Тревожная весна 1918 [Александр Дорнбург] (fb2) читать онлайн

- Тревожная весна 1918 (а.с. Рождённые революцией -2) 871 Кб, 250с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Александр Дорнбург

Настройки текста:



Александр Домбург Борьба на Юге. Тревожная весна 1918

Глава 1

"Пускай ты не видишь просвета в волнах бесконечного зла, не унывай! И даже когда ты увидишь, что смерть за тобою пришла, не унывай!" – напевал я про себя бессмертные строчки Кабул-Шаха, марионеточного правителя, когда-то посаженного великим Тимуром на трон Самарканда.

Ух, лепота! Хорошо-то как! Я люблю тебя жизнь! Обжигая губы, я отхлебывал из жестяной кружки крепкий калмыцкий чай с маслом, и от данного бодрящего напитка приятная теплота распространялась по всем членам моего тела. Хотя на календаре 2 марта (если я не ошибаюсь), но в степи еще царит и не собирается никуда от нас уходить настоящая зима. Сижу я в темноватой кибитке на калмыцкой зимовке, в относительной безопасности, что по нынешнему тревожному революционному времени уже не мало.

Чужие здесь не ходят… Не курорт… Пощады эти люди степей не знают: унылые калмыцкие черные пески, как и тундра для чукчей, диктуют своим детям, храбрым, хорошо понимавшим, ради чего бьются, с оружием знакомым с детства, имеющим какой никакой боевой опыт, шедшим в атаку под руководством своих старшин-"тайши", главную истину, что всяких едоков не своего племени должно быть чем меньше, тем лучше. Оттого и вырезали здесь под ноль местных татар и ногайцев. Надеюсь, что я подобного отношения на своей шкуре не испытаю!

Но, давайте обо всем по порядку. Я в своей прошлой жизни работник финансовой службы Вооруженных сил Российской Федерации, потом офицер Налоговой полиции, а в дальнейшем – майор Наркоконтроля. Приближающийся по возрасту к ранней "военной пенсии". В общем, есть такая профессия – балду пинать!

После своей случайной гибели на дежурных стрельбах, я нежданно-негаданно оказался в теле еще относительно молодого (33 года) полковника русской императорской армии Полякова Ивана Алексеевича, реального исторического персонажа, одного из мелких руководителей Белого движения после революции. Вот такое вот "новое назначение". На этом плюшки закончились. Вокруг бушует революционный пожар, со всеми вытекающими печальными последствиями. Кровь в "борьбе за светлое будущее" льется бурными потоками! Битва Света и Тьмы требует обильных жертв! Не мытьем, по старинке, а катаньем.

Поляков же с Румынского фронта (где цыгане шумною толпой) через всю страну в одиночку поперся на Калединский Дон, чтобы там воевать с большевиками и мое вселение произошло уже перед самым Киевом. Гармоничного слияния двух душ и двух сознаний не произошло, мое оказалось более "свежим" и агрессивным и почти полностью поглотило "эго" полковника, получив в наследство только какие-то довольно отрывочные сведения и воспоминания последнего.

Дальше получился мрачный трэш и ужас. Полный пердимонокль! Стачки, митинги, поножовщина и взрывы. Там я угодил в эпицентр Гопакиады на лимонно-лазурную тему и «вольности казацкой». Танцуют все! Ибо не всякая логика поддается пониманию. А именно: всем хлопам – волю, всем посполитым – землю, всех «лыцарей» с обосранными шароварами – немедленно в реестр чиновников, носителей языка, а всех панов утопить. И жидов, натурально, тоже. Народец в Киеве обитал прегадкий, помочь не помогут, а продать – продадут! Забудьте про друга, который не бросит в беде! Все вокруг пытались дружно бить "москалей", которые съели украинское сало. В общем, местечковые убогие "демократы" – те еще зверюги! Те еще булочки с изюмом! Тупик Дарвина.

Прятаться в Киеве или вливаться в местные "шароварные" банды я не решился и попытался рискнуть и прорваться через многочисленные кордоны и преграды на Дон. Такое решение, надо сказать, было мало разумным. Вход в этот аттракцион ужасов с желающих попасть в рай без очереди – рупь, а выход – пять! Началось очень опасное "хождение по мукам" в багровых тонах. По пути таких "наивных" как я, многочисленные патрули всех мастей и цветов успешно отлавливали и ставили к ближайшей стенке, без особых разговоров. Без всякого суда, в рамках «революционной целесообразности».

Не помогала ни маскировка, ни документы. Относительно белые руки и печать интеллекта на лице означало реальный приговор. Высшую меру революционной законности прямо на месте. Идет охота на лохов, идет охота! Ежели просто шомполами выпорют – считай второй раз родился, целуй руки "товарищам". Обстановка в стиле «Безумного Макса» к подобным действиям весьма располагала. Люди стали "вне ума". Вооруженные граждане с соседями на межах резались только так – и по поводу, и без повода, типа удаль показать да барахлишком разжиться. Без руля и без ветрил, без царя на престоле и в голове.

В общем, котел кипел вовсю, нарыв прорвало, лавина сорвалась. Слабонервных прошу не беспокоиться! Чудом прорвавшись через кровавую мясорубку на Дон, я угадил прямо к моменту падения белого Новочеркасска. Горят села и станицы, вдоль дорог стоят «леса виселиц» с "врагами народа" и «ненадежный» край в считанные дни стал совершенно бел и пушист. "Цветущий край осиротел; исчезли мирные забавы"…

"Эта власть действует жестоко и решительно и свои угрозы тотчас же приводит в исполнение", – так грустно, с вздохом, поведал мне встреченный по пути один уважаемый донской старожил, видимо готовясь беспрекословно исполнить всякий безумный приказ новых самодержцев. Не менее характерно и то, что если раньше обыватель безучастно и более чем халатно относился к многочисленным призывам и распоряжениям Калединского Донского Правительства, то теперь наоборот, боясь и трепеща перед красными упырями, каждый стремился заранее осведомиться о советских декретах.

Уже рано утром, большинство людей спешило запастись большевистскими "Известиями", чтобы прочитать все новости и главное, не оставить случайно без исполнения какого-либо нового распоряжения. Так жестокостью и массовыми расстрелами большевики молниеносно изменили психологию населения. Добились рефлекса полного подчинения.

Не скажу Вам, что с одной стороны боролись в "священной войне", сплошь Айвенго, рыцари без страха и упрека, главный из которых, конечно, известный солдафон- генерал Корнилов, а с другой стороны, – тоже, конечно, сплошь, – мироеды, изверги-палачи и, разумеется, ненавистные народу коллаборационисты, во главе с недоучившимся студентиком Ульяновым, рассказывающим наивным терпилам сказки Венского леса. Фигуры тут все, как на подбор, сплошь яркие, самобытные, и все до одного отнюдь не гуманисты. Короче, политическая мысль современной России цвела строго в узком интервале от Муллы Омара до Усамы Бен Ладена. «Ужас… Повсюду ужас…».

На время триумфального шествия Советской власти по городам и весям мне пришлось уйти в глубокое партизанское подполье, так как не щадили никого, не сильно смотря, кто прав, а кто виноват. ООН пока нет, с требованием положить конец массовым расстрелам никто не выступит.

У меня же пошла своя игра и весьма успешная. Воспользовавшись всеобщей неразберихой и хаосом (все вокруг грабят как могут и как умеют – курки, млеко, яйки) в эти суровые дни мне удалось сколотить группу калмыков (Азия нам поможет) и "умыкнуть" часть "золотого запаса" из Госбанка города Ростова-на-Дону. Ибо мудрые люди говорили: "отдай колбасу, и я все прощу!" Вот и полученное золото помогло мне как-то примерится с безумной действительностью. Это мое деяние, без ложной скромности можно было назвать почти ограблением века. Не мы такие, жизнь такая, История меня оправдает! Если не стану экспонатом. Мы просто набрали сувениров на память.

Бежав из города, дорогой длинною да ночкой лунною, нам удалось в станице Аксайской купить себе за деньги документы "красных казаков" и после некоторых приключений добраться до калмыцких районов на востоке Области Войска Донского. Ибо Бог не фраер…

А поскольку теперь у пана-атамана имелся небольшой золотой запас (одного золота на мою долю после раздачи слонов досталось 1/4 тонны плюс бумаги – николаевские ассигнации крупных номиналов), то теперь стоило в тепле и безопасности крепко подумать: "Что делать дальше?"

Бежать в Персию, навербовав себе толпу телохранителей или же пока повременить? Так как пока жизнь удалась! Нам нет преград ни в море, ни на суше! Мир лежал предо мной словно устрица, и мне надо было быть совсем дураком, чтобы не вскрыть его своей саблей. Большевики на фронте от немцев недавно получили множество ощутимых пендюлей и сейчас пребывают в состоянии нокаута.

Красные бегут, замочив штаны. Таких приключений как здесь и сейчас больше нигде и никогда не будет. А вот жизнь, что своя, что чужая в данных исторических условиях не имеет ни малейшей ценности. Так что нужно подстелить соломки побольше. Но все же ясно, что все только начинается, а большевики всерьез настроены побеждать. Вот я сижу и думаю, куда мне податься? Уж больно много, нереально много стоит на кону. Судьба страны в целом и моя в частности!

В общем, имею мнение, хрен оспоришь! Нужно подбросить дровишек в тухнущей костер мировой бойни. Пусть немцы еще с Антантой повоюют. Еще годик или полтора. Глядишь, и большевикам не до нас будет. Немцев поостерегутся. Те даже знаменитого батьку Махно сразу в стойло поставили, побоялся при них озорничать. Неотвратимость наказания – рулит.

А насчет продолжения Мировой Войны – ничего личного – только бизнес, как говорят чопорные англичане. Пусть они и американцы в свою очередь кровавой юшкой умоются, нюхнут газку. А то ишь себе выдумали – победители! Привыкли всегда на русском горбу в рай въезжать! Воюй давай самостоятельно, трусливые горе-вояки! Геополитика зла, но справедлива. Если ты ей не занимаешься, то она приходит к тебе. И никак иначе. И как мне это провернуть? Необходимо обыкновенное чудо!

Кое-какие мысли по данному поводу у меня в голове испуганными птицами мелькают, но пока ничего определенного не вырисовывается. Но все будет, дай только время! Одним из моих девизов в новом теле уже давно стало: «когда сомневаешься, делай что-нибудь». Что угодно.

Полог моей юрты снаружи откидывается и пропускает внутрь поток холодного воздуха и заодно и местного калмыцкого старейшину Убаши, невысокого сморщенного старикашку квадратного телосложения. Этот коренастый мужчина с кожей цвета кофе с молоком даже в остроконечной зимней шапке не дотягивал до 1,5 метров, а держался, словно самый рослый человек в степи. Вся правая щека старика от скулы до уголка рта была изуродована ужасным сабельным шрамом. Поэтому казалось, что он всегда улыбался одной стороной рта. На вид ему могло быть пятьдесят лет, а могло быть и все сто. Узкие глаза, прятавшиеся под прищуренными веками, настойчиво рассматривали кошмы, лежащие на полу юрты.

Слева от меня, у стены юрты стопкой лежали тонкие подушки, пахло смолой и курительными свечками из буддийского храма. С другой стороны, из кучи одеял состояла неопрятная, неприбранная кровать, где было так же удобно спать, словно на гвоздях на топчане факира, а на маленьком столике рядом с ней горела масляная коптилка. Никаких излишеств. Все просто, надежно и по делу. Сухо, комфортно, и мухи не кусают. Под утоптанной песчаной почвой ниже кровати было закопано 1/4 тонны золота из моей добычи. "Конфетки от Санты".

Достигший высшей ступени духовного совершенства, Убаши на вид был непредсказуем, как акула… Безмятежно плавающая в сторонке, безразличная и одновременно всевидящая: на миг зазевался – и вот уже над тобой смыкаются жуткие челюсти. Этот старик не производил впечатления человека, дающего волю своему воображению. Наоборот, он твердо стоял на земле.

Калмыки народец сами не здешние, из Джунгарии, ранее они назвались ойраты – западные монголы. Но китайцы им быстренько устроили большой геноцид, вырезая все кочевья под корень, и эти кочевники споро перебрались на запад. К нам, на «новые сладкие земли доброго Белого Хана» прибыл на новое место жительства уже несколько другой народ, прозванный калмыками от ойратского слова "кольм" – смесь, так как сюда переселялись разные племена. Здесь беглецам в 1608 году присвоили статус русских подчиненных союзников. Добрый царь Василий Шуйский постарался. Караваны калмыки не грабили (Яса Чингисхана у этих кочевников по-прежнему была в почете), торговали честно и налетов на русские крепости не учиняли (с башкирами, правда, по мелочи дрались, но на это царское правительство закрывало глаза).

К тому же «калмыки» оказались отличным противовесом казахам, любившим тревожить русские рубежи, но самое главное, не на жизнь, а на смерть схватились с ногайцами, Восточным Крымом и главной ударной силой Крыма. А это означало, что искренность новых подданных очевидна, вреда от них никакого, а польза велика. В общем, были не халявщиками, а партнерами, только младшими.

На пике своего могущества калмыцкий хан мог соперничать с Крымским ханом, выставляя 50 тысяч всадников. Правда, Крымский хан, как глава местных мусульман мог постараться и привлечь под свои знамена "джихада" в большом походе до 100 тыс. всадников разных национальностей, но подобное получалось редко. После завоевания Крыма и калмыкам вольности, разумеется, поубавили. Титул хана, пусть и номинального, сам по себе исчез в 1781-м, когда хан Алексей «Доньби» Дондуков умер, а его брат-близнец и наследник Иона «Ассарай» Дондуков обменял у русских призрачный трон на более чем реальные поместья.

Чуть позже, в 1786-м, упразднили «Общенародное калмыцкое правление», – высший калмыцкий суд, все равно мало что решавший, поскольку считался органом консультативным, – передав рассмотрение «калмыцких дел» обычным уездным судам. Тогда же текущее управление калмыками передали обычным русским приставам.

Короче говоря, наметилась тенденция. Рядовые степняки всеми правдами и неправдами, вплоть до крещения, стремились пользоваться благами цивилизации, а верхушка – нойоны делали все возможное и невозможное, чтобы с таким безобразием покончить и жить "по старине". С годами калмыков в Империи стали считали за своих, они стали обычным народом, каких в России немало, разве лишь по сословному статусу ближе к казакам и башкирам.

Убаши сел передо мной на кошму, жестом поприветствовав меня.

– Холодно, нет, радости не будет, – старик принялся в очередной раз говорить о погоде. – Калмыки очень страдают, но нам предстоит страдать еще больше.

– Хорошо, излагай, мудрый Убаши – попросил я его пояснить эту сентенцию.

Далее старейшина принялся опять уговаривать меня принять кого-то из своих родичей в мой отряд. Вернее отряд Даржи Попова, по прозвищу Джа-Батыр, который уже составляет почти двадцать пять человек. Наемники наше все! Хотя, если этот отряд не использовать в деле, то он будет жрать мои ресурсы, как белый слон у магараджи. Полученную в Ростове добычу мы с калмыками поделили поровну… Почти… Только золотые изделия на свою долю я предпочел брать с камешками, а вместо благородного серебра, забрал себе два мешка с бумагой. Ассигнациями. Николаевки пока еще ходят в обращении, и в отличие от керенок, которые большевики печатают с бешеной силой, так что они еще чего-то стоят.

Не то чтобы бумажные деньги могли бы обесцениться еще больше, чем сейчас – цены росли ежедневно, а вся финансовая система большевиков держалась на шатких обещаниях, исполнение которых зависело от окончательной победы революции во всем мире.

Что же, я вполне понимаю старого прохвоста. Работы тут не много. Вернее у калмыков развиты всего две профессии: воин и пастух. Вот и все по большому счету. Воин идет в армию, то есть принимает православие и приписывается в казаки, что по нынешнем временам дело невозможное. Царя то нет… А пастух всю свою жизнь проводит, выпасая скотину на свежем воздухе. Летом еще ничего, но вот зимой… И в буран. Гиблое дело… Ветер воет, снег хлещет, лошади идут по ветру, пастух с ними. Калмыки говорят: "Табун ушла – и я ушла, табун пропал и я пропал".

Табун всегда нужно стараться держать головами к ветру, иначе лошади уйдут по ветру и погибнут в ближайшем овраге. Сутками на морозе, почти не спать (если удастся поспать в маленькой кибитке табунщика – джалуне часа полтора – уже удача), есть на ходу, в седле, заглатывая ковшик растопленного горячего жидкого бараньего жира и запивая его калорийным калмыцким чаем с маслом, то есть – не работа а мечта. Зато потом из этого пастуха получается неплохой воин, привычный к тяготам и трудностям походной жизни. А у меня любой боец сыт, одет и обут и жалование получает.

В общем, чтобы избавится от назойливого калмыцкого старейшины, пришлось, во славу Будды, дать согласие посмотреть на его очередного родича на вакансию воина-телохранителя. У меня тут, понимаешь, этап стратегического планирования, а меня тут отвлекают всякие… Секретаршу что ли завести, которая будет говорить всем:

– Пока занят, приходите позже.

Но, пока для меня любой партнер это лучший партнер, так как никто сейчас не может выжить в одиночку. Уходя, Убаши бросил на меня быстрый взгляд, и на его старческом лице была написана бесконечная скорбь. От этого взгляда у меня тревожный холодок побежал по спине. Что-то не хорошо сидеть на одном месте, лучше инвестировать свой капитал в дело и окунутся в гущу людей. Целее буду, так как почти все мои телохранители – калмыки, связанные между собой родственными узами, а я для них – чужак со стороны.

Ночью я спал тревожно, ворочаясь на вытертых войлоках под одеялом, но поутру черновой план моих дальнейших действий был готов.

Я тут внимательно анализировал обстановку. Итак, с утра наступило 3 марта 1918 года. Знаменательный день – сегодня будет подписан Брестский мир с немцами. Когда русская армия прекратила сопротивление, то немцы перебросили свои основные силы на Западный фронт. А когда их союзники- большевики, захватившие власть, попытались увернуть от расплаты, то немцы быстро организовали наступления небольшими наличными силами. Наступали германские "поедатели капусты" небольшими кавалерийскими разъездами, которые закреплялись пехотными частями обозников, солдат старших возрастов и прочих тыловиков. Но красным бандам и этого хватило, они трусливо пустились в бега, сколь не призывал их Ленин к "революционной борьбе с Гогенцоллерами". Уже сейчас немцы взяли Нарву, Псков, Минск, Киев и Чернигов.

В результате заключенного мира на юге им осталось оккупировать еще Донецкий бассейн и выйти на границы Области войска Донского по линии Таганрог – Миллерово. Вот такой вот "мир без аннексий и контрибуций" получается. А всякая революционная шелупонь с Донбасса, вроде Ворошилова, переберется в Царицын. Как справедливо писал Троцкий: "Ворошилов есть фикция. Его авторитет искусственно создан тоталитарной агитацией. На головокружительной высоте он остался тем, чем был всегда: ограниченным провинциалом без кругозора, без образования, без военных способностей и даже без способностей администратора". Опасаясь немцев, находящихся совсем рядом с Петроградом, Ленинское правительство большевиков уберется в тыловую Москву и объявит ее новой столицей страны.

Теперь перейдем к обстановке на Донской земле. На Дону воцарилась красная власть. Революция ломает все правила и крушит все устои. Шутки кончились. О ужасающих грабежах на «революционизированных» территориях умолчим. Там вообще дико. Казачество переживает сложные психологические процессы. Им стало ясно: ловить нечего. «Красный выбор» уже не выглядел таким интересным и перспективным. Все, что было когда- то дорого, свято, теперь продавалось всякий раз все дешевле. Перепуганные массовыми расстрелами руководители казачества сидят тише воды, ниже травы. Кому не повезло – пошли на виселицу, кто успел – исчез. Теперь, столкнувшись с суровой реальностью все иллюзии " о свободе и братстве" развеялись без следа. Гипноз тоталитарной пропаганды резко утратил силу. На одних популистских лозунгах, воровстве и профанации далеко не уедешь. «По делам их узнаете», всем знакома эта фраза.

Всякая поддержка большевиков или тесный с ними контакт, не оправдывавшийся обстоятельствами, обычно вызывает теперь глухое порицание. На этой почве нередко между близкими происходят разногласия, рушатся идеалы, мечтания, разбивается иногда семейное счастье. Процент открыто ставших на сторону большевиков и делавших красную карьеру людей, крайне невелик. Не много оказалось и тех, которые в свое время тайно оказывали услуги большевикам, скрывали их у себя и тем самым страховали себя на всякий случай. О ушедших на юг белых добровольцах лишь временами долетали неясные и разноречивые слухи.

Казаки, бежавшие из Новочеркасска с походным атаманом Поповым в Сальские цепи, в количестве 1700 человек плюс к ним 250 гражданских, сейчас идут по большой дуге по задонским степям к станице Цимлянской. И этот марш не походит на прогулку в Булонском лесу. В бои с крупными частями красных казаки стараются не вступать, но по пути активно вербуют в свои ряды местных калмыков. За два месяца этот отряд увеличится до 3 тысяч бойцов. Вслед за белоказаками идет отряд "красных казаков" предателя-старшины Голубова (10 полк и 6 казачий батальон). Он не столько преследует отряд Попова, сколько наводит революционный порядок в этих местах.

Естественно, все происходит по классике революционного жанра: грабежи и расстрелы, расстрелы и грабежи. Красные ловят отставших "поповцев", выискивают раненых и прячущихся "нейтралов." Дня через три "голубовцы" поймают в станице Денисовской скрывающегося в доме калмыцкого священника заместителя войскового атамана М. Багаевского, отправят его в Новочеркасск и там, под угрозой расстрела, заставят выпустить воззвание с призывом к казакам не сопротивляться Советской власти. С данным воззванием его будут водить по митингам, как медведя на цепи. После этого Багаевского все равно расстреляют.

И тем не менее, отрадно видеть, что даже у отмороженных на всю голову "голубовцев" ныне установившиеся дикие революционные порядки вызывают резкое неприятие. В конце концов, всякую власть берут для того, чтобы затем спокойно вкушать ее плоды, а не жить среди ужаса. Странно было то, что при Каледине эти же казаки, под влиянием революционного угара и большевистской пропаганды, оружием отстаивали права трудового казачества, попираемые будто бы "буржуазным" Донским Правительством, а теперь молчат, как воды в рот набравши. Наступили тяжелые времена для нашего Отечества. Хотя, на фоне общей растерянности и бесправия запуганных жителей Дона, поведение "голубовцев" составляет отрадное явление. Видно было, что они по-своему понимают служение интересам казачества.

Вступив в Новочеркасск, они не уподобились красной солдатне и не прельстились возможностью безнаказанного грабежа несчастных обывателей. Наоборот, глумления солдатских банд, массовое избиение и расстрелы невинных людей, чинимые пришлым элементом (рабочими, матросами и шахтерами), к тому же, державшим себя независимо и даже вызывающе, в столице Дона, возмутило чуткую казачью душу.

Уже с первых дней вступления в Новочеркасск, голубовцы начали активно выступать, не допускать и прекращать безобразия и жестокости солдат и матросов, грозя, в случае повторения, разделаться с зарвавшимися пришельцами силой оружия. Быть может, только теперь они увидели какую подлую роль они невольно сыграли, когда, ворвавшись в Новочеркасск, открыли путь для разного красного сброда, фактически завладевшего славным казачьим городом.

Чувствовалось, что они, как будто теперь гордятся, что своим вмешательством и заступничеством могут хоть немного искупить свою вину. Я уже начал замечать, что большевистский произвол и вводимые новые порядки на Дону не только не притягивают красных казаков, но отталкивают их от советской власти и в то же время способствуют этим пробуждению у них любви к родному краю и желания порядка.

Можно с уверенностью утверждать, что не будь в Новочеркасске красных казачьих частей Голубова, то город, безусловно, пострадал бы несравненно больше, и жертвы были бы еще многочисленнее. То обстоятельство, что в городе стояло несколько казачьих полков, не только не принимавших участия в жестоких расправах, но и косо смотревших на убийства граждан почти исключительно казачьего сословия, значительно обуздывало аппетиты подлых красногвардейцев. У них невольно зарождалось опасение, как бы хозяева, пригласившие их в гости, не ударили бы им в спину. Красные же станичники уже с горечью высказывают свои опасения, что дома им никогда не простят подобного предательства, когда они, поверив, всякой красной сволочи, привели ее с собой на Дон. Каждое утро в красных сотнях не досчитываются по несколько казаков, рискнувших ехать домой с повинной, просить прощения.

Многие мне уже говорят: "Голубова теперь нельзя узнать, так он поправел, открыто ругает Подтелкова и весь "Совдеп", не признает Ростовской власти, освобождает офицеров из-под ареста и зовет их в свои части, недвусмысленно намекая на близкую расправу с "красногвардейскими бандами". Подобную перемену в Голубове, своем почти однофамильце по прежней жизни, я объяснил себе тем, что, привыкнув играть первую скрипку, он, будучи оттерт приезжими большевиками на задний план, видимо готовится к реваншу.

Обстановка к этому весьма благоприятствовала. В большевистских верхах не все было благополучно. Начавшаяся между советскими главарями грызня, принимала все более и более острую форму и вскоре перекинулась даже в печать. 27 февраля в "Известиях" появилось следующее стихотворение за подписью сестры Голубова:

ВЕЛИКОМУ НАРОДУ
Подымайся великий народ
Остальные пойдут за тобою
Дружной ратью пойдем мы вперед
Только трусы не явятся к бою.
Если ярким наш будет удел
Лихо станем над черною бездной
Кто может, беспощаден и смел
Она взовьется к высотам надзвездным
В грозном рокоте слышен удар
По позорным столбам капитала,
От мерцанья зажегся пожар
Долгожданная радость настала.
Люди братья. В великие дни
Есть надежда на гибель Ваала
Цепи пали… Зажглися огни…
Ольга Голубова.
Отвечая своим содержанием революционному настроению этого времени, это стихотворение, однако, бросало открытый вызов всесильному президенту Донской советской республики, так как из первоначальных его букв составляется правдивый текст: "Подтелков подлец". Такое остроумное, да еще публичное оскорбление ставило Подтелкова в чрезвычайно неприятное положение. Газета была буквально расхватана. В бывшем столичном Новочеркасске только и идут разговоры на эту тему. Все горожане теперь на стороне Голубова, дерзнувшего публично восстать против Подтелкова, продавшегося красным и будто бы изменившего идеологии фронтового казачества.

В связи с этим, положение в мятежном Новочеркасске стало крайне тревожить красный Ростов. Все чувствовали, что назревает близкая развязка событий. Жизнь в Донской столице стала напоминать такую в осажденной крепости. Сведений извне почти не было. О том, что происходит на белом свете, жители могли знать только из тенденциозных информаций "Известий" Новочеркасского совета рабочих и казачьих депутатов, чьи страницы обычно пестрели призывами к "священной войне с буржуазией".

Другого печатного слова Новочеркассцы не видели. При таких условиях, люди с жадностью ловили всякую весть о событиях вне Новочеркасска. Такое состояние неизвестности значительно способствовало распространению фантастических и совершенно ни на чем не основанных слухов. Часто по секрету, передавали, будто бы отряд генерала Корнилова атакует Ростов, а Походный Атаман двигается к Новочеркасску, и что большевики готовятся к бегству.

Иногда таинственно шептали, будто бы в Москве власть Совнаркома уже свергнута и немецкие полки наступают на восток, занимая Украину (что, в общем то, было правдой), или, наконец, – в портах Черного моря союзники высадили огромный десант с целью начать освобождение России от большевистской власти (ненаучная фантастика).

Так, терзаясь сомнениями и обольщая себя надеждами, коротают дни под красной оккупацией Новочеркасские горожане. Но проходил день-два и эти приятные слухи сменяются печальными вестями. Говорили будто бы и Походный Атаман и Добровольческие отряды уже погибли, что Советская власть очень прочна и что "союзники" уже признали ее законной Всероссийской властью.

Красные еще очень сильны. Большевистское око бдительно наблюдает за всяким проявлением контрреволюции. Мне стало известно, что большевики установили густую сеть своих тайных шпионов и широко применяют предательство и провокацию. С целью обеспечить себя от возможных "контрреволюционных" выступлений, они вкрапили по всей области красногвардейские гарнизоны, изолировали казачьи округа и затруднили сношение между ними.

Одновременно большевистские комиссары весьма зорко следят за настроениями в казачьих станицах, используя для этого пришлых мигрантов – иногородний элемент, добровольно выполнявший для них роль соглядатаев и шпионов. Усердие иногороднего населения порой столь велико, что временами они предлагают большевикам, при поддержке красных отрядов, расправиться с казаками и в зародыше подавить всякое казачье выступление против Рабоче-крестьянской власти.

Такую ретивость мигрантов – иногородних, местное советское начальство весьма поощряет. Оно благоволит к ним, наделяет их землей, уравнивает в правах с казаками и, вооружает оружием, отбираемым у казаков. Казаки видят, что все симпатии новой власти на стороне иногородних. Эта несправедливость колет их самолюбие, вызывает чувство обиды и одновременно побуждает искать выход из создавшегося печального положения.

Уже местами, казалось, казаки осознали, что они по собственной вине загнаны в тупик и что, быть может, недалеко те дни, когда за совершенные ошибки им придется платить кровью. Для казаков положение было особенно безотрадным, так как оружия у них не было и борьбу пришлось бы начинать голыми руками, надеясь только на свои собственные силы. На помощь извне рассчитывать не приходится, так как сведения о Походном Атамане были скудны, противоречивы и мало утешительны.

Апогей большевиков на Дону уже позади. Чтобы обеспечить миллионам новых больших и малых красных чиновников бифштекс, бутылку вина и другие блага жизни, понадобился кровавый тоталитарный режим с умирающим от голода населением. К концу марта и немцы подойдут поближе, и красные дезертиры потянутся в тыл, к Царицыну, и главное казакам надоест бесцеремонное хозяйничанье большевиков на их землях и постоянные грабежи и расстрелы.

С конца марта то здесь, то там в казачьих станицах начнутся восстания. Терпеть зверства большевиков уже нет больше сил. Тогда и придет мое время, и его надо встретить во всеоружии. И даже, может быть, выступить первой ласточкой, делающей весну. Казачество постепенно просыпается от большевистского угара, сбрасывая с себя коммунистический налет. По Донской земле пойдут сполохи и Донцы местами дружно поднимутся, создавая отдельные очаги восстания, всюду закипит организационная работа, на развалинах и пепле пойдет огромное новое строительство, совершенно в необычных условиях и в особой обстановке будут формироваться народные Донские Армии.

Мало кто из белых уцелеет. Так из трех тысяч участников Степного похода к весне 1920 года останется в живых всего 400 человек. И это при тотальной мобилизации Донского края. Главная тяжесть борьбы с большевизмом на юге все время лежала на казаках вообще и донских преимущественно. Если в освобожденных от большевиков краях от неказачьего населения бралось в ряды войск и то с трудом 4–6, реже 8 возрастов, то Донцы дали под ружье все 36 возрастов, иначе говоря, мобилизовывалось все мужское население от 18 до 54 лет, способное носить оружие. Так что стимул пробиваться в верхи в руководство белых, чтобы выжить, у меня огромный.

Но не забываем, что зачастую инициаторы и борцы, выполняющие весьма трудную, опасную и неблагодарную работу, кладущие первые камни основания, обычно попадают в невыгодные условия и совокупностью обстоятельств устраняются от того дела, которое ими было начато и ими же создано. Так что впереди предстоит борьба не только с большевиками, но и с белыми руководящими идиотами, типа Колчака или Деникина. Конкуренцию никто не любит. Придется выступать, как говорят горцы "одиноким всадником – одиноким мстителем". Впрочем, помахать кепкой с броневика особого ума не надо!

Немного более конкретики. Начиная с сегодняшнего дня, мне предстоит проводить целые дни на свежем воздухе. Слишком велик теперь риск нарваться на отряд "красных казаков", прочесывающих Сальские степи в поисках "контрреволюционеров." И хотя по новым документам я тоже "красный казак", но велика вероятность нарваться на человека знающего Полякова лично. Мой аватар все же довольно известная личность в Новочеркасске.

Так что воспользуемся опытом нахождения в оккупационном Ростове и будем днем кочевать по степям рядом с этим калмыцким зимовьем. При наличии хорошей лошади, в степи я с большой вероятностью уйду от погони. К тому же за одиночкой сильно бегать не будут. Если же небольшая группа красных будет меня ждать вечером при приезде на ночлег, то опыт расправляться с подобными людьми у меня уже есть. Человек я трезвый, добродушный, хотя и без монтировки. А если группа будет большая, то я сумею ее заранее заметить.

