригодится, когда вы будете совершенствоваться и в области технических наук. Вы можете сами оценить количество факторов, которые необходимо координировать, которыми нужно управлять и постоянно держать под абсолютным контролем при создании музыкального произведения. Это отличная инженерная практика!

Они вошли в соседнюю комнату, в которой было с дюжину кресел, а одна стена напоминала классную доску, за исключением того, что она была гладкой молочно-белой. По просьбе Нэгла Норкросс надел еще одну гарнитуру. Это была узкая полоска, которая зажимала пару тонких электродов над его ушами.

— Покажите нам решение задачи по проектированию электронного устройства, — предложил доктор Нэгл.

Норкросс просмотрел несколько листов в блокноте:

— Так… проектируется бортовой радар. Расстояние пятьдесят километров…

Почти сразу же на белой стене начала появляться схема. Сначала довольно простая, она усложнялась с поразительной быстротой. Рядом с чертежом появились электрические и механические характеристики. Менее чем за десять минут работа была завершена и Норкросс снял наушники:

— Я думаю, что это сработает, но гарантии на сто процентов нет.

— Это сработает, — уверенно сказал Нэгл. Он повернулся к остальным. — Между прочим, все,  чему вы были свидетелями, является частью выпускных экзаменов мистера Норкросса. Эту процедуру проходят все наши студенты, перед тем как покинуть наш Институт.

Монтгомери смотрел на стену все с тем же чувством нереальности всего происходящего. Он прикоснулся пальцем к гладкой, стеклянной поверхности. Все изображенное находилось не на поверхности.

— Мы фиксируем все фотографируя, — пояснил Нэгл. — За исключением тех случаев, когда это просто тренировка, результаты которой ученик не желает сохранять. Однако чаще для тренировки применяется вот такая трехмерная коробка.

Он прошел в дальний конец комнаты, отодвинул от стены полутораметровый куб на роликах и нажал кнопку сбоку. — Куб внутри засветился.

— Не могли бы вы продемонстрировать? — обратился он Норкроссу. Тот подключил свою гарнитуру к боковой панели у нижнего края куба. Почти мгновенно внутри куба появился маленький серебристый самолетик. Самолет маневрировал, как в настоящем полете, пикировал, набирал высоту, катился по взлетной полосе.

— Не хотите попробовать? — кивнув на Норкросса, предложил Нэгл Гандерсону.

Усмехнувшись слегка нервно, инженер взял у Норкросса наушники, подогнал их к своей голове и уставился в теперь уже пустую внутренность куба:

— Что мне делать? 

— Создайте копию своего XB-91 и проведите ее через все этапы полета, — предложил Нэгл.

Медленно начали появляться нечеткие, очень асимметричные очертания Девяносто первого. Гандерсон нервно рассмеялся над своим собственным творением:

— Больше похоже на корабль-призрак Древнего Морехода. Что, черт возьми, случилось с двигателями на правом крыле? Они не работают.

— Разверните самолет, — предложил Норкросс.

Модель неуклюже повернулась вокруг своей оси, хвост при этом исчез. Гандерсон восстановил его. Теперь не работали двигатели левого крыла.

— Не могу справиться, — пожаловался Гандерсон, чувствуя, что пот выступил у него на лбу от напряжения, вызванного сохранением образа.

— Это намного лучше, чем то, как большинство из нас делает в первый раз, — сказал Норкросс. — Мы, инженеры, гордимся своими визуальными способностями. Они весьма важны для нас.

Гандерсон с несчастным видом покачал головой и снял головной убор. Он протянул его Монтгомери:

— Попытай счастья, Юджин. Посмотрим, сможешь ли ты изобразить Девяносто первый, в комплекте с крыльями и хвостом.

Монтгомери почувствовал, что не смог бы взять наушники, даже если бы от этого зависела его жизнь:

— Нет, — сказал он хриплым голосом. — Я не собираюсь выставлять свое невежество на всеобщее обозрение.

Нэгл, глянув на майора, а затем за окно, предложил:

— Ладно, ребята, на сегодня хватит. Вам предстоит увидеть и узнать еще многое, а дело уже идет к вечеру, поэтому давайте продолжим завтра с утра.


Всю дорогу обратно в отель Монтгомери, потрясенный увиденным, проклинал свой детский страх, который помешал ему принять гарнитуру куба-визуализатора. 

А Нэгл ведь уловил этот страх и, видимо, чтобы избавить его от смущения, сменил тему разговора, прежде чем кто-нибудь еще успел что-нибудь сказать. — Подумал Монтгомери. И от этой мысли раздражение его стало еще сильнее. Необходимость сделать телефонный отчет Доджу была еще одним источником острого раздражения. Монтгомери отложил звонок до окончания ужина, а затем решил, что полковник вполне может обойтись без его доклада.

Он долго гулял по пляжу и сидел на камнях, пока не стемнело. Затем, постепенно, словно осмеливаясь заглянуть через щель двери в какой-то чулан с кошмарами, он позволил себе обдумать то, что видел в Институте днем. Хотелось отмахнуться от всего этого как от обмана и мистификации, но так просто это не пройдет. Норкросс казался совершенно честным в своей части демонстрации. Монтгомери не мог понять, как его могли обмануть. И не было никакой очевидной цели в таком обмане.

Единственным разумным предположением было то, что инженер был наделен каким-то образом почти сверхчеловеческими способностями во время своего выступления. Но Монтгомери не был готов принять такой ответ без борьбы.

Когда он вернулся в отель, его ждал звонок от Доджа. Тогда Монтгомери пожалел, что не верит в сверхспособности Норкросса. Если бы он высказал такое предположение, его рассказ звучал хотя бы наполовину разумно. Полковник при этом конечно подумал бы, что он сошел с ума. Нет такое говорить не стоит, но и правды тоже не скажешь, все равно не поверит.

Но Доджа больше всего интересовало, примут Монтгомери или нет.

— Я почти уверен, что они меня примут, — сказал майор. — Нэгл вел себя так, как будто этот вопрос уже решен.

— Ты видел что-нибудь, что дало бы тебе представление о том, что там происходит?

— Нет. У меня был только очень долгий разговор с Нэглом. Похоже, у него какая-то фобия против школ. По-видимому, если бы мы сожгли все здания всех учебных заведений и уволили всех учителей и профессоров, все было бы так как нужно, по его мнению.

Полковник хмыкнул:

— Так примерно и думает Спиндем. Я серьезно подумываю о том, чтобы направить его туда в помощь тебе. Нам позарез нужно знать, как им удается заманивать наши лучшие военные кадры, лучшие умы. У них, должно быть, есть для этого какой-то трюк.

— Я постараюсь выяснить, сэр, и буду держать вас в курсе, — сказал Монтгомери.

Он повесил трубку, надеясь, что сможет найти ответ до того, как Додж отправит Спиндема. Присутствие этого персонажа переносить ему совсем не хотелось.

На следующее утро, как только он появился в Институте, его представили консультанту Дону Вульфу. Вульф был намного моложе Нэгла или Беркли, но он излучал ту же спокойную уверенность в том, что знает, о чем идет речь. Это раздражало Монтгомери, но он надеялся, что сможет продолжать держать раздражение под контролем и не дать себя вышвырнуть преждевременно. Он заставил себя внимательно слушать.

— Доктор Нэгл вкратце рассказал мне о том, что он обсуждал с вами вчера, — сказал Вульф. — Если у вас нет каких-либо вопросов, мы перейдем к вопросу о том, как производится обучение.

— Единственный вопрос в том, примут ли меня сюда или нет, — сказал Монтгомери.

Вульф улыбнулся:

— Очевидно, доктор Нэгл забыл упомянуть, что вы сами решаете это. Довольно много людей, решают не связываться с нами — после того, как они увидят то, что я собираюсь показать вам сегодня!

Они вышли из офиса и направились через двор к другому зданию. Войдя внутрь, они прошли в небольшую комнату, вдоль стен которой с одной стороны стояли панели с каким-то электронным оборудованием. Стены комнаты были покрыты приятного цвета звуконепроницаемой изоляцией. Обстановка состояла из пары мягких кресел, стола и дивана.

Вульф приглашающе показал на кресло и, указав на панели, сказал:

— Это Зеркало, иногда ласково называемое членами Института Нэнси Немезидой или Минни Монстром. В любом случае, вам придется его пройти, если вы хотите присоединиться к нам.

—Что оно делает? — спросил Монтгомери.

— Как и положено зеркалу, оно предлагает вам взглянуть на себя.

Монтгомери нахмурился:

— Кажется, в этом нет особого смысла.

— Поначалу это не имеет особого смысла для большинства людей, которые приходят сюда. Ведь они никогда этого не делали, в том числе и вы. Более того, вас всю жизнь предостерегали от этого. Когда вы пошли в школу, вам дали тест на IQ и повесили на вас ярлык, который учили никогда не подвергать сомнению. Вы были глупы, посредственны или гениальны, и вы абсолютно ничего не могли с этим поделать, если ваша категория была ниже, чем вам хотелось бы. Ваше внимание было направлено на внешний мир, как он был вам описан. И от вас требовалось согласие с этим описанием. Если вы не видели покачивания там, где были описаны покачивания, вы быстро приучались соглашаться с тем, что это были покачивания, потому что видели примеры, как на несогласных с тем, что это именно покачивания, навешивался ярлык — «академическая неуспеваемость». Ввиду всего этого,  через некоторое время, вы были более чем готовы согласиться, что лучше не пытаться заглянуть в эту запечатанную коробку, которую вы носите на верхней части позвоночника. Это почти универсальное явление, с которым мы сталкиваемся.

— А теперь меня приглашают заглянуть в коробку, не так ли? — Монтгомери с сомнением посмотрел на панели Зеркала. — Механическая психоаналитик Нэнси!

Вульф улыбнулся:

— Да, до вас ее тоже так называли. Но это название совершенно неточно с точки зрения функции. Машина не делает ничего, чтобы интерпретировать вас для себя. Она ничего вам не говорит и не дает советов о том, как адаптироваться и лучше ладить в этом мире. Она не делает абсолютно ничего, только отражает (в большей или меньшей степени) вашу сущность, чтобы вы могли наблюдать и делать свои собственные выводы. В машину встроена только одна функция управления  — и это совершенно необходимо. Степень отражения можно задать заранее, но он также автоматически регулируется вашим собственным уровнем страха.

— Страха!