Кроме того, за время скитаний нужно сделать себе "нычку". Откопать килограмм 50 золотишка, желательно с камешками и спрятать партиями, где-нибудь в глухом овраге, среди кустарника. Почва уже начинает днем оттаивать, но особой грязи пока нет. Это будет моя "захоронка" на крайней случай. Больше мне в одиночку за границу не перетащить. Остальное золото делим на две части.

Одну – "банк" оставлю калмыцкому старшине Убаши на ответственное хранение. Думаю если я соберу под свое начало отряд в две сотни сабель, то проблем с его возвратом у меня не возникнет. А последняя часть – "походная казна" пойдет на формирование подобного отряда. Наберем полсотни калмыков и бросим их в бой. Далее будем комплектовать этот отряд казаками и русскими, чтобы их разбавить. Пока же нужно поручить Джа-Батыру набрать еще добровольцев и обеспечить их оружием. Пока еще кое-что можно приобрести у населения, но вероятно, что придется покупать оружие и у красных интендантов за желтый презренный металл, хотя лучше бы это делать за николаевские ассигнации.

После этого надо будет нацелится на ближайший крупный узел Советской власти – Сальск. Город и округ получили название в честь одноименной реки, а та в свою очередь в честь сильного племени "залов", правивших в данных местах в период до аварского нашествия. Хотя Сальск пока не столица Сальского округа (ей является станица Великокняжеская) и даже не город. Пока это только станция Торговая и село Воронцовско-Николаевская при ней. Оплот пришлых мигрантов на Донской земле. Но это крупный железнодорожный узел на ж/д дороге Царицын-Батайск и соответственно цитадель власти большевиков в наших местах. Заноза, которую предстоит выдернуть, во что бы то ни стало.

Здесь работы непочатый край! Необходимо организовать связь с белым подпольем города, поискать информаторов среди красных, может быть и банально перекупить среди них несколько человек, чтобы провели мой отряд в нужный момент к опорным пунктам. Красные все равно скоро побегут, так что я должен выступить громко и поставить себя как удачливый командир. Нужны громкие дела! Как говорится, «утопающему помоги утонуть». Далее, можно сформировать, опираясь на Сальский степной округ, свое автономное правительство и войти в коалицию с Белым движением. Лошади и продовольствие из моего округа – весомая заявка на участие в управление краем.

А вот дальше оружие придется брать или у красных или у немцев. И что-то мне подсказывает, что придется тесно сотрудничать с Красновым или кто у нас там будет…

Глава 2

Что же касается Краснова и немцев. Естественно, что немцы наши природные враги и заслуживают только пули. Но большевики в свое время с немцами активно сотрудничали и не краснели… Как сформулировал в свое время Британский премьер-министр тори Д. Т. Палместон: "У Англии нет ни постоянных союзников, ни постоянных врагов. У Англии есть только постоянные интересы". Пока наши интересы могут совпасть, немцам нужны продукты, а казакам – оружие. Это оружие предатели украинцы конфисковали у дезертирующей с фронта Русской армии и передали его немцам. Так что фактически мы выкупаем своих пленных у террористов. Кроме того, в наших интересах, чтобы Мировая Война продолжалась как можно дольше. И как это сделать?

Понимаю, что все это жутко скучно, как и весь физико-химический бред, но лучше вам смириться и выслушать меня, и тогда вы сможете дать сто очков вперед любому всезнайке, которого встретите в клубе или за чаепитием. Как говорил старик Архимед: "дайте мне точку опоры и я переверну мир". Какая же есть опорная точка у нас? Для ведения боевых действий у немцев и союзных с ними центральных держав есть почти все необходимое. Уголь и сталь имеются у Германии, а если руды не хватает, то ее всегда можно заказать рядом в нейтральной Швеции. Продуктов много в Османской империи и Болгарии, да и Южные области Австро-Венгерской империи весьма пригодны для занятия сельским хозяйством. Кроме того, "нейтральное" продовольствие можно сколько угодно покупать через соседнюю Данию. Чай не стратегическое сырье!

А вот стратегического сырья, той же Индийской или Чилийской селитры для производства пороха и взрывчатки немцам как раз и не хватало. Действовало суровое эмбарго. К тому же все месторождения селитры в мире – крупные в Чили, более мелкие в Индии, Средней Азии – в начале 20-го века уже были почти отработаны, а новых найти нигде не удалось. Минералы селитры – азотнокислые соли натрия, калия, аммония – единственное в недрах сырье для получения азотной кислоты и множества ее производных, среди них таких особо важных, как удобрения и взрывчатые вещества.

Выход остался только один – осваивать "надземное" месторождение, воздушный океан. Но, к счастью для Германии, немцы обладали самой развитой в мире химической промышленностью. Немецкие ученые (тот же Габер, которого я уже упоминал в связи с искусственным золотом) сумели не только добывать порох и взрывчатку буквально из воздуха, но и произвели огромные объемы отравляющих газов. Все бы хорошо, но химическая промышленность нуждается в сильных катализаторах, ускоряющих химические реакции и царь (или чемпион) среди всех катализаторов – платина.

От испанского слова "плата" – серебро, буквально звучит как "серебришко". Этот благородный металл не удавалось расплющить даже молотом на наковальне. В пламени кузнечного горна, где все металлы плачут огненными слезами, он даже не краснеет. И растворить его не удавалось ни в кислотах, ни в щелочах. Посему неудивительно, что фабриканты серной кислоты не щадят своих средств на приобретение платинового котла. Издержки скоро окупаются, и при том платиновый котел цены своей не теряет. Польза платиновой посуды во многих фабриках весьма ощутимая: в платиновом сосуде очищают за одни сутки такое количество сахарной кислоты, какой в фарфоровых чашах едва успели бы обработать за две недели. Платина – бессменный чемпион-долгожитель в мире катализаторов. В конце концов, даже в 21 веке вся передовая "зеленая" водородная энергетика будет строится вокруг платиновых катализаторов!

А где немцам взять стратегическую платину, без которой они быстро проиграют войну? Только в России! В других местах ее не купить даже за большие деньги. Самим не хватает! Как показывают биржевые бюллетени, платиновые металлы устойчиво остаются в числе дефицитных, и запасы у продавцов обычно не превышают полугодовой потребности, а спрос нередко превышает предложение.

И если до начала Первой Мировой войны во всем мире всего 30–40 процентов платины использовалось в технике и химической промышленности, главными же потребителями были ювелиры и зубные врачи (в 1906 году в США и Англии на изготовление зубов истратили более трех тонн платины), то в военное время расходование платины на предметы роскоши было запрещено почти во всех воюющих странах. Потому, что нехватка ее начала ощущаться сразу. Кроме того, мобилизация рабочих на рудниках привела к резкому уменьшению добычи.

Добыча угасала, а потребность в платине для военных и технических нужд быстро увеличивалась. Россия же сейчас фактически монополист на рынке платины – до 90 % от всей добычи металлов. Такого господствующего положения, как Россия в отношении платины, в истории не занимало ни одно государство ни по какому другому металлу. Доля России в мировой добыче платины на протяжении второй половины 19 века и в начале 20-го устойчиво составляла 85–95 процентов. Это результат работы гениальных русских химиков (особенно здесь отличился Клаус, учитель Бутлерова), так как обогащать платиновые руды фактически невозможно из-за редких химических свойств этого металла и его тугоплавкости. Англичане на своих канадских и южноафриканских рудниках смогли повторить за нами подобные процессы только через сто лет, перед самой Второй мировой войной.

К несчастью, Россия из-за этого сразу заняла нишу поставщика дешевого платинового сырья. Основные залежи платины сейчас разрабатываются на Урале. Немецкие фирмы ("Кенигсбергер и Мейер", "Блок", а позднее "Гереус", "Зиберт", "Эйзенах") сумели выторговать у царского правительство почти монопольные привилегии на скупку этого металла по цене в 2 раза меньше мировой и подкармливают свою химическую промышленность. Скажем так, вся германская химическая промышленность строится вокруг русской платины, так как другой почти нет. Колумбийские рудники плотно контролируют англичане. Но там многие россыпи, богатые платиной, уже в основном отработаны, а добытый ранее "ненужный" металл утоплен так надежно, что извлечь его вновь невозможно.

С началом мировой войны поставки уральской платины в Германию успешно продолжались – через автономную Финляндию и нейтральную Швецию, что очень не нравилось англичанам. Прекрасно их понимаю, учитывая тот факт, что в Германии потребность в платине резко взросла, когда там приступили к массовому производству боевых отравляющих веществ. В связи с хроническим дефицитом платины в декабре 1915 года в России был объявлен приказ об обязательной сдаче (под страхом реквизиции) всех запасов платины. (В том числе изымались из обращения выпушенные ранее платиновые рубли). На такую же меру пошли и другие воюющие государства. В Англии и Франции только палладий остался в свободной продаже, а в США запрет распространили и на него. Наиболее рьяно реквизицию металла произвели в Германии, там всем гражданам приказано было снять с себя все кольца и цепочки. Шовинистически настроенные патриоты даже жертвовали свои платиновые зубы. Немцы буквально задыхаются из-за отсутствия платины.

Англичане не смогли остановить поток контрабандной платины в Германию ни при царском режиме, ни при Временном правительстве, поэтому поддержали переворот большевиков, разрушивший всю страну. В хаосе начавшейся гражданской войны и железнодорожного коллапса поставки платины на запад сами собой прекратились, что ставит Германию и весь блок Центральных держав на грань поражения в Мировой войне. Немецкая разведка судорожно пытается организовать скупку платины на Урале с помощью военнопленных, которые там работают. Но вывезти добычу они не могут.

Если бы мне удалось, когда Урал займут белые (а это будут уже довольно поздно, осенью 1918 года), или раньше, вывести запасы платины на Дон, а потом продать их немцам через союзную им Украину, то Мировая Война вспыхнет с новой силой. Хочу устроить европейцам взаимную бойню! Сыграем на "мировой шахматной доске" свою партию! Конечно, трудностей тут море, так как большевики плотно контролируют ближайший Царицын, а Самара будет переходить из рук в руки, но рискнуть явно стоит. Тем более, что за платину немцы просто завалят нас трофейным оружием и боеприпасами. А значит, казаки не будут воевать голыми руками и история серьезно изменится. А то, с боями добывая у противника патроны и снаряды, долго не провоюешь!

Кроме того, и по деньгам подобная экспедиция должна быть успешной (если не сложишь в пути голову) – на Урале можно купить платину за треть от продажной немцам цены, а если брать металл непосредственно у добывающих артелей то и за 1/12. Выгодно даже если брать у оптовых перекупщиков по цене 40 тысяч рублей за пуд (16 кг) это у нас сейчас 36 кг золота, а от немцев можно получить товаров на эквивалент 108 кг. Осталось мне найти пару тонн золота. А лучше сразу 6 тн чтобы скупить всю годовую добычу платины на Урале!

Намечено к исполнению – делается. Неделю я скитался по округе возле своего отдаленного калмыцкого зимовья, заодно припрятав себе золотой запас на черный день. Приезжал ночевать только в сумерках. Бог меня миловал, пару раз на зимовье приезжали какие-то красные отряды, они разыскивали беглецов и чужаков. Меня никто не выдал. И хорошо, что обошлось без эксцессов, так как обстановка все более тревожная. С приближением весны обласканные новой властью иногородние мигранты – "красны молодцы", обнаглевшие от полной безнаказанности, решили в наглую отбирать землю у ее владельцев.

Калмыки, многие из которых приписаны в казаки, показались им наиболее слабым звеном (а главное – плохо вооруженным). А так как калмыки всемерно пытались сопротивляться, то красные банды просто вырезают семьи кочевников под корень, руководствуясь принципами "нет человека – нет проблемы" и "никакой старорежимной совести, никакой морали". Естественно, что калмыки со своим племенным менталитетом (а как гласит пословица "Согласного стада и волк не берёт") в долгу не остаются и жестоко мстят своим обидчикам, тоже не щадя ни женщин, ни детей… А потом в степь приходят отряды красных карателей. Конечно, тут пока не Дикий Запад, но почти каждый день слышишь, что то тут, то там семью вырезали или несколько человек расстреляли. Веселое времечко!

Формирование моего личного боевого отряда идет из местных калмыков и скоро число бойцов достигнет 40 человек. Уже есть трудности с вооружением этого отряда. Деньги есть, а купить нужное не могу. Через людей старейшины Убаши осторожно прощупываем обстановку в Сальске.

И по линии связи с подпольем и по поводу закупок у красных кладовщиков вооружения и пулеметов. Наши полученные в станице Аксайской документы "красных казаков" пригодились. Не хочу сглазить, но работа идет и есть надежда на положительный результат. Заодно мои калмыки (а они все на одно лицо) завели знакомства с красными китайцами из наемников (а у большевиков каждый седьмой боец из числа жителей Поднебесной) а так же присматриваются к телеграфистам с станции Торговой. Телеграфист, если он воспринимает азбуку Морзе сразу на слух – самый информированный человек в городке. Подходы найдем, или подкупим или сломаем. В красном бардаке исчезнуть человеку без следа – не проблема.

Чистое, яркое, голубое небо. Кусачий морозец еще давал себя знать, из ртов притопывающих ногами и потирающих руки моих калмыков вырывались клубочки пара. Сегодня, 10 марта, я решил прекратить свои скитания по зимней степи. Тем более, что распутица настает, а Голубовский карательный отряд постепенно отдаляется из наших краев. Пора брать дело в свои собственные руки, а то мои калмыцкие посредники часто тормозят, квалификации у них не хватает. Для подготовки вооруженного восстания требовался совсем другой уровень работы.

Устные доклады я получаю от своих бойцов и агентов пару несколько раз в день, но сегодня мне принесли газетный листок, избегнувший участи пойти на самокрутки. Большевистские "Известия", издаваемые в Новочеркасске, свежие, всего двух дневной давности. Почитаем новости из большого мира:

"Белый генерал" – сообщала эта газета – "которого знает вся Россия с августовской авантюры, в данный момент с кучкой бессознательных проходимцев, находится где-то за Кубанью, в глухой деревушке, куда его загнали после Екатеринодара доблестные Советские войска… Отступая последний раз из Екатеринодара, Корниловский отряд, насчитывающий в своих рядах совершенно ничтожное число бойцов, по пути бросал обозы с продовольствием, фуражом, снарядами и патронами… Такое обстоятельство и еще то, что некем пополнить поредевшие ряды контрреволюционных отрядов, по-видимому, и приблизили конец Корниловской авантюры и если еще не приблизили настолько, чтобы можно было эту авантюру считать ликвидированной, то, во всяком случае, конец ее близок. И в этом не может быть никакого сомнения".

Понятно, голимая агитация и пропаганда! Главная цель таких официальных сообщений – нагнать больше жути, чтобы в сознании обывателя рухнула и последняя надежда на какую-то помощь извне.

А вот напечатан анонс, что готовится покаянное выступление в Советской печати и обращение к партизанам захваченного в плен генерала М. П. Богаевского, убежденного противника большевизма. Оперативно красные сработали, хорошо у них тут реклама поставлена. Пытаюсь узнать у калмыков дополнительные подробности этого дела. Один из моих старых приятелей коротко стриженный седовласый Аюка, своей фигурой походящий на борца, охотно делится со мной новостями и слухами. Он в теме, так как Богаевский укрывался в доме калмыцкого священника. А «сарафанное радио» делает свое дело очень исправно.

Узнаю следующие факты. После смерти генерала Каледина, М. Богаевский (он был помощником генерала Каледина по гражданской части) покинул Новочеркасск и со своей супругой, скрываясь от большевиков, скитался по разным станицам. Его судьба, как-то фатально была связана с Голубовым, который сыграл такую гнусную роль и в истории Дона и в жизни М. Богаевского. Еще в конце 1917 года Голубов за свои большевистские деяния сидел в Новочеркасской тюрьме и был оттуда выпущен только благодаря заступничеству М. Богаевского, причем Атаман Каледин согласился на это освобождение скрепя сердцем. И вот, как бы в благодарность за это, Голубов в марте месяце 1918 года арестовывает своего спасителя и предает его большевикам!

Опять и снова этот проклятый предатель Голубов! Какой-то просто злобный демон для Донского казачества! Сволочь первостатейная! Необходимо иметь в виду, что предательство Голубова имело большее значение в судьбе Донского края. Только благодаря этому обстоятельству, события на Дону пошли ускоренным темпом в пользу Советской власти. Но, использовав Голубова полностью, большевики резко изменили к нему свое отношение, быть может, опасаясь его казачьей ориентации.

Действительно, уже вскоре после взятия Новочеркасска Голубова отодвинули на задний план, перестали ему верить, устранили от участия в местных делах и на его глазах на главные посты начали выдвигать новых лиц (Подтелков, Смирнов, Медведев) с меньшими, по его мнению, "революционными" заслугами. Мятежная душа Голубова не могла мириться с таким положением. Обида, ревность, зависть, жажда славы, вновь стали толкать его на авантюры. Чтобы подняться в глазах "власть имущих" и восстановить былое доверие к себе, Голубов предложил большевикам свои услуги – поймать и доставить в Новочеркасск опасного контрреволюционера, скрывающегося в Задонье и угрожающего спокойствию Донской советской республики.

Вызвавшись на эту роль, Голубов руководился еще тайным желанием побывать в сердце области, выяснить настроение казачества и, в соответствии с этим, взять ту или иную линию поведения. Возможно, что имел также намерение, если обстановка позволит, увеличить свои красные части новыми единомышленниками.

Советская власть приняла предложение Голубова и он с ватагой красных казаков отправился в Задонье, где скоро и напал на след М. Богаевского. Голубов поимку Богаевского приписал себе в заслугу, но фактически это не отвечало действительности, так как Богаевский, будучи измучен физически и нравственно, терпя голод и холод, не в силах был дальше выносить зимние скитание и сам добровольно сдался Голубову. Вначале Голубов своего пленника держал в тюрьме в станице Великокняжеской, а затем доставил его в Новочеркасск. Предваряя дальнейшие события, чтобы закончить с этой темой, расскажу, что последует дальше.

В оккупированном городе, тотчас же стало известно, что Голубов привез Богаевского и что даст ему возможность выступить на "покаянном" митинге в здании Донского кадетского корпуса. Вскоре этот слух подтвердился, и большевики уже открыто говорили, что на днях, известный контрреволюционер М. Богаевский, правая рука Каледина, даст народу отчет о своих преступлениях. Внимание целого города привлекал к себе тогда этот митинг. Очевидцы, присутствовавшие на этом митинге, нарисовали странную и необычайную картину этого собрания. Аудитория была крайне буйно настроена и резко делилась на два враждебных лагеря: первый составлял пришлый элемент, главным образом, матросы, красногвардейцы, латыши и иногородние – они требовали немедленной расправы с "контрреволюционером" и второй – были казаки – они сначала заняли выжидательную позицию, но после яркой речи Богаевского, их симпатии склонились на сторону последнего.

Богаевский говорил три часа: три часа без перерыва звучало слово Донского певца – его лебединая песня. В глубокой по содержанию и внешне красивой речи, Богаевский дал яркую характеристику донских событий от начала революции до последних дней Он красочно излил все, что было у него на душе, смутив одних, расстроив других и взволновав остальных слушателей. Часть казаков плакала и обещала сохранить ему жизнь.

М. Богаевский так обрисовал свои переживания:

"Ушел из города. Скрывался в станицах. Пришлось мне самому прикоснуться, стать близко, близко, увидеть все ужасы гражданской войны. В это время, как раз, разыгрались события в Платовской станице, где вырезались от мала до велика целые семьи. Пришли одни – вырезали калмыков. Другие пришли, кровь за кровь, стали резать крестьян (иногородних). Не мог вынести этого, не имел больше сил скрываться и решил написать письмо партизанам, а самому пойти открыться Голубову, который обещал и доставил меня в Новочеркасск".

Едва ли надо доказывать, что это признание Богаевского дает основание полагать, что данное обращение к партизанам он написал, будучи уже сильно удручен и психологически подавлен ужасом сложившейся обстановки. У него началась сильнейшая депрессия и усилилось и без того не слабое состояние перманентной мизантропии. Не исключается и то, что на него влиял и Голубов. Последний обещал сохранить ему жизнь лишь в том случае, если Богаевский повлияет на партизан и убедит их в бесполезности дальнейшей борьбы с Советской властью.

То, что душевное состояние М. Богаевского было тогда сильно потрясено, и что он уже сошел с прежних позиций, можно судить также и по следующим его словам:

"Я еще молод – говорил он, – на том же митинге. – Мне всего 36 лет. У меня семья. Мне хочется жить. Я хочу и могу работать. Если я нужен вам, если могу быть полезным вашей работе для Дона, я готов работать с вами. Готов помочь вам опытом и знаниями, которые есть у меня".

Наивный! Большевики отвергли просьбу М. Богаевского и сотрудничать с ним не пожелали. Возможно, они сильно боялись его влияния на казачье население. С целью застраховать себя от неожиданных сюрпризов, Ростовский "совдеп" приказал немедленно доставить Богаевского в Ростов, как более надежное место.

Этот факт наглядно показывает, что большевистские верхи Новочеркасску уже не верили. Это недоверие усилилось, когда Ростовский совдеп, сомневаясь в революционной твердости Голубова и Смирнова, потребовал от них прибыть в Ростов и перед лицом Областного съезда советов, собравшегося там, дать отчет о положении дел. Но ни Голубов, ни Смирнов в Ростов не поехали. Большевики видели, что хотя часть казаков по виду и сделалась красными, но, тем не менее, она продолжает оставаться казаками. Последнее обстоятельство сильно тревожило местную советскую власть, побуждая ее все время быть настороже и особенно не доверять красным казакам.

Грызня у красных продолжалась, и конец неумолимо приближался. После митинга М. Богаевского, положение большевиков в Новочеркасске не только не укрепилось, а наоборот стало особенно неустойчивым. Все сколько-нибудь видные большевики, не чувствуя себя здесь в безопасности, поспешили перекочевать в более надежный Ростов, а Новочеркассцы, изо дня в день, ждали прибытия из Ростова карательной экспедиции красных, как для расправы с Голубовым и Смирновым, так и для внедрения революционного порядка в городе. Вот такие вот пироги с котятами!

Вот зараза! Подниматься в такую рань! Но труба зовет на подвиги! Хотя на улице царствует промозглая погода, сопровождаемая шквальными порывами ветра. Сегодня 20 марта, и значит пора разбираться с Сальском. Успех приходит к тому, у кого есть что-то в голове и кто умеет пнуть ближнего раньше, чем ближний пнет тебя! Конечно, не все еще подготовлено как надо, но война план покажет. Играем на грани фола. А тянуть дальше с подготовкой возможности нет – обстановка стремительно накаляется, так что можно опоздать. Время настало! Надо «ковать железо, пока горячо»! Казачьи восстания уже начались, пока в отдаленных станицах. Час пробил! Теперь добро и зло, благородство и предательство, свобода и тирания сойдутся в смертельной битве.

Действительно, не долго пришлось красным хозяйничать на Дону. Порядки, устанавливаемые ими воочию убедили трудящегося казака-хлебороба, что гнилые идеи большевизма не совместимы с его укладом жизни и идут в разрез с традициями домовитого казачества. Казаки с каждым днем убеждались, что их права беззастенчиво попираются непрошеными насильниками и что всякая попытка казачества устроить свою жизнь на исконных казачьих началах, жестоко подавляется вооруженной силой разного пришлого полоумного сброда.

Они видели, как советская власть постепенно их обезличивает, насилует казачьи обычаи и глумится над его традициями, освещенными веками. Казаки чувствовали, как их во всем урезывают; их оружием вооружают иногородних мигрантов, наделяют последних одинаковыми правами с казаками и, мало того, делают иногородних равноправными даже в станичном достоянии. Не могло скрыться от казаков и то, что с первых дней господства красных на Дону, во все стороны тянулись длинные обозы и поезда с увозимым награбленным казачьим добром.

Не могли спокойно выносить казаки и надругательства над верой православной, излома вековых казачьих обычаев, кровавой расправы солдатских банд. Мрачные ходили они по станицам, особенно там, где правили наглые комиссары, насосавшиеся казачьей крови и советы из чужих, пришлых людей "без царя в голове".

Казаки стали чаще собираться у офицеров, скрывавшихся по станицам, внимательно слушали их трезвые, разумные речи о создавшемся на Дону неприглядном положении. Искусственная пропасть, созданная оголтелой большевистской пропагандой между стариками и фронтовиками, а также между офицерами и казачьей массой, стала постепенно уменьшаться. Офицеры в станицах делались предметом особого уважения и казаки начинали с надеждой смотреть на них, сознавая, что в назревавшей борьбе с большевиками они сыграют главную роль.

Видно было, что революционный угар рассеивается. В казачестве росло единение, а вместе с ним недовольство новой властью. Запахло жареным. Рабоче-крестьянская власть уже ясно сознавала шаткость своего положения в Донской области. Ненависть к большевикам особенно возросла, когда "Областной съезд советов" г. Ростова вынес среди прочих постановлений и решение о "национализации" всей области. Казаков на этом съезде почти не было. Когда решение "Съезда" стало известным на местах, оно всюду вызвало огромную бурю протеста. Если в городах и на железных дорогах большевики еще крепко держались, то иное положение было в центре области.

Насильственно ворвавшись в Донскую землю, через трупы народных избранников, атаманов Каледина, Назарова и Председателя Войскового Круга Волошинова, большевики, однако, не сумели укрепить свое положение на местах, в станицах. В отношении казачьей массы красные, эти куски поросячьего дерьма, действовали, я бы сказал, не всегда решительно. Возможно, что их пугало предстоящее весеннее разлитие реки Дон, могущее разобщить и даже изолировать красногвардейские солдатские гарнизоны, поэтому большевики не рисковали удалять их особенно далеко от главных оккупационных центров.

В станицах, по существу, происходило лишь внешнее подлаживание под большевиков, а внутренне усиливался процесс пассивного им сопротивления. Хотя в большинстве станиц станичные и хуторские правления были заменены "советами", а вместо окружных управлений созданы "окружные советы", но председателями "советов" оказались или старые станичные атаманы, или бывшие члены станичных правлений, то есть казаки крепкие, твердо стоявшие за традиционные казачьи привилегии и за сохранение казачьей обособленности.

Бунтующим элементом на местах временами являлась станичная интеллигенция. Даже в тяжелые моменты, она стремилась не терять связи с казачьей массой, сумела сохранить на нее свое влияние и явиться побудительным началом в антисоветском движении. Но, конечно, особую стойкость в отстаивании казачьих прав проявляли старики-казаки, наши глубокоуважаемые "шейхи" и "аксакалы", ярые противники всех большевистских нововведений. Стальные люди! Никакие большевистские жестокости не могли их устрашить и заставить отказаться от служения интересам казачества. Своей непоколебимой решительностью защищать все казачье – родное от посягательств красных, они всегда являли собой пример геройства, часто увлекая за собой колеблющихся и малодушных.

Как я уже упоминал, большевистские декреты особого сочувствия в станицах не встречали. Не выполнили станицы и советского приказа о выдаче скрывающихся офицеров и оружия. Когда получили этот приказ, казаки его прочитали, погуторили немного и затем спокойно спрятали его под сукно. Как бы в ответ на это грозное требование, в некоторых станицах стихийно возникли советы обороны – ячейки будущих очагов восстания. Внешне рядовое казачество оставалось, как будто бы спокойным, но фактически положение было таково, что достаточно было малой искры, чтобы вспыхнул пожар. Длилось это до тех пор, пока красная власть, еще не применяла к сельской казачьей массе суровых мер и репрессий, а всю свою злобную энергию изливала на городскую интеллигенцию и "буржуев".

Но достаточно было появиться в станицах карательным отрядам против непокорных – с издевательствами, грабежами и насилиями, экспедициями за хлебом и другим казачьим добром, разного рода "контрибуциями", чтобы возмутить душу честного казака. И полыхнуло.

И с первыми весенними днями зашумел и заволновался Дон. 18 марта 1918 года в северо-западном углу Дона, в станице Суворовской, зажглась искра восстания. В ночь на 19 марта все казаки, способные носить оружие, даже дряхлые глубокие старцы, под начальством полковника В. Растягаева, вооруженные в основном только лишь вилами и топорами, двинулись освобождать окружную станицу Нижне-Чирскую. Они овладели станцией Чир на линии железной дороги Лихая-Царицын, захватили "совдеп" разогнали "военно-революционный комитет" и разоружили красногвардейский гарнизон.

Как бы неожиданно по всем станицам 2-го Донского округа вспыхнули восстания. Казаки избрали своим предводителем – окружным атаманом полковника Мамонтова, впоследствии известного генерала, отделившегося с небольшими силами от отряда Походного Атамана, и под его руководством приступили к очистке от большевиков своего округа. Успех восстания казаков 2-го Донского округа воодушевил соседей из 1-го Донского округа. Стали подниматься станицы правого берега Дона.

Не отстал от них и всегда крепкий Юг области. Там также восстали казаки Егорлыцкой, Кагальницкой и Хомутовской станиц. Они не пустили к себе карательных большевистских отрядов и с помощью казаков Манычской и Богаевской станиц стойко выдержали наиболее сильный большевистский натиск на свои станицы. Не лишено интереса то, что с целью обеспечить себя от большевиков, действовавших по железной дороге от Ростова, казаки этих станиц, разобрали полотно железной дороги на протяжении нескольких верст, рельсы и шпалы развезли на быках, насыпь сравняли, а затем ее даже вспахали.

Не менее тревожно было для большевиков на западной границе Области и на севере. Казачье население этих районов, местами уже давно выказывало свое неудовольствие новыми порядками, и открыто, с оружием в руках, выступало против Советской власти. Так 8-го марта Луганцы отбили поезд с арестованными офицерами, которых большевики отправили из станицы Каменской в Луганск в распоряжение "че-ка" для расстрела. На севере, в Хоперском округе, как метеор среди ночи, вспыхнул и погас яркий подвиг есаула Сонина. Он с горстью учащейся молодежи, дерзко захватил окружную станицу Урюпинскую, разогнал местный совдеп и красные пришлые банды. Но партизан не поддержали, и движения не получилось.

Так начались восстания на Дону против Советской власти. Это были взрывы народного негодования. Вспыхнув в станице Суворовской, народный гнев разлился по всему лицу Донской земли и там, где углубители революции успели основательно похозяйничать, там восстание было особенно бурным и разрасталось в всенародное движение Сопротивления.

Для нашей страны эти восстания казачества были событием эпохальным, определившим судьбу страны на десятилетия вперед. Представим что никакого восстания не произошло, казаки смирились и решили жить на коленях, вместо того чтобы умереть свободными. Так же как жители Центральной России. И что? Тогда Троцкий, бывшим вторым человеком в стране после Ленина, своими запредельными зверствами выработал бы у всех условный рефлекс подчинения, как у собаки Павлова. Он быстро бы превратил все население в бесправных рабов и после смерти Ленина бросил бы все ресурсы в пожар мировой революции. Страна бы просто погибла.

Но свободное казачество восстало в безнадежной борьбе, не убоясь гибели. Гражданская война перешла в горячую фазу, было уничтожено масса людей и ресурсов, страна была отброшена на десятилетия назад. Но всем зато сразу стало понятно, что оставлять Троцкого во главе государства – смерти подобно, Сталин сплотил партийную верхушку, обвиняя Троцкого в сознательном провоцировании народных выступлений казачества и разжигании пожара гражданской войны, победил и сурово расправился с Троцким и троцкистами. Даже такой во многом антисоветский роман "Тихий Дон" для этой цели издавался под личным патронажем будущего вождя, чтобы все увидели и осознали куда ведет кровавая политика Троцкого. В хаос. В бездну. И молодой Советский Союз уцелел и окреп.

Так что не время и мне засиживаться на печи! Крутая каша заваривается. Возьмем в руки молоток и будем лупить красных по яйцам. Поехали!

Глава 3

Итак, Сальск. Сейчас это поселок с населением тысяч в семь. Всем руководит ревком во главе с тремя сволочами, бешеными собаками, заслуживающими виселицы. Это братья Красновы и примкнувший к ним Жиганов. Сил у красных в поселке в общей сложности, «по данным разведки», где-то 250 человек, и еще они могут вооружить столько же из числа сочувствующих им рабочих и иногородних. Городок-то маленький. Тут дивизию не поставишь с относительным комфортом. К тому же, мне не раз докладывали про низкий боевой дух бойцов местного гарнизона. Кроме этого, большевики явно не оставят атаку на станцию Торговую без последствий, из Батайска или из Царицына менее чем за сутки туда прибудет подкрепление "красногвардейцев" человек в 500–600.

А у меня в наличии всего полусотня конных калмыков! Не бог весть что! Мягко говоря. А бог, при прочих равных, всегда на стороне больших батальонов, как говаривал Наполеон.

Оказалось, что быть командиром не так-то и просто, мне приходилось постоянно разгребать свалившийся на плечи кошмар. То есть ежедневно заботиться и о пропитании пятидесяти солдат, и о об очередности назначения в караул, и о состоянии оружия и амуниции, и о выплате жалованья, и о поставках снаряжения, и о фураже для лошадей, и о солдатской похоронной казне. Солдатская доля – не сахар, не говоря уже о весьма вероятной возможности получить увечье или даже погибнуть. А вы еще о войне говорите, тем более с превосходящими силами противника!

Но голова для чего человеку дадена? Так что никаких долгих осад не будет, действую по методу: " пришел и победил". Нужно тоньше работать. Гибче. Все мои калмыки для маскировки переодеты под "краснокитайцев" с приколотыми красными бантами и нарукавными красными повязками. Действуем по-суворовски: "Удивил- победил". Необходимо плановое сокращение поголовья «буйных». Кроме того, в наличии у меня имеется конная коляска (купленная мной еще в Новочеркасске), на которую нами установлен пулемет. Не буду вспоминать, что мне стоило его раздобыть. Мытарствам и катанием его выпросили в том же Сальске у интендантов для отряда "красных казаков".

Очень помогли купленные нами соответствующие документы "голубовцев" в станице Аксайской. А поскольку пулемет, это такая вещь, что всем сразу нужна – то чтобы наша очередь наступила очень быстро, без шума и пыли, мне пришлось немало заплатить. Вообще у красных царил такой бардак, такая вакханалия, все было «приколочено» настолько «ржавыми гвоздями», что «вынести вместе с забором» «чесались» не только руки, но и остальные части тела. Там же я сумел раздобыть недостающие винтовки и боеприпасы. Деньги решают многое, хотя к бумажным ассигнациям пришлось прилагать уже столбики золотых десяток. Но зато моя полусотня теперь полностью вооружена. У каждого из бойцов оружие стало частью тела. А то: " Нет патронов, нечем стрелять!" Что же, война дело не дешевое, так что я решил не жадничать.

Кроме того, я сварганил для своих бойцов еще и бутылки с химикатами. В одних был самодельный напалм, в других самопальная взрывчатка. Поскольку мои калмыки были люди в технике слабо разбирающиеся (ребята, как и полагается, были далеки от «сферических коней в вакууме», а потому, случалось, попадали впросак), то пулеметчика нам выделило из своих рядов сальское белое подполье. Вот он трясется на коляске, любовно поглаживая прикрытую чехлом машинку для убийства. Хорунжий Гульнов прошу любить и жаловать, крепкий брюнет средних лет с обветренным лицом и пронзительным взглядом под папахой. Спокойный, рассудительный, ответственный, очень аккуратный. У него руки боксера и мощные плечи. Второго номера и возницу коляски мы подобрали хорунжему из калмыков.

Белое подполье Сальска – общность весьма разнородная. Большинство из них местные "пикейные жилеты", «шишки», «прыщики» и прочие «пупырышки» и примкнувшая к ним интеллигенция, максимум они сгодятся мне, потом, для управления захваченным городком. Но все же два десятка бойцов, в основном из бывших офицеров, они пообещали выставить, мне в помощь. Действуем с ними согласованно и одновременно. Вот почти и все мои активы в данной операции.

Ближе к вечеру подъезжаем к Сальску. Слякоть, сырость, мерзкий холодок. Тачанку аккуратно разворачиваем вблизи дороги (это будет у нас опорный пункт в случае отступления), мои калмыки спешены и подготовлены для движения в колонне, а лошадей коноводы отвели в овраг, чтобы не маячили. "Краснокитайцы" все пешие, вот и мои будут такие же, чтобы не произошел "разрыв шаблона". Нет лучшего средства для маскировки, чем выставить себя напоказ. Феерия начинается! Настроение у меня стало настолько приподнятое, что не хватало только песню запеть.

Партия началась. Я сделал первый ход.

На входе в городок нашу колонну встретила застава красногвардейцев из двух десятков человек. Расслабились. Обленились. Заплыли жиром. К тому же половина из присутствующих красноармейцев – "красные китайцы". Тут мне придется развеять иллюзии о " краснокитайцах" как воинах-интернационалистах. Китайцы пришли в Россию явно не потому, что приняли "идеалы революции". Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись. Это обычные банды наемников. Конечно, никто не знает, что у китайцев в голове.

Да в сущности никаких китайцев и нет. Пока это просто группа монголоидных племен, усвоивших однотипную культуру и традиции. А так у них больше нет ничего общего. Китайцы состоят из двух больших подрасовых групп: мелкие южные монголоиды и более крупные северные. Кроме того, друг друга выходцы из разных провинций совсем не понимают, так как язык у них разный. И это понятно, так как никакого Центрального телевидения вместе с радио для погружения в языковую среду сейчас еще пока нет, а обучение касты чиновников на "мандаринском диалекте" проблему не решает.

Естественно, при таком раскладе населения Китай постоянно пытается развалится на части, на составляющие племена. Раньше этому мешала чужеземная династия завоевателей маньчжуров.

В результате восстания Тайпинов против них, Китай все же успешно разделился на бунтующие провинции, во главе которых стояли местные бандиты. Восстание тайпинов является самой жестокой гражданской войной в истории (от 20 до 40 млн. убитых) и второй по кровопролитности из всех войн, уступая в этом лишь Второй мировой с ее шестьюдесятью миллионами жертв. Тогда делу сохранения единой страны помогли европейцы, подготовившую "вестернизированную" армию, разбившую Тайпинов. Но потом, в 1912 году, после революции все же свергнувшей чужеземную маньчжурскую императорскую династию, Китай успешно развалился. Любопытно, что "номинального президента" – Доктора Сунь Ятсена, основателя Китайской Республики, можно рассматривать как связующее звено между Тайпинским Государством Небесного Благоденствия и современным Китаем: он был племянником мятежника-тайпина и в начале своей карьеры описывал себя как «нового Хун Сюцюаня», который изгонит маньчжуров прочь. То есть бандит из семьи потомственных бандитов!

Вот уже 7 лет Китай представляет собой скопище воюющих провинций, во главе которых стоят самозваные генералы (китайцы называют их "рыба-мясо") контролирующие вооруженные банды. Естественно, что всю свою территорию они давно разорили. Принцип налогообложения у революционных "генералов" очень прост: "отбирай все, что видишь!" И когда в России произошла революция, то эти банды просто сменили свои "охотничьи угодья" на более богатые, где дичь пока непуганая.

За красных "китайцев жестокие роты" воют тупо за деньги и за долю в трофеях. И естественно, что эти китайцы подчиняются только своим "полевым командирам" и рассматривают приставленных к ним большевиками декоративных главарей, типа Якира, только в качестве местных проводников. А так золото, старательно конфискуемое в каждой области из банков большевиками, идет не на строительство мифических "золотых сортиров" для трудящихся, а на оплату трехсоттысячной наемной китайской армии. Сам же Китай снова объединится только при огромной поддержке Советского Союза через тридцать лет, в 1949 году.

Как известно из истории: "Осел нагруженный золотом возьмет любой город". Поэтому я связался с главой местного китайского отряда хитроумным Шэн Сю-Ченом, называющего себя пышным титулом "Кань-Ван" (Защищающий князь) и тупо перекупил его услуги. Полтора килограмма золота в месяц за тридцать бойцов "Всегда побеждающей армии" я как-нибудь потяну. А мне нужна победа. И плевать на мнение окружающих, я себе в кровь лоб разбивать, чтобы заслужить одобрение случайных людей, не намерен! Так что Шэн Сю-Чен уже получил у меня аванс в полкило драгоценного металла и мечтает получить еще.

Сам красный командир, Шэн Сю-Чен, дерзкий желтый дьявол, внешне выглядел как типичный маньчжур (всю жизнь он старательно копировал виденного им в юности маньчжурского принца) – невысокий, плотный человек со свисающими усами и выпяченной нижней губой, без предписанной цинскими законами косички – "поросячьего хвостика". Как и другие китайцы, на отдыхе, сменив военную форму, он любил носить длинный синий халат, украшенные алыми драконами, поверх панталон и круглую синюю шапку. По-русски он говорил плохо, а писать и вовсе не умел. Все русские, как и другие народы, для него, мечтающего о расовой чистоте, эталоном которой был народ "хань", были варвары, не заслуживающие жизни. Шэн Сю-Чен мечтал о правах азиатского деспота: хлестать, бить, пытать, калечить или убивать по своему усмотрению. "Побежденный не заслуживает снисхождения".

Спокойно, по-деловому подходим к красной заставе. Большевики хитры, да только есть и похитрее. Я расстегиваю пуговицы своей бекеши, там под полой, висит на кожаном ремешке через плечо мой усовершенствованный «Маузер». Новенький, китайцы достали. И тут же в поселке рабочие в Механических мастерских Фогеля нарезали резьбу на стволе под мой старый охотничий глушитель. Вот такой вот подарок красному командиру "Броневому" (это мой псевдоним у красных), который увлекается охотой в свои свободные минутки. А так к маузеру пристрой деревянную кобуру вместо приклада и стреляй себе спокойно разных зайчиков и лисичек.

Когда мы приблизились, китайцы, завидев приближающихся своих "близнецов", стали кривить свои желтые морды в подобии улыбок. Трое из них подбежали к нам и начали брататься, как будто увидели своих лучших друзей или родственников. Командир красной заставы с большим сизым носом, похожим на сливу, с интересом наблюдал за нами. Этот тип явно из числа тех алкоголиков, что поднеси ему рюмку и он очнется только дней через десять. И при этом жена ходит с битой мордой, а дети не жрут две недели. Остальные "товарищи", черви навозные, выставив оружие напоказ, тоже уши развесили, не замечая, что оставшиеся китайцы занимают позиции у них за спиной.

"Какие странные ребята", – подумал я. – "Я просто зритель, и все это волнуют меня не более, чем плохой спектакль."

Китайцы, побратавшись с замаскированными калмыками, ведут четверых из них с собой, якобы чтобы познакомить с боевыми товарищами. Мы приближаемся, пришло время научить "красных" хорошим манерам. Внезапно, начинается кровавая суматоха. Китайские бойцы бьют штыками опешивших красногвардейцев в спины. Калмыки виртуозно хлещут большевиков шашками. Один слегка раненый красноармеец резко отпрянул в сторону, но тут уже я не сплоховал – подбил его в грудь из Маузера.

Глушитель сработал лучше, чем штатно. Я предварительно намешал гелеобразную массу из жидкого мыла, дегтя и машинного масла и только что смазал его. Так что звук еще более убавился. Прошло всего лишь полминуты, а все уже кончено, только неподвижные тела лежали на грязной земле. Мы с ходу снесли красную заставу, словно груженный щебнем КАМАЗ, переехавший мотоциклиста. Только один из наших противников успел выстрелить, да и то неприцельно, пуля ушла куда-то в сторону. Но одинокий выстрел все сочтут за случайный.

Как-то все это не спортивно, что ли. Это с одной стороны, а с другой – и хрен на нее, на спортивность эту самую! Класть вприсядку! Главное – результат. Все остальное – пустая болтовня, детские комплексы и деструктивная рефлексия.

Теперь работаем очень быстро. Времени на посиделки и болтовню у нас не будет. Собираем винтовки убитых красноармейцев и боеприпасы. Даже чистить нормально оружие не способны, ублюдки! А в городке у повстанцев дела с вооружением обстоят совсем плохо. Каждую неделю большевики издают приказы с угрозами к населению сдать все оружие. Кто не сдаст, если найдут что при обыске – поставят к стенке без разговоров. Так что с оружием у сопротивления дело кисло. Подъезжает подхоружий Гульнов на своей тачанке, грузим туда трофейные винтовки. "Что еще не учтено? Как провести операцию с наименьшей опасностью?" – мелькали в моей голове отрывочные мысли. – "Господи, как я ждал этого момента. Два месяца только об этом и думал".

А вот прибыл представитель местных повстанцев – мальчишка лет пятнадцати. Пароль он знает и говорит, что проедет нас к центру так, чтобы забрать подмогу по дороге. (Осторожность, как всем известно, дополнительных монет не требует). Партизаны уже вооружились и собрались в одном из частных домов. Когда взорвется мой край, то даже дикий Афганистан станет походить на кружок кройки и шитья для престарелых!

В городке, я построил своих людей и те, организованной колонной «по двое», пошли за мной, как за командиром. "Местные" китайцы идут впереди нас – прикрывают от любопытных взглядов. Пасмурно, промозгло, небо тучами обложено от горизонта до горизонта, периодически мелкая мерзкая морось с небес сыплется, в сумерках толком и не разобрать, кто там идет. Китайцы и китайцы, они все на одно лицо. Уличного освещения здесь нет. Так – кое-какие отблески местами из окон. Люди вроде бы в форме идут, уверенно и открыто. Свои. Кто же еще себе такое позволит? Посему мы удостаивались лишь редких сонных взглядов, да и то – не всегда.

А местные жители, например, так и вообще старались сразу испариться с дороги от греха подальше. В одном из дворов нас ожидали бойцы движения Сопротивления – два десятка казаков и офицеров и пара гимназистов. С ними подвода с мешками, на которой привезли контрабандное вооружение. Оружия у партизан почти нет – одна винтовка, одно охотничье ружье и около десятка армейских револьверов. Остальные прихватили с собой дедовские шашки. Быстро вооружает трофейными винтовками с заставы новых бойцов – теперь почти все повстанцы с огнестрельным оружием.

Как там по классике? Надо взять банк, вокзал, почту и телеграф? К сожалению нас слишком мало, а большевиков все еще слишком много. К тому же банка тут нет, а вокзал, почта и телеграф – все в одном здании на станции Торговой. Но там рядом вдобавок находятся механические мастерские Фогеля, а в них пробольшевистки настроенные рабочие, так что пока мы оставим вокзал на сладкое. Первоочередных объекта для захвата у нас три: ревком, склад вооружения и казармы красногвардейцев. Сил у нас хватит всего на первые два, у третьего мы просто выставим заслон.

В его составе будет наша тачанка, три калмыка и проводник из местных. Основные силы бросим на ревком, а я с десятком местных партизан одновременно наведаюсь на военные склады. Нельзя позволить красным вооружить дополнительных людей, такого мы не вынесем. Так что мне надо буквально лететь, чтобы успеть первым, до большого шухера. Через несколько минут ситуация выйдет из-под контроля и начнется ожесточенная перестрелка. Так что поспешим.

Идем быстрым шагом, почти срываясь на бег, как будто за нами черти гонятся. Срезаем углы, где только можем. Прибыли. Выглянул аккуратно. Затем огляделся. Сыр, даже не бесплатный, все равно известно где. Вижу большой каменный дом вроде склада, на окнах металлические решетки, высокий забор, здоровенные амбарные ворота, над домом какие-то кумачовые лозунги, наглядная агитация. Сколько там сейчас находится людей? Человек восемь? Вроде разведка такую численность мне приводила. Не меньше. Времени нет совсем выяснять, скоро станет жарко. Тут уж требуется твердая хватка, – иначе душа уйдет в пятки. Меня буквально колотит от адреналина. Добавляю свежей мази на глушитель, пригодится. Выстрелов на пять-шесть хватит, дальше давлением весь гель выбьет и испарит.

Мне везет, ворота сразу приотворяются, и оттуда медленно выезжает подвода, на ней трое бандитского вида мужичков. Чудесно, замечательно, идеально. Выхожу из-за угла и уверенно иду им навстречу. Мне они не понравились с первого взгляда: огромные крепкие парни с пистолетами за поясом. Один возница, негодяй с перебитым носом, правит лошадью, а двое "бычар" с изрядной долей любопытства смотрят на меня. Оба с винтовками. У одного в руках, у второго лежит рядом на подводе. И чего меня разглядывать? На мне узоров нету!

Сблизившись с подводой, делаю вид, как будто что-то очень интересное происходит у них за спиной. Оба тупых бандюгана отворачиваются. То, что доктор прописал! Вот это уже удача, наверное. Это точно должно быть удачей. Просто обязано. Двумя руками вскинул пистолет, потянул спуск. «Маузер» хлопнул негромко, так же негромко лязгнул, выпустив маленькую свинцовую, подпиленную мной самим для большей убойности, пулю в затылок ближнему. И тут же следом я всадил еще две пули в голову второму, тому, что с винтовкой в руках, он даже реагировать не начал еще. Тут же пустил две пули в грудь вознице, лицо которого успело перекоситься от ужаса. А это был "писанный красавец" с багровой мордой, заросший до глаз, с носом, расплющенным на половину лица. Стрельба через «мокрый» глушитель и вправду совсем не впечатляющая по громкости, даже и не поймешь, что это выстрелы.

Теперь быстро зову двоих своих партизан и мы мигом переодеваемся. Срывая с возницы засаленную вонючую шапку и грязный тулуп и набрасываю их на себя. В сумерках мы, если не приглядываться, будем походить на убиенную троицу, и я тут же разворачиваю трофейную телегу. Подъехав к амбарным воротам, уверенно стучу в них. Я сразу юркнул в мертвую зону, чтобы из окон дома видно не было. Знакомой лошади и телеги будет достаточно. К тому же дождик окончательно прошел, зато легкий туман откуда-то взялся.

Почти сразу с той стороны послышались увесистые шаги, с лязгом откинулся засов, одна створка отворилась от толчка.

– Чего вернулись? Соскучились? – послышался хриплый голос.

Затем бравый красный интендант выглянул за ворота и с удивлением уставился в глушитель «Маузера», направленный в него. Высокий, в чистой новой форме, но волосы длинные, усы и бакенбарды. Прямо вылитая Богиня дискотеки из "Голубой Устрицы". Явный петушара! Так удивленный он и умер. В лице, прямо в скуле у него появилась дыра, он дернулся, но не упал, и тут же вторая дыра возникла у него во лбу. Я был спокоен, как ледышка. Убийство – это не удовольствие, а серьезное дело, требующее засунуть все свои эмоции куда поглубже.

Отправляю одного из своих бойцов позвать оставшихся партизан, другой пока возится у ворот и заводит захваченную телегу во двор. Сам же пока вылавливаю из кармана бекеши патроны и пополняю боезапас. Лишним не будет. Потом уверенно отворяю дверь в дом и захожу внутрь. Наглость – второе счастье! Воздух в комнате был отвратительным: запах давно немытых потных тел смешивался с запахами прокисших окурков и винного перегара. Стены были выкрашены в унылый зеленый цвет. Тут за липким столом с живописными остатками ужина сидело четверо грязных красноармейцев, и удивленно таращилась на меня, недоумевая, чего это я у них забыл. У "товарищей" от обильно выпитой сивухи уже наступила последняя стадия мании величия: когда ты самый умный, самый сильный, самый мужественный во всей вселенной, и твой рост два метра без каблуков.

– Ты чё, бык в загоне, приперся? – не среагировал один из принявших на грудь "товарищей" сразу правильно.

Его короткие рыжие волосы были жесткими от высохшего пота, а под правым глазом синел фингал. В руке полный стакан самогона. Этот бравый герой как будто только что выполз из куска тухлого мяса.

Я почти чувствовал его мерзкий запах, мне в лицо пахнуло зловонием. Так вот ты какой, прославленный пролетарский дух! Словно подтверждая опасения красногвардейца, издалека донесся треск ружейных выстрелов, надо же почти успел. Поднимаю Маузер и на противников обрушивается град пуль. Их я уже не жалею. Тут нормальных людей быть не может, вали всех, пусть Господь их сортирует в свободное время. Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп, хлоп-хлоп, хлоп-хлоп по две двойки в грудь каждому. Ноздри обжег запах пороха. Все кончено.

Черт, голова гудит, и в ушах звон, устал, как будто всю ночь вагоны разгружал. Мои партизаны рассыпаются по складу, обыскивая его в поисках уцелевших врагов, но, кажется всех большевиков мы здесь уже прикончили. Теперь срочно ищем пулемет, закрываем двери и ворота и готовимся отражать атаки красноармейцев и им сочувствующих. Скоро пулемет был найден и один и партизан, знакомый с "Максимом", подхорунжий Морозов с полудюжиной товарищей спешно оборудует пулеметное гнездо на крыше склада. Остальные бойцы ему в помощь за тягловую силу и в качестве огневой поддержки. Теперь нам остается только ждать развязки… Тут я уже на сегодня отвоевал свое… Навалилась какая-то слабость.

"Я в безопасности". Эта мысль унесла с собой страх.

Но тут лабиринт настоящий, вся война будет исключительно на удачу, кому больше повезет, и за спину к нам пройти труда не составит. И из защиты все больше деревянные заборы, которые любая пуля шьет легко и запросто, а нас тут всего одиннадцать… Хотя, если «товарищи» бездумно решат сюда войти на чистой борзоте – проблем особых не будет. Ничего, повоюем еще, повоюем. Мы уже неплохо их положили, уродов, очень неплохо.

Тем временем основная колонна дошла до ревкома. Там уже слонялись на улице и в коридорах двухэтажного здания остальные два десятка китайцев из "интернационального" отряда Шэн Сю-Чена.

Группа делает резкий рывок, а в это время двое часовых, расположенных у входа, тихо оседают убитыми. Взмахи кинжалов китайских друзей не оставили им шансов. Тела аккуратно придерживаются, чтобы они не падали слишком громко. Та же участь постигла еще двух красноармейцев разгружавших дрова с подводы у ревкома. И так же завхоза, приглядывающего за ними.

Моментально внутрь с клинками наголо уже ворвались охваченные жаждой крови узкоглазые бойцы из калмыков. Первую минуту все работают только холодным оружием. Всех присутствующих неазиатов вырезать под корень! У красных не оказалось сил, чтобы быстро перестроится для сопротивления. Мелькали лезвия штыков, молниями сверкали клинки, метал со скрежетом скользил по кости, красноармейцы как куча тряпья, валились на пол в коридорах и комнатах, орошая крашенные доски кровью и издавая предсмертные хрипы. Один из красных бойцов даже не вскрикнул, когда после умелого удара сабли его голова покатилась через всю комнату и ударилась о ножку стола, тело же упало на пол, заливая все вокруг кровавой жижей.

Те многочисленные люди, что находились вечером в ревкоме, сопротивления внизу почти не оказали. Двух минут не прошло, как на первом этаже все легли тихо и аккуратно. Без единого выстрела. Что и неудивительно – все опешили от вероломного предательства китайских интернационалистов. А вот на втором этаже пришлось пострелять. Сам Шэн Сю-Чен внезапно открыл стрельбу из Маузера по встревоженным непонятным шумом членам большевистского ревкома. Упали как громом пораженные, братья Красновы, еще пара подручных при них была застрелена при попытке схватится за оружие, а бойкий Жигалов, как испуганный сиротка, успел почти выскочить из комнаты, чтобы в коридоре нарваться на штык вероломного китайского пролетария. Стальной штык с характерным чмоканьем вошел в мясо, пронзив члена ревкома, словно коллекционное насекомое булавкой!

Сразу со всех сторон зазвучали выстрелы, "товарищи" корчились, когда в них попадали пули, кричали, выли, перекрывая даже грохот выстрелов. Но все же китайцев не хватило чтобы вырезать и перестрелять сразу всех "товарищей", тех в ревкоме было почти сорок человек и пока калмыки со скоростью диких кошек рвались на второй этаж, в двух комнатах большевики спохватились и открыли заполошную стрельбу. Им даже удалось ранить одного из китайцев в коридоре и заодно парочку калмыков. Но все же ожесточенного сопротивления не получилось, две бутылки с самодельной взрывчаткой, метко заброшенные в окна ревкома, позволили атакующим ворваться в комнаты и прикончить контуженных обороняющихся. Ревком был взят и почти сорок большевиков убиты – ни один из них не ушел. Азиаты штыками, экономя патроны, добили всех раненых, красных истребляли как бешеных волков. Прошло примерно четыре минуты от первого до последнего выстрела.

В тоже время у красноармейских казарм хорунжий Гульнов развернул тачанку и приготовился к стрельбе. Дельце-то плевое. Такое трудно испортить. Пара калмыков пошли познакомиться с часовыми, выставленными у входа. Кинжалы под ребра прервали у тех ожидание смены. Гульнов снял чехол с пулемета и приготовился. Будет шум – нужно действовать. Треск выстрелов в отдалении сразу показал, что медлить нельзя. Третий калмык сразу закинул в окно казармы бутылку с взрывчаткой и сразу же вдогонку «коктейль Молотова», с самодельным напалмом. Невеликой силы, конечно, но в замкнутых помещениях – большая подмога! После этого, выполнившие задачу бойцы поспешили отбежать подальше. А выбегающих из казарм, словно тараканов на свету красноармейцев, встречал уже бравый подхорунжий, длинными пулеметными очередями. Почистил городок от всякой сволочи!

"Как воробьев с ограды", – угрюмо подумал Гульнов. – "Да свершится воля твоя", – беззвучно повторял он в такт выстрелам.

Когда же ответный винтовочный огонь красноармейцев из окон казармы стал прицельным, то партизанская группа заслона быстро отступила по направлению к захваченному ревкому. Там пулемет явно будет нужнее.

Теперь диспозиция была следующая. Десять партизан с пулеметом укрепилась на захваченном оружейном складе. Еще почти девяносто человек (включая переметнувшихся китайцев) засела в здании ревкома. Там тоже очень пригодился пулемет с тачанки. Приближалась ночь. Обескураженные кинжальной атакой красные покинули частично сгоревшие здание казармы и переместились на вокзал станции Торговой. Красноармейцев было еще в совокупности более 140 человек. В помощь им лихорадочно пытались сформировать рабочие дружины, но оружия для них в наличии почти не было, что заставило красных дружно чесать затылки.

Удалось вооружить дополнительно всего 20 человек из имеющегося на руках запасного оружия и винтовками убитых и раненых в районе казарм красноармейцев. Пулеметов у большевиков имелось тоже два. Но вся верхушка "защитников революции" уже погибла, поэтому у них пока установился перманентный бардак, каждый активист тянул одеяло на себя. До наступления ночи красные отряды, без подготовки, еще попытались стихийно атаковать с ходу здание ревкома и потерянные оружейные склады, но, получив в обоих местах ожесточенный отпор, откатились назад, потеряв еще два десятка бойцов убитыми и ранеными. Смело, но глупо.

После чего "товарищи" решили больше не рисковать, а запросив помощи из Царицына, приготовились оборонять стратегически важный вокзал до прибытия поезда с красными карателями. Чай полтысячи бойцов быстро подавят любое восстание "беляков"!

Сальский же обыватель этой ночью наглухо затворил ставни домов и в темноте, не зажигая света ожидал, по-заячьи шевеля длинными ушами, на чьей стороне окажется итоговая победа. Чья власть установится в городке?

Утром в атаку красноармейцы тоже не пошли. Мы наводим ужас на них, так же, как они пытаются навести ужас на нас. Патроны нужны, не известно, что случится дальше, подкрепление еще где-то в пути и когда будет… Слепой страх ледяной рукой сжимал сердца большевиков. Лучше уж подождать и не суетится, слишком много товарищей уже погибло, а телеграфист все время принимает молнии, что революционная помощь уже в пути. Мало проверенных осталось людей, каждый на счету, и на такую белогвардейскую сволочь их изводить… слов нет. До вечера по-всякому белякам крышка выйдет.

Утром к нам на склад прибежал мальчишка посыльный. Да я и на разведку среди малолетних детей денег не мало потратил, теперь они в городке мои глаза и уши. Так, большевики нас оставили в покое, только пара пикетов приглядывает за нами издалека. Но с тыла зайти и выйти не проблема. И это хорошо.

Я бездумно смотрел наверх. Тучи над городком расступились, обнажив голубое небо. Мне везет. Еще раз читаю полученную записку: "тетушка приехала". Примитивный шифр, чтобы не подставлять посыльного. Это значит отряд карателей приближается со стороны Царицына. Эта Обитель Зла и Цитадель Террористов опять извергла полчища палачей, карателей и садистов на Донскую землю. Если бы был дядюшка, то ожидали бы их со стороны Батайска. "Пробудет до вечера". Это и так понятно, ехать немного меньше суток. Время впереди для встречи незваных гостей еще есть!

Давно к этому готовился. Чтобы сразу всех красных прихлопнуть и два раза потом не бегать. Телеграфист давно на меня работает. Телеграммы воспринимает на слух, кадр ценный. Как только у меня с китайцами сладилось, они его вечерком аккуратно умыкнули и познакомили с многообразием китайской культуры. Имеется в виду аспект пыток. Взяли рыбачью сеть с мелкой ячейкой и обернули голое тело испытуемого. А потом палкой закрутили и натянули так, что сеть в тело врезалась как ножами острыми. А на десерт, опасной бритвой желтолицые туристы начали маленькие кусочки плоти телеграфиста, торчащие из сети, отрезать.

Простейший вариант «смерти от тысячи порезов»… Это древнейшее и самое страшное китайское наказание: на обнаженное тело приговоренного надевают жилет, сотканный из стальных колец. Ширина колец была достаточной, чтобы при затягивании жилета плоть выступала над их краями. Эту выступившую плоть затем и срезают пластами, а жилет затягивают сильнее, и экзекуция повторяется. Сдерживая определенными приемами кровотечение, опытный палач мог продлевать жизнь жертвы на многие часы, даже дни, пока не наступала смерть. При этом приговоренный испытывает немыслимые муки.

Бедный телеграфист сразу раскололся до самой задницы, и обещал служить верой и правдой. Особенно когда с его семьей пригрозили поэкспериментировать. Китайцы крайне жестокий народ. Зато как эффективно! Стучит телеграфист как миленький, и о предательстве и думать не смеет. Напуган экзотикой до усрачки. Ну а что? Удобно.

Я же за последние недели три закупался удобрениями – аммиачной селитрой в мешках по сорок восемь килограммов (три пуда), всего почти центнер, и загрузил все в телеги и привез на арендованный в Сальске склад, на подворье к одному сочувствующему партизанам казаку. Скупил все, что сумел тут достать – то есть всего жалких два мешка. Селитра выглядела сухой и сыпучей, мешки я проверил, так что оставили все как есть, складировав ее в сухом и теплом сарае. Центнера должно нам хватить, как я думаю.

Малец заодно нам принес узелок с еще теплыми пирожками. Да уж, сколько денег я вложил в эту операцию! Как вспомню, так жуть берет. Но хотелось подстраховаться. Вот оплатил заранее на эту дату трехразовое питание на сотню бойцов и фураж для наших лошадей. Вот такой я оптимист. Будут другие дни, будет другая пища. А то как там персы говорят: "Голод заставит и льва кидаться на падаль". А без денег, что без рук.

Пишу шифрованные записки мальчишке о начале операции "Встреча", а пока мы с партизанами поочередно, по сменам, принимаемся за утренний завтрак. В городке сложилось неустойчивое равновесие, каждый контролирует свои стратегические объекты, но пока нас большевики не беспокоят – сил не накопили.

Глава 4

Через час после завтрака снова прибегает мальчишка посыльный, пора и мне выдвигаться на место. С одним из партизан спускаемся с крыши на боковую улочку, малец убегает вперед, если что случится, то он нас предупредит песней "Бывали дни веселые". Впрочем, верный Маузер при мне, так что красным мне лучше под горячую руку не попадаться. Для маскировки на мне по-прежнему одет трофейный костюм возницы со склада. Как говорится: "He всяк монах, на ком клобук".

Через полчаса, двигаясь зигзагами по глухим улочкам, выбираемся за околицу, а потом находим походный лагерь, разбитый нашими коневодами. Все в порядке, шесть бойцов калмыков уже присутствуют здесь, вместе с телегой, на которой горделиво восседает старый казак, из числа людей сочувствующих нашему движению. Проверяю телегу – мешки с селитрой укутанные от сырости здесь – прекрасно. Как и пара лопат с двумя кирками для земляных работ. Порошок серы и бертолетовой соли у меня в конском вьюке у моего гнедого Урагана. Там же находится и плотная вощеная бумага типа оберточной – на месте сооружу взрыватель-детонатор. Двинулись!