— Да. Выполняя указание Сократа, вы обнаружите, что довольно страшно пытаться познать самого себя. Поэтому вместо того, чтобы сначала увидеть полный, беспрепятственный обзор, необходимо, так сказать, взглянуть в замочную скважину. Взгляните мельком на один аспект себя, переварите это и научитесь жить с этим, прежде чем расширять кругозор.

—Я не понимаю, почему в этом должен быть какой-то страх — если человек не совершал в прошлом преступления, с чем он может бояться столкнуться.

— Не нужно ничего столь мелодраматичного, как преступные деяния. Бояться можно многого. Вот вам несколько примеров: 

Общеизвестный, публично признанный факт, что человек использует двадцать или менее процентов имеющихся у него умственных способностей. К этому относятся довольно печально, прищелкивая языками говоря, какой это позор и расточительство, — но любые усилия по увеличению этого процента встречаются со страхом и яростью. 

А возьмите психоанализ. Ведь это просто смешно. — Из-за страха разобраться, в чем настоящая причина, свои недостатки объясняют жестокостью и недостаточным уходом в детстве.

Именно из-за страха у человека существует такое негативное отношение к исследованию своей личности даже с целью увеличению ее возможностей. Такая работа, чтобы быть эффективной, требует подлинной самооценки, а это просто слишком болезненно. И происходит отторжение: 

«— Нет, спасибо, я еще не сошел с ума. С моим мозгом все в порядке!».

Основная причина такой реакции кроется в принципиальном недостатке ортодоксальной психиатрии,  когда один человек оценивает другого человека и пытается справиться со взрывоопасными силами человеческого достоинства. Это нельзя назвать адекватным подходом. У Зеркала нет такого недостатка. Оно позволяет вам спросить: «кто я такой? Что я делаю? Что я знаю?». И дает вам идеальный, неискаженный ответ, даже не так — вы сами даете себе ответ. Однако это очень крепкий напиток, весьма болезненная вещь. Полную, истинную картину своего внутреннего «Я» редко кто может воспринять без вреда для своего психического здоровья. Вот почему мы начинаем со взгляда из отверстия замочной скважины и постепенно расширяем обзор.

— Мне все еще кажется, что я не улавливаю связи между всем этим и способностью инженера построить лучший самолет — что было первоначальным стимулом, который привел большинство из нас сюда.

— Это недолго будет оставаться для вас тайной, — сказал Вульф. — Вы изучите десять тысяч соглашений, которые вы заключили со своими профессорами и другими инженерами, о том, что путь, которым все идут, — правильный. Вы изучите десять тысяч заключенных вами соглашений с самим собой о том, что ваших способностей недостаточно для выполнения стоящей перед вами работы. Один за другим вы изучите каждый из этих крошечных гомеостатов, которые сейчас контролируют ваше мышление, и решите, стоит ли его сохранять. Каждое самоуничижение, каждое принятие чужого решения проблемы без проработки, без проверки его правильности вами самим — это такой гомеостат. Некоторые из них вы сохраните. Большинство из них вы выбросите и удивитесь, зачем вы вообще взвалили их на себя! 

Монтгомери подумал, что все услышанное выглядит самой невероятной грудой обмана, лапшой, которую зачем-то вешают ему на уши. И если бы не демонстрации Норкросса, которые еще предстояло объяснить, он бы сейчас сдался и позвал Доджа, чтобы тот пришел и навел здесь порядок.

Он с некоторым страхом посмотрел на панели Зеркала, когда Вульф поднялся и начал манипулировать там кнопками управления — это был не тот страх, о котором говорил Вульф, однако это был страх перед тем, как далеко он может зайти с этим механическим гипнотическо-психоаналитическим устройством, не рискуя навредить своему собственному мозгу. Теперь он жалел, что сюда не приехал Спиндем, конечно, очень неприятный человек, но как бы сейчас пригодился его совет. — Совет опытного психиатра был бы ценным и, возможно, помог защититься.

Вульф протягивал маленький головной убор, похожий на те наушники, которые Монтгомери уже видел:

— Вы можете попробовать, если хотите. Работайте с Зеркалом столько, сколько нужно. Но можете отказаться, уйти и забыть все, что здесь слышали.

Лицо Монтгомери стало влажным. Перед ним стоял нелегкий выбор. Но все-таки перевесила мысль о Додже и возможном повышении, которое могло последовать, если расследование будет полным, и он сказал:

— Я попробую, что мне делать?

— Просто наденьте это и успокойтесь. Вы можете лечь или сесть в мягкое кресло. Когда закончите, снимите наушники и цепи Зеркала автоматически отключатся.

Вульф помог подогнать гарнитуру по голове Монтгомери. Майор сел в кресло, откинулся на спинку и, подождав немного, произнес:

— Ничего не происходит. Должно быть, что-то не так.

Вульф улыбнулся:

— Не волнуйтесь, все работает, все в порядке. Зайдите в офис, если конечно захотите, когда закончите.

Вульф вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Монтгомери сидел в кресле, мысленно ругая себя последними словами. — Как его вообще угораздило в это вляпаться?

4

Он напряженно сидел по меньшей мере пять минут, сжимая кулаки и ожидая появления внутри себя каких-нибудь проявлений работы аппарата. Когда по прошествии этого времени ничего не произошло, он слегка расслабился. Похоже, на него не действует гипноз этого механизма, как на многих остальных, — попытка убедить его, что он пятизвездочный гений, непонятый и неоцененный, явно сорвалась. И как долго ему еще здесь сидеть, прежде чем вернуться в отель и доложить Доджу? — подумал он.

Конечно, если пойти на встречу своим желаниям, то он никогда бы не стал отчитываться перед Доджем — никогда больше. Додж это административный болтун, который совершенно не разбирается в исследовательских процессах, которые он обязан курировать. Для него важнее, чтобы шестой двоюродный брат сенатора Грэма оставался в должности директора, которой он соответствовал с трудом, чем найти способ уменьшить размер XB-91.

Но, с другой стороны, его собственное положение не так уж сильно отличалось. Он считал, что оно лучше, чем у инженеров, выполняющих фактическую работу. Но на самом деле он был немногим больше, чем просто рассыльный с золотыми эполетами. — Он резко сел. Что, черт возьми, происходит? Что это за мысли? Ведь он занимает важный пост — очень важный пост. Без его координирующих усилий XB-91, по крайней мере, еще год не был бы построен. Рядовому инженеру требовалось умение делать расчеты, но ему, на его посту, кроме этого, кроме умения разбираться в технике требовалось обладание и административными качествами. — Мысли Монтгомери на мгновение утонули в водовороте замешательства. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, цепляясь за единственно правильную концепцию, что его роль в качестве офицера связи при строительстве XB-91 была ключевой, весьма способствующей успеху. Он должен был цепляться за эту идею. Это внезапно приобрело огромное значение.

А потом все исчезло. Вихрь паники в голове. Он чувствовал себя так, словно пытался поднять что-то давно потерянное и вдруг увиденное. Но оно исчезло, и он увидел то, что появилось:

Он был не просто таким, как Додж, он был еще хуже. Он притворялся инженером. Додж не стал притворяться.

У него была степень инженера, но он не был инженером. Он никогда им не был. Он знал формулы и мог найти что-то в справочниках, но новая, сложная проблема, которая не имела решения в справочнике, повергала его в панику. Никто из таких как он, которые объясняли настоящим инженерам, что тем нужно делать, не смог бы выполнить эту работу самостоятельно, если бы она была передана им.

Да, рядовому инженеру требовалось умение делать расчеты, но ему, на его посту, кроме этого, кроме умения разбираться в технике требовалось обладание и административными качествами, — и он гордился этим всегда. Это было все, что у него когда-либо было. — А теперь у него не было даже этого, стало видно, что это он подсознательно заставлял себя никогда не признавать раньше тот факт, что он был фальшивкой, фальшивкой, совершенно фальшивым фасадом, скрывающим невыносимую некомпетентность. Он наклонился вперед, закрыл лицо руками и заплакал.

Паника утихла, и наружу медленно просачивался все нарастающий гнев. Он посмотрел на панели Зеркала, осознав, что машина имеет отношение к этому болезненному, пронзительному узнаванию себя, которое пришло к нему. Он почувствовал давление гарнитуры на свой череп и, сорвав ее одним движением, швырнул в панель, разбив метровое лицо и разломав наушники. Полетели осколки, но гнев не утих, и ему захотелось разнести по кирпичику весь Институт. Но Додж сделает это лучше, подумал он с некоторым удовлетворением. Он, Додж и Спиндем — они действительно разнесут это место на части, когда придет время.

Майор тихо вышел из комнаты, никого не встретив, покинул территорию и сел в свою машину. Вернувшись в отель, немедленно позвонил полковнику Доджу. Соединение произошло мгновенно.

— Монтгомери, — назвался он. Был задействован шифратор, и разговор продолжился:

— Сегодня я впервые заглянул внутрь. Я думаю, что Спиндем должен прибыть сюда немедленно.

— Минутку, я хочу, чтобы доктор это услышал.

Раздался щелчок и мгновение тишины, затем Додж попросил майора продолжать.

— У них есть машина, — сказал Монтгомери. — Нечто изобретенное явно по заказу Инквизиции. Я вынужден был сбежать от этого монстра. Мне казалось, что я схожу с ума. Я готов поспорить, что многие отсюда угодили прямо в сумасшедший дом.

— Но как это работает? — спросил доктор Спиндем.

Внезапно Монтгомери пожалел, что позвонил. Он чувствовал, что гнев иссяк и больше говорить об этом нет сил, и устало ответил:

— Я не знаю. Это просто овладевает вашим разумом, и внезапно вы убеждаетесь, что все, что вы когда-либо делали, было неправильным, и в вас самих нет ничего правильного.

— Ты собираешься вернуться туда? — спросил полковник Додж.

— Не делайте этого! — воскликнул Спиндем. — Я выезжаю завтра и ничего не предпринимайте, пока я не приеду. От этого может зависеть ваше психическое здоровье.

— Не волнуйтесь, — сказал Монтгомери. — Я больше ни за какие коврижки не буду совать голову в эту петлю. 

Он спустился на пляж, лучи послеполуденного солнца ласкали глаз, и вдруг его затрясло до дрожи. Он бросал камешки в морских чаек, кружащихся над скалами, с силой топал ногами по песку, но дрожь в мышцах не унималась.