Места для закладки на железнодорожных путях нами разведаны заранее. Удобное место на севере располагается в семи верстах от станции Торговой. Тут как раз спуск по косогору. Некрутой, но все же при аварии на таком спуске вагоны посыпятся кувырком. Поезда сейчас ходят редко, парочка в день, так что наш ждем только ближе к вечеру. В жутком состоянии пребывают сейчас железные дороги. Калмыки копают под рельсами и шпалами яму, куда помещаем наши мешки с селитрой. Укутываем их брезентом, хорошо хоть сегодня дождя нет, погода хорошая. Чуть чуть скоблим шпалу под рельсом – туда поместим наш пакет. За три часа управились и перекусили продуктами, лежащими в телеге у казака. Теперь остается только ждать. Если красный эшелон задержаться, то наш информатор – телеграфист нас известит. Где-то вдалеке степной волк завыл долго и одиноко, и лишь эхо вторило ему.

Во второй половине дня стали появляться вышедшие из города китайцы из отряда Шэн Сю-Чена. Небольшими группами по три-четыре человека. Каратели мне пригодятся, пусть свои деньги отрабатывают. В отряде у меня сейчас преобладают желтолицые азиаты, так что совсем уж скрытно выйти из города им не удается – больно уж они отличаются по внешнему виду от основной массы здешних жителей. Естественно, бдительные граждане заметили это обстоятельство, и большевикам скоро об этом стало известно.

К счастью, они решили, что повстанцы и предатели китайцы, зная о приближении красного эшелона, в предвкушении установления революционного порядка решили потихоньку сбежать из города. Даже один из отрядов красных, человек в пятьдесят отчего-то решил, что в здании ревкома уже никого не осталось и бушуя энтузиазмом они поперлись туда всей гурьбой. Но, заработавший пулемет подхорунжего Гульного, быстро развеял у них все иллюзии на данный счет. Проклиная нас, потеряв полтора десятка убитыми и ранеными, обещая жестоко отомстить, "товарищи" убрались восвояси, предвкушая кровавый реванш.

Ждем, телеграфист уточнил для нас, что нужный нам поезд будет в промежутке от 16–00 и позже. Если ничего не случится. Надеюсь, что мы не ошибемся с целью. При приближении к данному времени засовываю пакет со смесью взрывчатых веществ в паз между рельсом и деревянной шпалой. Когда поезд наедет, придавит рельс, то все рванет. Ждем, а пока обедаем. Боюсь, потом мы себе аппетит перебьем. Китайцы наготове.

Трофеи с эшелона поровну – половина им в качестве премии, половина опять же им, в качестве зарплаты за предыдущий месяц, так что они в предвкушении праздника. После обеда я просто сидел и нервно кусал ногти. Дозорный на пригорке машет руками – значит поезд едет. Надо же, почти не опоздал, еще нет и пяти вечера, больно уж товарищи торопятся нас покарать. Скоро вижу и сам, как впереди спешит паровоз, набравший приличную скорость и окутанный клубами дыма. Сажа густо покрывала его, как старую чумазую сковородку. Мы могли даже расслышать далекое и ритмичное постукивание колес по стыкам рельс. Машинист уже предвкушал удобства Сальска, где они с кочегаром приготовят себе обильный ужин, поджарив два толстых стейка на смазанной жиром лопате, придерживая ее над топкой паровоза.

Что, даже платформу впереди не прицепили? В таком положении паровоз был бы менее уязвим. Чистые идиоты! Как говорят французы: " Дурака озолоти, а он все то же будет нести". Но мне же лучше.

Опасный момент… Все прошло штатно. БАМ! Трах! Пламя и свет, грохот и жар оглушительного взрыва докатились даже до нас. Когда раздался взрыв то паровоз съехал с рельс и завалился набок, окутав все вокруг клубами раскаленного пара, кубарем вниз посыпались вагоны, ломались доски, гнулось железо, сыпались тела во все стороны, похожие на переломанные куклы. Деревянные вагоны, рассыпаясь, покатились вниз под уклон, отделенные от поезда, как хвост от тела ящерицы.

Крушение поезда в чистом виде! Жуть страшная… Слышны были крики и стоны, и где-то – потрескивание пламени…

Сразу идут по горячим следам мои китайцы и начинают работать штыками. Желтые лица искажены, хищные рты широко раскрыты в похожем на волчий вое. Некоторые явно соревнуются между собой в искусстве резьбы штыком по мясу. Шэн Сю-Чен, важно ходит и распоряжается своими бойцами, иногда кричит на них.

Маленького роста, с коротко остриженными, начинающими седеть волосами, в пенсне в простой оправе. В его облике не было ничего зловещего – он выглядел как обычный служащий за привычной работой.

Вначале работа – потом сбор трофеев. Пусть большевики почувствуют на своей шкуре участь китайских жертв, для них это будет полезным опытом. Не все же своих соотечественников поставлять азиатам для расстрелов. Пока китайцы работают по выпавшим – что там твориться в мешанине поломанных вагонов, из которых вытекают кровавые ручьи, не представляю – кровавый фарш из парного мяса, не иначе. Семь деревянных вагонов по сорок человек это как минимум 280 красногвардейцев. Лошадей красные явно с собой не взяли. А фактически в этом месиве может находится и вдвое больше людей, ехать то не так уж далеко и по нормам сейчас никто по железной дороге не ездит. Набивают вагоны до отказа. Но это меня не касается. Я ничего не хочу знать. Война – это убийства, а не следование тайному рыцарскому кодексу.

До темноты мы управились. Китайцы, заляпанные кровью как хирурги или мясники, заработали себе неплохую премию, а я сэкономил для себя на мелочах почти 300 грамм золота, а считая трофейное серебро так и все четыреста. Если у большевиков имеются еще лишние люди, которых не жалко, то милости просим к нам.

К утру власть большевиков в городке рухнула. Сначала они долго терзали телеграф в поисках пропавшего эшелона с подмогой. Потом откуда-то (возможно мои агенты постарались) возник устойчивый слух, что эшелон красной гвардии уничтожен полностью и ни один человек не уцелел. Это был шок! Этот слух рос как лавина, пока к полуночи не превратился в уверенность. Часть "товарищей" ночью разбежалась. Наверное или по окрестностям затихарились или драпанули в станицу Великокняжескую, где еще пока стоял красный гарнизон. Что же, кто убежал из городка – тому повезло, мы за ними бегать не будем.

В здании вокзала ж/д станции Торговой к полуночи осталось всего семь десятков отмороженных на всю голову большевиков. Но подобно тому, как таяли словно вешний снег их ряды, так ободренные жители, почуяв своим звериным чутьем куда ветер дует, стали пополнять наши отряды. К нашим партизанам присоединились еще два десятка человек из местных. Всю ночь мы делали бутылки с самодельным напалмом. Частенько, вместо дефицитного мыла приходилось использовать топленый свиной жир, а вместо бензина – керосин и самогон. В час "собачьей вахты", перед рассветом, мы перебазировались ближе к станции, полуокружив ее. Установили на позициях оба наших пулемета, распределив сектора обстрела. А потом мои пластуны калмыки забросали здание вокзала бутылками с самодельным напалмом. Разгорелось знатно, большевики прыснули на улицу, как тараканы на свету, и попали под кинжальный огонь наших пулеметов и винтовок. За полчаса все было кончено. Если кто и сбежал пользуясь плохой видимостью, то не больше трети красноармейцев. Все же "золотой мост" для выхода сзади мы им оставили, чтобы друг друга не перестрелять. Да и мало нас было для полного окружения, прорвались бы они все равно.

Затем, проспав немного до одиннадцати часов, я выступил на организованном митинге.

– Большевики полагают, что есть два сорта людей в России: те, кто за них, и те, кто против них, и нет человека среди вас, который мог бы остаться в стороне от этого выбора, – энергично вещал я толпе собравшихся людей. – Или вы воюете за большевиков, или вы сражаетесь с ними, и это не мое решение – это то, что решили красные "товарищи". Если большевики опять придут, то, черт побери, я буду драться с ними так, как я хочу, и побью их, как мне нравится, и я не буду нуждаться в вашей помощи!

«Говорил, говорил и обделался», – подумал я, удрученный банальностью своего заключительного напутствия. Смазал впечатление…

Как я уже упоминал, Сальск не был административным центром Сальского округа (им была станица Великокняжеская). Но я все равно, при помощи своих солдат, продавил резолюции об избрании меня, любимого, атаманом этого степного округа. А то как же – столько личных денег на эту авантюру потратил. Впрочем, местные авторитеты, заправлявшие тут при царском режиме, мне в этом не препятствовали, так как я сразу объявил им, что собираюсь быть "свадебным генералом". То есть номинальным руководителям. Управлять они будут по старинке, но вот налоги мне нужны для содержания армии. А так мое место в руководстве восстанием в Области. Теперь судьба казачества будет решаться под Новочеркасском и Ростовом. Если проиграем там, то и здесь не удержимся. Медлить нельзя. Можно проигрывать битвы и, тем не менее, выигрывать войны.

Все же пришлось мне задержаться в городке до следующего утра. Большевики разбежались, и многие отсиживались на чердаках или в погребах тут же, в городке. Кроме того, здесь было множество людей, сочувствующих Советской власти. К счастью, они нам были известны практически поименно. Нельзя оставлять недобитого врага за спиной, чревато. Китайцы – каратели у меня есть, так пусть отрабатывают свои повышенные оклады. Как у красных палачами работали, так пусть и продолжают. Пусть большевики сами вдоволь хлебают заваренную ими стряпню, им просто идет обратка.

Сталин все равно этих "красных бешеных собак" к стенке поставит, так что мы просто выступим "по заветам вождя" с опережением графика. Раз народ так жаждет расстрелов – значит будут расстрелы! Что до меня, то я за поддержание порядка среди простого люда, и если тумаки идут ему на пользу и делают жизнь лучше для всех, вы не найдете меня среди тех, кто прыгает между тираном и его жертвой, крича: "Остановись, жестокий деспот"!

Нельзя выделятся на фоне местных, как гласит пословица: "Среди слонов – надо трубить, среди петухов – кукарекать, а следи козлов – блеять!" Кроме того, как любил говорить И.В. Ленин: " Сейчас каждая наша победа в первую очередь должна быть победой политической". Так что мне необходимо вбить клин и посеять рознь между китайцами и большевиками. Пусть смотрят друг на друга с подозрением. Разделяй и властвуй! Для этого никаких денег не жалко. Кроме того, меня изрядно бесит чрезмерная мягкотелость и гуманизм, пока проявляемые белыми к своим противникам. Милосердие до хорошего не доводит.

Иногда красные главари (тот же Голубов, Подтелков и Кривошлыков) по несколько раз оказываются в руках белых и те, вместо того чтобы поставить их к стенке, их просто отпускали, втайне надеясь, что если судьба к ним будет неблагосклонна, то к ним в ответ будет такое же гуманное отношение. Как бы не так! Сразу как военное счастье переменяется, так красные без особых сантиментов расстреливают своих спасителей, памятуя, что "нет человека – нет проблемы" а "мораль, совесть и милосердие " Советская власть давно отменила. Излишнее благодушие всегда заканчивается кровью твоих людей. Так что уж лучше чужую проливать, чем свою. Так что этих подлых негодяев щадить нельзя, ничего человеческого в них нет, они сами себя поставили за грань добра и зла. Вы знаете, какое главное оружие большевиков? Это – ужас, чистый ужас, и значит, я должен быть ужаснее, чем мой враг, а мой злобный враг в этом краю поистине ужасен.

Кроме того, мои китайцы должны сами себя обеспечивать, так что грабежи неизбежны, и пусть они будут узко направленными. До вечера солдаты Шэн Сю-Чена ликвидировали в городке более сотни большевиков и два десятка их пособников. А мне еще минус двести грамм золотых изделий с суммы долга долой, китайцы сами их нашли в имуществе погибших. А те в свою очередь видно уже успели награбить где-то. В веселое время мы живем, популярный ныне лозунг "грабь награбленное" подразумевает, что если есть какое лакомое имущество у другого, то оно явно приобретено грабежом, и отобрать его для себя не только можно, но и необходимо.

Так что покинули мы освобожденный Сальск только утром 23 марта 1918 года. По старому стилю. Мы не говорим никому, что мы делаем или куда идем, мы просто идем туда и делаем то, что хотим. И опять у меня почти нет людей. Деньги я решил придержать, больше их не мотать как китобой, вернувшийся в порт, не оплачивать установление белой власти в крае из своего кармана. А значит, чтобы охранять Сальск, я в помощь местным партизанам оставил отряд калмыков Джа-Батыра численностью в 40 человек. И то это очень мало. Но взять бойцов больше негде.

Пять калмыков ранено, оставили их выздоравливать, как и двоих китайцев. Конечно, одного остолопа легко заменить другим, потеря невелика, но зачастую убитый или раненый солдат – это еще и пропавшее снаряжение, а оружие и амуниция стоят немало монет. Так что у меня под рукой теперь всего трое конных калмыков, китайский отряд Шэн Сю-Чена из менее трех десятков солдат (хотя признаться вояки они никакие, просто палачи для экзекуций) и двое из задонских партизан для поддержки. Кроме того, лихая тачанка с пулеметом хорунжего Гульного. В общем, боевая мощь моего отряда – просто никакая. Кроме того, китайцам я еще в ближайшие две недели должен отдать 0,4 кг золота, плюс на мне оклад пятерки калмыков. Отряд Джа-Батыра удалось пока посадить на шею Сальским обывателям. Они пока до ужаса боятся возвращения власти красных, так что обещают золотые горы и реки полные вина.

Как всем понятно, освобождение Сальска дело скорее символическое. Судьба Дона будет решаться не здесь, и в одиночку я это дело не потяну. Но я так и распланировал свое выступление, чтобы подобно серфингисту скользить на волне народного возмущения большевизмом. Скоро здесь начнется такая катавасия, что кровавые Сальские события покажется мирной встречей престарелых дам за чашкой чая. Так что наш отряд направляется в маленькое местечко под названием станица Заплавская, неподалеку от Новочеркасска, победа казачьего оружия над красными пришельцами начнется оттуда.

Обстановка пока такая. Как я уже упоминал уже, то тут, то там по казачьим станицам проносится огонек восстаний, но пока все это разрозненные выступления. Казакам нужно объединится и организоваться. А сделать это нелегко в условиях когда большевики плотно контролируют всю информацию.

Красная цензура весьма ревниво охраняет Советскую власть. В большевистских "Известиях" каждый день говорится лишь о мире и спокойствии на Дону, о благодеяниях, оказываемых народной властью трудовому казачеству и о непоколебимом его решении до последней капли крови защищать рабоче-крестьянскую власть.

Чрезвычайно характерно то обстоятельство, что когда гонец от восставшей 19 марта Суворовской станицы сумел отыскать генерала П. Попова и стал просить его прибыть в мятежную станицу, то оказалось, что Походный Атаман уже настолько потерял веру в успех борьбы с большевиками, что даже 1 апреля отдал приказ о роспуске своего отряда и часть партизан уже успела разъехаться. Только настойчивые просьбы делегатов восставших станиц побудили атамана отменить этот приказ.

Но как ни сильна была большевистская цензура, стоустая народная молва все же оказывается сильнее и делает свое дело. Минуя красные рогатки и запреты, она несет слухи о том, что местами казаки уже поднялись, что "фронтовики" прозревают, примиряются со стариками, составляя значительный процент среди восставших, и стремятся кровью искупить свои недавние грехи. Что на берегах Тихого Дона и в донских привольных и широких степях, оживают тени славных казаков и старых атаманов, зовущих славное победами казачество дружно отстоять свою честь и казачью свободу.

Из-за начавшейся распутицы передвигаться по дорогам области было нелегко, дороги немедленно превратились в грязь, так что в Заплавы мы смогли добраться (верхом и на сменных наемных тройках с бубенцами) только через четыре дня с хвостиком. По пути я щедро платил за все бумажными ассигнациями. Шли тихо, не шалили, чему весьма помогали наши документы "красных казаков" и "краснокитайцев". К счастью, большевикам пока не до нас, не до восставшей станицы Суворовской, и не до восставшего Сальска. Сейчас у них главная забота… уже захваченный большевиками Новочеркасск и жесточайшая борьба за власть друг с другом. В поход на Новочеркасск из Ростова формируют карательный отряд Я. Антонова, чтобы он выправил все местные отклонения от генеральной линии партии. Будут грабить и убивать…

Станица Заплавская – глубокая дыра, расположенная рядом с рекой Дон, такая глухая, что никакой Советской власти здесь не ощущается. Станицу окружали отмерзающие широкие полосы илистых наносов и топей, от которых исходил тяжелый мерзкий запах. Можете себе представить, какие тут стояли ароматы… Тут без дураков надо остерегаться холеры. Никаких восставших не видно, все вокруг тихо и спокойно, чинно и благородно. А между тем, сегодня 27 марта, скоро полдень, и до Новочеркасска отсюда по прямой всего 15 километров. Странно. Прядется еще раз тряхнуть мошной, разместить свои отряд на постой и ждать. Одного из своих казачьих спутников – вахмистра Татаринова, я отправил за свежими вестями километров за десять отсюда, в станицу Кривянскую, расположенную почти рядом с городом. Политику партии я ему растолковал, что говорить в различных обстоятельствах он знает. Мое терпение должно вознаградиться.

Между тем, убаюканные провинциальным покоем и тишиной, мы не знали что обстановка вокруг уже накалилась до взрывоопасного предела. Рвануть должно было с минуту на минуту.

Как я уже упоминал, в конце марта месяца 1918 года в разных частях Донской области начались разрозненные, но местам удачные, восстания донцов против красных. В первый момент большевики, как будто бы растерялись, но затем они быстро сорганизовались и приняли ряд спешных мер, чтобы в корне подавить вспышки казачьего негодования. В столицу Дона – Новочеркасск, все еще расцениваемую большевиками гнездом "контрреволюционеров", прибыл из Ростова карательный отряд Яшки Антонова, нового незадачливого Наполеона, обладающего кровожадностью и коварством вождя каннибальского племени. Ему было приказано возобновить красный террор и беспощадно задушить всякое проявление недовольства и протеста против советского режима.

Опьянённые злобой палачи толпами прибывали на городской вокзал и грозились повесить Голубова и Смирного на яблоне и бахвалились, как пройдут по улицам Новочеркасска, выкурив мятежников из нор, как крыс из амбара. Новочеркассцы снова пугливо прятались в норы, с тревогой и трепетом, ожидая новых издевательств и новых ужасов.

Сегодня, пока мы размещались в Заплавах, уже с утра каратели-большевики объявили в Новочеркасске новую регистрацию офицеров. Вновь начались повальные обыски, глумление над беззащитным населением, аресты и расстрелы. Значительную часть времени идут подвальные расстрелы в основном ни в чем не повинных людей с последующей погрузкой голых тел в грузовики. Ростовские большевики, кипя внутри дерьмом, прибывшие карать казаков за их "вольнодумство" на это раз не ограничились только городом, а опрометчиво зарвались и перенесли свою преступную деятельность и на ближайшие к Новочеркасску станицы.

Пока мы стояли на отдыхе, то провели в станице Заплавской агитацию. Я мужчина, и настал мой звездный час! Как говорила английская королева Елизавета: "Когда надвигается буря, каждый действует так, как велит ему его природа. Одни от ужаса теряют способность мыслить, другие бегут, а третьи – словно орлы расправляют крылья и парят в воздухе". Я мечтал о захваченном большом городе, о охлажденном шампанском, о широких постелях и накрахмаленных белых простынях. Мечтал о жареных осетрине и супе из раковых шеек, бифштексах и отбивных из телячьей вырезки, о персиковых пирожных, и что все это будет съедено за компанию с красивыми женщинами с золотистыми волосами.

Станичный сход, собранный под нашим напором, постановил восстать, мобилизовать казаков и идти на выручку Новочеркасска, освобождать его из красной оккупации. Пока это просто слова, еще одна крикливая резолюция, от которой всегда можно отказаться. Но уже вечером нарыв все же прорвался, лавина сорвалась, рвануло по полной! Красные вляпались!

Вечером 5 конных вооруженных матросов, как обычно вечно пьяных, въехали в станицу Кривянскую, расположенную всего в трех с половиной километрах от Новочеркасска. Они начали там стрелять, затрагивать станичников, а затем сдуру набросились на казаков, ехавших из Новочеркасска и стали отнимать у них личное оружие. На выручку станичников прибежало несколько стариков казаков, работавших в поле. С их помощью матросов быстро обезоружили. Казаки изрядно побитых пленников отпустили, а о случившемся буйстве пьяных матросов, быдловатых аристократов революции, донесли в станичное правление.

Между тем, в станице уже циркулировали разные нехорошие слухи. Говорили, будто бы в Новочеркасске выгрузились матросы, которые грабят население, безобразничают, оскверняют святыни, а у "красных казаков" Голубовцев силой отбирают оружие и будто бы сам Голубов уже бежал из города. Такие слухи сильно взволновали станичников. Они негодовали, видя, что дерзость незваных красных гостей, переходит всякие границы. Создалось крайне напряженное настроение, грозившее каждую минуту перейти в открытое восстание. Мой агент Татаринов, как мог, подливал масла в огонь. Ночью он приехал к нам и доложил о сложившейся у соседей ситуации.

Все, выжидать уже нечего. Мы сильны – а большевики слабы и всем надоели до чертиков. Пора поднимать знамя восстания! Посылаем гонца в Кривянскую, чтобы тамошние казаки присоединялись к нам!

Рано утром 28 марта в станице Кривянской ударили в набат. Собравшемуся станичному сбору было доложено, что к ним из станицы Заплавской прискакал гонец с приговором Заплавцев о мобилизации всех казаков, способных носить оружие и о призыве к походу на Новочеркасск. В приговоре говорилось, что пришлые банды красных угрожают спокойствию мирных станиц, посягают на собственность трудового казачества и крестьянства, забирают хлеб и скот.

Это известие, как нельзя лучше пришлось по душе Кривянцам. В свою очередь, они тот час же постановили немедленно мобилизовать всех своих казаков и безотлагательно приступить к организации сотен и дружин, а о своем решении поспешили уведомить ближайшие станицы – Манычскую, Старочеркасскую, Бессергеневскую, Мелиховскую, Раздорскую и Богаевскую, прося и их присоединиться. Уже к вечеру этого дня Кривянцы усилились. Я перебазировал свой отряд туда, поближе к Новочеркасску, в том числе своих китайцев под видом калмыков, вместе с мобилизованными Заплавцами, а там я уже застал отряд прибывших к нам на помощь казаков Бессергеневцев. Станица Бессергеневская расположена совсем рядом с Заплавами. Теперь все решится за пару дней.

29-го марта к нам на подмогу прибыла дружина пеших и конных казаков станицы Богаевской. С прибытием подкреплений воинственность казаков сильно повысилась. Нас уже было несколько сотен человек. Сила немалая!

А так как по званию я как полковник (к тому же еще герой освобождения Сальска) был самый старший среди остальных офицеров, то командование над сводным казачьим отрядом отошло мне. Конечно, я совсем не лорд, но когда захочу, то могу им казаться. Помогать мне собравшиеся в станице дружинники избрали случайно очутившегося в данной станице Войскового старшину (иначе сказать подполковника) Фетисова. Он пришел в Кривянскую за покупкой муки. Казаки его задержали и уговорили принять командование над дружинниками Кривянцами. Последний поневоле согласился на это назначение.

Эта была большая помощь мне, так как войсковой старшина, боевой офицер, лучше меня знал местные условия и ресурсы и я загрузил его по полной, полагаясь на его высокую квалификацию. Генералов, которые кишмя кишели в Добровольческой Армии у нас совсем не было, но я нисколько не переживал по данному поводу: "Сражения выигрываются солдатами, а не генералами". Наши генералы-политики, так же пригодны для гражданской войны, как комнатные собачки для охоты.

В тот же день, 29 марта, я принял меры наблюдения и охраны станицы со стороны красного Новочеркасска. Три с небольшим километра – это фактически ничего, а в городе у большевиков собрались силы немереные. Станичники одержимо готовились к предстоящей битве, веря, что любое усердие поможет им выжить. Копались окопы, выбранная земля насыпалась в мешки и они укладывались в ряды. Точили сабли, правили пики, сталь со скрежещущим звуком терлась о камень. Те, чьи клинки дребезжали в ножнах, поправили их, чтобы оружие прилегало плотнее и не издавало никаких звуков.

О событиях в Кривянке большевики были хорошо осведомлены. Не придавая им вначале серьезного значения (мало ли очередная деревенская буза или же просто слухи, распространяемые испугавшимися паникерами), Ростовский "совдеп" приказал, однако, произвести разведку боем. С этой целью 30-го марта большевики направили в станицу Кривянскую броневой автомобиль, вооруженный пулеметами. И в помощь ему большой отряд красногвардейцев. А пушек у нас нет! И даже гранат! И мои самодельные "бабахи" давно кончились, а необходимых ингредиентов в станицах днем с огнем не сыскать! И что теперь делать?

Под прикрытием броневого автомобиля на нас наступали цепи многочисленной красной пехоты. Подчинитесь! Согнитесь в покорности! Забудьте о свободе и чувстве собственного достоинства! Покоритесь грозной силе оружия!

К счастью, мне помогла распутица и плохие дороги. Броневик, не выполнив свою задачу, сиротливо застрял в грязи на полпути между городом и станицей. А нечего с пьяной мордой за руль садится! Умелым кинжальным огнем из пулемета, подхорунжий Гульнов сумел отсечь красную пехоту от броневика и обратить ее в паническое бегство. "Товарищи" улепетывали со всех ног, визжа, как подколотые свиньи. Тогда несколько наших казаков-смельчаков, в конном строю, с криками "ура" храбро атаковали броневой автомобиль. Часть красной прислуги зарубили, часть взяли в плен. Через час, к общей радости казаков, броневик на быках был торжественно ввезен в станицу Кривянскую. Теперь это будет у нас стационарный опорный пункт обороны! Эпическая победа, с шашкой на танки!

Не так уж страшны большевики в сражениях! Вон, при переправе Роркс-Дрифт англичане встретились с армией зулусов без всяких пушек, не говоря уже о пулеметах. Сколько их там было? Полторы сотни. А противника? Около четырех тысяч. И ничего. Победили. И мы победим!

Неудача так сильно озлобила красных приспешников диктатуры, что они решили беспощадно расправиться с непокорными Кривянцами и силой оружия подавить разразившийся казачий бунт. Идут огромные войска.

Настала пора расплаты за вольности и свободу. Как-то я думал все будет не так уж хреново. Знал бы, так подготовился! Но времени не было, пришлось вливаться в восстание буквально с ходу. Мы под ударом бронированного кулака красных, как пчелиные соты на наковальне под ударом тяжелого молота. Мама дорогая!

С утра 31-го марта большевики, как настоящие фашисты, подтянув свои многочисленные импровизированные красные отряды, повели массированное наступление на нашу станицу. В голове наступающих красногвардейских цепей шло два грузовика, с установленными на них орудиями и пулеметами. Сколько же тут Вас? Намного больше, чем нас! Орда, не меньше!

Первый орудийный выстрел произведенный красными по станице всполошил казаков. Саманные домики и плетеные из хвороста низенькие заборчики – плохая защита от пушечных снарядов! Все как один бросились к оружию: даже старцы, дети, женщины и те вышли отстаивать свою родную станицу.

Мало-помалу, бой начал разгораться. Под сильным огнем противника, казаки постепенно накапливались на заранее подготовленных для обороны позициях, вблизи станицы. Техническое преимущество было на стороне большевиков. У них были пушки, пулеметы, винтовки и большое количество патронов. А у нас – шиш с маслом! Станичники шли в бой, поголовно вооруженные шашками, вилами, топорами, граблями и пиками, а те у кого были винтовки, (за исключением моего отряда, но китайцы трусливо держались позади) почти не имели патронов. Патроны же к нашему единственному пулемету мы были вынуждены отчаянно экономить, так как непонятно было где и когда нам удастся раздобыть еще, а на каждый бой их уходило совершенно фантастическое количество.

Однако, у гордых казаков неравенство в вооружении, восполнялось сильным их духовным подъемом и станичники чрезвычайно смело встретили наступление грозного противника. Никто не дрогнул!

– Убедитесь, что пики как следует закреплены! Не забудьте провернуть пику, когда всадите ее! – голос бывалого казака, присоединившего к России далекий Памир в 1895 году, державшего в руках старинное копье с длинным, похожим на иглу наконечником и обращающегося к молодежи был спокоен, словно это был просто еще один день тренировок.

На левой руке пожилого партизана, отставного урядника, как я заметил, не хватало трех пальцев, остался лишь большой и мизинец.

Парни в ответ лишь нервно ухмылялись. На их лицах я увидел смесь возбуждения и нервного предвкушения. Следующие несколько минут принесут вражескую атаку беспримерной жестокости, и для станичников единственным способом выживания было противопоставить этому бешеному натиску свою храбрость и находчивость.

И тут же на нас налетела огромная волна красногвардейцев, материализовалась вопящая толпа с примкнутыми штыками. Для незнакомца они выглядели омерзительно как нечесаные и злобные псы, вспотевшие после целого дня зимней пробежки, и их энтузиазм с лихвой искупал неровность строя. Мы встретили их холодным оружием – пиками и шашками. Атакующая солдатня умирали почти сразу, на взлете, а казаки всё тыкали очередные тела пиками с жестокостью охотничьих собак, разрывающих тело убитого оленя. Боевой клич словно огненная вспышка шел по венам. Большевики попали в ловушку у окраины станицы, а казаки обрушили на эту истерзанную, корчащуюся и истекающую кровью массу беспощадную сталь, глумясь над своими побитыми, испуганными и сломленными врагами.

– Ура, товарищи! Уже недолго осталось! Победа приближается. Держитесь, держитесь!

Я увидел, как красный комиссар в кожанке из кузова грузовика подбадривает свои варварские толпы сделать последнее героическое усилие.

Пришлось воспользовался верным Маузером, и четыре пули вошли комиссару и водителю грузовика в грудь, как топор в мягкую древесину. От удара стекло разбилось, водитель осел и грузовик резко повело влево, а безутешного комиссара отбросило назад, он стал кашлять и схватился за грудь, когда внезапно понял, что никакая спешка ему уже не поможет…

– Мы все умрем! – заверещал кто-то из "товарищей" неподалеку, но ему тут же грубо велели заткнутся.

Красногвардейцы сделали три попытки прорваться в станицу, но каждая атака красных была отбита с морем крови, оставляя на небольшом лугу после себя очередную линию прилива в виде мертвецов, лежащих на покрытом грязью поле, разделяющем противников. Некоторые мертвецы выглядели безмятежно, а на лицах других застыло выражение удивления.

О чудо, большевики, встретив ожесточенное сопротивление в очередной атаке, не выдержали этого ужаса и трусливо бегут, спасая свою шкуру, а мои бравые казаки, подгоняемые жаждой мести, наступают вслед за ними прямо на Новочеркасск! Вот так дела!

Комиссары вытаскивали своих трусливых солдат из укрытий и посылали обратно в бой, где храбрые еще пытались сдержать станичников, но трусы снова прокрадывались обратно к укромным местам, лишь стоило комиссарам отвернуться.

А в это же самое время в оккупированном Новочеркасске, в этот день, с самого утра, внимание обывателя было привлечено полным отсутствием на улицах города бандитских шаек красногвардейцев и матросов. Одновременно весть о восстании Кривянцев молниеносно разнеслась по всему городу, вызвав оживленные толки и всевозможные предположения. Какие размеры примет восстание и какой будет его результат, предугадать было еще трудно. Строились лишь предположения да догадки, и с тайной надеждой жители нетерпеливо ожидали развязки тревожных событий. В самом Новочеркасске уже третий день продолжалась регистрация офицеров.

Понуря головы, робко и с тревогой брели обреченные офицеры к зданию Областного Правления. Но вот, около двух часов дня, регистрация неожиданно была прервана. Появился "товарищ" Рябов, "помощник комиссара по борьбе с контрреволюцией" и обратился к присутствующим с такой неожиданной речью:

– Товарищи офицерья. Легистрация временно прекращается. Что-то неладное творится в Лихой, нам надо разнюхать. Могет быть, что и нас завтра не будет. Если не появится приказа об отмене легистрации, то приходите завтра. А пока все могут быть свободны.

Легко представить какая радость охватила офицеров, когда они услышали это. Между тем, город в этот момент принял уже довольно необычный вид. По улицам во все стороны, с ревом и шумом носились автомобили с испуганными комиссарами. Гремели тяжелые грузовики, наполненные красногвардейцами. Карьером, в сторону Тузловского моста, промчались казаки Голубова. Временами грохотали орудия, слышалась пулеметная трескотня и ружейная перестрелка.