Значит, на самом деле он не был настоящим инженером! Значит он всегда делал из себя большую шишку, чтобы скрыть это! Какое это имеет значение? Ведь работа, которую он выполнял, была полезной. — Убеждал он себя

Но все было бесполезно. Он рухнул на камень и позволил дрожи овладеть им. Он обманывал себя. Вот в чем заключалась проблема. Он обманывал себя — а теперь больше не мог обманывать себя. Вся его вера в себя, все, что поддерживало его в жизни, исчезло. Может быть, все оно было безосновательно и фальшиво, но было неправильно вот так безжалостно его раздевать.

Теперь он больше не сможет прийти на совещание и держать голову высоко, считая себя равным тем кто сидит по другую сторону стола. Он никогда не был им равным, но у него была иллюзия, что он их даже превосходит. Теперь он вообще больше не мог работать.

Его рука ухватилась за стебель сорняка и лениво провела им по песку. Образовалось изображение секции крыла, странно неправильной секции крыла, которая вызвала бы смех в любой инженерной группе. Но законы воздушного потока и подъемной силы были не совсем такими же на высоте двадцать одной тысячи метров, как на уровне моря. Его секция могла бы улучшить характеристики Девяносто первого на двадцать процентов. Он был в этом уверен. Почему он никогда не пытался проверить это? Ведь он чувствовал, что это нужно сделать, и в разговоре с Неглом даже утверждал, что он провел проверку, но ничего не получилось.

Он совсем не понимал теперь свое поведение. Может быть, правда заключалась в том, что он не хотел сталкиваться с возможностью насмешек за свое неортодоксальное инженерное решение, и убедил себя, что это идея  дикая, не имеющая никаких достоинств? У него не было ответа на этот вопрос.

И как теперь жить? Институт забрал у него веру в себя и возможность работать, но возможно Институт и сможет вернуть ему все это обратно? Ведь это шанс. Он должен вновь встретиться с Вульфом в Институте. Другого пути нет.

Было уже поздно, когда он добрался до Института, но дон Вулф все еще был в своем кабинете. — Я ожидал, что вы вернетесь сегодня, — сказал он. — Вы повергли нас в настоящий шок, когда мы увидели запись вашего опыта с Зеркалом сегодня утром. Ваш уровень терпимости к страху выше, чем мы видели до сих пор. У вас больше мужества, способности честно взглянуть на себя, чем у кого-либо, кто прошел через это до вас. Обычно требуется неделя или две, чтобы осознать столько, сколько вы получили за час.

— Полагаю, я должен быть рад, — саркастически сказал Монтгомери. — Я хочу вернуть то, что у меня было раньше. Может, я и был неудачником, но, по крайней мере, я справлялся со своей работой. Вы отняли у меня эту способность. Вы должны вернуть ее!

Вульф очень медленно покачал головой и слабо улыбнулся:

— В Зеркале заложен фундаментальный принцип, — он поддерживает изображение, но не заставляет вас смотреть. Вы не видите ничего, кроме того, что хотите видеть. Сейчас для вас есть только один выход: вернитесь назад, посмотрите еще раз и спросите себя, почему вы должны были довольствоваться характером фальшивой большой шишки вместо того, чтобы быть самостоятельной продуктивной личностью.

Монтгомери и собирался это сделать. Зеркало обладало гипнотическим (а может наркотическим?) эффектом. Он должен вернуться, пресмыкаясь, и посмотреть, есть ли какой-нибудь ответ на вопрос способен ли он быть честным инженером, а не прикрываться мундиром.

Дон Вульф проводил его в комнату с Зеркалом, там все разрушения, произведенные Монтгомери в припадке ярости, были устранены и Вульф, не сказав об этом ни слова, спросил:

— Я собираюсь подождать вас в своем кабинете. Зайдете, когда закончите?

Монтгомери машинально кивнул, словно в оцепенении. Его руки слегка дрожали, когда он сел и надел гарнитуру. Как наркоман, подумал он. Ты ненавидишь эту дрянь и не можешь оставить ее в покое.

Вульф некоторое время наблюдал за ним, озабоченно нахмурившись:

— Я могу немного уменьшить уровень страха, если хотите. Поскольку ваша собственная точка восприятия так высока, вам может будет легче…

Монтгомери отмахнулся от него:

— Оставь все как есть. Я хочу знать, что происходит — я должен это выяснить.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, когда Вульф закрыл за собой дверь. Чувство покоя и безмятежности начало наполнять его, и он подумал, что не должен был убегать утром, срываясь в гневе, как он это сделал, а должен был разобраться во всем этом тогда.

Однако было странно, что теперь, после той первоначальной паники, он был даже рад, что осознал фальшь, которой была пронизана вся его карьера.  Он испытывал облегчение, ведь каждый раз, отправляясь на инженерные совещания, он испытывал страх совершить какой-нибудь ляп, который вызовет смех у инженеров. Половина мышц его тела сохраняла мучительное напряжение в ожидании этого. И он гордился тем, с каким изнеможением покидал эти встречи. Он приходил домой, плюхался на диван в конце дня и рассказывал Хелен, какой тяжелый у него был сегодня день.

Он начал смеяться, сначала медленным смешком, который быстро перерос в почти неконтролируемые спазмы, граничащие с истерикой, когда он полностью увидел всю нелепость этой «тяжелой жизни».

Постепенно смех стих. И паника вернулась. Не такой сильная, как в первый раз, но она была. Он почувствовал себя беспомощным и одиноким. Можно было посмеяться над собой за то, что он вел себя как дурак, но это не меняло того факта, что он делал все, что мог в тех обстоятельствах. Он был некомпетентен. Он никогда не смог бы стать инженером, как Сорен Гандерсон, даже если бы признал, что он дурак-дураком. Ничто не могло изменить реальную картину его неадекватности.

«Но почему?» — спросил он себя. Паника, казалось, немного замерла и потеряла часть своей ярости, когда он исследовал черный экран, где скрывались его тени. Он не был идиотом. Еще в школе его пометили, как и сказал Вульф. Они провели ему тест на уровень интеллекта и прикрепили этикетку. Но этот IQ был очень большим, гораздо выше среднего. И несмотря на это, он был полным неудачником. Или, может быть, из-за этого? Он задумался. Когда-то он испытывал жалость к тем, у кого IQ был намного ниже его. Но теперь они были более успешными чем он. Он вспомнил, что было проведено исследование о неудачниках с высоким уровнем интеллекта, изучался вопрос о причинах этих неудач. Ему было интересно, что выяснили исследователи. Вероятно, ничего.

Человек должен уметь отвечать на свои собственные вопросы, но, насколько он мог видеть, ответа не было видно.

Он старался все делать правильно в школе, с первого и до последнего дня. Высшие награды, на всем протяжении. Они одобрительно гладили его по голове, как будто он был домашним щенком. В школе его, как любимчика учителей, недолюбливали.

Гомеостатический контроль, сказал доктор Нэгл. Что это вообще значит? Какие меры контроля он согласился принять в школьные годы? В этой концепции не было никакого смысла.

Он задохнулся от внезапной беспомощности, как будто черный поток хлынул на него, он сидел прикованный, не в силах пошевелиться. Черные волны захлестывали его. Его тело напряглось вверх, словно в поисках воздуха, затем он рухнул перед потоком, бормоча и всхлипывая от ужаса.

Он не знал, как долго пролежал так. Казалось, прошла целая вечность, пока в ушах у него стоял шепот листьев, а перед глазами мелькали страницы с яркими краями. Листы календаря всех дней и страницы всех им прочитанных книг. — Но это было совершенно безумно. В школе не было этого ужаса. Там было тепло и дружелюбно и учителя закрепили в его сознании каждый из десяти тысяч крошечных гомеостатов, чтобы он никогда не выходил за общепризнанные рамки. Он был любимчиком учителей с IQ гения.

И за то, что он осмелился заглянуть за их профессиональные улыбки и понаблюдать за маленькими машинами, которые они прикрепили к его коре головного мозга, они потрясли сейчас его этим ужасом.

Он не мог этого вынести. Он кричал, чтобы они прекратили. Он обещал, что больше не будет смотреть в Зеркало. Будет верить, что они любят его, и никому не расскажет о маленьких машинах в своем уме.

Черные волны отступили. Он сел, весь мокрый от пота. Капли упали с его подбородка на рубашку спереди. Он ошеломленно открыл глаза и взглянул на панели Зеркала. «Я схожу с ума», — тупо подумал он. — « Машина сводит меня с ума — Нэгл, Беркли и Вульф выяснили, зачем я здесь. Вот и все. Они знали, кто я такой и что Додж послал меня. Я был дураком, думая, что они так легко меня впустят. Они настроили машину так, чтобы она сделала из меня болтливого идиота, и когда они закончат с ним, никто не поверит ни единому его слову об Институте».

Он уставился на панели. Если бы он только мог дотянуться туда и разбить что-нибудь, чтобы выключить его. Но он не мог встать. Все его силы иссякли. Может быть сможет, через минуту — если просто посидит здесь, ни о чем не думая.

Он смутно припомнил, как Вульф сказал, что все, что ему нужно сделать, это снять головной убор, и машина выключится. Эта мысль снова повергла его в панику. И он не стал этого делать. Он должен выяснить, а вдруг Зеркало все-таки сможет вернуть ему веру в себя, пусть для этого придется здесь сидеть вечно. Он не мог удержаться от мыслей. Он не мог отделаться от мысли, что что-то пошло не так. Что-то ужасно неправильное произошло где-то в его жизни. Он должен был выйти из школы компетентным и способным — а он вышел неудачником. Не имело значения, чья это была вина. Важно было то, почему это произошло. Он делал все, что они ему говорили. Все до единой вещи.

Он даже позволил им приглушить его восхищение новыми мирами, его желание изучить их, изучить астрономию, геометрию и алгебру. Он кое-что знал об этих науках до того как пришел в среднюю школу и ожидал, что это будет открытием двери в яркие, новые миры.

Но маленький, похожий на мышь мистер Карлинг смотрел на это иначе. Для него в этом не было никакой тайны или магии. Как только занятия в школе заканчивались, он переодевался в хороший коричневый костюм и отправлялся продавать готовые костюмы мужской одежды. Иногда он даже во время урока показывал образцы костюмов одному из других учителей.