Но к кому примкнут теперь голубовцы, никто пока не знал. После я узнал, что Голубовцы трусливо бежали в станицу Каменскую, намереваясь оттуда дезертировать и разойтись по домам. По дороге их встретила восставшая Раздорская дружина. Она отобрала у предателей большую часть оружия, снаряжения, после чего им было разрешено продолжать свой путь. Самого Голубова опять пощадили, но сдуру он бежал к нам в станицу Заплавскую, где был опознан казаком Пухляковым и убит. Так закончился жизненный путь этого кровавого авантюриста, любившего собственноручно убивать пленных!

К вечеру, любопытные горожане Новочеркасска стали скопляться на спусках улиц, ведущих к реке Тузлов (Небольшая река, протекающая в непосредственной близости от северной и восточной окраин города. Почти всюду в брод проходимая). Оттуда, как на ладони, была видна вся картина боя станичников с красными. Большевики занимали господствующее положение на высотах. Они оттуда постоянно били из пушек и мели пулеметами, но стреляли более чем беспорядочно, не нанося никакого вреда казакам, которые густыми конными и пешими цепями медленно наступали прямо к городу. Сильная стрельба красных была скорее не угрозой, а издевательством, напрасной тратой патронов, неловким жестом в сторону наступающих партизан. С таким же успехом они могли бы и камнями кидаться.

Меня всегда поражало, как плохо стреляют красные каратели! Даже расстрельные команды буквально с двух шагов умудряются промахиваться! Ставят этих тупиц всего в десяти метрах, цепляют на грудь какого-нибудь бедолаги "контрреволюционера" лист бумаги вместо мишени, и все равно они прошивают тому кишки, локти и мочевой пузырь; в сущности, все это не избавляет несчастного от страданий, и комиссару потом приходится делать выстрел милосердия в голову.

Не лучше работал и большевистский броневик. Хотя орудий у казаков не было, пулемет был почти бесполезен из-за жесточайшего дефицита патронов, но боевое счастье выступало на стороне станичников. Постепенно, нажимая на левый фланг красных, нам удалось вскоре его охватить, а внезапно появившиеся здесь конные части Раздорцев, обратили толпы большевиков в беспорядочное бегство. Пошла резня! На выручку своих бросился броневик красных. Он успел несколько прикрыть это поспешное бегство и задержать дальнейшее продвижение казаков. По правде говоря, возможность обойти красных с фланга была так очевидна, что даже полный идиот мог ее увидеть!

Весьма характерно, что в этом боевом эпизоде большевики потеряли 74 человека убитыми, преимущественно холодным оружием. У наших казаков оказалось только двое раненых. Чудеса!

Все это говорит о том, что нельзя сделать хорошего солдата из раба. А вот казаки – свободные, вольные люди, у них есть своя земля, за службу им платят небольшое жалованье. Живут они по своим законам, трудятся и служат царю с младых ногтей до пятидесяти лет, так как любят сражаться, ездить верхом и, что греха таить, грабить. Каждый – соль земли, не огранённый алмаз, честный воин. Разница очевидна. В конце концов, настоящий боец всегда побеждает.

Глава 5

Часам к 9 вечера в Новочеркасске воцарилась жуткая могильная тишина. Точно вымерло все живое. Не слышно было даже обычного собачьего лая. На улицах не было ни души. Только около полуночи со стороны Хотунка (Восточное предместье Новочеркасска, где ютилась беднота, а во время Первой Мировой войны стояли запасные батальоны в специально выстроенных бараках) затрещал пулемет и раздалась ружейная стрельба, вскоре прекратившаяся. Немного позднее с грохотом и шумом по улицам к вокзалу промчалась красная артиллерия и долго после этого, то там, то здесь воздух оглашался пыхтением и храпом грузовых автомобилей, приспособленных для установки на них пулеметов.

С вокзала беспрестанно неслись тревожные гудки паровозов. Все, как будто, говорило за то, что "товарищи", отведав казачьего кнута с пряниками, готовились к поспешному бегству. А в это время, восставшие станичники, окрыленные своим первым успехом, лихорадочно готовились к ночному бою. Если тебя загнали в угол – нападай! Храбрость – единственное оружие, которое у нас оставалось. Когда карты розданы, нужно играть, причем с шиком, если хочешь поддержать свою репутацию! Мы решили немедленно продолжить наступление и ночью с налета взять Новочеркасск. Ночь наше время, а дома и стены помогают!

С этой целью, свои наличные силы мы разделили на три части. Правую (северную) группу составили Заплавцы и Раздорцы, поддержанные Кривянцами, имея целью овладеть Хотунком и захватить железную дорогу на Александровск-Грушевский (Шахты); левая (южная), смешанная группа, двинулась через реку Аксай к хутору Мишкину с задачей взорвать железную дорогу и обеспечить оборону наших наступающие войск со стороны красного Ростова. В центре находились Кривянцы, Богаевцы и Мелеховцы, которым вменялось в обязанность сначала лихим ударом захватить ж/д станцию Новочеркасск, а затем сам город. Нагло, дерзко, решительно. Предполагалось, что овладение железными дорогами, ведущими из Новочеркасска на Ростов и Александровск-Грушевский отрежет пути отступления для большевиков и в то же время не позволит им увести обильно награбленное казачье имущество.

В полночь, через реку Тузлов, у станицы Кривянской мои казаки навели наплавной мост, по которому двинулась в ночь средняя колонна. Во главе ее, в виде авангарда, под командой бравого хорунжего Азарянского шло 20 пластунов-"охотников", которые соблюдая тишину, чтобы как острый кинжал полоснуть врага с тыла, незаметно подкрались к станции и внезапно в нее вскочили. Большевики в панике заметались. Отходившему эшелону с красногвардейцами казаки закричали – "стой!" и бросили под паровоз трофейную ручную гранату. Поезд остановился. Между красными началось смятение. После короткого ожесточенного штыкового боя ж/д станция была занята казаками. Большевики потеряли убитыми в ночном бою 37 человек и около 400 бойцов сдались в плен. Теперь эти беспощадные красные палачи выглядели уже не столь грозно, были покорны как овечки, понимая, что прощения за бесчинства и многочисленные убийства для них не будет. У моих казаков потери выразились несколькими ранеными.

Из военной добычи нам, как победителям, досталось два пулемета, несколько сот винтовок и много вагонов, груженых разным имуществом. Овладев станцией, казаки бросились в город занимать телефон, телеграф, тюрьмы и другие городские учреждения. Большевики трусливо бежали, почти не оказывая сопротивления. Последние их части во главе с подлым Подтелковым и мерзким палачом Антоновым, давно преступившим все границы дозволенного, рано утром спешно ушли в направлении Ростова.

Около 4 часов утра на улицах донского города раздались ликующие крики: казаки, казаки! Все жители с сияющими счастьем лицами, кинулись навстречу к своим освободителям. Многие от радости плакали, обнимали казаков, целовали их… Стихийный праздник освобождения выплеснулся на улицы! Радостно загудели и церковные колокола и своими перезвонами повышали счастливое оживление и общее ликование.

Под этот аккомпанемент колокольного звона, я в 6 часов утра вошел в штаб наших Войск, занявший привычное здание Областного Правления.

Войдя в помещение, я там увидел своего заместителя, весьма приветливого, скромного, уже немолодого, небольшого роста Войскового Старшину Фетисова. От усталости и бессонных ночей он едва держался на ногах. Одержана блестящая победа – освобожден Новочеркасск, и как? Без людей, без средств, почти без оружия. Но проблем – море, у нас фактически ничего нет, – ни штаба, ни войск, ни средств… Наши дружинники не были ни организованы, ни достаточно вооружены. Все на чистом энтузиазме! Не было у нас почти и офицеров. Их заменяли вахмистра, урядники или влиятельные старики. Взятие города создало крайне неопределенное положение.

От северного и южного казачьих отрядов, прикрывавших Новочеркасск, до сих пор не было никаких сведений. Выполнили ли они свою задачу, что ими сделано и где они находятся, нам не было известно и с ними не было никакой связи. Не лучше обстоял вопрос и с нашими дружинниками, занявшими город: казаки перемешались и потеряли дружинную связь. Одни из них заняли городские учреждения, другие пачками бродили по улицам и ловили скрывшихся большевиков. Часть же, вероятно разошлась отдыхать, считая, что, взяв город, они уже с лихвой выполнили свое дело. Положение сильно осложнялось неимением средств, неналаженностью вопросов продовольствия, снабжения дружинников боевыми припасами и полным отсутствием всякой санитарной помощи.

В "штабе", кроме Фетисова, так же уже находился еще один незнакомый мне офицер – генерального штаба подполковник Рытиков, – только что вылупившийся из академии или другой подобной же фермы по разведению идиотов средних лет. Он явился утром и автоматически стал у нас, как бы начальником штаба. Эти два лица фактически и составляли у меня весь "штаб". Как хочешь, так и крутись!

Как говорил Ленин, главный вопрос всегда – вопрос о власти. Я оказался вовремя в нужном месте в нужное время и сумел возглавить стихийный порыв казаков. Но долго власть мне не удержать. Беглый атаман Попов, из бывших педагогов, уже собирается прекратить сопротивление и распустить свой отряд по домам, а тут мы ему Донскую станицу освободили и поднесли на блюдечке! Естественно, он и его приспешники скоро прибудут сюда порулить. И придется безропотно уступить ему атаманское кресло.

Но все же Ленин не прав, власть дело десятое. Сейчас главная задача – выжить. Рядом большевистский Ростов – где у красных сил – как у дурака махорки. А так же самолеты, бронепоезда, броневики, пушки и прочие орудия уничтожения. Только Звезды Смерти у них не хватает. "Товарищи" сейчас очухаются и сметут нас с треском, как мощный бульдозер сносит старый забор из гнилых досок. Так что нужно объединяться на любых условиях, мертвым власть и деньги не к чему. К тому же армии у нас нет, а стихийно собранные казачьи отряды сейчас опять разбредутся по домам в родные станицы. И сил у меня совсем не останется.

Кроме того, если я потом собираюсь сотрудничать с большевиками по якутским алмазам, то в большую политику мне лучше не лезть, лучше оставаться на вторых ролях. Конечно, сейчас я засветился на местном уровне, но впереди еще годы борьбы. А кто сейчас кристально чист и без греха? Пора уходить в тень! А большевики остро реагируют в первую очередь на политических лидеров и общественных деятелей. Военные для них, даже в больших чинах – простое орудие в руках действующей власти. Армия – вне политики!

Сейчас же нам предстояла сложная и многосторонняя работа. Я считал необходимым прежде всего, призвать офицеров, влить их в дружины и переорганизовать эти последние, придав им характер сотенный или полковой. Установить с отрядами связь и дать им определенные задачи. Решить вопрос о пополнении дружин, их вооружении и снабжении боевыми припасами. Одновременно наладить продовольствие и санитарную часть. Столь же неотложным казалось мне скорейшее создание народной милиции, восстановление нарушенной жизни освобожденного города и, наконец, создание, хотя бы временной, но твердой авторитетной власти, способной увлечь и повести казаков за собой, начать очищение Донской земли от красногвардейских шаек и воссоздать нормальные условия жизни, нарушенной большевистским владычеством.

Исходя из своих планов, я бодро заявил Войсковому Старшине Фетисову, что не считая себя компетентным в области создания краевой власти, собираюсь всецело посвятить себя лишь работе по вопросам военным и организационным. Окунутся в политические дрязги, мол, меня совсем не тянет. Так что тут ему, как местному уроженцу, и карты в руки, а я буду ему всеми силами помогать.

А пока меня ждут первоочередные дела, чтобы запустить механизмы работы властных структур. В момент моего прихода в Областное правление, ничто не указывало на присутствие здесь "штаба". Нисколько не преувеличивая, скажу, что не было даже клочка бумаги, карандашей, перьев, чернил, не говоря уже, о картах, телефонных и телеграфных аппаратах.

Начал я с того, что, выйдя на улицу, там остановил группу казаков и привел их в помещение. Составил из них караул, выставил у входа часовых, с задачей охранять помещение и указывать место штаба. Остальных казаков обратил в посыльных. Приказал им немедленно взломать шкафы, где в изобилии нашлись письменные принадлежности и даже карты окрестностей Новочеркасска, что для нас было ценной находкой. В это время, в штаб стали стекаться офицеры. Среди них нашлось несколько человек, знакомых со штабной работой.

Вскоре удалось установить связь с дружинниками, осведомить население о событиях, а также опубликовать и несколько спешных распоряжений. К 11 часам дня было выпущено следующее воззвание:

"Граждане Новочеркассцы. Штаб казачьего отряда, вступивший сегодня с боем в город и начавший очистку последнего от банд грабителей и негодяев и в то же время вынужденный безостановочно вести преследование их, крайне нуждается в денежных средствах и живой силе. Штаб призывает вас сегодня же, а также и всех верных казаков, любящих вольный родной Дон, спешить нести пожертвования и свободных казаков, сочувствующих и бывших партизан, явиться сегодня же в штаб отряда в Областное правление (нижний этаж) для присоединения к отряду. Пожертвования приносить туда же и сдавать начальнику отряда А. А. Азарянскому. Квартальным старостам собраться сегодня же в здании реального училища, Московская улица, к 4 часам дня для организации обороны города. Начальник отряда Фетисов, 1-го апреля 1918 года".

В общем, не сильно отличается от призывов о помощи атамана Каледина, но уже обстановка кардинально изменилась. После пули в затылок люди часто умнеют!

К полудню в нашем штабе уже толпилась масса разных людей. Преобладали офицеры. Нас буквально засыпали вопросами. Наспех, кое-как наладили регистрацию офицеров и добровольцев и распределяли их по дружинам. Организовали прием пожертвований и сбор оружия, патронов и прочего воинского снаряжения. Городскую телефонную станцию взяли под свой контроль и установили непосредственную связь с Персяновкой, где оказался северный казачий отряд и со станцией Аксайской на Ростовском направлении, в районе которой работал наш южный отряд.

Пользование городским телефоном пока разрешили только для служебных разговоров. Для наблюдения за этим, я послал на телефонную станцию двух саперных офицеров и несколько студентов из числа партизан. С целью пресечь большевикам возможность бегства из Новочеркасска, я запретил временно выезд из города. Вследствие полного отсутствия и в то же время крайней нужды в технических частях, мы приступили к спешному формированию инженерной сотни:

"Объявление. Запись желающих поступить в инженерные части принимается в Инженерном управление (Платовский проспект). Необходимы: техники, бывшие саперы, подрывники, мастера разных специальностей и просто грамотные казаки. Командующий отделом Фетисов".

Есаулу Алексееву было разрешено формировать партизанский отряд. С этой целью им было выпущено следующее характерное, по этому времени воззвание:

" Орлы-партизаны! Зову вас в свой отряд. Время не ждет. Запись в реальном училище при входе (с 9 часов утра до 2 часов дня и с 4 до 6 часов вечера). Там же будут даны записавшимся дальнейшие указания. Есаул Алексеев".

Очень остро стоявший вопрос о продовольствии казаков, занявших город, решили в первые два дня возложить на население Новочеркасска, объяснив эту необходимость следующим обращением:

"От штаба казачьего отряда. Граждане. Столица Дона Новочеркасск вновь в руках казаков. Штаб казачьего отряда обращается к гражданам города всеми силами и средствами прийти на помощь Штабу, в деле скорейшей организации продовольственного вопроса для защитников Тихого Дона. Поэтому штаб просит граждан не отказать в продовольствии казакам, которые не останутся в долгу и в свою очередь с благодарностью ответят тем же. Квартальных старост Штаб просит немедленно организовать дело продовольствия в своих кварталах".

Выпуская такое объявление, мы надеялись, что, быть может, числом довольствующихся, хотя бы примерно будет установлено количество казаков, находящихся в городе.

Комендантом Новочеркасска назначили Войскового Старшину Туроверова. Ему было приказано безотлагательно приступить к сбору казенного имущества и оружия, запретить продажу спиртных напитков и изъять учащуюся молодежь из рядов дружин и отрядов.

На проведении последнего приказа я особенно настаивал. Даже в тяжелые и критические дни борьбы на Дону, мне казалось, что нельзя рисковать жизнью детей и оборону Края надо стремиться сразу поставить на прочные и нормальные основания. Я считал, что бороться с большевиками обязаны все граждане, достигшие призывного возраста, а не дети. И позднее, при Атамане Краснове, мне пришлось неуклонно проводить в жизнь то же самое. И странно было, что некоторые не только не разделяли этого моего взгляда, но даже за это негодовали на меня. Мне крайне омерзительны начальники, которые, в угоду лицам, на детях делавшим стремительную карьеру, опять возродили детские партизанские отряды. Гибель сотен юношей не окупит своими жертвами достигнутых результатов.

Организация народной милиции была поручена известному старожилу города генералу Смирнову. Он только счастливым случаем остался жив и был освобожден казаками утром 1-го апреля. С большой энергией генерал Смирнов принялся за установление в городе порядка. Он особенно умело вылавливал оставшихся большевиков и очень быстро создал внутреннюю охрану города, для чего широко использовал и самих жителей. Учредили также и должность инспектора артиллерии, возложив на него сбор оружия, его исправление и снабжение войск огнестрельными припасами. При поспешном отступлении большевики оставили нам в наследство в городе около 2 тысяч винтовок и несколько легких орудий, требовавших небольших исправлений.

Снабжение дружин продовольствием мы поручили областному интенданту, дав ему соответствующие инструкции и весьма широкие полномочия. Через особых посланцев, мы потребовали от ближайших станиц немедленно начать подвоз продовольствия, как своим дружинникам, так и городскому населению.

Когда самые острые вопросы были, если не разрешены, то, во всяком случае, не забыты, было решено вновь обратиться к населению с таким призывом:

"К вам обыватели и казаки наше последнее слово. Вы пережили уже одну Вандею; ужасы большевистской резни и террора до сих пор жуткой дрожью пробегают по Черкасску и смертельным холодом сжимает ваши сердца… Сколько отцов, мужей, братьев и детей не досчитываетесь вы? Неужели недостаточно? Неужели же вы и до сих пор останетесь безучастными зрителями происходящих событий? Идите в ряды наших войск и помните, что ваша жизнь и судьба в ваших же собственных руках. Позорно и преступно быть безучастным. Дон оскорблен, и прислав вам с окрестных станиц своих казаков, властно требует от каждого из вас стать под ружье. Спасайте свою жизнь и поруганную честь седого Дона – как один, а не прячьтесь поодиночке в задних дворах ваших домов… Помните, что над нами реют тоскующие тени убитых атаманов и зовут вас очистить некогда Великий Дон от большевистского сора. Запись производится: 1) В Областном правлении 2) В 6-м батальоне (Реальное училище). Командующий корпусом Фетисов. 4 апреля 1918 г."

Мы надеялись, что этот призыв не останется без результата и найдет живой отклик в сердцах горожан. Нам казалось, что Новочеркассцы, испытавшие уже на себе всю тяжесть красного режима, не останутся больше инертными и в подавляющем количестве станут на защиту родного Края и собственной жизни. Но наши ожидания далеко не оправдались. К сожалению, приходится признать, что большевикам потребовалось еще раз основательно и жестоко похозяйничать в Новочеркасске, чтобы, наконец, окончательно пробудить мирного горожанина из спячки и побудить его взяться за оружие. А пока принцип: "Сиди в тенечке – не обгоришь на солнышке" – еще окончательно не изжит.

Одновременно с мерами, принятыми по упорядочению военной стороны дела, происходило и конструирование народной власти.

1-го апреля в 5 часов вечера в помещении зимнего театра состоялось соединенное заседание членов бывшего Правительства (Калединского), оказавшихся в городе, "войсковых есаулов", советников Областного Правления, членов войсковых кругов и офицеров Штаба по вопросу создания власти на Дону.

В принципе было постановлено воздержаться пока от избрания постоянного органа власти, образовав лишь Временное Правительство из представителей дружин Новочеркасска. При обсуждении этого вопроса, в его основание были положены соображения о необходимости, чтобы новая власть опиралась на реальную силу; последняя же фактически была в руках казачьих дружин, поднявших восстание, следовательно, представители этих дружин и должны были составить главную основу новой власти, поддерживая, в нужных случаях, ее авторитет силой оружия.

На вечернем заседании было закончено формирование "Совета Обороны" Донского края, как высшего временного органа власти в Области. В состав его, кроме представителей станичных дружин вошло еще 8 человек (7 казаков и 1 неказак) общеизвестных деятелей с правом решающего голоса, избранные представителями дружин, как лица, пользовавшиеся их доверием и могущие принести своей работой пользу обороне Дона. Вместе с тем "Совет Обороны" просил принимать участие в его работе всех наличных членов Войскового Круга. Наконец, в его состав вошли и представители штаба.

Лично я ни на одном заседании "Совета Обороны" не присутствовал. Очередная говорильня, но без нее никак нельзя! Произошло это не потому, что я умышленно избегал участия в работе "Совета", а лишь оттого, что у меня не было ни одной свободной минуты, и все время днем и ночью я находился в штабе. Как-то, само собою вышло, что вся спешная организационная работа лежала на мне. Ко мне обращались за всеми справками, разъяснениями, указаниями и я же отдавал все распоряжения и приказания, то от имени Войскового Старшины Фетисова, а чаще всего непосредственно от себя. Я чувствовал себя жонглером, которому всучили слишком много предметов. При тогдашней обстановке резко и часто менявшейся и при отсутствии мало-мальски налаженного управления войсками, я не мог отлучиться из штаба. Но, о работе нового органа власти, я был отлично осведомлен, так как все его заседания посещал или наш номинальный руководитель Фетисов, либо кто-либо из офицеров штаба, всегда детально меня информировавшие.

Председателем "Совета Обороны" единогласно был избран есаул Г. П. Янов. Человек большой энергии, прекрасно владевший даром слова. Он энергично приступил к работе, воодушевляя своим примером и остальных.

Без излишних разговоров и дебатов, "Совет Обороны" сразу повел деловую работу. Прежде всего, он категорически запретил всякие самовольные реквизиции без его или командующего армией согласия и выделил из своего состава комиссию для разбора дел арестованных, число каковых было уже весьма велико. И не всех моих китайцы успели шлепнуть по недостатку рук и времени. Оставалось еще с тысячу человек, а то и более. Справедливости ради надо сказать, что китайцы Шэн Сю-Чена трудились на 200 %. Только полученных трофеев хватило, чтобы рассчитаться с ними за этот месяц и внести аванс за 1/3 следующего. Местные большевики уже насосались богатства как клопы крови!

И вот теперь пленных у меня забирают, вместо того чтобы смести их, как дохлых ос, и спалить! Где справедливость? Это было особенно обидно, так как Новочеркасский Госбанк был уже ограблен большевиками. Деньги ведь нужны всем. Все золото и ценности "товарищи" вывезли в неизвестном направлении. В банке осталось только немного серебра и бумажных ассигнаций на текущие нужды. А где мне брать золото? Не каждый день мы берем на меч большие города, теперь такого долго не случится. А когда у атамана плохо с золотым запасом и вооруженными людьми – его власть не будет вполне легитимна. Но все же я был вынужден уступить, так как в казематах большевиков томились тысячи заложников – наших братьев казаков и офицеров.

"Совет Обороны" крайне озаботила судьба М. Богаевского, увезенного большевиками, в Ростов, почему было постановлено послать Ростовским большевикам ультиматум с требованием немедленно освободить как М. П. Богаевского, так и других казаков, содержащихся в Ростовских тюрьмах. Чтобы подействовать на Ростовский совдеп и побудить его выполнить это наше требование, решено было сообщить ему, что в случае его отказа, все арестованные в Новочеркасске большевики будут расстреляны. А до тех пор пусть гниют в темницах!

Сначала предполагали с таким ультиматумом послать делегацию в Ростов, но опасение, что большевики могут ее арестовать и расстрелять, побудили нас воздержаться от этого и прибегнуть к переговорам с большевиками по телефону. Приведение этого в исполнение было поручено опять же мне. Опять я в каждой бочке затычка!

Я приказал немедленно восстановить прерванную с Ростовом телефонную связь. После долгих попыток, в конце концов, мне удалось дозвонится до Ростовского исполнительного комитета. К телефону подошел какой-то тупой и мерзкий субъект, назвавший себя заместителем председателя исполкома.

Когда он узнал о цели моего вызова, то разразился по моему адресу потоком площадной брани, высказал сожаление, что меня не разыскали в Ростове и не расстреляли и обещал при новом занятии Новочеркасска не забыть это сделать. В общем, отмороженный мозг нации, прототип Паниковского, мастера стиля «А ты кто такой?» Под сению дерев пляша. Совсем не удивительно, что под руководством таких вот удивительных кадров Советский Союз благополучно развалится! Я предложил этому бандитскому главарю за М. Богаевского отпустить всех комиссаров и видных большевиков, арестованных нами в Новочеркасске, а за каждого казака – по несколько красногвардейцев, но он и это мое великолепное предложение категорически отверг. Моя угроза в случае неисполнения нашего требования – расстрелять всех пленных большевиков также не подействовала.

Она вызвала лишь новую брань с его стороны и угрозы, не оставить камня на камне при будущем занятии большевиками Новочеркасска. Я видел, что всякие дальнейшие переговоры с этим типом бесполезны и потому, резко предупредив говорившего со мной, что за каждого расстрелянного ими казака, мы будем расстреливать 10 красногвардейцев, приказал прервать телефонное сообщение. Пусть Шэн Сю-Чен еще потрудится!

Так неудачно окончилась моя попытка спасти М. Богаевского тогда, когда его фактически в живых не было. Еще 1 апреля 1918 года, то есть днем ранее этого нашего разговора, М. Богаевский был убит трусливо бежавшим из Новочеркасска Яшкой Антоновым, безумным, как мартовский заяц, недалеко от города Нахичевани в Балабановской роще выстрелом в висок. Скажите мне, где здесь честь? Говоривший со мной слабоумный заместитель председателя Ростовского исполнительного комитета не рискнул мне это сказать, очевидно опасаясь репрессий в отношении захваченных нами большевиков.

Вместе с тем, "Совет Обороны" принял меры улучшения положения дружинников и назначил два своих представителя для встречи и устройства, прибывающих в город станичных дружин. Одновременно, "Совет Обороны" стремился насколько возможно лучше решить продовольственный и финансовый вопросы и с этой целью провел ряд соответствующих мероприятий. В первую очередь, было решено использовать деньги в сумме 620 тыс. рублей, собранных большевиками с жителей города, как контрибуция и случайно оставшиеся в Новочеркасске. Что касается золотого запаса, который был оставлен большевикам 12 февраля при бегстве из Новочеркасска штаба Походного Атамана, то несмотря на все самые тщательные розыски, нам не удалось отыскать никаких его следов.

Но все же у меня не было уверенности, что мы удержим город. Хотя настроение дружинников и не оставляло желать ничего лучшего и они горели кипучей ненавистью к большевикам, но мне казалось, что одного этого еще мало. При всяком успехе казаки сильно воодушевлялись, но еще острее станичники воспринимали неудачу. Последнее объяснялось главным образом тем, что дружинники далеко еще не были по-настоящему организованы и вооружены и вступали в бой стихийной толпой без начальников-офицеров.

Отсутствие нужной спайки и начальников, делало их чрезвычайно впечатлительными. Были случаи, когда при неуспехе станичники просто распылялись на атомы без следа. Для устранения этих недостатков и придания дружинникам минимальной устойчивости, нужно было определенное время. Во всяком случае, требовалось несколько дней, чтобы создать организованные ячейки отрядов, которые могли бы впитать в себя казаков дружин и дать им некоторую стойкость. Но большевики не дремали, и нельзя было рассчитывать, что они дадут нам время и своим наступлением не расстроят наши планы. Поэтому мы решили создать из арестованных нами большевиков группу заложников. Ведь в случае вынужденного нами оставления города, весь свой гнев за наши действия, красные вылили бы на беззащитных жителей. А так поостерегутся. Это свое мнение я высказал командиру Фетисову и последний со мной вполне согласился.

Но, нельзя оставлять врагу город! Народ нам этого не простит. Я организовал работу, и она закипела. Множество помощников, среди них женщины, принялись за работу, которая не прекращалась ни днем, ни ночью. Мы ваяли и самодельный напалм и самодельную взрывчатку. К сожалению, снабжение города при большевиках было поставлено из рук вон плохо, поэтому все было в жестоком дефиците. Часто нам приходилось применять суррогаты. Так самодельный напалм делали из смеси самогонки и топленого свиного жира.

А дефицитную селитру мы превращали в самодельный динамит. Разогревали растворенную в воде селитру в кастрюлях почти по кипения и аккуратно лили туда бараний жир, трудолюбиво перемешивая получившуюся массу до состояния крема. Затем добавляли в нее мелких опилок и заполняли небольшие горшки или бутыли с отбытыми горлышками. С фитилем против броневиков пойдет!

Против вражеских самолетов я соорудил на одном из захваченных нами грузовиков конструкцию из двух спаренных пулеметов, чтобы можно было стрелять круто вверх. Против нынешних Форманов пойдет. А то засыпят нас сверху бомбами и флешеттами. Флешетта – стальная стрелка, которая, падая с высоты, пробивает всадника с конем от верхушки черепа до земли. Я уже не говорю о том, что большевики никогда не стесняются применять по мирному населению химическое оружие. Потому что жизнь, что своя, что чужая, не представляла для них никакой ценности. В отличие от звонкой монеты на пропой и «воли» творить все, что душе угодно.

Глава 6

По сведениям, полученным с боевых участков, к полудню 3-го апреля, обстановка складывалась такая: на Ростовском направлении станичные партизанские дружины продвинулись далее ж/д станции Кизитеринка (на линии Новочеркасск-Ростов, всего в 16 километрах от последнего), где разобрали железнодорожное полотно, чтобы бронепоезда красных не продвигались в нашу сторону и не устроили нам кровавую мясорубку.

В Нахичевани находились большевики. Время от времени они пытались производить разведку, которую легко прогоняло ружейным огнем наше сторожевое охранение. По словам бежавших к нам из Ростова казаков и офицеров, там царила паника. Большевики спешно вызывали к себе подкрепления из Таганрога. Судя по донесениям, настроение наших дружинников было превосходное и они усиленные казаками Аксайской и Александровской станиц, крепко держали свои позиции. Как бы в подтверждение этого в штабе был получен и приговор Аксайской станицы:

"1918 г., апреля 2-го дня. Мы нижеподписавшиеся граждане казаки Аксайской станицы, Черкасского округа Войска Донского, собравшись по колокольному звону, выслушав речь делегата из Новочеркасска хорунжего Димитриева о том, что город Новочеркасск занят Донской казачьей властью и устанавливается прежнее правление, постановили: приветствовать свою Донскую казачью власть и подтвердить настоящим приговором, что мы все присоединяемся к мнению города Новочеркасска, для чего сделать мобилизацию четырех переписей казаков нашей и других станиц и в случае надобности дать надлежащую помощь закрепления казачьей власти. В дополнение к приговору сообщаем, что Аксайская станица уже выступила на фронт и сражается в передовой цепи".

Благополучно обстояло дело на северном направлении. Там дружины Раздорцев, поддержанные Заплавцами и Новочеркассцами, после непродолжительного боя, заняли Персияновку. Отобрав у иногородних крестьян ближайших хуторов розданное им большевиками для защиты Советской власти оружие, они успешно продвигались вперед. Уже они овладели Каменоломней (примерно в одном переходе от Новочеркасска) и безостановочно продолжая наступление, имели целью захватить и Александровск-Грушевский (город Шахты) – оплот большевиков шахтеров. Такие блестящие действия казачьего отряда были отмечены в приказе по армии № 11 от 3-го апреля 1918 года:

"К вечеру 2-го апреля доблестные казачьи дружины станиц Раздорской, Заплавской и Новочеркасской оттеснили красногвардейцев к г. Александровск-Грушевский. По полученным донесениям казаки действовали выше всякой похвалы. Благодарю этих верных сынов Тихого Дона, грудью вставших на защиту его и народных прав. Командующий армией Фетисов".

В общем, положение на фронтах, как видно, было для нас весьма благоприятное. Много сложнее была обстановка в самом Новочеркасске. Формирование новых частей шло очень вяло. Офицеры записывались в отряды неохотно. Не была даже приблизительно установлена численность казаков в городе, которыми мы могли располагать, как бойцами. Не успели еще наладить, как следует вопросы расквартирования и продовольствия казаков, прибывающих в город.