Юджин Монтгомери успешно решал элементарные задачи, даваемые мистером Карлингом, и все время получал одни пятерки. Эти задачи не имели никакого отношения к миру абстрактной красоты и света, который ему виделся до встречи с мистером Карлингом. Мистер Карлинг убедил его в том, что польза от математики только в том, чтобы производителю узнать, сколько совков для мусора он может выдавить из определенного количества листового металла, и нефтяным компаниям узнать, сколько судов им понадобится, чтобы перевезти столько-то нефти через океан. И Монтгомери отказался от желания познать мир абстрактной красоты и света.

Мистеру Понду, учителю физики не нравился беспорядок в физической лаборатории — поэтому во время курса не было никаких лабораторных работ.

Мисс Томпсон, не могла объяснить, зачем нужно составлять схемы английских предложений, но для нее он послушно это делал.

Профессор Адамс постоянно прерывал свои лекции по статике замечаниями о высокой ответственности инженера по отношению к своей профессии и следил за тем, чтобы решались только стандартные задачи. 

К каждому из них он приспосабливался сам. Они изливали все свое видение мира в лекциях и текстах. Он вернул его им таким же на экзаменах и чтениях. И они похвалили его за высокую ученость.

И никто никогда не спрашивал: «У тебя есть идея получше этой, Юджин Монтгомери?»

Никто никогда не спрашивал, есть ли у него вообще какие-нибудь идеи. Казалось, это не имело значения. До тех пор, пока он мог функционировать как ментальная кирпичная стена, отражая все, что они выдавали, этого было достаточно.

Но это было приятно — тепло, дружелюбно и приятно. Он помнил те годы как лучшие в своей жизни. Там не было никакого ужаса. Это было бы абсурдно. — Теперь же медленные, темные волны страха плескались на краю его сознания. И он знал, почему это было так — да, потому что он осмеливался оценивать то, как его учили. Темные, плещущиеся волны были альтернативой послушному повиновению и поглощению всего, чему его учили. Он бы заставил себя пропускать поучения учителей мимо ушей в те школьные годы, если бы осмелился позволить себе думать, что мистер Карлинг был старым дураком, глухим, немым и слепым к чуду прекрасной науки, которую он убивал. В их классе, возможно, нашлась бы дюжина человек, которые по достоинству оценили бы свет и красоту математики, если бы им эту красоту показали должным образом.

Но мистер Карлинг позаботился о том, чтобы они никогда этого не увидели. Своей неуклонной неуклюжестью, которая сама по себе была пиком эффективности, он ослепил их до невозможности.

И в этом была его цель, подумал Юджин Монтгомери с внезапной мучительной яростью. Все это знали. Директор Мартин, Школьный совет, все в школе — не было никого, кто не знал бы о том, как преподает маленький продавец костюмов Карлинг. И они ничего с этим не делали.

Гомеостат. Он надежно, плотно закрепил в своей голове маленький гомеостат, который говорил ему, что он не должен видеть красоту математики — она ведет слишком странными путями в слишком странные миры. Что это уродливая вещь, которую он должен ненавидеть.

Монтгомери понимал происходящее и никак не мог на это повлиять, не мог изъять гомеостат. Попытавшись мысленно это сделать, он моментально  стал жертвой паники. Теперь, с помощью Зеркала, он мог наблюдать, как она подкрадывается к нему, чувствовать, как она течет по его венам, — и изо всех сил старался не поддаваться ей. Вскоре он почувствовал, что он уже в силах смотреть на этот внутренний кошмар, и постепенно темные плещущиеся волны стали отступать, пока все они не исчезли.

Он долго сидел там, ожидая чего-то большего. Но потом понял, что на данный момент это все. Он увидел себя таким, какой он есть, и ему придется жить с этим и принимать это.

До этого он подобострастно подчинялся всем догмам, которые ему внушали, никогда не осмеливаясь их подвергать сомнению или предлагать радикально иную собственную мысль. Да он был трусом. Но теперь он мог смотреть на этот голый, неприятный факт, не впадая в истерику, потому что знал, что где-то в Зеркале он найдет способ изменить существующее положение.

5

Монтгомери позвонил в офис, где его ждал Дон Вульф, сообщил консультанту, что уходит, но таким тоном, что не Вульф не стал расспрашивать его о подробностях.

Он проигнорировал звонок, который, по словам портье, поступил от полковника Доджа. Сегодня он уже один раз отчитался, неужели этого не достаточно? Он просил портье, чтобы его не беспокоили никакими звонками в течение ночи.

Сон не шел, и он, выйдя на балкон долго стоял, глядя вниз на скалистый берег и узкую полоску песка у подножия скал. В его голове роились запутанные, мучительные мысли, и все же он, казалось, мог оценивать их как бы со стороны, объективно и без паники.

Авиационная корпорация «Файрстоун», XB-91, с них же все это началось, интересно а как дела у Сорена Гандерсона? Вряд ли опыт конструктора такой же тяжелый, как у него, ведь Гандерсон успешный творческий человек.

Постой, постой, а какова была первоначальная цель его появления в Институте? Так. Следует оценить ее заново. Представляет ли работа Института угрозу для Доджа и Спиндема настолько что следует остановить ее? Он с новым волнением подумал о том, что продемонстрировал   Мартин Норкросс, авиаинженер и конструктор. Теперь он был уверен, что в этом не было ничего фальшивого. Его собственный опыт убедил его. Годы неосознанного, но вездесущего напряжения и страха прошли. Он мог смотреть на реальность своих собственных недостатков, не уклоняясь от этого зрелища.

Нет. Цель его нахождения в Институте изменилась на противоположную. Он больше не агент Доджа, ищущий законный предлог для закрытия Института. Он стал агентом Института, который должен был найти способ убедить Доджа в том, что здесь есть что-то ценное.

Он не знал, как это сделать. Возможно, ему следует пойти к Нэглу и Беркли и признаться, зачем он пришел? Но ведь это было бы нарушением присяги. Ведь он военнослужащий и обязан подчиняться приказам полковника Доджа.


Сорен Гандерсон был в отвратительном настроении, когда Монтгомери нашел его на следующее утро. Он сидел на лужайке рядом с кортом и разговаривал с молодым человеком. Лицо Гандерсона было темным и неприятным, такого Монтгомери никогда не видел за все годы их общения, обычно лицо было спокойным и добродушным. Гандерсон представил их друг другу:

— Это еще один из новых суперменов. Майор Юджин Монтгомери из Военно-воздушных сил Соединенных Штатов, а это мистер Махлон Роквуд из корпорации «Акме Рефрижераторы».

Двое мужчин пожали друг другу руки, неловко, из-за суровости Гандерсона, улыбнувшись.

Гандерсон продолжил:

— У мистера Роквуда есть несколько интересных наблюдений по этому вопросу, который нас всех интересует, — он думает, что наш друг Нэгл в значительной степени сбит с толку, возлагая столько вины на школы за широко распространенную технологическую глупость.

Монтгомери сочувственно улыбнулся. Было очевидно, что Гандерсон борется с каким-то чрезвычайно сильным переживанием, но пока не преуспел. Он вопросительно посмотрел на молодого инженера. Тот пояснил:

— Я просто говорил, что большинство людей имеющих инженерное образование не могут рисковать. Как и в моем случае, большинство ребят работают в местах, где продажи идут хорошо по старым правилам. Они покупают дом за двадцать тысяч долларов. Они рассчитывают отправить своих собственных детей в колледж — сейчас у каждого один или два ребенка, и ожидается прибавление. Они не могут рисковать, приставая к главному инженеру, директору завода или начальнику отдела продаж, предлагая что-то новое, что может, например, расстроить весь рефрижераторный бизнес. Поэтому для новой модели они решают сделать в двери отделение в котором сливочное масло не будет сильно замерзать. Или, может быть, вставить теплообменники в стены — а в следующей модели их оттуда убрать. Затем, если они почувствуют настоящую смелость, они сделают что-нибудь радикальное, например, вращающиеся полки — внесут реальный вклад в науку о сохранении продуктов питания!

Монтгомери рассмеялся:

— Это почти так же здорово, как ситцевые занавески на дверях холодильников, которые были у нас год или два назад.

Рокуэлл кивнул:

— Но такова ситуация, в которой мы находимся, и я задаюсь вопросом, не распространяется ли она даже на авиационную промышленность в несколько другой форме. Никто ни в каком бизнесе не хочет менять свою модель, если хорошо продается старая. Это основной факт, который все упускают из виду. И когда вносятся изменения, они должны быть минимальными, а не максимальными. Каждый профессор инженерного дела в стране, похоже, полон решимости сохранить это в глубокой, мрачной тайне.

Гандерсон фыркнул:

— Разве не было бы здорово, если бы все действительно было так просто? — Он повернулся к Монтгомери. — Мне немного жаль, что ты отправился со мной в этот институт, Джек. Я действительно думал, что у этих парней что-то есть. Может быть, они уверены в своей правоте. Но, я думаю, они просто не знают, что ошибаются.

— Они ошибаются или мы?

— Когда-нибудь слышал о «времени паровых двигателей»?

— Нет. Что это?

— Какой-то мистик по имени Форт придумал этот термин. Это означает, что когда культура достигнет той точки, когда станет необходим паровой двигатель, паровой двигатель будет изобретен. Неважно, кто будет жив, чтобы сделать изобретение, будь то Герой Греции, или Джеймс Уатт [5] из Англии — паровой двигатель будет кем-то изобретен. И наоборот, если сейчас не время паровых двигателей, никто под солнцем не изобретет их, каким бы умным он ни был. Другие выразились немного изящнее, сказав, что человек не может подняться над уровнем своей культуры. Это именно то, что мы пытаемся здесь в Институте преодолеть — и мы не можем этого сделать.

— Если бы это было правдой, не было бы ничего, кроме застоя. Кто-то должен подняться и поднять культуру вместе с собой.

— Нет, нет… — Гандерсон выглядел почти сердитым. — Возьмем, к примеру, математику. Математик строит свое здание на фундаменте, который уже есть. Никто во времена Пифагора не собирался изобретать тензоры или кватернионы. Культуры для этого не существовало. Предположим, Эйнштейн родился в полинезийском племени. Как вы думаете, он бы написал свою работу по теории относительности в этой культуре? И не имеет значения, насколько мы умны или насколько наши мозги отполированы в Зеркале — мы не сможем предпринимать шаги, которые мы хотим предпринять, пока культура не будет готова к ним. Это может произойти и через пятьдесят лет. Мы не можете обойти принцип времени парового двигателя.

— Так что же мы будем с этим делать? — спросил Монтгомери. — Сидеть сложа руки и ждать, пока время паровых двигателей не догонит нас?

Гандерсон поднял глаза, его глаза потемнели, он понял, что Монтгомери насмехается над ним. Майор мгновенно пожалел о своих словах и сказал:

— Я не это имел в виду — я хотел сказать, что ты найдешь ответ в Зеркале.

Гандерсон в сомнении покачал головой:

— Это то, что Нэгл продолжает мне твердить! Вчера мы снова и снова обсуждали эту проблему, и все, что он делал, это улыбался и говорил мне посмотреть в зеркало. 

Монтгомери не знал ответа на аргумент о времени паровых двигателей. Может быть, человек действительно не может подняться над своей культурой. Однако он сомневался, что ему придется вечно пытаться оставаться погруженным в нее до уровня глаз. Теперь он, по крайней мере, знал, что сдерживало развитие Гандерсона! Он задавался вопросом, что найдет инженер, когда посмотрит в Зеркало в поисках ответа.


Он очень неохотно пошел на встречу со своим собственным Зеркалом. Он чувствовал, что достиг положения равновесия, которое не решался нарушить. То, что он мог обнаружить дальше, могло оказаться гораздо страшнее признания собственной трусости и неадекватности.

Мир кошмаров устремился ему навстречу, как только он надел головной убор. Он думал, что готов почти ко всему, что может показать Зеркало, но это было что-то новое.

Он узнал, как, так сказать, контролировать скорость своего приближения к изображению, и теперь удерживал ее, медленно нащупывая путь сквозь ошеломляющую неизвестность. Было трудно осознавать, что это был лабиринт его собственного разума. Он не мог поверить, что в течение своих тридцати пяти лет ежедневно ходил с этим кошмаром и ужасом, запертыми внутри него.

Казалось, что он лишен всех нормальные человеческих чувств. У него не было ни глаз, чтобы видеть, ни ушей, чтобы слышать, ни пальцев, чтобы чувствовать. Но было осознание жизни, острое, восторженное  осознание, которое заполнило все его существо. Оно было так интенсивно, как будто оно одно занимало весь мир.

А потом была — смерть!

Он приближался к изображению долго, медленно затуманивая восторг. Но все же не удержался от громкого крика, когда наконец понял, что это не что иное, как постепенное угасание жизни во всех клетках его существа, — все бегущие в нем жидкости замедлились и стали холодными.

Он с трудом вернулся к осознанию своего тела и понял, что умирает. Он чувствовал это в своих руках и ногах. Его сердцебиение стало медленным, а дыхание прерывистым, — почти прекратилось. Он больше не мог найти свет глазами. Была только огромная пустая тень, в которую он медленно погружался. Это была смерть.

Сначала он не мог разглядеть врага. Он думал, что нет другой жизни, кроме его собственной. Теперь он осознал, что вокруг него была жизнь. В то время как его собственная уменьшалась, этот другая росла, черпая из него его жизненные силы.

Он непроизвольно потянулся, чтобы бороться с этим врагом, и почувствовал, как тот отреагировал. Он почувствовал, как болезненный поток этой реакции захлестнул его, отравляя, разрушая. Но пришло понимание, что можно было заключить сделку. — Враг не хотел его смерти, но нужно было уменьшить требования, которые он предъявлял к врагу, они были слишком велики. Враг восстал ради собственной безопасности и атаковал его. Да нужно попробовать предложить уменьшенные требования. Тогда они оба могли бы выжить. Он не знал, будет ли принято это предложение. Он был во власти другого. Но он разослал свое предложение, свою апелляцию. — И почувствовал, что в клетках его тела слабо разгорается огонь жизни. Бегущие в нем жидкости убыстрились обновились. Его предложение было принято. Его жизнь снова вернулась к нему.

Но пришедшее осознание жизни, было не такое острое, восторженное,  как раньше. Экстаз уменьшился и пришел страх — смертельный страх, что если он потребует свою полную порцию, то будет уничтожен.

Откуда возник такой кошмар? Страх уменьшился, но он все еще дрожал каждым мускулом, когда перед глазами возникли панели Зеркала. Его одежда была пропитана потом.

С ним никогда ничего подобного не случалось. В этом он был уверен. По какой-то причине его воображение нарисовало эту фантазию о смерти. Это должно было быть символом чего-то другого, не имеющего реальности само по себе.

Он нерешительно взглянул на часы, а затем на панели Зеркала. Оказалось, что он уже провел с ним полдня. Ему следовало бы прерваться. Вульф предупредил его, чтобы больше, чем четыре часа в день, он с зеркалом не проводил. Но он должен был еще раз взглянуть на этот символ ужаса и выяснить его значение. Он возвращался снова и снова, чтобы каждый раз приглядываться внимательнее, чтобы глубже ощутить ощущение смерти. Пока, наконец, он не смог смотреть непрерывно, не съеживаясь.

Было уже пять часов вечера, когда он снял головной убор. Слабая улыбка появилась на его губах, когда он закрыл за собой дверь комнаты.

Он провел еще два часа, роясь в стеллажах довольно обширной библиотеки института. Затем он вернулся в отель, и его улыбка стала шире, чем когда-либо, когда он вошел. — Психиатр, доктор Спиндем, ждал его в вестибюле. 

Он встал и вышел вперед, протянув руку, чтобы поприветствовать Монтгомери. Его лицо профессионально сияло, а глаза пристально изучали майора.

— Я приехал так быстро, как только смог. Я сказал полковнику Доджу, что мы не можем позволить себе подвергать ненужной опасности человека с вашей квалификацией.

Монтгомери усмехнулся:

—Я могу себе представить, каков был ответ Доджа!

— Что вы хотите этим сказать? — Пристально глянул  Спиндем.

— Ничего особенного.

— Вы хотите сказать, что чувствуете, что полковник не ценит вас? — настаивал Спиндем.

— Что-то в этом роде, — согласился Монтгомери. — Давайте поднимемся в мою комнату, там говорить удобнее.

Спиндем кивнул:

— Да. Я хочу услышать все, что вы узнали об этом невероятном, так называемом институте.

Психиатр хранил молчание и во время поездки в лифте, и по дороге в номер Монтгомери. Но майор чувствовал на себе его взгляд как почти физическое прикосновение. Он догадался, что уже довольно давно взят на карандаш доктором.

— Выпьем? — предложил он, когда они сели. — У меня здесь ничего нет, но мы можем заказать что-нибудь наверх.

— Нет, спасибо, — сказал Спиндем. — Я хотел бы немедленно услышать все, что вы испытали, особенно об этом так называемом Зеркале.

Монтгомери начал со своих впечатлений от первого дня, подробно описав демонстрацию, устроенную Норкроссом.

— Как вы думаете, какова была цель этого? — спросил Спиндем. — Это что, стандартное шоу, которое устраивают для всех новичков?

— Это не шоу. Я тоже подумал, что это подделка, когда впервые увидел все это. Но это не так. Это подлинно. Я убедился на собственном опыте. Человек, проведя определенное число часов с Зеркалом, действительно может делать удивительные вещи.

— Несомненно, какая-то форма гипноза, — сказал Спиндем. — Вы простите мое несогласие с вами, но я уверен, что вы понимаете, что мой профессиональный опыт позволяет более точно интерпретировать такие психические явления.

— Конечно, — сказал Монтгомери. Он рассказал про анализ д-ра Нэгла образовательной системы как гомеостатического механизма и про то, как сам провел проверку этих утверждений.

— Новая концепция, — сказал Спиндем, — и, очевидно, очень наивная, совершенно не учитывающая обратную ситуацию, если бы вообще не было повсеместного распространения знаний.

Монтгомери начал было перебивать, но психиатр продолжил:

— Меня больше всего интересуют ваши высказывания о вашем школьном учителе математики. Вы говорите, что считаете, что этот мистер Карлинг сознательно и намеренно сделал геометрию и алгебру неприятными для вас, чтобы вы не заходили в них слишком далеко?

— Паранойя, я полагаю, вы так называете такое отношение, не так ли? — сказал Монтгомери, его лицо ничего не выражало. — Мания преследования…

— Пожалуйста… — лицо Спиндема исказилось как от боли. — Я здесь не для того, чтобы ставить вам диагноз, майор. Меня интересует только эффект этого Зеркала.

— Мне очень жаль, — сказал Монтгомери. — Ваш вопрос не допускает простого ответа. Мистер Карлинг был совершенно неспособен преподавать математику другим способом, который не делал бы ее совершенно отталкивающей. Эта тема не привлекала его, и было немыслимо, чтобы она привлекала кого-то другого. Директор был в курсе работы Карлинга, но он также считал, что все идет нормально. Школьный совет подобно директору считал Карлинга прекрасным учителем. Никто не считал, что с этой ситуацией нужно что-то делать. И Карлинг год за годом продолжал выпускать учеников, которые ненавидели математику почти как личного врага.

— Вряд ли можно сказать, что все это было преднамеренным и целенаправленным, даже если это совершенная правда, — сказал Спиндем.

— Я думал, что психиатрия отрицает, что в человеческой деятельности существует какая-либо случайность, — сказал Монтгомери. — Ваше учение состоит в том, что, если эффект создается человеческим существом, то человек намеревался произвести именно этот эффект. Это если говорить об индивидуальном подсознании, но существует также и групповое подсознание. Никто никогда не признался бы, что целью моей школы было воспитывать ненавистников математики. Но я утверждаю, что это была цель — невысказанная, подсознательная цель всей вовлеченной группы.

Спиндем ничего не сказал. Его губы сжались в тонкую линию, а глаза пристально изучали лицо Монтгомери.

— И это вам сказало Зеркало? — спросил он наконец.

— Я смог определить для себя, что это правда, после того как Зеркало свело к минимуму страх осознания этого факта.

— И почему должен быть какой-то страх в признании этого — если бы это было правдой?

— Из-за неравенства сил: я против всей системы образования.

— Или система образования и общество против вас? — спросил Спиндем, подняв брови.

— В любом случае, вы определите это таким образом, — сказал Монтгомери.

— И есть ли что-нибудь еще, что вы определили, посмотрев в это Зеркало?

— Да. Я понял, почему у меня не хватило смелости и смекалки встать на задние лапы и протестовать против таких людей, как Карлинг и ему подобные. Есть другие люди, которые подчинились не полностью и добились большего, чем я, как вам очевидно известно. Но я просто подчинился.

— Почему?

И Монтгомери рассказал о своем долгом опыте общения с Зеркалом сегодня, об ощущении смерти и враге, с которым он пошел на компромисс, чтобы спасти свою жизнь. Спиндем слушал с интересом.