ЧК и спецслужб мы пока не создали, не было необходимых кадров. Во главе небольших казачьих отрядов появлялись нередко неизвестные начальники. Могли это быть, конечно, и большевистские агенты. Часть офицеров, хотя и зарегистрировалась, но праздно разгуливала по городу и уклонялась от поступления в ряды войск. Не было и порядка в городе: все еще продолжались самочинные незаконные реквизиции, а иногда попытки расправы самосудом с ранеными красногвардейцами, оставшимися в больницах. Часто ночью происходила беспричинная стрельба, сильно волновавшая население. Чтобы уменьшить хаос и сколько-нибудь упорядочить положение, 2-го апреля 1918 г. был отдан следующий приказ:

"Приказываю начальникам станичных дружин ежедневно к 12 часам дня доносить в штаб армии (атаманский дворец): 1) Численный состав дружин (пеших и конных отдельно) 2) Число вооруженных (система винтовки и количество к ним патронов) 3) Фамилии начальников дружин. В случае прибытия пополнений из станиц доносить об этом немедленно. 4) Ввиду того, что офицеры без дела разгуливают по городу, приказываю под страхом предания военному суду немедленно забрать у инспектора артиллерии оружие и присоединиться к станичным дружинам, согласно сделанного при регистрации распределения. 5) Строго воспрещаю брать из лечебных заведений каких бы то ни было больных и раненых, без согласия старших врачей впредь до их выздоровления, в необходимых случаях нужно приставлять караул и считать то или другое лицо арестованным. Виновные в неисполнении приказа будут предаваться военному суду. 6) Какие бы то ни было реквизиции могут производиться лишь с разрешения и письменного приказания командующего армией или начальника штаба армии. Подтверждается, что обыски и аресты могут производиться лишь по письменному приказанию начальника милиции или коменданта города. Командующий казачьей армией Фетисов".

Одновременно для пополнения дружин, командующий казачьим корпусом подполковник Фетисов объявил мобилизацию всех казаков в возрасте от 17 до 50 лет включительно, как Новочеркасской, так казаков и других станиц, проживавших в городе и его окрестностях.

Не лишено интереса то, что название высшего соединения казачьих дружин, захвативших Новочеркасск, установлено еще не было. В одном случае колеблющийся Войсковой Старшина Фетисов именовал себя "начальником отряда", в другом – "командующим отделом", в третьих – "командиром казачьего корпуса" и наконец- "командующим армией".

3 апреля для разведки и фотосъемки наших частей большевики направили аэроплан. Он долго кружился над окрестностями Новочеркасска, пока случайно не приблизился к нашей самодельной зенитной установке. Казаки обслуживающие ее не подкачали – после нескольких метких очередей самолет противника внезапно клюнул носом и затем свалился в штопор. Разбился красный аэроплан недалеко за городом, вызвав буйный приступ радости и ликования у всех казаков и жителей Новочеркасска.

В эти дни в Новочеркасск прибыл председатель районного штаба из станицы Манычской. Он сообщил, что 1-го апреля в станице Манычской состоялся съезд 11 станиц Черкасского округа, начавших борьбу с большевиками и что казаки Кагальницкой, Хомутовской, Мечетинской и Егорлыцкой станиц, после боя с красными, отбросили большевиков к Ростову. Дошли сведения и из 1-го Донского округа о том, что в округе настроение бодрое, что все станицы и хутора мобилизуют казаков и посылают в Новочеркасск дружины. Шли утешительные слухи и с крайнего севера – Хоперского округа, о восстании казаков против Советов.

Если эти вести в известной степени были правдоподобны, то наряду с ними в городе циркулировали, находя место даже в печати, самые фантастические и нелепые слухи. Приведу в пример только некоторые из них, подтверждающие, как местная пресса обманывала доверчивого обывателя.

Так газета "Вольный Дон" в рубрике "на фронте" печатала буквально следующее:

"Корнилов и Великий князь Николай Николаевич двигаются на Ростов с юга" и там же: "Отряды генерала Корнилова берут Батайск. Гайдамаки подходят к окрестностям Таганрога и заняли Гуково" (в 17 верстах от ст. Зверево).

Не отставая от конкурирующего "Вольного Дона" газета "Свободный Дон" сообщала своим читателям:

"С часу на час ожидается вступление в Новочеркасск отрядов генерала Попова и Семилетова, находящихся где-то неподалеку".

На самом деле, все это не соответствовало действительности. Фактически Новочеркасск со всех сторон был окружен большевиками, и никто не спешил нам на помощь. Однако психология тогда была такова, что, как пел победитель "Евровидения" Дима Билан "невозможное возможно", а вымысел часто сходил за истину. Такими сведениями местная печать, очевидно стремилась поддержать в населении бодрость духа, а в сущности оказывала нам медвежью услугу: находились лица, а среди них и офицеры, рассуждавшие в стиле трусливого шакала Табаки: сюда идут отряды Великого князя, генерала Корнилова, Попова, спокойно подождем их прихода, а тогда, в зависимости от обстановки и определимся.

К вечеру 3-го апреля, несмотря на царившую еще в Новочеркасске сумятицу, неналаженность вопросов снабжения оружием и патронами и продовольствия станичных дружин и, наконец, неорганизованность и неустойчивость их в боевом отношении, все же обстановка, как будто, складывалась в нашу пользу.

Я воспользовался этим благоприятным моментом и решил впервые за три дня отлучиться из штаба. Мне хотелось проинспектировать свои кустарные производства "бабахов" на месте и проверить соблюдение технологии.

Мое короткое отсутствие продолжалось не более часа. Но когда я вернулся в штаб, я было глубоко потрясен резкой в нем переменой. Все панически суетились. Офицеры и писаря штаба торопливо разбирали бумаги, жгли многие документы и спешно собирали имущество. Готовились к укладке телеграфные и телефонные аппараты, – в общем, все указывало на то, что происходит лихорадочное приготовление к поспешному бегству.

Причиной такой неожиданной перемены послужило, как я узнал, сообщение одного из чинов железнодорожной администрации станции Аксайская, что большевики большими силами при поддержке броневых поездов, повели массированное наступление со стороны города Нахичевани, интенсивным огнем пушек и пулеметов опрокинули и совершенно рассеяли наш южный отряд. Псов войны спустили с цепи! Ввиду этого, с часа на час можно было ожидать занятия красными названной станции, почему телеграфисты, предупредив штаб о случившемся, прервали связь, испортили аппараты, а сами разбежались. Вот эта весть и произвела такое ошеломляющее впечатление на работников нашего штаба.

Странно, там же железнодорожное полотно должно быть разобрано. Неужели большевикам удалось его так быстро восстановить? Если все это отвечало истине, то Новочеркасск со стороны Ростова был совсем открыт и, значит, каждую минуту броневые поезда большевиков могли очутиться под стенами города. Тут всего- то меньше 40 км, бронепоезду чтобы преодолеть это расстояние хватит минут 50. Как я ни старался проверить это сообщение и выяснить истинное положение у станицы Аксайской, мне это не удалось. Тогда я принял меры, чтобы сколько-нибудь успокоить чинов штаба. Вначале мои настояния возымели некоторое действие, но наступившая темнота вновь усилила нервные настроения.

Очень жуткое и тягостное впечатление произвел на всех истерический припадок нашего свежеиспеченного начальника штаба подполковника Рытикова. Схватившись за голову, он начал бесцельно везде бегать и кричать, молотя кулаком по каменным стенам:

– Все пропало, все потеряно, что теперь будет со мной, с моей семьей! О, я погиб! Погиб!

Вот так герой! В общем, крыша у Рытикова поехала еще в первый же день наступления красных, и он все твердил, что мы должны отступать на Кубань, а на второй день, гайки у него в голове окончательно развинтились. Он осел на пол – кусок дрожащего жира в золоченом парадном мундире, в панталонах цвета спелой вишни, всхлипывая и упрекая меня, Фетисова, Попова и всех остальных, кто только приходил ему на память. Тьфу, смотреть тошно! Не выдержало сердце и у Фетисова. Измученный бессонными ночами и нервной работой, он впал в полную апатию и спокойно говорил, что теперь ему все равно, что он никуда не побежит, останется здесь и что сейчас у него единственное желание – отдохнуть и хотя бы часок заснуть. Тот еще джентльмен-самоубийца. Если бы в ту минуту в холл ворвалась Красногвардейская бригада с приказом взять его под стражу, он не обратил бы на нее никакого внимания.

Скажу откровенно, и меня охватило страшное отчаяние. Хотелось бросить все и скрыться от этой кошмарной действительности. Нервы уже не выдерживали. Хотелось забыться, ничего не знать, никого не видеть. Не слышать все одни и те же ужасные вопросы: "что нам делать, как быть, удержим ли город, не появятся ли сейчас большевики, успеем ли уйти" и так далее и тому подобное. Я всячески старался переломить себя и хоть немного собраться с мыслями.

"Психологический кризис" у Фетисова и Рытикова, впавших в ступор, продолжался и мне одному пришлось выкручиваться из создавшегося хаоса, будучи при этом среди людей уже охваченных паникой. Положение наше ежеминутно ухудшалось, все метались как безголовые цыплята. По городу ползли зловещие слухи, разжигавшие расстроенное воображение и еще более усиливавшие общее смятение. Телефонная связь штаба в это время была почти вся прервана, вероятно, местными большевиками.

Волнуясь говорили, что в городе будто бы уже появились матросы; что наши караулы бросили свои посты и бежали; что арестованные большевики в тюрьмах выломали двери и, вооружившись, направляются для захвата штаба. Я был в ярости из-за постоянного потока противоречивых разведданных, спутавшего все мои тщательно выстроенные планы.

Тревога из штаба быстро распространялась по городу. Мелкая бакалейная лавка демонстрировала бы больше сообразительности, чем эти хаотичные неучи в военной форме, и неудивительно, что большевики выставляли нас полными идиотами. Вскоре на площади около атаманского дворца, скопилась большая толпа. Она явно сочувствовала красным. Чувствовалось, что враждебность нависала над площадью подобно грозовой туче. Слышались недвусмысленные выкрики с угрозами по адресу штаба. Кажется, маятник резко качнулся в другую сторону! Ну, разве у вас не наворачивается слеза?

А в это время, в нашем штабе уже никакой охраны не было. Все исчезли без следа, как утренний туман. Вот уж работнички! К счастью, вскоре во дворец прибыло несколько десятков офицеров, и явился начальник милиции генерал Смирнов. По моему указанию, он стал наводить внутренний порядок. Наспех кое-как сорганизовали прибывших офицеров. Они быстро очистили площадь и установили охрану штаба. С целью не допустить к городу с Ростовского направления бронепоезд красных, я отобрал 8-10 партизан с двумя надежными офицерами и направил их к хутору Мишкину, с задачей разобрать и взорвать на возможно большем расстоянии полотно железной дороги. Этой команде были приданы телеграфисты с необходимым имуществом, чтобы прибыв на место, они могли включиться в линию и ориентировать штаб о сложившейся обстановке и о ходе работы. Но надолго это большевиков не задержит, сил у них больше чем у нас раз в пять, а то и в десять!

Я готов был волосы на голове рвать от собственной глупости, но теперь уже было поздно. Главное не впадать в панику. Везение мое и так оказалось долгим, как память еврейского ростовщика, а ведь все имеет свойство заканчиваться. Оценивая сложившиеся положение, я неуклонно приходил к выводу, что оставление нами города вопрос лишь ближайших часов. Но при сложившейся обстановке вывести офицеров и дружинников из города, мне казалось делом чрезвычайно трудным. Не скрывая своего решения, я, прежде всего, принял все меры, чтобы оповестить об этом всех офицеров, бывших в Новочеркасске, а не бросить их, как это было сделано 12-го февраля 1918 года, когда из города уходил отряд Походного Атамана.

С этой целью, несколько расторопных офицеров было послано в разные районы Новочеркасска. Они должны были отыскать квартальных старост и через них передать приказание всем офицерам безотлагательно прибыть к атаманскому дворцу. Одновременно несколько других офицеров было послано на автомобилях (так как почти все линии связи штаба внезапно оказались отрезанными) в места расквартирования казачьих дружин. Им было приказано во чтобы то ни стало разыскать дружинников, составить из них команды, зайти, если нужно, в арсенал за оружием и патронами, а затем привести эти команды к штабу.

Меня сильно озабочивали наши караулы у тюрем и гауптвахты, где сидело по несколько сотен арестованных большевиков. Поэтому, чтобы проверить все городские караулы и выяснить фактическое положение там, я послал двух штаб-офицеров. Наконец, своего оставшегося единственного энергичного помощника подъесаула Кирьянова., я отправил с группой казаков на вокзал. Он должен был там восстановить порядок и по телефону держать меня в курсе происходящего на станции.

На ж/д станции творился полный бардак и мелкое хулиганство! Прилегающий к станции район кишел рабочими, настроенными большевистски. Поэтому, на вокзале все время происходила невообразимая сутолока и хаос. Оттуда беспрерывно по телефону какие-то неизвестные телефонные террористы, явно с провокационной целью бесконечно сообщали, с нотками истерики, то о занятии станции красными, то о прибытии карательных отрядов, то о появлении броневых поездов большевиков, чем еще больше усиливали у нас беспорядок и панику. Мало я вас к стенке ставил! Народец совсем гуманизма не понимает. Не всасывает!

Ничего, коммунисты Вас быстро порядку выучат. Как здесь в 1962 году будет: "Ты рабочий и недоволен маленькими зарплатами и высокими ценами на продукты? Расстрелять на хрен!"

Только после полуночи настроение в штабе заметно улучшилось. Некоторое успокоение внесло появление на площади перед зданием дворца, верхом на лошади, известного своей удалью сотника Гавриленкова. Несмотря на ампутированные конечности ног, он словно чемпион параолимпийских игр, отлично держался в седле и в боях обычно появлялся в самых опасных местах.

Снабдив партизан патронами и дав для пеших людей грузовик, я отправил эту команду на Ростовское направление с задачей, заняв хутор Мишкин, выдвинуться дальше к югу до соприкосновения с противником и всемерно задерживать продвижение его по железной дороге, взрывая и порча таковую. Сотнику Гавриленкову подчинил ранее высланную туда команду подрывников, вменив ему в обязанность останавливать и включать в свой отряд всех казаков, которых он встретит по дороге.

В это сумбурное время, я могу с уверенностью сказать, что мною было сделано все возможное, чтобы выиграть время до рассвета и спасти положение.

Уже рано утром 4-го апреля сотник Гавриленков донес, что он достиг хутора Мишкина и что его разведчики продвигаются к станице Аксайской. Вместе с тем, он сообщал, что большевики, под прикрытием артиллерийского огня мощного бронированного поезда, восстанавливают железную дорогу, и что одновременно его команда основательно ее разрушает в районе хутора Мишкина.

На северном направлении положение было крепче. Наступательные попытки противника сдерживались огнем наших дружинников.

Примерно часам к 9 утра к атаманскому дворцу собралось несколько сотен офицеров и партизан, решивших разделить свою судьбу с нами. Я уставился на эту неприятную картину и поморщился. К моему глубокому сожалению здесь преобладали пожилые, иногда глубокие старцы, отставные генералы, старые полковники, то есть элемент мало пригодный, как рядовые бойцы. От них мне было столько же пользы, сколько от хора распевающих псалмы евнухов.

– Эти ублюдки годятся хоть на что-нибудь? – тихо пробормотал я себе под нос. – Хотя бы чистить солдатские сортиры?

Молодых было намного меньше. Собиралась и учащаяся молодежь, – студенты, юнкера, кадеты и гимназисты старших классов.

Когда обстановка прошедшей жуткой и кошмарной ночи, а также и состояния штаба стали известны демократическому "Совету Обороны", он в спешном порядке встрепенулся и решил произвести, еще ранее намеченную реорганизацию высшего командного состава. Самое время! "Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам". Шекспир. Гамлет.

Командующим армией (которой фактически не было) был спешно назначен генерал К. Поляков (достаточно влиятельный человек, мой однофамилец, приписавший себе значительную часть моих подвигов), а начальником штаба – генерального штаба полковник С. Денисов. Ничего что армейские дубы, зато имеют большие звезды на погонах! Смешно, скажете вы… А я не скажу. Мне здесь отводилась роль еще одной карты в их колоде, еще одного покорного члена причудливой свиты (чтобы передавать за столом соль или булочки) для нового начальства.

Около 10 часов утра названные лица, новоявленные начальники, излучая самоуверенность, пришли принимать у меня "армию и штаб". Никакой армии, конечно, не было. За таковую мы считали, державшийся еще где-то в районе Персиановки северный партизанский отряд неизвестной численности, бродившие по городу небольшие кучки казаков, бежавших из южного отряда, к тому же крайне деморализованных неудачей, да толпившихся около штаба несколько сот неорганизованных и невооруженных офицеров и мирных обывателей, решивших встать в ряды наших бойцов. Вот это все и составляло "армию". Не было, в сущности, и штаба, в том смысле, как это принято понимать. А беспорядок и сумятица, царившие в помещении, ясно говорили, что "штаб" пережил крайне тревожную ночь.

К этому прибавлялась еще и крайняя критичность нашего положения, так как каждую минуту к городу могли подойти броневые поезда красных. Донесения сотника Гавриленкова становились все более и более неутешительными. Он сообщал, что большевики крупными силами энергично продолжают наступление, что железная дорога ими быстро восстанавливается и что он скоро будет вынужден оставить хутор Мишкин и отойти к городу. Держаться под обстрелом орудий нету больше сил! И как бороться с бронепоездом? Мостов тут у нас нет, необходимого количества взрывчатки тоже, а близко к нему, чтобы закидать бутылками с напалмом под ожесточенным огнем не подойдешь!

Вот при каких необычайно тяжелых условиях новым лицам пришлось принимать бразды правления и становиться во главе казачьего движения.

После моего доклада обстановки и всех обстоятельств, только, что проведенной ночи, новый командующий нашей армией генерал К. Поляков принял решение – оставить город, уйти в район станицы Заплавской, переорганизовать дружины в станичные полки, придать им стойкость и затем уже снова пытаться освободить столицу Дона – Новочеркасск. Чтобы мы без тебя делали, о светоч мысли!

В новом штабе на меня были возложены функции, как бы 1-го генерал-квартирмейстера, то есть ведение оперативной частью, разведкой, службой связи, организационными и другими вопросами, с непосредственным подчинением мне офицеров генерального штаба "храброго" подполковника Рытикова, а так же подполковников Шляхтина и Дронова. Черт с Вами, не время сейчас болтами меряться! Фактически я сейчас могу полагаться только на горстку людей из своих пятерых калмыков, "прибившегося" к моей тачанке подхорунжего Гульного и отряд наемных китайцев Шэн Сю-Чена из 28 солдат.

О принятом решении оставить город мы широко оповестили население Новочеркасска, особенно офицерство, предложив всем желающим покинуть город вместе с нами.

После полудня, в северный отряд нами было послано приказание незаметно начать постепенный отход к станице Заплавской, куда мы отправили уже обозы с имуществом. Даже грузовики пригодились, хотя при распутице мы с ними намучаемся в грязи.

К этому времени жидкие цепи сотника Гавриленкова, оказывая посильное сопротивление яростному противнику, уже откатились почти к самому городу.

С целью возможно дольше задержать большевиков на окраине города, наспех были составлены две сотни из толпившихся около атаманского дворца добровольцев и посланы на усиление команды Гавриленкова. Красные негодяи, словно сошедшие со страниц дешевых романов ужасов типа «Варни-вампира» или «Суини Тодда – демона-брадобрея», крепко наседали, и наше печальное положение с каждым часом становилось все безнадежнее.

Гул артиллерийских выстрелов, пулеметная и ружейная стрельба на окраинах и даже в самом городе, наглядно показывали приближение конца нашего пребывания в Новочеркасске. Нам было особенно важно, как можно дольше удержать в своих руках железнодорожную станцию и восточную окраину города. В противном случае большевики отрезали нам единственный путь для отступления. Необходимость отхода, казалось, окончательно созрела.

Трезво оценивая обстановку и опасаясь, что потеря нами Новочеркасска может убить в казаках веру в конечный успех борьбы с большевиками, новый командующий армией счел целесообразным, вместе с членами "Совета Обороны" немедленно отправиться в станицу Кривянскую, где скопилось уже много бежавших дружинников.

Там он намеревался собрать станичный сход, переговорить с казаками, объяснить им обстановку, успокоить их, поднять среди станичников упавший дух и убедить их не отчаиваться и не класть оружие до конечной победы. Мне командующий приказал сопровождать его, а вывод "частей" из города возложил на нового начальника штаба полковника С. Денисова. Сев в автомобиль, приготовленный заботами урядника Уварова и взяв с собой часть телеграфного и телефонного имущества, мы спешно отправились в станицу Кривянскую.

Однако, отъезд нового командующего армией, некоторыми чинами штаба, настроенными панически, был истолкован по-своему. Несколько офицеров, как мне потом рассказал полковник Денисов, пользуясь царившей суетой и наличием свободных автомобилей, бросилось к ним, чтобы овладеть автотранспортом. Ну что за люди! Трусы первостатейные! Этому их намерению во время воспротивился полковник Денисов. Он буквально за шиворот вытащил их из автомобилей и приказал все время оставаться при нем, "помогая ему" в руководстве отступлением неорганизованных и к тому же панически настроенных людей.

Справедливость требует особенно отметить, что оставленный нами "на хозяйстве" в городе полковник Денисов (которого я раньше совсем не знал), к моему глубокому удивлению, проявил тогда не только редкое спокойствие и распорядительность, но и выказал большое мужество и личную храбрость. Кажется, что я ошибался на его счет! Часто только своим примером, он увлекал малодушных и спасал положение. До последнего момента Денисов оставался в городе, дав этим возможность всем желающим покинуть Новочеркасск, не забыв своевременно снять и все наши караулы. Свой "арриергард" он составил, главным образом из милиционеров и офицерской дружины полковника Киреева. Ими он занял вокзал и в короткий срок навел здесь железный порядок. Железнодорожники явно сочувствовали большевикам, но, несмотря на это Денисов, под страхом расстрела, заставил их пустить навстречу бронепоезду красных паровоз. Наш человек!

Встречный паровоз где то в нескольких верстах от города свалился и загромоздил путь. Вследствие этого большевистский бронепоезд уже не мог безнаказанно с близких дистанций обстреливать орудийным огнем вокзал и город. На вокзале Денисов задерживался довольно долго, все время личным примером воодушевляя казаков. Все кто хотел покинуть Новочеркасск, могли выйти из города и беспрепятственно переправиться через реку Тузлов.

Только после этого полковник Денисов во главе "арриергарда", нагруженного патронами, снарядами, замками от орудий и другим военным имуществом, оставил станцию и начал в брод переходить реку Тузлов. Местные большевики, преимущественно железнодорожники, только этого и ждали. Тотчас же с крыш и окон по отступающим казакам был открыт жестокий ружейный огонь. Отходить приходилось по совершенно открытой равнине, но, к счастью, подлые рабочие стреляли беспорядочно и наши потери оказались ничтожными.

Начинало уже смеркаться, когда хвост колонны отступающих казаков перешел реку Тузлов. На западной окраине станицы Кривянской мы спешно выставили жидкое сторожевое охранение под командой старого доброго Войскового Старшины Фетисова. Все словно вернулось на круги своя. Снова мы здесь! Только теперь мы подергали тигра за усы и весьма его раздраконили! И будем за это расплачиваться.

Новочеркасск опять перешел во власть красных. Долбаные качели! «В делах людей прилив есть и отлив», когда нам остается только пожимать плечами. Не так-то просто это принять, когда увязнешь по уши, как я, но никогда не забывайте золотого правила: если игра складывается против вас – терпите и ждите своего шанса сжульничать.

Со всех сторон на восток группами и в одиночку тянулись люди. Большинство громко обменивались впечатлениями дня. Многие, как это часто бывает, открыто во всем винили тупоумное начальство. Меня в том числе. Лучше всех, были настроены казаки – старики и станичники Кривянцы. Они решительно говорили, что, несмотря на неудачу, они будут продолжать борьбу до тех пор, пока не прогонят последнего большевика с Дона.

Глава 7

Часам к 5 вечера станичная площадь Кривянки, двор станичного правления и прилегающие улицы, были заполнены чрезвычайно пестрой толпой беженцев, как по составу, так и одеянию. Скорее казалось, что здесь происходит большая и шумливая ярмарка. В огромной и шумной толпе в хаотическом беспорядке мелькали офицерские, чиновничьи и солдатские шинели, штатские пальто, дамские шубы, шляпы, белые косынки, картузы, папахи и традиционные платки казачек. Среди множества телег, груженных домашним скарбом, лошадей, скота, овец и многочисленных собак, неистово лаявших, бегала плачущая детвора, ища потерянных родителей. Кое-где виднелись женщины с грудными детьми.

Все находились под впечатлением пережитого, все были в нервно-приподнятом настроении. Военное командование и члены "Совета Обороны" должны были проявить нечеловеческие усилия, чтобы хоть немного успокоить это бушующее людское море и не дать еще больше разгореться страстям. Принятые в этом отношении меры, уже начали давать положительные результаты, как вдруг неожиданно со стороны Новочеркасска, раздались орудийные выстрелы и несколько шрапнелей на большой высоте, разорвалось над станицей. Словно по команде, охваченные паникой, все стихийно ринулись на восток к Заплавам, дальше от города, дальше от противника.

Через несколько минут площадь была пуста. На ней задержались лишь чины штаба в ограниченном количестве, члены "Совета Обороны", небольшое число офицеров, да несколько десятков казаков, не считая выставленного сторожевого охранения. Станица совершенно опустела.

Такой неожиданный оборот дела грозил нам лишением всей нашей "армии". Дружинники могли, минуя Заплавы, разойтись по своим родным станицам. Собрать их потом и поднять против большевиков, едва ли бы удалось, тем более, что они уже достаточно были деморализованы постигшей нас неудачей. Поэтому, первой нашей заботой было каким-нибудь способом не допустить дружинников разойтись по домам. Употребить для этого силу мы не могли, так как никакой надежной вооруженной воинской частью мы фактически не располагали.

Нам оставалось только одно – единственное средство – попытаться убедить казаков словом. Агитировать и еще раз агитировать, призывая к продолжению борьбы! Иного выхода не было, и мы решили испробовать это последнее средство. Посадив в автомобили по несколько вооруженных казаков под командой офицеров или влиятельных стариков из "Совета Обороны", мы выслали их на главные перекрестки дорог, чтобы они попытались убедить казаков не расходиться по домам, а идти всем вместе на Заплавы, которые мы решили сделать пунктом сосредоточения всех дружинников. Вместе с тем, с надежным гонцом послали станичному атаману Заплавской станицы приказание выставить вокруг станицы вооруженные заставы и никого не выпускать из Заплав и соседней Бессергеневки.

Дав затем нужные указания начальнику сторожевого охранения у станицы Кривянской Войсковому Старшине Фетисову и предоставив свои автомобили и лошадей раненным и больным, мы, то есть командующий армией, начальник штаба и я, в сопровождении небольшой группы офицеров и казаков, отправились пешком на Заплавы. Теперь эта небольшая станица становилась целью нашего похода, надеждой на отдых и базой для дальнейшей борьбы.

Настроение у всех было грустное. Шли молча, понуря головы, стараясь заглянуть вперед и разгадать неизвестное будущее. Дьявольская несправедливость и бессмысленность всего этого восстания разрывала мне душу все сильней. В довершение всех бед, я немного прихрамывал, но не по причине ранения: просто на моем правом ботинке оторвалась подмётка. В станице Кривянской от артиллерийского обстрела начались пожары. Жуткое зарево огней далеко отражалось на горизонте, еще более удручая настроение, многие из идущих не сдерживали слез. Оглядываясь временами назад, я в неясном вечернем тумане различал мерцание тусклых огней такого родного Новочеркасска, ощущая горький комок подкатывающий к горлу. Что-то явно пошло не так!

Только около полуночи мы достигли станицы Заплавской. Нас встретил станичный атаман из бывших урядников. Он весьма разумно рассказал нам о положении в станице. Выставленные им по нашему приказанию заставы никого не пропустили далее, почему станицы Заплавская и Бессергеневская оказались забиты дружинниками и беженцами до отказа. Эти сведения нас немного утешили. Где-то в глубине души начинала теплиться надежда, что наше правое дело еще не совсем проиграно.

В конец измученный нервной беспрерывной работой последних дней, бессонными ночами, недоеданием и утомительной ходьбой, я едва держался на ногах, не будучи уже в состоянии преодолевать свою усталость. Сказав об этом полковнику Денисову, я пошел в соседнее здание школы, где и свалился на первой же парте. Где расположились на постой мои "архаровцы" не известно и я искать никого не стал, не до того было. В тот момент я ни на какую работу способен не был. Меня охватила странная апатия. Я испытывал лишь непреодолимую и безотчетную потребность, во что бы то ни стало, отдохнуть и забыться хотя бы на короткое время. Мне хотелось только лечь и умереть. Но ночью, несмотря на крепкий сон, я был разбужен дикими криками пьяных голосов.

Оказалось, что это была сотня пьяных Кривянцев, решившая учинить над офицерами штаба самосуд, считая их основными виновниками в оставлении большевикам Новочеркасска, а главное их родной станицы. Охраны у нас не было. Все казаки вокруг спали мертвым сном. По хребту у меня побежали мурашки. Вчерашние герои быстро выходят из моды! Не так часто мне приходилось лишаться дара речи, но в тот момент я словно онемел. Только мужество и редкое самообладание полковника Денисова спасло положение. А то бы нас придушили по-тихому и сказали, что так и было.

Денисов смело вышел к казакам и стал толково объяснять им сложившееся положение. Он простыми словами сумел доказать им не только преступность их решения, но и заставить их смириться и подчиниться. Казаки притихли. Наиболее буйных мы оставили в Заплавах, а остальные покорно отправились на боевые позиции в район станицы Кривянской, в распоряжение войскового старшины Фетисова.

Если бы только не выдержка полковника Денисова и не его знание души простого казака, этот инцидент кончился бы более чем трагически и для офицеров штаба и для начатого нами дела, какое развалилось бы в самом зародыше.

Следующий день – 5-го апреля надо считать днем зарождения Донской армии. Все плохое мы оставили позади. С отходом дружинников в Заплавы, здесь началась кипучая деятельность. Трудно в немногих словах описать, сущность той картины, которая развернулась в Заплавах. Это был продуманный, но бурный по своему темпу, процесс организации, развертывания, плана борьбы и самой борьбы. Целую ночь с 4-го на 5-ое апреля тянулись казаки по дороге от Новочеркасска и Кривянской станицы к Заплавской.

А ранним утром 5-го апреля, маленький человек, с большой душой и еще с большей энергией полковник Денисов, уже бегал, суетился, кричал своим характерным голосом, деятельно распоряжался на улицах станицы, которая теперь напоминала собой пестрый цыганский табор. Весь день без отдыха и перерыва генерал К. Поляков и он сортировали казаков по станицам. Отделяли конных от пеших. Подсчитывали вооружение. Вместо дружин составляли сотни, полки. Из толпы выуживали офицеров и назначали их на командные должности. Я умышленно употребил слово "выуживали", так как оно лучше всего определяет мою мысль. Как ни странно, но именно офицерский состав больше всего был тогда потрясен произошедшими событиями и мало кто из офицеров верил в успех нашего общего дела.

Большинство офицеров всячески стремилось незаметно остаться в роли рядовых. Они видимо рассчитывали, что при неудаче и захвате их большевиками, последние не применят к ним особо строгого наказания, иначе говоря: не расстреляют. Отыскать офицеров среди толпы было очень трудно, тем более, что внешние признаки офицерского звания у всех отсутствовали. И смешно и в то же время грустно вспоминать, как в тот день полковник Денисов, знавший многих офицеров в лицо, извлекал их из толпы.

– Иван Петрович, – кричал он – и вы здесь, очень приятно, а я вас искал, нам очень нужен командир для такого-то полка. Да, кажется рядом с вами – есаул Xренов. Пожалуйте господа сюда. Вот вам казаки такой-то станицы. Вы назначаетесь командиром полка, а есаул командиром 1-й сотни. Составляйте из казаков сотни, подыскивайте себе офицеров.

И Иван Петрович и есаул, оба крайне смущенные, протискивались вперед и волей, неволей, принимались за порученное дело. Но иногда встречались и весьма сомнительные лица офицерского звания, возможно, что большевистские агенты. Они, наоборот, всячески стремились пролезть на командные должности. Несколько человек было обнаружено из тех, кто раньше работал у большевиков. Поэтому, наконец, нам пришлось создать специальную "комиссию" по типу ЧК под председательством генерала Смирнова, дабы разобраться в офицерском вопросе и, вместе с тем, очистить район от большевистских шпионов. Так мои штабные офицеры – Рытиков и Дронов подобную проверку не прошли и были отстранены от дальнейшей работы.

Уже к вечеру 5-го апреля дружины были реорганизованы в полки, которым присвоили наименования по станицам. Общая численность Донской армии 5-го апреля была около 4 тысяч, но уже через пять дней к 10-му она достигла 6 с лишним тысяч человек. Сила? Сила. Да еще какая! Казачки оправились от поражения, спрашивая, когда же эти генералы, наконец, дадут нам поразмяться, а?

Нашу пехоту составляли следующие полки: Кривянский 1000 человек, Новочеркасский 700, Заплавский 900, Бесергеневский 800, Богаевский 900, Мелиховский 500 и Раздорский 200. Кроме того, имелся пластунский батальон из казаков, служивших в нем в Германскую войну – 160 героических бойцов и одна сводная сотня из казаков Аксайской, Ольгинской и Грушевской станиц. В состав нашей конницы вошли: 7 Донской казачий полк – 700 человек. Сводный полк – 400 бойцов и команда конных ординарцев штаба – 45 человек.

Трофейного оружия на всех не хватало. Из невооруженных людей мы сформировали при полках особые команды, надеясь в ближайшие дни вооружить их оружием за счет большевиков. Пока же эти команды использовали на тыловых работах. Наша артиллерия состояла из 6 орудий, но пригодных для стрельбы было только 4. Запряжек имелось лишь на 2 орудия. Снарядов было около 120. Зато пулеметов оказалось 30 штук. Распределение их по полкам вызвало бурные протесты, так как все пулеметы были трофейные, уже имели своих хозяев и дружинники, имевшие их, не хотели делиться с другими. Когда казаков распределили по полкам, каждому полку отвели точный район квартирования, приказав местонахождение штабов полков и сотен обозначить флагами и значками и регулярными донесениями поддерживать непрерывно связь с штабом армии.

От командного состава категорически потребовали неотлучно быть с казаками, знать каждого бойца в лицо, приложить все усилия, чтобы спаять казаков, объединить их, служить им во всем примером, завоевать их доверие, и вместе с тем, стать действительными их начальниками, вернув былое гордое значение слова «офицер».

Как видно, задача, возложенная на командный состав, была чрезвычайно сложная и трудная. Однако, к чести скромного новоявленного донского офицера, могу засвидетельствовать, что мы с нею справились прекрасно. Большая заслуга в этом была как генерала Полякова, так и полковника Денисова. Они не пропускали дня, чтобы не побывать на позициях и не ободрить казаков. Они проверяли расположение частей, заботились об их питании, часто разговаривали со станичниками, а когда нужно было, то подтягивали их, чем естественно поддерживали престиж командного состава. У казаков постепенно проходил революционный налет, и они привыкали видеть в офицере, прежде всего, своего старшего наставника и начальника.

Работа в Заплавах, надо сказать, протекала в необычайно своеобразных условиях.

К вопросу о введении настоящей дисциплины, учитывая психологию дружинников, приходилось подходить осторожно и деликатно. Легко было какой-либо несвоевременной мерой получить обратные результаты. Нельзя было не считаться, что казаки только что начали выздоравливать от большевистского угара. Их можно было уподобить выздоравливающему тифозному больному, которому, если дать сразу сытую мясную пищу, значило бы его убить.

Очень много вызывал хлопот вопрос продовольствия для казаков, отрезанных от своих станиц. Они очутились на положении пасынков, так как станицы с которыми связь существовала, заботу о продовольствии для своих полков целиком взяли на себя, но чужих кормить категорически не желали. Однако, в конечном результате, все же удалось убедить станицы все продовольствие и фураж доставлять в Заплавы, где оно интендантом нашей армии полковником Бобриковым будет уже распределяться по частям. Результаты тех переговоров прибывали в виде мычащих, блеющих стад и гогочущих гусей, числом превосходящих самые смелые ожидания. Да и порции нам подавались порядочные. Для раненых и больных мы учредили подобие госпиталя. Нашлось 2–3 врача и несколько сестер милосердия. За неимением медикаментов и перевязочного материала мы пользовались подручными средствами.

Наши новые полки по очереди несли сторожевую службу на позициях. Весь район между Новочеркасском и Заплавами – открытая плоская равнина, пересекаемая изредка неглубокими лощинами. Нашу главную позицию мы выбрали примерно в 2 километрах к западу от станицы и в ночь на 6 апреля приступили к рытью окопов и ее оборудованию. Траншеи шли не одной сплошной изломанной линией. Отнюдь. Соединялись проходами, но не более того. Штаб армии расположился в станичном правлении и был связан телефоном с позицией. Довольно далеко впереди, на левом фланге, у станицы Кривянской обстоятельства вынуждали нас иметь авангардную позицию.

С военной точки зрения эта позиция была совершенно ненужной, но Кривянцы, настроенные весьма воинственно и составлявшие отличный полк под командой полковника И. Зубова, настойчиво просили не оставлять их родную станицу на разорение большевикам и держать около нее наши части. Пришлось, в ущерб общему делу, согласиться с этим, причем только одни лишь Кривянцы и несли там службу, не пропуская в то же время свою очередь и на главной позиции.

Большевики допустили огромную тактическую ошибку, что 4 апреля они нас не преследовали, увлекшись грабежом захваченного Новочеркасска. Да и никто просто не хотел шевелить наше осиное гнездо. "Товарищи" упустили наиболее благоприятный момент разогнать "казачью армию", бывшую тогда в образе полувооруженной и панически настроенной толпы. Оставались они пассивны и 5-го апреля, тем самым позволив нам переорганизовать дружины и несколько упорядочить самые важные и неотложные вопросы.

С нами в Заплавы несомненно проникли и большевистские агенты, что постоянно вились вокруг нас, словно мухи вокруг компота. Когда они поспешили донести в Ростов, что здесь закладывается прочный фундамент будущей Донской армии и что вскоре может создаться серьезная угроза существованию Советской власти не только в Новочеркасске, но и в целой области, то большевики крайне обеспокоились и решили под корень уничтожить эту опасность. Потому что теперь восставшие находились в явном меньшинстве, были отрезаны со всех сторон и, как наверняка полагали красные, обречены.

С 6-го апреля они начали активные боевые действия против Заплав. Главный удар большевики опять направляли на станицу Кривянскую, предварительно обстреляв ее сильным артиллерийским огнем. Наши части это наступление успешно отбили. Столь же были неудачны атаки красных и 8-го апреля. Ворвавшись в наше расположение, элитный красногвардейский Титовский полк потерпел разгромное поражение, потеряв при этом деле около сотни человек убитыми и ранеными, и в том числе своего влиятельного красного командира. Последнего с огромной помпой хоронили в Новочеркасске, да разроют его могилу дикие кабаны. Церемония торжественных похорон под духовой оркестр (вместе с дежурной пьянкой) заняла у деградирующих большевиков целых два дня. В течение этих дней они нас не беспокоили, а мы, пользуясь этой временной передышкой, лихорадочно налаживали дело организации и сколачивания боевых частей.

Первые наши успехи сильно ободрили казаков. Большевики же, ввиду неудачной борьбы с казаками силой оружия, решили испробовать на них свой излюбленный прием, то есть лживую агитацию. И вот, как-то перед нашей позицией показались автомобили противника с белыми флагами. Их появление вызвало в окопах разные комментарии и горячие споры по вопросу – стрелять или нет. На другой день, такие автомобили приблизившись к нашим окопам, бросили несколько пачек прокламаций и затем удалились.

В оставленных прокламациях большевики предлагали казакам "мир" на условиях выдачи ими своего командного состава. Так и мы на таких условиях готовы мирится – везите к нам на суд в кандалах из Москвы Ленина и Троцкого, вместе с остальными ублюдками. В агитках красные поясняли казакам, что им нет никакого смысла воевать против таких же трудовых казаков и крестьян и что их в междоусобную борьбу обманным путем втянули офицеры и помещики. Идиоты! Кто тут из нас помещики? Земля – станичное достояние. Но, такая пропаганда была тогда крайне опасна и могла иметь для нас весьма тяжелые последствия. Это зло было самое опасное и с ним приходилось бороться весьма осмотрительно. Я опирался на ветеранов. Они слишком хорошо знали, что следующая битва принесет вопли и кровь, ранения, боль и жажду, но, скорее всего и добычу в виде награбленного золота большевиков или мешочка настоящего чая, снятого с разлагающегося, усеянного червями трупа очередного "товарища".

На мое категорическое приказание начальнику боевой линии открыть по большевистским автомобилям огонь и не допустить их к окопам, он мне легкомысленно ответил, что казаки отказываются стрелять в противника, едущего к ним с белыми флагами. Только на одном участке и то хитростью, при помощи коварного Шэн Сю-Чена и его китайцев, нам удалось захватить и спеленать одного матерого главаря делегации красных. Он был доставлен в штаб и оказался казаком Лагутиным, тупоумным алкоголиком с лицом обезьяны. Плод греховной любви бульдога с кашалотом. Я лично его опрашивал и скажу, что держал себя он крайне вызывающе, не по чину берет, очередной "Наполеон".

– Слушай ты, недомерок сифилитичной потаскушки, я вспорю тебе живот и продам твои потроха китайцам на жаркое, если захочу, и не потому что я полковник, а ты – обычный рядовой, а потому что я злобный сукин сын, а ты тупая трусливая гнида, – взорвался гневом я при виде подобного мерзкого коллаборациониста.

После короткого опроса, предатель был предан "Суду защиты Дона". Его судили и приговорили к смертной казни. В тот же день он был повешен на самом видном месте в станице.

– На изменника казачеству и служителя сатаны, – говорил один казак, комментируя происходящее – жаль тратить патрон.

– Вы только посмотрите, – размышлял в слух другой – какая это мерзкая тварь! Жирный ублюдок!

Теперь уже казаков, продавшихся большевикам, ненавидели и презирали все поголовно.

Столь строгая и быстрая кара сразу отрезвила казаков, а вместе с тем у них сильно возросла ненависть к большевикам. Красные сами увеличивали ее тем, что делая постоянные налеты на станицу Кривянскую, они грабили казачье имущество и многое увозили с собой в город. Больше всех были озлоблены на большевиков, конечно, Кривянцы. Они негодовали на красных и своей кипучей злобой заражали и остальных казаков. Особенно беспощадно и жестоко расправлялись Кривянцы с красными мародерами. Их обычно приводили в Заплавы, где на центральной площади- Майдане – всенародно судили. Суд и расправа были коротки. Нередко в них принимали участие и женщины-казачки. Были случаи, что мародеров засекали на смерть. Остановить и запретить подобные народные расправы было тогда совершенно невозможно.

Да к тому же и большевики сами служили нам отличным примером в этом отношении, они не щадили наших пленных, особенно офицеров. Последних они часто немилосердно мучили. Выкалывали им глаза, как в боях под Александровск-Грушевском или вырезывали на теле лампасы и погоны, то есть с живого сдирали с ног и плеч полосу кожи, шириной примерно в 7 сантиметров.

Кроме этого, к моей огромной радости опять отличилась моя самодельная зенитка. Большевики повадились использовать аэроплан для воздушной разведки, и заодно разбрасывая над нашими позициями свои лживые прокламации. На третий день удалым казакам-зенитчикам удалось удачно подловить "красного сокола" и жестко приземлить его носом в землю. Только долго еще над степью чадил дымок от обломков самолета и горящего топлива. Больше красные к нам долго еще аэропланы не посылали. Или самолеты пока у них закончились или дурни пилоты. Да и моторы для самолетов сейчас все импортные, так что эти штуки даже у богатых большевиков ныне в большом дефиците.

Борьба становилась ожесточенной и беспощадной. Однако, настроение казаков Заплавской группы, нельзя сказать, чтобы было особенно устойчивым. То они горели желанием победить врага или умереть, то вдруг в минуты утомления, такая решимость резко сменялась малодушием. Тогда они глухо ворчали и говорили о ненужности и бесцельности борьбы с большевиками, которых им все равно не победить, так как за ними стоит вся Россия. В общем, мне трудно их винить, так как потенциальное соотношение сил составляло 100 к 1 не в нашу пользу.

Случались и худшие моменты, когда казаки не прочь были "замириться" с красными и выдать им своих старших начальников. То есть нас и нашими жизнями купить себе прощение от красных властей. Вся бравада, быстро слетела с нашей стихийной армии, расположенной преимущественно в чистом поле, смытая весенними дождями и вымороженная ночными холодами.

Такие колебания станичников от нас не укрывались. Приходилось поэтому направлять ум и энергию не только на ведение боевых операций, но и зорко следить за настроением наших дружинников. Надо было все время поддерживать в них бодрость духа и решительно устранять причины и явления, могущие на них действовать отрицательно. А иначе рано или поздно проснешься поутру с перерезанной глоткой да с хатой в огне.

Нам было ясно, что первая же неудача, могла бы погубить все дело и оказаться гибельной своими последствиями для командного состава. Поэтому требовалось сколачивать войска и закалять их дух только на победах.

Большую помощь в деле сколачивания Заплавских войск, оказывал командованию "Совет Обороны", переименованный 8-го апреля во "Временное Донское Правительство".

В тот момент, когда большинство умов было захвачено повстанческой энергией, и отважные сердца бились счастьем и верой в свободу, это был исподволь создавшийся орган, временную власть которого никто не оспаривал, и в котором власть военная черпала силу и авторитет в своих действиях.

Командный состав, зародившейся армии тесно жил и работал с "Советом Обороны", который разделял с ним все тяготы боевой жизни. Без преувеличения могу сказать, что эти дни совместной работы в Заплавах, – лучший пример единения власти военной и гражданской.

В дни боевой тяжелой работы долетали до нас различные слухи. В один из светлых весенних дней, прибыли из-за Дона казаки и рассказали нам обстановку в Кагальницкой станице и о своей борьбе с красными. Они просили нас помочь им снарядами и патронами. Их прибытие было для нас особенно дорогой вестью. Как-то невольно исчезало чувство жуткого одиночества в борьбе с большевиками и увеличивались шансы на конечный успех. Мы наладили с ними связь и стали обмениваться сведениями.

Скоро пришла другая весть о том, что в Задонье прибыл разъезд полковника Барцевича из Добровольческой армии. Мы узнали, что армия еще жива, но потеряла своего вождя – генерала Корнилова. Наконец, глухие и противоречивые сведения о Походном Атамане, который, как известно, 12-го февраля ушел с отрядом из Новочеркасска в степи, стали определённее. Его отряд в составе около 1 000 человек с 3 пушками и двумя десятками пулеметов, посаженный на пароходы, 9-го апреля причалил к пристани станицы Константиновской.

К нам в Заплавы прибыло несколько офицеров из этого отряда, и рассказали нам подробности похода. Говорили, что поход был тяжелый. Шли в холодную зиму по широким степям, занесенным снегом. Не хватало теплой одежды. Не было запаса снарядов и патронов. Движение отряда стеснялось ранеными и больными, которых приходилось вести с собой. Пополнений почти не было, и отряд постепенно таял. Участники теряли веру в благополучный исход похода и уже начали искать спасение удалением из отряда одиночным порядком или мелкими группами.

Положение делалось все более отчаянным и потому, еще в степи, возник вопрос о распылении отряда. К моменту перехода через реку Сал этот вопрос уже созрел окончательно и считался решенным в положительном смысле в кругах близких к Походному Атаману. Участники похода утверждали, что в штабе Походного Атамана был даже заготовлен приказ о роспуске всего отряда. И только слепой случай – вести о восстании в Суворовской станице, да настойчивые просьбы казаков, удержали штаб от опубликования этого приказа.

Измотавшийся душевно и физически отряд Походного Атамана, полетел из степи, как мотылек, на огонек в район Суворовской станицы. В этом, надо считать, было его спасение: уже в пути в районе Ремонтная-Котельниково генерал Попов встретился с отрядами восставших казаков… И спасенные казаками, усвоив роль спасителей, отряд генерала Попова, поехал вниз по Дону, совершенно забыв о том, кто кого спасал. Спускаясь по Дону, отряд нес весть о свободе и о восстании. Истосковавшиеся за порядком станицы жаждали присоединиться к какой-либо нормальной власти. Походному Атаману никто не возражал в его стремлении объединить повстанцев около своего имени, как лица по принципу преемственности власти, ставшего на вершину волны казачьего народно-освободительного движения.

Между тем, предоставленная самой себе в борьбе с большевиками, наша Заплавская группа имела о Походном Атамане своеобразное представление. В его приходе видели спасение не только казаки, но и начальники. Это был богатый по своему содержанию психологический фактор. Открыто ставшая на борьбу за Дон, успевшая сформироваться в полки, выдержавшая уже не один бой, Заплавская группа ждала от Походного Атамана помощи и искала пути соединения с ним. Для встречи Походного Атамана и для доклада ему военной и политической обстановки в Заплавах, было решено послать 10-го апреля в станицу Константиновскую делегацию. В нее вошли от Временного Донского Правительства Янов и Горчуков, а от военного командования – я.

Встреча с "педагогическим" генералом Поповым и его приближенными произошла на борту комфортабельного парохода "Москва". Умеет же начальство устраиваться! Тут не хватало разве что оркестра и хора девочек в бикини! Быть королем – хорошо, атаманом – великолепно; перед тобой заискивают, пресмыкаются, тебе льстят и возносят хвалы; любое твое желание исполняется – нет, даже не исполняется – предугадывается людьми, которые будто и ждут, как бы его исполнить; ты в центре внимания, все гнут перед тобой спины, клонят головы и обожают тебя до безумия. Здесь, среди чайных чашек и подхалимов, лебезящих перед атаманом, гражданская война уже не казался такой ужасной.

Чтобы быть правдивым, следует сказать, что свидание это было крайне тягостным. Нас приняли и холодно и сухо, одарив ледяными взглядами. Конечно, я такой сякой, дурак набитый, потерял для господина генерала-атамана Новочеркасск. А то, что я его отбил самостоятельно с тремя десятками человек, а генерал с тремя тысячами об этом и не помышлял, то это же совсем другое. Да, никогда меня начальство не ценило, что в той жизни, что в этой!

Мало того, наш приезд стремились истолковать, как какое-то покаяние заблудившихся. Но в чем состояли наши грехи, нам не говорили. Я что, похищал монахинь и затем продавал их в бордели Порт-Саида? Особенно же поражало то, что и Атамана, бросающего реплики недовольным тоном человека светского, и его окружение, состоявшее из тупоумного алкоголика полковника Сидорина – начальника его штаба, скользкого полковника Семилетова, поклонника дорогих борделей – командующего отрядом, и лица без определенных занятий – полковника генерального штаба Гущина (крайне себя скомпрометировавшего во время революции) – больше всего интересовали вопросы шкурные, персональные, нежели общая обстановка в Заплавах. Скверная история, трудно поверить, куда катится наша армия.

Надменность "свиты" Попова, больше всего напоминающего мне сытого кота на нагретой подушке перед горящим камином, временами переходила всякие границы. В этом отношении побивали рекорд местные идиоты – Гущин и Семилетов. Несколько сдержаннее держал себя Сидорин (влитый в кровь легион бутылок ярко запечатлелся в чрезмерной красноте его носа). Да уж, выпивка – страшная вещь. Я довольно подробно изложил Атаману положение в районе Заплав, оттенив при этом состояние духа войск, их организацию, а также и ту стойкость, которую неоднократно проявили станичники, отбивая многочисленные атаки красных.

Мой доклад (я придал своему лицу самую дружелюбную из мин – такой гримасы испугался бы даже Джеронимо, вождь апачей) вызвал и со стороны Походного Атамана и его клоунского окружения, только неуместные, иронические и порой даже оскорбительные замечания и реплики. Эти уроды с холодным блеском в глазах наглядно демонстрировали как свою воспаленную гордость, так и полное отсутствие здравого смысла. Подобные подонки еще и носят медали, раздуваясь от важности, и если ты щедро не задобришь их, то они постараются причинить тебе столько неудобств, сколько в их силах.

Только к концу нашего заседания, можно было уже уловить причину сухости и недовольства генерала Попова, этого непостижимого орангутанга, и его штаба. Чувствовалось, что Походному Атаману и особенно его свите приятнее было бы видеть у себя депутацию рядовых казаков, заявивших о своей готовности мобилизоваться по приказу Походного Атамана, нежели встретить представителей высшей Временной власти на Дону и представителя уже организованной казачьей армии, к тому же далеко превышающей численность отряда Походного Атамана.

Видно было, что руководители Степного похода крайне раздражены, что дело организации казачьего восстания проведено без них и без их благословения и главное лицами, обладавшими достаточным опытом и знанием. Их сердило и то, что эти лица уже стали популярными среди казачьей массы, и потому их беспричинное устранение могло теперь иметь неприятные последствия не только для общего дела, но и для самого окружения Походного Атамана.

Тяжело было это свидание, еще тяжелее оказались его последствия для Заплавцев.

Вернувшись в Заплавы, мы подробно рассказали о нашем свидании с Походным Атаманом. Тогда командующий армией и начальник штаба полковник Денисов, решили 12-го апреля сами отправиться на поклон к генералу Попову. Я же скромно сообщил, что не собираюсь больше приближаться к этому квадратноголовому ублюдку даже с целой Лейб-гвардейской бригадой в качестве охраны! Пустая трата времени! Сообразительный человек с первого раза поймет, с какой стороны у змеи жало. К этому времени флотилия Походного Атамана бросила якоря у станицы Раздорской, всего в одном переходе позади станицы Заплавской. Как мне передавал полковник Денисов, их в Раздорах тоже приняли далеко не радушно. Повторилась точно такая же картина, как и в станице Константиновской, с той лишь разницей, что после этого свидания генерал К. Поляков, смертельно оскорбившись в своих лучших чувствах, оставил командование Донской армией.

На эту должность назначили полковника Денисова, а меня к нему начальником штаба. Наша армия была переименована в "Южную группу" степной отряд генерала Попова в "Северную группу", восставшие казаки Задонья, составили "Задонскую группу". Эти три группы образовывали Донскую армию, численностью более 10 тысяч человек, раскинувшуюся на десятки верст. Возглавил ее Походный Атаман. После долгих и горячих дебатов, гражданскую власть все-таки нам удалось сохранить за Временным Донским Правительством. Но Походный Атаман и его окружение в отношении этого высшего органа Донской власти, заняли явно враждебную позицию. Я так и предполагал, когда отошел в сторону от этой грызни!

Такое их беспричинное отношение к органу Донской власти, конечно, сильно обижало казаков, тем более, что в его составе было много представителей наших воинских частей.

Глава 8

Только 13-го апреля чванливый и важный Походный Атаман, который, по крайней мере на время, отринул мрачную горечь похмелья, чтобы стать тем, кем он был в собственных мечтах: прекрасный рыцарь и защитник царя-батюшки, решил посетить Заплавскую группу. Прибыл он к нам почему-то в сопровождении скользкого типа – полковника Гущина. Последний был просто маленький фигляр с наглыми усиками сутенёра или продавца мороженого. Этот парень принадлежал к тому типу изворотливых мерзавцев, которые где угодно пролезут.

Для встречи Атамана нами были выстроены полки, находившиеся в резерве. Здесь следует отметить одну весьма характерную деталь, показывающую до какой степени неутомимой работой нашего офицерского состава, была изменена постреволюционная психология станичников. Накануне приезда Атамана, казаки сами пришли просить начальство, разрешить им на приветствие Атамана ответить по старому, по-царски – "Ваше Превосходительство", а не демократически – "Господин, генерал".

Для Заплавцев день приезда Атамана был большим праздником. Явилось солнце красное! Уже с утра казаки мылись, чистились, суетились, нервничали, с нетерпением ожидая команды строиться. Мы встретили Атамана со всеми подобающими почестями. Генерал Попов сначала обошел выстроенные полки и поздоровался с ними, а затем обратился к казакам с речью. Каждое слово Атамана глубоко западало в казачьи души. Генерал Попов немного побранил казаков за прошлое, поблагодарил их за настоящее, предсказал им лучшее будущее и призвал теперь стойко и до конца отстаивать свои права и казачью свободу.

"Доходчиво излагает, скотина, учитесь Киса", – отчего-то вспомнилась мне известная цитата.

Впечатление осталось бы отличное, если бы Походный Атаман в конце своей речи не перешел на офицерский вопрос. Начал он с того, что всех офицеров разделил на три категории. Первую, по его словам, составляли "молодцы" – те, кто служит лично ему, ушел с его отрядом в степи, кто честно выполнил свой долг перед Родиной, и кто только и заслуживает название – офицера. В третью категорию он включил, назвав преступниками, оставшихся сейчас в Новочеркасске. Наконец, в среднюю он соблаговолил зачислить всех нас скопом, то есть тех, кто, как он выразился, немного искупили свою вину тем, что 4-го апреля ушли из Новочеркасска. Такая неуместная, публичная субъективная оценка офицеров, произвела ошеломляющее впечатление, и глубоко оскорбила весь наш офицерский состав.

"Настоящий офицер", – подумал я, – "в первую очередь выбил бы из твоей пасти все гнилые зубы".

Именно "Педагог" Попов, провалил февральскую эвакуацию из Новочеркасска, когда он и его штаб выказали полную неспособность, хотя бы сколько-нибудь, обеспечить офицерам возможность выхода из города. Еще так памятна и свежа была теперь у всех картина оставления Новочеркасска 12-го февраля и поспешное трусливое бегство штаба Походного Атамана с группой приближенных.

"Неужели же", – думал я, – " все это так быстро испарилось из его памяти, и генерал Попов уже забыл, и в его пустую башку не закралось даже мысли, что не только офицеров, но даже и партизан не предупредили об оставлении города и тем самым бросили всех их на произвол судьбы".

Скорее можно было считать, что это ловкий, но и крайне неудачный маневр, реабилитировать себя за свое постыдное поведение во время ухода из Новочеркасска и тем самым предотвратить могущие быть обвинения.

Следует сказать, что генерала Попова я раньше лично совсем не знал, но другие генералы – Денисов, а также и генерал П. Н. Краснов, высказываясь о Попове, считали его человеком весьма ограниченным, но крайне тщеславным, ставящим всегда свои личные интересы и благополучие на первое место. "Он не мог держать в повиновении даже классную комнату, не то что целую армию", – так нелестно все отзывались об этом персонаже.

Стоит подобному человеку нацепить золоченые эполеты, как у него мозги превращаются в кашу! Ему бы быть священником, преподавателем в училище или официантом – ибо где еще найти такого доброго, обходительного старого хрыча, так ценящего узы товарищества. Это-то и губило его: ни за что в жизни не мог он высказать кому-либо из своих друзей горькую правду в лицо или распечь. Короче, ублюдок.

Во всяком случае, бестактный и непродуманный выпад генерала Попова имел следствием то, что офицеры Заплавской группы войск считали себя оскорбленными, а казаки обиженными за своих начальников, которые разделяли с ними все невзгоды боевой жизни и наравне с ними ежедневно рисковали своими жизнями. Неоспоримо то, что радость встречи Заплавцев с Походным Атаманом этим инцидентом уже была сильно омрачена.

Неприятное впечатление еще более увеличилось, когда после Атамана, выступил с речью полковник Гущин. Его дерганые манеры, жесты и приемы лживого подонка, живо напомнили казакам большевистских агитаторов в памятные и недавние дни "бескровной февральской революции". У меня нюх на подлецов, а этот полковник Гущин был из числа худших – можно было почувствовать, как этот человек, подобно электрическим волнам, распространяет вокруг себя необузданную ярость и глупость.

После отъезда Походного Атамана, мы все могли убедиться, что желаемого благотворного эффекта на войска нашей группы, его приезд не произвел. Наоборот, образовалась, как бы трещина в отношениях между ним и участниками событий в Заплавах в период 5-23 апреля, прозванный впоследствии "Заплавским сидением". Хотя мы поведение генерала Попова и порицали, но все же ждали, что в ближайшие дни произойдет усиление Заплавской группы уже потому, что с приходом Походного Атамана, восставшие казаки дальних станиц тянулись к Раздорам, откуда и направлялись далее по указанию штаба Атамана.

Но этого не только не случилось, но вскоре нам пришлось еще более разочароваться, когда пришло приказание Походного Атамана два наших трофейных орудия (из четырех рабочих) со снарядами передать в тыл, в "Северную группу" полковника Семилетова. Выходило, что Заплавскую группу, которой приходилось ежедневно отбиваться от наседающего противника и боем добывать средства к жизни и войне, не только не усиливают, но наоборот ослабляют. Для людей, близко стоявших к делу управления войсками в штабе Походного Атамана, уже не было секретом, что мотивы таких решений были глубоко персональные.

Вопрос шел о первенстве в лаврах славы. Чтобы почить на них, полковнику Семилетову следовало идти на Новочеркасск – столицу Дона, но на этом пути уже стоял полковник Денисов с Заплавской группой войск, которая его уже полюбила и свою судьбу связала с его судьбой. Казаки здесь все за него горой стоят.

Не было особых причин устранять Денисова. Искали другой выход и нашли: решено было в первую голову "Северной группой" атаковать г. Александровск-Грушевский (Шахты) и, таким образом, первую ветку венка славы, мог бы взять себе полковник Семилетов и, значит, Степной отряд генерала Попова. Все так предсказуемо. Лучше бы полковник Семилетов нашел себе новые мозги! Он всегда был одним из самых тупых созданий. Его репутация рухнула уже до той точки, когда, либо остается заказать кружку портвейна и заряженный пистолет на завтрак, либо записаться в Иностранный легион. Но полковник не сделал ни того, ни другого.

Боевые действия под Александровск-Грушевским вскоре показали всю цену такой неумной стратегии. Троекратные атаки этого города никак не проявившего себя за четыре военных года полковником Семилетовым были безуспешны. Как мной и ожидалось! Мне даже в самых дерзких мечтах не снился тот бардак, который, умудрился устроить этот болван с головой, в которой пропитые мозги давно были заменены опилками! В результате, своеобразная неуклюжая партизанская тактика в конец измотала силы "Северной группы", а для "Южной группы" так же имела не менее пагубные последствия.

Наши полки, направляемые по приказу Походного Атамана на усиление войск полковника Семилетова, возвращались к нам почти небоеспособными. Мало того, что там их вздули, так еще и враг сыпал соль на раны, провожая наше побитое войско издевательскими криками, далеко разносившимися в наступившей после сражения тишине.

В бою у Бурасовского рудника наш лучший доблестный Новочеркасский полк, успешно атаковал красных. Поле боя внезапно превратилась в арену битвы ревущих зверей, сумасшедших маньяков, наполнилась лязгом стали и треском выстрелов. Мы прогибали большевиков, но части Семилетова запоздали и вовремя наш полк не поддержали. Это выходило за рамки понимания. Новочеркассцы изнемогая, отступили, понеся при этом огромные потери.

Столь же сильно потрепанными и почти небоеспособными оказались Заплавский и Богаевский полки, а Мелеховский полк даже самовольно бросив позиции, отошел в свою станицу и привел вслед за собой большевистских фуражиров. За это Мелиховцы понесли строгое наказание. Наш особый отряд успел захватить хвост большевистского обоза и вместе с Мелиховцами доставить его в Заплавы.

Постоянные неудачи под Александровск-Грушевским сильно понизили моральное состояние наших повстанческих войск. Не осталось поведение Походного Атамана без внимания Заплавцев и по другим причинам. Засев в глубоком тылу в Раздорах, Походный Атаман совсем не считал нужным появляться в войсках и поддерживать их боевой дух. Народная молва несла различные пикантные слухи, создававшие настроение людей. Особенное внимание масс привлекало к себе то обстоятельство, что Атаман продолжал жить на комфортабельном пароходе. К этому добавляли, что его пароходы постоянно стоят под парами, готовясь удрать в случае неприятностей, а злые языки "Педагога" Попова называли "атаманом пароходным".

Эти слухи имели под собой некоторое основание, так как в день первой неудачи полковника Семилетова под Александровск-Грушевским, панические слухи взволновали обитателей пароходных кают и они, настроившись поддаться страху и ужасу, были совершенно готовы отплыть из Раздорской куда глаза глядят. В общем, начальник нам достался в наследство от прежней власти просто замечательный – шик, блеск, красота и никакого интеллекта! Обратите внимание: я не сетую на такую вопиющую неорганизованность руководства (это скорее норма жизни), – она не была новостью в нашей армии сейчас, и в 21 веке, насколько я могу судить, мало что изменилось.