— Вы видели подобные сны раньше ? — спросил он, когда майор закончил.

— Это был не сон, — сказал Монтгомери. — Я был в полном сознании.

— Конечно. В случае сегодняшнего дневного переживания — но я подумал, что та же символика, вероятно, часто встречалась вам во сне в течение вашей жизни. Если только это не было вызвано полностью Зеркалом.

— Это не было вызвано машиной, и это не было символизмом, — сказал Монтгомери. — Я могу точно сказать вам, что это было.

— Пожалуйста, сделайте это.

— Я не был вполне уверен в правильности своей оценки этого даже после целого дня этих опытов, — медленно сказал Монтгомери. — И после окончания я потратил еще пару часов, чтобы немного освежить в памяти свое знание психоанализа, чтобы посмотреть, заслуживает ли моя оценка доверия с точки зрения вашей науки. Я убедился, что ваши авторитеты почти повсеместно согласны с тем, что психика индивида имеет неизвестное начало и долгую историю, предшествующую его физическому рождению. Мой опыт с Зеркалом подтверждает это. Я был живым, мыслящим существом в то время, когда организм моей матери пытался уничтожить меня. Событие, о котором я говорил, было угрозой выкидыша. По эндокринному потоку, который проходил между нами, я понял, что меня убивают. Яды начали циркулировать во мне, и основные жизненные функции исчезали.

Материнское тело было слишком слабым, чтобы поддерживать меня. Мои требования к росту были слишком велики, и единственный способ выжить — это уничтожить меня. А потом, на биохимическом уровне, я заключил сделку. Мой организм согласился с материнским организмом просить меньше, согласился ограничить свои потребности в средствах к существованию в обмен на право жить. Сделка была заключена и выполнена.

Это был первый и важнейший урок, полученный мной в жизни. Я понял, что для того, чтобы жить, я должен ограничивать себя, всегда брать меньше, чем мне нужно, всячески уменьшать себя до прожиточного минимума. Это было правило, которого я придерживался на протяжении всей своей жизни. Я никогда не осмеливался творить — ведь это означало смерть. Я усвоил это давным-давно, еще будучи зародышем, и урок сохранился до сегодняшнего дня.

Доктор Спиндем глубоко вздохнул:

— Майор, вы не оставляете у меня сомнений в абсолютной опасности этого Института. Вы вступаете в самые опасные области человеческой психики. Конечно, мы признаем, что человеческая психика не возникает при рождении. Но для нас совершенно невозможно поверить, что то, что вы описали, когда-либо имело место. Даже признавая, что эти фантазии являются вашими собственными, а не результатом работы этой машины, пытаться интерпретировать их по-своему — это психическое самоубийство. Только квалифицированный и опытный профессиональный ум мог бы дать вам правильное представление о них.

— В сороковых годах, — сказал Монтгомери, — один из ваших людей, венгерский психоаналитик Н. Фодор [6], показал на практике существование человеческой психики до рождения и получение индивидуумом там уроков, которые не могли быть получены им в жизни после рождения. Вы не можете отрицать эти факты. Зеркало — это просто расширение и улучшение результатов доктора Фодора. Завтра я докажу вам это.

— Как? — потребовал Спиндем.

— Завтра я создам что-то впервые в своей жизни. Я создам аэродинамический профиль, который произведет революцию в полете на больших высотах.

Доктор Спиндем встал:

— Очевидно, майор Монтгомери, что вы пережили ужасную пытку. И виновны в этом люди, которые управляют этим псевдо-аналитическим устройством, называемым ими Зеркалом. Мой профессиональный долг рекомендовать вашему начальнику, полковнику Доджу, чтобы вас немедленно отозвали из проекта. Уже существуют достаточные доказательства для принудительного закрытия Института. Мы не можем позволить вам, не имеем морального права,  и дальше рисковать своим разумом.

А вам я рекомендую немедленно начать лечение. Чтобы свести к минимуму риск, я бы предложил назначить уже на завтрашнее утро первую из серии электрошоковых процедур. В этом случае, последствия этого ужасного опыта должны начать исчезать через пять или шесть недель.

— Нет, только не завтра, — сказал Монтгомери. — Я должен спроектировать аэродинамический профиль. Возможно, через день или два после этого.

6

Он дал бледнолицему другу Спиндему час, чтобы позвонить полковнику Доджу. Затем он сделал свой собственный звонок. С первых слов Доджа он понял, что угадал правильно. Спиндем сказал свое слово, — Додж был очень отзывчив и заботлив.

— Мой дорогой майор, — сказал полковник. — Я как раз собирался позвонить тебе. Я хочу поздравить тебя и искренне поблагодарить за ту работу, которую ты для нас проделал. Это все, что можно ожидать от любого офицера при исполнении служебных обязанностей, и я…

— Значит, Спиндем позвонил и сказал вам, что я спятил, да?

— Что ты такое говоришь, майор? Ну, да, сегодня вечером я получил известие от доктора Спиндема. Он сказал…

— Полковник Додж, я хочу, чтобы вы прибыли сюда и увидели все своими глазами. Если я сумасшедший — хорошо, пусть будет так, я готов стать им лишь бы все  то, что я здесь видел оказалось правдой. Уверяю вас это не подделка, полковник, не подготовка диверсии или что-то в этом роде. А если вы решите после личного осмотра и изучения, что это все же нечто, способное нанести вред государству, то я позволю Спиндему жарить мои мозги в электрическом тостере столько, сколько он захочет. Но я прошу вас прибыть и составить собственное мнение, прежде чем предпринимать какие-либо дальнейшие действия против Института.

— Это разумно, — осторожно, так как будто он разговаривал с ребенком или идиотом, сказал Додж. — Я так и собирался поступить. Но, возможно, тебе следует позволить доктору Спиндему…

— Только после вашей инспекции, полковник!

Последовала пауза, и Монтгомери услышал раздраженный вздох полковника.

— Я сделаю это так быстро, как смогу, но, возможно, пройдет по меньшей мере три дня, прежде чем я приеду. Поддерживай связь с врачом. Не рискуй понапрасну.

Вероятно, у полковника могут возникнуть неприятности, — подумал Монтгомери, — если я окажусь в сумасшедшем доме, и станет известно, что это произошло в результате выполнения задания, которое дал полковник. Да, у Доджа есть причины для беспокойства, — решил он.


Монтгомери быстро поел в кофейне отеля и отправился в Институт, чтобы поработать там еще часа три-четыре. Было уже девять часов вечера и поэтому он туда предварительно позвонил, — оказалось прийти можно. Заведение, казалось, было открыто круглые сутки.

Проходя по коридору, он встретил Вульфа.

— Боюсь, я не могу позволить вам больше работать, по крайней мере, пару дней, — сказал консультант. — Я только что просмотрел записи с зеркал, которые вы сегодня сделали…

— Все в порядке, — сказал Монтгомери. — Я не направлялся к Зеркалу. Теперь, когда я избавился от большой части своего образования, я хочу немного поучиться! Для меня будет нормально работать с теневыми ящиками, не так ли?

Вульф с сомнением кивнул:

— Не задерживайтесь на этом слишком долго. Вам нужно себя пожалеть, отдохнуть немного.

Монтгомери нашел пустую учебную комнату и сел там перед кубом маленькой теневой коробки. Надел головной убор. Внутри куба загорелось мягкое свечение. Монтгомери поколебался и глубоко вздохнул. Затем он спроецировал изображение Девяносто первого. И чуть не заплакал от результата. Появился фюзеляж, похожий на искривленную морковку, — без крыльев и двигателей. Он попытался выпрямить фюзеляж, — исчез хвост. Он оставил фюзеляж в покое и  попытался заняться крыльями, — исчез весь фюзеляж и одно крыло с одним пылающим двигателем медленно перевернулось в кубе.

Монтгомери откинулся назад и снял головной убор. Он переживал болезненное разочарование, ведь он  думал, что уже ничто не должно подавлять его творчество и что творить будет легко. Все, подавляющее его, осталось в прошлом: 

 Урок его дородовой угрозы выкидыша — в прошлом и больше не оказывает на него сдерживающего влияния. 

Уроки мистера Карлинга, который научил его ненавидеть красивые геометрические формы, — в прошлом.

Профессор Адамс, который постоянно прерывал свои лекции по статике, который разрешал только стандартные инженерные методы — те, которые использовались до 1908-го года, — в прошлом.

Ничего его не сдерживает, но ему приходится осваивать свои неиспользуемые ранее способности, как ребенку, который ползает по полу, складывая свои первые в жизни кубики. И это оказалось мучительно нелегко.

Он попробовал еще раз, построив шаткий самолет с плавящимися крыльями и искореженным фюзеляжем. Но никакая паника не охватывала его, и он продолжал трудиться. Он был свободен учиться и творить впервые в своей жизни. Он забыл о времени, и уже наступило утро, и солнце окрашивало пляж, когда он, наконец, оторвал взгляд от куба с достаточной степенью удовлетворения тем, что он создал. Самолет был узнаваемой миниатюрой XB-91, и он не таял и не раскачивался, когда он сохранял его образ.

Но он был неправ в своем заявлении Спиндему. — Сегодня был не тот день, когда он создаст революционно новый аэродинамический профиль. Конечно, он мог бы изложить это на бумаге, но это было бы последним средством. Он хотел создать надежную модель, которую можно было бы проверить в аэродинамической трубе.

Он отправился в отель и поспал несколько часов, затем вернулся в институт и возобновил работу по повышению точности своей визуализации. Еще сорок восемь часов он корпел над проектом, прерывая долгие сеансы с теневым ящиком лишь на короткие промежутки времени, чтобы поесть и поспать.

И наконец, он был удовлетворен своим достижением. У него была модель Девяносто первого длиной в тридцать сантиметров с крыльями такого профиля, какого никто никогда раньше не видел. У него была модель в пластике.

Он позвал Гандерсона, который выглядел намного лучше, как будто некоторые из его собственных проблем были решены. Однако Монтгомери не стал спрашивать, какие отношения у него были с Зеркалом. Времени на это не было.

— Мне нужно провести несколько испытаний в аэродинамической трубе к завтрашнему полудню, — сказал он. — Маленький туннель Файрстоуна с переменным давлением — единственный, который подойдет. Я совершенно измотан. Может ты слетаешь туда, проведешь тесты и вернешься с ними сюда к завтрашнему полудню?

Гандерсон взял модель, сохраняя невозмутимое выражение лица. Он провел пальцем по контуру крыла:

— Это то, о чем ты говорил со мной, когда мы проектировали крыло Девяносто первого?

Монтгомери кивнул:

— Я знаю, что крыло выглядит безумно, но у меня сейчас нет времени спорить об этом. Если я не ошибаюсь, Институт Нэгла-Беркли закрывается с завтрашнего вечера, и десять лет судебных разбирательств, вероятно, не позволят ему снова открыться.

— О чем ты говоришь? Кто собирается закрывать Институт?

Монтгомери быстро рассказал инженеру, зачем он вообще здесь оказался. Он рассказал о подозрениях по всей стране относительно мотивов, стоящих за Институтом, о приближающемся визите полковника Доджа.

— Додж добьется судебного решения на закрытие Института. Он будет вечно затягивать расследование. Нэгл и Беркли будут бороться до конца своих дней, чтобы снова начать работать, но у них не будет шанса. Мнение будет полностью против них во всех кругах власти. С другой стороны, если мы сможем перетянуть Доджа на нашу сторону, когда он придет…

Гандерсон медленно покачал головой, еще раз взглянув на модель самолета. — Ты думаешь, это поможет?

— Смотри. — Монтгомери снова повернулся к теневому ящику. Он включил его и создал еще одно изображение Девяносто первого. Затем он обеспечил видимый поток воздуха. — Я изменю его сейчас, чтобы имитировать полет на высоте от двадцати четырех до тридцати тысяч метров.

Гандерсон наблюдал, как светящиеся линии потока истончаются. По прибору он видел, что скорость модели росла,   вот она уже превысила нормативные значения XB-91. — Ну ты даешь! — воскликнул он.

Монтгомери кивнул и выключил его:

— Мне нужен отчет об испытаниях в аэродинамической трубе, чтобы убедить Доджа. Я уверен, что модель будет вести себя именно так в туннеле. Подъемная сила этого крыла на уровне моря примерно на десять процентов меньше, чем сейчас. Однако на высоте полета, для которой XB-91 предназначен, подъемная сила больше чем сейчас.

Лицо Гандерсона все еще выражало недоверие, но он взял модель:

— Я проведу для тебя испытания. Что касается Доджа, разве ты не собираешься рассказать Нэглу и Беркли? И разве они не ожидали чего-то подобного?

— Да, — сказал Монтгомери. — Я совершенно уверен, что они предвидели это, и они поймут, почему Додж здесь, но предупредить их конечно следует.


Монтгомери отправился в свой отель отдохнуть. Он сделал все, что мог. Может быть, этого было недостаточно. Может быть, Нэглу и Беркли было бы лучше, если бы на его месте был кто-то другой. Но теперь нужно доводить игру до конца, других вариантов все равно нет.

Он позвонил доктору Нэглу и поговорил с ним в течение пятнадцати минут по поводу визита Доджа. Как он и подозревал, единственное, что было новостью для Нэгла, — это время и человек, который начнет расследование. Было решено, что Монтгомери приведет полковника, представит его и примет участие в демонстрации, которая будет проведена.

После этого Монтгомери улегся спать.


Гандерсон вернулся в Каса Буэна на следующий день, за час до того, как должен был прилететь самолет Доджа из Окленда. Инженер направился прямо в отель к Монтгомери. Его руки слегка дрожали, когда он расстегнул портфель и протянул Монтгомери пачку бумаг, в которых были зафиксированы результаты испытаний в аэродинамической трубе модели самолета.

— Это самая большая неожиданность в авиации со времен реактивных двигателей! — сказал он. — Будем надеяться, что полномасштабная модель покажет такие же результаты. Ты бы видел, как Эванс и остальная команда аэродинамической трубы стояли с открытыми ртами, когда подъемная сила увеличивалась, а давление снижалось. Вот кривая, которую мы получили.

Монтгомери с удовлетворением просмотрел бумаги. Все было примерно так, как он и предсказывал. Был нормальный уровень потерь от уровня моря до пятнадцати тысяч. Затем последовал плавный рост, и при двадцати четырех тысячах начался резкий, полезный подъем. При тридцати тысячах вновь резкое падение.

— Если бы у нас было такое на Девяносто первом… — сказал Гандерсон.

— Могло бы быть… если бы я взглянул на себя в Зеркало пораньше.

Гандерсон ушел. Монтгомери отправился в небольшой аэропорт на окраине города, чтобы встретить полковника Доджа. Самолет прибыл точно по расписанию. Доктор Спиндем, конечно, тоже пришел встречать. Казалось, ему было не по себе от перспективы ехать в машине с Монтгомери, но он ничего не сказал. После того разговора, когда Монтгомери сообщил о том, что происходило с ним в Институте, они не общались друг с другом.

Когда пассажиры самолета высадились, Додж подошел с сердечным беспокойством на лице:

 — Рад снова видеть вас, майор. Как твои дела? А, доктор Спиндем…

— Все в порядке, — сказал Монтгомери. — Я объяснил ваш визит доктору Нэглу. Он подготовил небольшую демонстрацию, которая, я уверен, вам понравится.

Губы Доджа сжались:

— Я тоже в этом уверен.

Полковник снял номер в том же отеле, что и Монтгомери. Через полчаса он, приняв душ и переодевшись, был готов отправиться в институт. Однако его задержал Спиндем. Они целых полчаса о чем-то разговаривали в номере, пока Монтгомери ждал в вестибюле. И когда они вышли, майор заметил, что лицо Доджа стало очень мрачным.


Доктор Нэгл казался совершенно спокойным. Он любезно принял мрачного полковника и доктора Спиндема, лицо которого выражало легкую степень презрения, предложил им стулья, а с Монтгомери они улыбнулись друг другу, пожав руки. И после того как все расселись, вдруг резко заявил:

— Я знаю, что вы пришли, чтобы закрыть нас.

Резкий вызов поразил Доджа, но он не смутился и сурово заговорил:

— Мы получили предписание, которое собираемся выполнить. Вы обвиняетесь в том, что наносите вред военному сектору, побуждая людей покидать важные посты. Это довольно суровое обвинение, но справедливости ради мы готовы выслушать объяснение ваших действий — если вы потрудитесь его дать.

 — Я это сделаю с удовольствием, — сказал доктор Нэгл, медленно кивая. И стал излагать свою концепцию относительно неиспользуемых ресурсов человеческого разума, Монтгомери слышал ее от него, когда первый раз пришел Институт.

Полковник прослушал с интересом, но было видно, что его не убедили, и он высказал свое несогласие:

— Все это очень интересно, но наши учебные и исследовательские учреждения работают над этой проблемой уже тысячи лет. Вряд ли они не смогли бы найти решение, если бы оно было так легко доступно.

— Тогда, может быть, пойдем посмотрим демонстрации? — предложил доктор Нэгл.

— Я хотел бы кое-что сказать по этому поводу, джентльмены, — внезапно сказал Спиндем. — Моя наука этот поиск сверхъестественных способностей и функций человеческого разума считает в высшей степени патологическим. Повсеместно все заняты такими поисками. Существуют доказательства возможности Супермена покинуть без помощи техники Землю и отправиться на Луну, Марс, Венеру и так далее. Существует стремление овладеть телепатической связью. Ведь это слишком тяжелый труд — понять другого человека или другую нацию, совершенствуя устные и письменные средства обмена. А овладеем телепатией — вуаля! — все наши трудности будут позади. Ваши утверждения весьма подозрительно патологичны, доктор Нэгл. Мы улучшим Человека тогда и только тогда, когда вдохновим его на тяжелую работу по использованию способностей, которыми он обычно наделен, и перестанем искать в облаках что-то чудесное.

Доктор Нэгл медленно улыбнулся:

— Ваше последнее заявление вызывает у меня искренний энтузиазм, доктор Спиндем. А теперь, джентльмены, идем смотреть демонстрации?…


Монтгомери предложил им не просматривать музыкальную демонстрацию или аналогичную художественную, но Нэгл попросил Норкросса исполнить оригинальную симфоническую композицию. Додж был шапочно знаком с Норкроссом и репутация его ему была хорошо известна, и было очевидно, что симфония его не впечатлила. Он просто счел это каким-то фокусом и яростно пытался найти в уме решение, объясняющее его. Додж пытался объяснить задействованный механизм, причину его использования Нэглом и причины участия Норкросса в нем. Он не нашел ответа ни на один из этих вопросов.

 А вот Спиндем был очарован музыкой. Он слушал некритично и на мгновение поверил, что все это было сделано так, как описал Нэгл.

Было продемонстрировано создание художественного полотна в полном цвете в теневом ящике.

Затем шестеро студентов продемонстрировали решение сложных задач электронного проектирования. Задачи были по гражданскому строительству и авиационному проектированию.

Монтгомери казалось, что сам вес показанного материала должен сломить скептицизм Доджа, но он остался непоколебим.

— Я еще не видел ничего, что  подтвердило бы ваши объяснения, доктор Нэгл, — сказал он. — Эти ваши таинственные теневые ящики — боюсь, для них можно найти гораздо более простое объяснение…

— Вам будет предоставлена такая возможность, — сказал Нэгл. — Но мы припасли самое важное доказательство напоследок. Вот это было сделано одним из ваших людей…

Он достал модель Монтгомери вместе с отчетом об испытаниях в аэродинамической трубе, проведенных в Файрстоуне.

— Что это? Ну-ка давайте — потребовал Додж. Затем он склонился над лежащими перед ним предметами. Через пять минут он недоверчиво поднял глаза, сел за стол и стал читать и перечитывать бумаги.

Когда он в очередной раз поднял глаза, то увидел вошедшего в этот момент Гандерсона:

— Вы сами провели эти тесты и можете подтвердить этот отчет? — спросил его Додж.

Гандерсон кивнул:

— Это абсолютная правда. Команда лаборатории Файрстоуна тоже за это поручится.

— Это потрясающе! — сказал Додж. Он поднялся на ноги и повернулся к Нэглу. — По крайней мере, у вас есть одно доказательство, которое трудно дискредитировать. Но в этом все еще нет ничего, что убедило бы меня в том, что ваш институт имеет какое-либо отношение к тому, что изобретатель создал это чудо. Я не понимаю, как…

— Человек, выполнивший этот проект, вам хорошо известен, — сказал доктор Нэгл. — Это работа майора Юджина Монтгомери.

Последовало десять секунд абсолютной тишины, в течение которых Додж медленно поворачивался лицом к майору. На его лице было написано недоверие. — Монтгомери, — выдохнул он, — ты…

Майор Монтгомери поднял руку. На его лице появилась горькая улыбка:

— Позвольте мне объяснить, полковник. Я думаю, что смогу облегчить вам задачу. То что я в курсе всей истории, думаю , доктор Нэгл вряд ли знает. — Он и доктор Беркли, безусловно, осознавали, что они должны предъявить серьезное доказательство того, что они не стремятся нарушить военное производство в стране. И они подготовили такое доказательство. — Это я.

Я понял это довольно рано. Сначала я был озадачен тем, что они вообще приняли меня. Все остальные здесь были от компетентных до гениальных. Я был единственным тупицей во всей этой компании. Тогда я понял, — я должен был стать решающим примером, если бы из меня, конечно, что-то получилось.

Вы, конечно, знали, что все мои коллеги считали меня первоклассным болваном, — обратился он Нэглу. — Я полагаю, что Гандерсон, должно быть, был в этом замешан и подробно рассказал вам о моих недостатках. Теперь то я понимаю, что мне поручили Девяносто первый проект просто потому, что этот проект был слишком большим, чтобы я мог его провалить. Не так ли, полковник?

— Монтгомери, я не имел в виду… — Полковник не подтверждающе повел  руками.

— Все в порядке, — сказал Нэгл, улыбаясь. — Майор Монтгомери нисколько не возражает, что вы классифицировали его как умственно отсталого. Важно то, что он больше не является таковым. Он спроектировал это новое крыло. Некомпетентный, всего боящийся Монтгомери, которого вы знали, не смог бы этого сделать. Для этого потребовался изменившийся, мужественный Монтгомери, который посмотрел в Зеркало и знает, на что он способен, и больше не боится это делать.

Додж молчал, потом вдруг ухмыльнулся и протянул руку Монтгомери:

— Я думаю, нет смысла отрицать, что мы с самого начала считали тебя болваном. Мы поместили тебя в Файрстоун, потому что это было место, где ты мог резвиться, сколько душе угодно, не причиняя никому вреда. Но если эти люди что-то сделали с тобой и такое, что ты смог создать подобный проект, — что ж, нам придется выяснить, что это такое. Я хочу взглянуть на себя в это Зеркало!

Доктор Спиндем впервые неуверенно открыл рот. Его губы шевелились, как будто ему было трудно говорить. Наконец он выдавил:

— Я всегда воображал себя кем-то вроде музыкального композитора. Как вы думаете, есть ли какой-нибудь шанс…?


Когда остальные ушли, Монтгомери остался наедине с Нэглом. Они вернулись в кабинет директора.

— Я надеюсь, что вы честно не сожалеете о том, что мы решили использовать вас в качестве подопытного кролика, — сказал Нэгл. — Все началось гораздо быстрее, чем мы ожидали, «Управление ВВС по исследованиям и разработкам», ФБР…

Монтгомери покачал головой:

— Я ни о чем не жалею. Все, о чем я прошу, это чтобы мне позволили закончить, на том же основании, что и остальным.

— Вы не верите, что закончили? Как далеко вы думаете, зайти?

— Ну, я полагаю пройти обычную процедуру, которую вы всем даете, — сказал Монтгомери. — Я надеюсь, что вы не отмахнетесь от меня. Мне сказали посмотреть в Зеркало и спросить себя, кто я и что я делаю. Я сделал это. Давайте пойдем дальше.

— Мы не отмахиваемся от вас, — сказал Нэгл с глубокой искренностью. — Человек остается здесь столько, сколько ему нравится. Он заканчивает с Зеркалом только тогда, когда не видит в нем ничего нового.

— Я получил лишь проблеск ответа на вопрос о том, кто и что я есть. — Я, как человеческое существо, как представитель всего Человечества.

Нэгл медленно кивнул, не говоря ни слова.

Монтгомери продолжил:

— Во мне живет что-то, что сохраняется непрерывно,  что передается по цепочке,  с тех пор, как первое пятно слизи было выброшено в море и заряжено энергией фотона, чтобы стать живым существом. И вся его мудрость и знания скрыты во мне — в тебе и во всех нас. Я хочу получить эти знания.

— Я надеюсь, что это возможно — сказал Нэгл, — если вы согласитесь заплатить соответствующую цену. Вы же знаете, как это ужасно, а ведь вы видели немного, всего лишь искорку света, отраженную в капле воды, и представьте, что придется пережить ради полного, широкого изображения. Люди боятся нового, боятся там столкнуться с неразрешимыми проблемами. Вы почувствовали немного этого страха

Если вы посмотрите глубже, то поймете, что каждый человек является наследником всего ужаса и риска, которые пережила человеческая раса за три миллиарда лет развития. Это ужас, который преследует его в кошмарах и безумиях и сводит его способности к способностям карлика, когда он должен быть гигантом.

Но для того, чтобы посмотреть глубже необходимо мужество, иначе вы ничего не увидите. Однако, если у вас оно есть, вы можете сделать всю мудрость расы своим личным достоянием. Ту мудрость, которая позволила человечеству развиться в течение трех миллиардов лет кипения и холода, нападений всех других форм жизни и убийств себе подобными. Человек совершил много ошибок, но он стал очень сильным существом, и его мудрость огромна в расовом смысле.

— Я займусь этим, — сказал Монтгомери. — Может, я и не справлюсь, но я готов быть одним из тех, кем можно пожертвовать, стать, так сказать «расходуемым».

— Расходуемым…

— Это мой собственный термин, но я думаю, что он подходит. Я получил представление о том, что вы имели в виду под гомеостатическими механизмами расы. Расходуемые — это те, кто осмеливаются функционировать без гомеостатов. Я думал, что в тот первый день вы пытались сказать мне, что гомеостаты должны быть уничтожены, что школы должны быть переделаны. Я вижу, что неправильно вас понял. Школа необходима, как и все другие гомеостатические механизмы, для того чтобы раса функционировала как единое целое.

Раса не может позволить себе рисковать. Она должен быть уверена, что ее развитие идет в правильном направлении. Иногда нам кажется, что происходит регресс, но за последние три миллиарда лет общее направление было вперед и вверх. Раса для того, чтобы не допустить выхода развития из-под контроля из-за  какой-нибудь сумасшедшей идеи, обеспечивает гомеостатический контроль для подавления диких метаний своих членов. Школа, церковь, средства коммуникации — все они действуют, чтобы информировать отдельных членов о том, какой Путь является правильным, а все остальное, следовательно, выходит за рамки дозволенного.

Уровень гомеостатического контроля  довольно трудно регулировать. Давление в сосуде знаний стало слишком низкими при нашей системе образования, как вы мне и говорили. Контроль, подавление «вредных» мыслей и идей стали слишком сильными и мы приближаемся к застою. Да, вы правы, в системе образования необходимы перемены, но не такие радикальные, как вы предлагаете.

Время парового двигателя — это заблуждение. Это ни правильно, ни неправильно. Раса движется вперед благодаря людям, которые отбрасывают гомеостаз и поднимаются над своей культурой. Они рискуют, но не раса в целом. Они расходный материал. Они могут пойти в неправильном направлении и быть уничтожены. Это не имеет никакого значения для расы. Другие, один или два таких же человека пойдут в нужном направлении и обеспечат прогресс.

— Признаюсь, мы надеялись, что вы увидите это достаточно далеко — и захотите продолжить,— сказал Нэгл. — Мы довольно сильно рисковали вами. Поскольку мы знали, что Додж готовится к атаке, мы более чем утроили обычно допустимый уровень страха. Мы не могли ждать неделями, мы должны были заполучить вас срочно.

Вульф был уверен, что вы сошли с ума после того первого сеанса. Я тоже немного волновался, но, просмотрев записи Зеркала и по вашим действиям понял, что вы обладаете очень большим мужеством, иначе вы бы не просто сошли с ума, вас бы не было в живых. Я был уверен, что вы столкнулись со смертью и победили ее уверенно и сознательно — ценой ужасных страданий. Угроза выкидыша была страшной угрозой. Вы уже были так близки к смерти, что только организм, обладающий чрезвычайной решимостью и мужеством, мог пробиться назад. После этой вашей победы я понял, что вы можете вынести почти все и заглянуть весьма далеко.

— Да, я был «расходуемым» — почти с самого начала! — Монтгомери сказал это с едва заметной горечью.

— Да, — сказал Нэгл, — один из всех нас и за всех нас. Вы обнаружите, что миллиард лет назад раса начала готовить вас к этому моменту. Она хочет, чтобы мы приняли это задание — если вы готовы его принять. Необходимо исследовать определенный путь. Может быть, это тупик, и вся наша работа закончится провалом. Но вы пойдете этой дорогой один. Вы можете позволить себе рискнуть. Раса не может. Если мы найдем, что это хороший путь, скорость развития человечества сделает резкий скачек. Если мы допустим ошибку, развитие пройдет мимо нас, забраковав тот путь, которым мы пошли.

Это одинокий бизнес, никто не будет о нем знать, но вы бы хотели, чтобы все было по-другому?


Примечания

1

Братья Уи́лбер и О́рвилл Райт — американцы, за которыми в большинстве стран мира признаётся приоритет конструирования и постройки первого в мире самолёта…

(обратно)

2

НИОКР — здесь имеется ввиду организация занимающаяся Научно Исследовательской Опытно Конструкторской деятельностью.

(обратно)

3

Ежегодно публикуемый рейтинг университетов, составленный Британским агентством Quacquarelli Symonds (QS).

Наиболее успешные университеты имеют рейтинг в районе 100.

(обратно)

4

Маленький Красный школьный дом,  — это школа в Манхэттене, штат Нью-Йорк. Была основан Элизабет Ирвин в 1921 году, считается первой прогрессивной школой города. Школа проверяла принципы прогрессивного образования, которые отстаивал Джон Дьюи с начала 20-го века. Школу окончили многие известные люди: Анджела Девис, актер Роберт Де Ниро…

(обратно)

5

Джеймс Уатт (1736 — 1819) изобрел универсальную паровую машину (1769), усовершенствовав паровую машину Ньюкомена.

(обратно)

6

Нандор Фодор (1895 — 1964). — Парапсихолог, психоаналитик, журналист, наибольшую известность получивший как исследователь паранормальных явлений. Теории сновидений, теории пренатального развития, концепции, касающиеся сексуального подтекста медиумизма.

(обратно)

Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • *** Примечания ***