Между тем, в войсках крепло сознание, что прибытие Походного Атамана нам никакой пользы не принесло. Вместо усиления наших войск, генерал Попов беспрестанно нас ослаблял выделением наших полков в "Северную группу". После каждой неуспешной атаки наши полки возвращались в Заплавы, но уже в сильно уменьшенном составе и значительно деморализованные. И сердце казака-партизана дрогнуло. Среди них родилось недовольство. Пошел глухой ропот. Были даже попытки к неповиновению и нежелание исполнять боевой приказ. Создалось положение, грозившее катастрофой.

Полковник Денисов, со свойственной ему прямотой, 16-го апреля обрисовал Походному Атаману истинное положение дел в Заплавах. Чтобы окончательно не развалилась наша "Южная группа", он настойчиво просил Атамана: 1) Впредь не ослаблять наши войска, а выделенные части вернуть обратно, 2) Занять гарнизоном из частей "Северной группы" станицу Мелиховскую, как ненадежную и находящуюся на единственном пути между Заплавами и Раздорской, 3) Убрать из ставки лиц, заклеймивших себя недостойным поведение во время революции (полковник Гущин), нахождение которых при Атамане дает пищу разным толкам и 4) Атаману оставить пароход и переехать в Заплавы, чтобы своим присутствием здесь прекратить вздорные слухи и ободрить казаков.

Вместе с тем, мы и сами приняли меры, чтобы удержать войска от дальнейшего распада и успешно отражать непрекращающиеся атаки противника. Давно ли я заправлял восстанием единолично, а нынче был вынужден каждый день с боем выспаривать свою точку зрения у ослов вроде Попова, Сидорина и Семилетова, которым не мешало бы опустить задранные к небу носы.

Война продолжалась. 17-го апреля, нам стало известно, что большевики, учитывая произошедшее ослабление "Южной группы" и неустойчивое ее состояние, решили в день пролетарского праздника 1-го мая (по новому стилю, для нас 18 апреля) окончательно покончить с нами. Что же пора и мне приниматься за работу – покажем этим гениям идиотизма как надо воевать! Выбора все равно у нас нет, мы поставлены на самый край пропасти, теперь все до ужаса просто – или Победа или Смерть! Вот все, что остается нам.

Но все же тревожные мысли не оставляли меня: половина наших бойцов безоружна, хоть вооружай их граблями и вилами, патронов мало, а из военной техники – всего две пушки, почти без снарядов. Так что теперь пушек и снарядов у нас хватало только для организации пары салютов. Каждая пуля, каждый патрон, каждый сухарь, каждый капсюль, каждый снаряд, каждая пара сапог, каждый штык, каждая мелочь была на счету. Положение не очень… Признаюсь, что красные настолько превосходят нас числом, что, вероятно, нам все равно не выжить. Но мысль об игре до самой последней карты меня утешала. Всегда война – это огромная игра вероятностей и гигантских ставок, отрицающая всякую предопределенность и благоразумие. К тому же, как говорит народная мудрость, пока свинья визжит, она еще не сдохла. Так что мы еще живы и можем больно укусить в ответ.

Генерал Поляков, мой нынешний однофамилец, чье назначение командующим армией стало прощальным подарком нам от мимолетного 4-х дневного Новочеркасского Правительства, но теперь мающийся без дела после своей отставки, явился вместе со своим верным адъютантом, чтобы лично выразить официальный протест против большинства моих приказов. Начальство уже хочет найти виноватого, на случай если нам судьбой предначертано проиграть. Если Донская Армия сейчас столкнется с врагом, заявили они, люди не смогут драться должным образом лишь с половиной винтовок и почти без боеприпасов.

– В таком случае нам придется сражаться вдвое лучше, – ответил я, пытаясь скрыть за легкомысленностью свою тревогу.

– Это не шутка, полковник, – гневно сказал генерал, но скрыть паническую интонацию в голосе у него не получилось..

– Конечно, не шутка! – я огрызнулся громче, чем намеревался. – Это война! Нельзя перестать сражаться только потому, что у вас нет всего необходимого. Красные могут так поступать, но только не мы.

Генерал Поляков выглядел недовольным, но не стал продолжать спор. Уходить было некуда, позади нас Дон разлился от половодья и стал напоминать море. Что нам не судьба выскользнуть отсюда, понимали все.

В назначенный для наступления красных день, как обычно, я около 4 часов утра взобрался на церковную колокольню, откуда открывался широкий обзор на равнину между Новочеркасском и Заплавами. Наступила тишина. Пользуясь биноклем "Цейсом" и напрягая зрение, я в предрассветном тумане, внимательно осматривал подступы к нашей позиции, стараясь уловить, то или иное движение со стороны противника.

Сначала все оставалось спокойным. Но вскоре вдали, стали появляться, то черные точки, то какие-то длинные змейки или широкие ленты. Сердце у меня екнуло. Точки и змейки отделялись от города, направляясь в нашу сторону, и временами принимали неясные очертания человеческих силуэтов. Темные колонны врагов, наползая на нас, колыхались и сплетались, словно ядовитые черные гадюки в весенней свадебной пляске. За ними, дальше, виднелись другие, более крупные, двигающиеся пятна. То были орудия, зарядные ящики, броневики, автомобили, повозки. Все это обильно расползалось по равнине, резко меняя ее обычный пустынный вид. Казалось, будто на широкую степь хлынула волна солдатских мундиров, как океанские волны накатываются на пляж. Вражеская рать выглядела устрашающе огромной. Мне это зрелище напоминало ковер в детской с расставленными на нем игрушечными солдатиками и выглядело оно так же великолепно, как парады и смотры на живописных полотнах.

Вдруг, в сырой утренней мгле, блеснула зарница и прогремел орудийный выстрел. Дымный след от снаряда прочертил в воздухе тонкую серую полосу, которую могли разглядеть только те, кто находился непосредственно под траекторией полета снаряда. Над степной равниной, раскалывая воздух, пронесся глухой, злобный вой. Белое облачко дыма поплыло вверх, а тяжелый снаряд шмякнулся в кусты придомового палисадника и, разметав листья и куски мокрой земли, посек осколками упавшее деревце, ответившее на удар слабым фонтанчиком бледной трухи. Стаи птиц поднялись из гнезд, громко выражая протест против подобного вмешательства в их частную жизнь. Один из осколков попал испуганной дворовой собаке в бедро, и та завертелась на месте, визжа. Выстрел подхватили, гулко затрещав, далеко впереди, пулеметы. Начинался бой. Мы отменили смену войск на позиции и подняли все наши полки по тревоге.

Под прикрытием огня нескольких батарей, большевики крупными силами вели энергичное наступление на Заплавы. К ним непрерывным потоком шли подкрепления из Новочеркасска.

Следя за движением противника, мы определили, что большевики главный удар направляют на наш правый фланг и тыл, стремясь отрезать нас от "Северной группы".

Наши жидкие передовые цепи, сбитые красными, под звуки непрерывной канонады, постепенно жались к станице. Казаки понемногу отступали, перед превосходящими силами врага. Подтянув ближе свои батареи, большевики с открытых позиций, стали безнаказанно громить уже сами Заплавы. Наши 3 орудия (одно мы все же починили) стреляли редко, так как у нас оставалось только 40 снарядов. Всем было строго приказано беречь снаряды и патроны и стрелять лишь наверняка. Слабый наш артиллерийский огонь, конечно, придавал красным определенную храбрость. Многочисленные броневики противника и грузовые автомобили с установленными на них пулеметами, временами, нагло подскакивали к станице и почти в упор расстреливали ее защитников. Отовсюду мне сыпались доклады, один хуже другого.

После полудня, артиллерийский огонь красных еще более усилился. Большевики буквально засыпали нашу станицу снарядами. Снаряды свистели, прочерчивая небеса, и тянущиеся за ними дымные полосы казались еще более зловещими из-за гудящего пламени пожаров. Разрывы снарядов густо усеяли несчастную станицу. Она превратилась в ад. Грохоту, казалось, не будет конца, каждый взрыв оставлял в воздухе клочья серо-белого дыма пополам с огнем. Снаряды безжалостно громили населенный пункт, разваливая солому, раскалывая балки, обрушивая стены и превращая податливую человеческую плоть в кровавое месиво. Стена из взрывов, оставляющих клубы серого дыма, образовала жуткую анфиладу (от французского" нанизывать на нитку"), способную разорвать на мелкие кусочки весь наш отряд.

Несколько гранат попало и во двор моего штаба. Убило и ранило несколько ординарцев и лошадей, выбило в штабе стекла, сорвало карнизы, засыпав всех обильно осыпавшейся штукатуркой. Облако пыли, словно туман, стояло в том месте, где было окно кабинетика станичного писаря, лишь порванная занавеска беспомощно трепетала на ветру. Воняло дымом и кровью, один раненый вестовой детским голоском призывал мать, а другой проклинал Бога. В штабе тогда, кроме меня, находился генерал М. Свечин, есаул Алексеев и 2 или 3 писаря. Остальные офицеры штаба были посланы в воюющие части для непосредственного участия в бою. Как же это не похоже на Калединский Новочеркасск!

Один из раненых писарей хромал через комнату с залитым кровью лицом, а потом рухнул прямо на полную чернильницу, и ее содержимое выплеснулось на пол. Выжившие трясли головами, пытаясь избавиться от звона в ушах и общей дезориентации.

– Я подозреваю, что у нас скоро будет компания, в раю, рядом с Господом, – я попытался шуткой разрядить обстановку, хотя в ушах еще звенело после взрыва. Встал со скамьи и счищал белую пыль с потертого мундира. – Очень скоро!

Обстановка между тем складывалась не в нашу пользу. Численность, богатство вооружения и неисчерпаемость снарядов и патронов, были на стороне нашего противника. Он спешил воспользоваться своим преимуществом. За нами оставались лишь знание и опыт. "Северная группа" войск не давала о себе знать, оставаясь пассивной в роли безучастного зрителя нашего уничтожения.

Примерно часов около 4-х дня, наша артиллерия окончательно замолкла. Прибежавший ординарец (полевые телефонные линии все уже были перебиты) доложил мне, что артиллеристы расстреляли последние снаряды и ждут дальнейших приказаний.

– Пусть вооружаются чем возможно и продолжают сражаться, хоть зубами красных грызут! – распорядился я в пылу сражения.

Молчание наших орудий воодушевило большевиков. Они начали еще больше неистовствовать. Густыми толпами красные охватывали наш правый фланг и тыл, стремясь прижать нас к Дону, разлившемуся тогда на десятки километров и тем самым поставить нас в безвыходное положение.

Все ближе и ближе подходило огромное красное войско, так что в общем хоре можно было различить отдельные голоса, воинственные выкрики и леденящие кровь завывания. Вот-вот эта масса сорвется и покатит, ощетинившись примкнутыми к ружьям штыками, и сомнет нас. Красные намеревались нанести последний и сокрушительный удар, бросив на штурм бунтующей станицы крупные силы.

Обходные колонны большевиков, сопровождаемые вооруженными автомобилями, уже выходили глубоко нам в тыл, как огромная свора взявших след злых охотничьих собак. Полки спустили с цепи, и ничто не могло остановить эту нестройную атаку чудовищной массы вопящих людей на открытую мятежную станицу. Часть артиллерии красных, снявшись с позиций, походным порядком направлялась к Заплавам.

И вот теперь проклятые "товарищи" легко и планомерно расстреливали нас из пушек. В этом мире не было ничего, кроме шума, грохота, криков, дыма и свиста пуль. Мир этот был адом, заполненным дымом и огнем. Ситуация выглядела настолько безнадежной, что я злобно улыбнулся и выругался. В этот день всё шло наперекосяк, абсолютно всё, разве что, мы еще оставались по-прежнему на месте, и то только потому, что отступать нам было некуда, позади разлившийся Дон. И это значило, что сражение еще не проиграно. Кто говорил, что все будет легко? Это только в шахматах всегда одни и те же правила и количество пешек с обеих сторон одинаково. В жизни все не так.

Не было никакого сомнения, что большевики, эти человеческие отбросы, с полной уверенностью уже считали в этот момент себя победителями и бой оконченным, тем более, что в это время в наших частях произошло замешательство, они перемешались и почти прекратился ответный ружейный огонь. Похоже, "товарищи" думают, что смогут просто пройти через нас. Обломаетесь, красные сволочи! Не все еще потеряно, пока не потеряна последняя надежда! Сейчас было не время для паники. Было время для холодных умов и беспощадной борьбы.

Насколько большевики уже считали себя победителями, показывала телеграмма красного главкомверха, хромого дегенерата Яшки Антонова, посланная им – всем, всем, всем в том числе в Кремль Ленину и найденная позднее нами:

"Наша победа полная, белогвардейские банды у Заплав совершенно уничтожены и вместе с Денисовым и Поляковым сброшены в Дон".

Полковник Денисов и я руководили боем и весьма внимательно следили за его дыханием. С самого раннего утра, Денисов, как заведенный, носился с одного участка на другой, появляясь в наиболее опасных местах, и всюду своим личным примером воодушевлял казаков и поддерживал в них веру в победу. Под ужасающим огнем полковник компанейски расхаживал среди казаков, как добрый сосед, наслаждающийся утренней прогулкой. Он, похоже, свое дело знает.

Когда красные броневики и грузовики приблизились к станице, то из укрытий по ним посыпались мои "гостинцы" из напалма и самодельного динамита. Скоро на улицах чадили жаркими кострами несколько броневиков и "ваххабитских" грузовиков с установленными на них пулеметами. Языки пламени жадно лизали раскаленную броню, и вокруг воняло горелым мясом. Воздух был мутен от зловонного дыма. Продвижение большевиков застопорилось.

Станица была не самым подходящим местом, где солдат можно выстроить в боевой порядок и вести залповый огонь. Это было место, пригодное для мгновенных перестрелок и уличных стычек, место, где солдаты могут оказаться вдали от офицеров и будут вынуждены драться без приказов. Колонны не могли совершать марш в сомкнутом строю сквозь лабиринт окруженных изгородями садов. Передние ряды красных рассыпались, потеряв стройность. Чтобы выжить в этом кошмаре, нужно было биться, побеждать, наступать, продвигаться вперед, переступать через мертвых и умирающих, стрелять, перезаряжать винтовки, и снова стрелять. С этим у "товарищей" наметились большие проблемы.

Теперь самое время порубить в капусту наглых красных артиллеристов, когда надо, я мог быть хитрым, как змея. Создавшееся положение, мы, как будто, учли правильно. Переломный момент! Пора тигру выпустить когти! Наспех приведя в порядок наши конные части, мы пустили их в атаку против обходной колонны красных. В то же время, последний наш резерв – сводную сотню подъесаула Сафронова, состоявшую наполовину из ординарцев штаба, да очутившуюся под рукой полусотню пеших казаков, людей, закаленных и ожесточенных до крайней степени, мы бросили в лоб наступающему противнику, победоносно шедшему к станице. Большинство офицеров нам удалось вооружить винтовками, отобранными у китайцев Шэн Сю-Чена, которые не горели желанием сражаться, прятались по щелям и уже прикидывали, как лучше перейти на сторону большевиков. И полковник Денисов и я в этой самоубийственной атаке принимали непосредственное участие. Хочешь, чтобы работа была сделана хорошо, сделай ее сам!

– Быстрота и натиск, господа, – коротко воодушевлял я собранных последних наших бойцов, под раскалывающий череп гром мощных красных батарей. – Надо поторапливаться, так что давайте покончим с этим делом побыстрее. Если мы не остановим врагов здесь, то мы не сможем остановить их нигде. Давайте проучим ублюдков! Вперед!

А сам в это время думал: "Боже ты мой, пусть вероятная смерть будет быстрой и чистой как мысль, без мучительной агонии под ножом хирурга или в лихорадочном поту в каком-нибудь населенном крысами госпитале". И тут же рядом в землю с грохотом вонзились осколки разорвавшегося над головой снаряда.

Но тем не менее мы, кипя злобой и жаждая мести, все пошли навстречу противнику. Разумеется, это было полное помешательство. Изжившие едва ли не все человеческие чувства, мы теперь испытывали лишь одну потребность: поскорее схлестнуться с врагом и начать убивать.

Мы столкнулись с красными буквально грудь в грудь, штыки в штыки! А драться мы умеем по-настоящему! Впрочем, я без устали стрелял из своего верного Маузера. В руки мне попало настоящее орудие убийства. Все получилось так быстро и ловко, как будто я стрелял не в людей, а в мишени в тире, в то же время оставаясь неуязвимым для ответных пуль. Я был везуч, наверное, а еще – чертовски быстр. Я слышал характерный звук, с которым пули попадали в людей вокруг меня, и едва замечал падавшие тела. Каждым выстрелом я яростно мстил красным захватчикам. Дрался как тигр, понимая, что именно здесь, в этой кровавой схватке, под затянутым дымом небесами, решается моя судьба. Я заряжал и стрелял, снова стрелял, опять заряжал и стрелял, хотя глаза уже слезились от дыма, пока мое правое запястье не превратилось в один большой синяк из-за зверской отдачи "Маузера". Гул стер все чувства – осталось лишь оглушающее небо, полное огня, и лишающий речи треск с добавлением воплей.

– Огонь! – крикнул кто-то рядом, и в моих ушах зазвенело от оглушительного грома выпаливших разом винтовок.

В ответ раздались предсмертные крики. Это был убийственный залп, настолько мощный, что, казалось, отбросил выживших красногвардейцев назад, словно ударом. В воздухе поднялся кровавый туман, когда пули вонзались в цель. Черные матросские бушлаты элиты Красной Гвардии густо покрылись красным, а поле наполнилось большим числом мертвых и умирающих.

Наша пехота била едва ли не в упор. Это был поединок пехоты, винтовок против винтовок, испытание, к которому непрерывно готовились обе стороны. Ни офицерам, ни урядникам не было нужды отдавать приказы. Наши казаки знали, что делать. И делали. Стройные ряды наступающих большевиков, испытав на себе дикую силу огня, забрызгивая соседей кровью и мозгами, вмиг исчезли после наших выстрелов, повсюду лежали убитые да корчились на земле умирающие. Шеренги красных, казалось, качались, как кегли, в которые попал шар для боулинга. Какой-то солдат откатился из рядов красногвардейцев с хлещущей из глазницы кровью. Противник попятился, его подперли следующие ряды атакующих, но тут его настиг наш контратакующий порыв, правильный бой прекратился, клацнули штыки, принимаясь наматывать кишки и началась бешеная бойня.

Мы, торопясь избавиться от страхов в безумии драки, спешили опьянить себя видом пролитой крови. Наша яростная атака сопровождалась безумным ревом – как будто вода прорвалась через плотину. Сталь ударила о сталь, штыки столкнулись со штыками. Клинки рубили, штыки кололи. Проклятия смешивались со стонами, крики восторга с предсмертными хрипами. Кто-то дрался голыми руками, кто-то бил ногой, кто-то кулаком или прикладом, кто-то просто рвал своему противнику горло. Давка была такой, что временами дерущиеся едва могли двигаться, так что приходилось хвататься прямо за лица тех, кто ближе, пинать и кусать, бодать головой, пока проклятые большевики не двигались или падали, или умирали. Но казаки, проявляя железную волю, прокладывали себе кровавый путь среди порождения самого ужасного кошмара, убеждая большевиков, что сегодня не их день. Один партизан получил пулю в грудь, но даже не заметил этого и продолжал колоть штыком и бить прикладом.

– Не берем пленных! – закричал Денисов, сражаясь как одержимый, отводя в сторону удар штыка, направленный ему в горло скулящим от страха революционным матросом.

Он дрался так же, как его люди, с той же ужасной усмешкой на лице, казавшемся страшным от крови, копоти и пота. Денисов заколол матроса ответным выпадом, нанеся смертельный удар, выкручивая лезвие, чтобы его не захватило человеческой плотью, походя ткнул в спину другого красноармейца, пробил у того в спине дыру, а затем бросился в сторону третьего. Моряк в черном бушлате замахнулся на него прикладом, но Денисов легко отбил удар и в свою очередь ткнул матроса прикладом, сбив того наземь. Матрос перед ним упал ничком и закрыл голову руками, но нависший над ним полковник, которого одолели примитивные инстинкты дикаря, с силой всадил ему штык меж ребер.

– Ломи, парни! – крикнул какой-то казак, втыкая штык в попавшего под руку несчастного большевика с безумными от ужаса глазами. – Режь караснопузых свиней!

Эффект был неожиданный. Большевики, очевидно, никак уже не ожидали какого-либо сопротивления с нашей стороны. По их мнению, они уже перемешали нас снарядами в кровавый фарш. "Товарищи" растерялись. Это их минутное замешательство было для них роковым.

Наши конные части своими пиками буквально врезались в красногвардейские толпы. С удачей прирожденных воинов казачьи сотни ударили в самое уязвимое место нападавших. Тут и там послышались крики отчаяния и триумфа. Я видел, как молодой станичник протыкает злобного пушкаря пикой насквозь, а потом соскакивает с коня и бросается на второго артиллериста с кулаками. В ход шло все. Остро отточенные клинки, бебуты и многое другое. Как бы то ни было, враги, хвала небесам, бежали правее от нас.

– Бегите! – кричал испуганный комиссар в кожанке, обмочивший штаны, своим ошеломленным бойцам. – Бегите!

Солдаты сломали ряды и побежали одновременно с началом атаки кавалерии, бросились в рассыпную как куры со двора, и таким образом красногвардейцы стали мишенью, о которой кавалеристы могли только мечтать: беспорядочная кучка отступающей пехоты. Конные казаки улюлюкая, крича и жаждая крови, рубили отступающие цепи тяжелыми саблями в исступлении кавалерийской атаки.

– Вперед ребята, вперед! Загоним засранцев обратно в утробы их матерей! Вперед ребята, вперед! – звенели кличи победителей.

Успех в одном месте, молниеносно покатился по всему фронту. Через несколько минут, вся равнина была покрыта бегущими большевиками. Из домов, садов, кустов, ям и огородов выскакивали наши станичники, разя врага штыком и пулей. Они подхватывали "ура", скользя в крови, но, не останавливаясь ни на мгновение, на бегу подбирали, брошенные большевиками винтовки и патроны и безостановочно гнали противника.

Разгром красных был полный. Они повернулись и побежали, давая возможность насесть на себя со всех сторон и полосовать, рубить, колоть себя оружием сзади. Все утонуло в воплях, звуках выстрелов и железном стуке. Убегающие оскальзывались, падали и поднимались снова, сея панику при проталкивании через ряды своих, которые все еще ни о чем не догадывались и лишь тревожно спрашивали, что стряслось. Их хватали, кричали им вопросы, но они вырывались и бежали дальше. Ломались сотни, а затем уже и тысячи, дичая и немея от страха.

Преследование противника велось до самого Новочеркасска. Бой превратился в побоище, и офицеры с трудом сдерживали разъяренных казаков. Наши партизаны, ошеломленный успехом, горели огромным желанием на плечах большевиков захватить и сам город. Но этому намерению мы категорически воспротивились, учитывая урок предыдущего взятия 1-го апреля. Излишне давить не стоит. Город тогда мы взяли, но не удержали, принимая во внимание сильную перемешанность наших частей и отсутствие управления ими. А главное ж/д пути и бронепоезда красных, которые бутылками с зажигательной смесью уже не закидаешь, так как близко к ним не подойдешь!

Во рту остался солоноватый привкус пороха. Я чувствовал жажду и боль, я устал, правое ухо совершенно оглохло от разрывов, и мое измученное запястье причиняло страшные муки. Мой старый мундир битвы не пережил, теперь его только выбросить. Даже за пожизненную пенсию я не согласился бы снова участвовать в этом сражение. А ведь мог бы стать одним из тысяч трупов или тех раненых, чьи стоны доносились в сумерках со стороны станичной церкви или оставались лежать в поле. По моему разумению, за сегодня я уже использовал как минимум две из девяти своих жизней. Мы сейчас не просто победили – мы выжили, но выжить значило победить, и никогда это ощущение победы не было таким острым, как сейчас. В ночи продолжали кричать раненые. Некоторые из них умерли. В итоге все просто: что было – то было, кто из нас выжил, тот выжил, кто нет – тот нет.

Всю ночь, до утра мы свозили трофеи. Они по этому времени казались нам необычайно огромными и чрезвычайно ценными. Нам досталось 8 исправных орудий с запряжками, около 5 тысяч (!!!!) снарядов, более 200 000 патронов, около 2 тысяч винтовок, несколько пулеметов, броневик, 4 грузовых и 1 легковой автомобиль, лошади, повозки, разное имущество и даже гурт скота. Тут были военная форма, винтовки, боеприпасы, вещмешки, ремни, одеяла, палатки, седла, сапоги, уздечки, капсюли, каучуковые подстилки, коновязные колышки, телеграфные провода, сигнальные флаги и спички.

Были и свечи, фонари, походная мебель, барабаны, ведра, плащи из брезента, баночки с хинином, бутылки с камфарой, складные флагштоки, горны, гроссбухи, фрикционные запалы и заряды. Тут были пики, топоры, буравы, пилы, штыки, котлы, сабли, и фляжки. Но пленных оказалось мало. Большинство красных было или убито, или тяжело ранено. Наши казаки уснули только утром, снова и снова переживая короткие мгновения возбуждения битвой и складывая из скудных осколков впечатлений грандиозную картину войны и собственной доблести.

Станичники торжествовали победу, но были полностью ею истощены – квелые без сна, заляпанные стылой кровью и грязью, с посинелыми губами и глазами, в которых не было ничего, кроме равнодушной усталости. И только позади церкви, куда были благополучно эвакуированы наши более удачливые раненые и убитые, жены продолжали искать мужей, братья – братьев, и друзья – друзей.

Жаркая Первомайская битва (18-го апреля) являлась, в сущности, первым серьезным испытанием для наших войск. Великий день! И следует признать, что "Южная группа" блестяще выдержала этот экзамен, сама, без помощи войск Походного Атамана. Станичники ликовали! Их воинственность сильно возросла. К ним вернулось утерянное равновесие, они стали больше верить своим начальникам и бодрее смотреть на будущее. Сильно возрос и удельный вес "Южной группы" в глазах остальных войсковых групп, особенно принимая во внимание, что и Северная и Задонская группы получили от нас снаряды и патроны, то есть самое ценное имущество по нынешнему времени.

Но обе стороны знали, что это сражение не последнее. Большевики нагло объявили о своей победе. Разве они не отбили атаку сил мятежных казаков на город? И когда дрожащий от страха хромой командарм Антонов появился в легковом автомобиле посреди остатков своей разгромленной армии, они приветствовали его восторженными криками, словно героя-завоевателя. Признав собственные потери, он заявил, что его героические бойцы уничтожили в два раза больше мятежников.

– Их лагерь был объят огнем, – кричал Антонов, выступая перед войсками – и пропах кровью. И будут падать среди вас убитые, и узнаете, что Я Господь, – богохульствовал красный командарм. – Нет таких крепостей, которые бы не смогли взять большевики! Ура, товарищи! К победе!

Глава 9

Постоянные поражения большевиков на всех фронтах крутанули колесо Фортуны в нашу пользу. К этому времени обстановка была такая: 1) По железнодорожной линии Лихая-Ростов, наша разведка установила большое движение красных воинских эшелонов на юг, на Ростов, откуда не задерживаясь эшелоны следовали на Кавказ; в обратном направлении шли только порожние подвижные составы. 3) В направлении станицы Каменской временами слышалась отдаленная артиллерийская канонада. 3) Жители, бежавшие из Ростова и наши лазутчики подтверждали слухи, что какие-то антибольшевистские войска – будто бы заняли Таганрог (сейчас это маленький грязный порт) и наступают на Ростов, что в Ростове среди большевиков заметно замешательство и что многие видные комиссары в панике спешно уезжают на Кавказ или в Царицын. 4) Стало известно, что Добровольческая армия уже находится в пределах Донской области и своими разъездами связалась с восставшими казаками Егорлыцкой, Мечетенской и Кагальницкой станиц. 5) Усилились слухи об успешных восстаниях казаков 1-го и 2-го Донских округов и на севере области.

Совокупность перечисленных данных указывало, в общем, на то, что под давлением какой-то неизвестной силы (оказалось это уже идут немцы) большевики спешно уходят на Ростов и далее на юго-восток. При таких условиях можно было надеяться, что большевики не окажут нам серьезного сопротивления при атаке на Новочеркасск. Число местных большевиков в нем было не особенно велико, а мигранты, как элемент пришлый, по-видимому, торопились бежать. Все это повышало наши шансы на успех, а новая победа, вне сомнения, еще больше подняла бы дух нашей группы. Овладев Новочеркасском и оставив наблюдение за Ростовским направлением, главные наши силы можно было сосредоточить на севере и коротким ударом покончить с Александровск-Грушевским, что, позднее в действительности и было выполнено.

Кроме того, мы учитывали, что операция против Новочеркасска понятна каждому казаку, что также повышало наши шансы на победу. Казаки горели желанием, прежде всего, освободить свою столицу. Я сам слышал, как наши офицеры говорили:

– Чего доброго мы досидимся здесь до тех пор, пока наши жены из города на извозчиках приедут за нами.

Не использовать этот порыв, было бы по крайней мере непростительно. Освобождение Новочеркасска от красных имело бы, конечно, и огромное моральное и политическое значение. Весть об этом молниеносно разнеслась бы по всей области и послужила бы сигналом для общего восстания, что позже фактически и случилось. К нам переходил административный центр, прерывалась бы железнодорожная магистраль, разъединялись самые крупные группы противника, расположенные в районах Зверево-Александровск-Грушевский и Ростов-Тихорецкая и появлялась бы возможность бить большевиков по частям.

Наконец, мы могли рассчитывать захватить большие склады снарядов и патронов скорее в Новочеркасске, нежели в Александровск-Грушевском. Занятие последнего пункта, наоборот, никаких нам выгод не сулило, а успех между тем был сомнителен. Неудачные атаки этого пункта " Северной группой" при содействии и наших частей уже подорвали у казаков здесь веру в победу.

Неуспешные операции против города Александровск-Грушевский следует объяснить не только ошибками и неуменьем командования "Северной группы" согласовать атаки по времени, но еще и упорством местных шахтеров. Они здесь защищали свои дома, свое имущество и проявляли редкую устойчивость. Все эти соображения и побуждали командование "Южной группы" упорно настаивать на атаке в первую очередь Новочеркасска.

Но у нас заправляли редкостные идиоты. К примеру, полковник (в скором будущем генерал) Быкадоров, герой обоза. За все время, он только раз был в станице Константиновской, то есть в глубоком тылу, но почему-то оказался в числе авторов пресловутого плана атаки на Александровск-Грушевский. Этот план, как я уже говорил, был составлен вопреки здравому смыслу, и лишь с определенным стремлением удовлетворить честолюбие "окружения" Походного Атамана и тем разрешить вопросы персональные.

При всем при этом обстановка в ставке Походного Атамана оценивалась главным образом, на основании моих данных. Я производил опросы пленных, перебежчиков и других лиц и мною же давались задачи нашей разведке. "Южная группа" войск стояла на главном направлении и всегда находилась в соприкосновении с противником. Все получаемые сведения, я лично суммировал, обрабатывал, делал выводы и в готовом виде посылал в штаб Походного Атамана. Уже в силу этих условий, мне обстановка на фронтах была известна более, нежели кому-либо другому генералу. Я уже не упоминаю о том, что знаю будущие события наперед. Кажется, чего проще прислушаться к моим советам?

Нет, извольте, очередная тыловая крыса типа Кисы Воробьянинова рождает очередной конгениальный план! Кроме него в составлении этого плана участвовали: полковники Сидорин, Гущин и Семилетов. Поскольку один из них был почти глухим, а другой – сущим демоном мухляжа, а третий – необразованной деревенщиной, то я не стал бы придавать большого веса их планам. Весь вечер на манеже – все те же! И Вы еще спрашиваете, отчего белые проиграли! Пойти что ли перестрелять из Маузера все наше дебильное руководство? Мечты, мечты…

Итак, очередной клоун Быкадоров с видом военного знатока постоянно оценивал боевую работу "Южной группы", то есть тех войск, которых он сам никогда не видел. В таких случаях, то или иное суждение должно основываться исключительно на фактах. А факты-то, как раз говорили в пользу "Южной группы". Ведь только Заплавская группа (Южная группа) добывала от противника снаряды и патроны, снабжая ими все остальные войска, подчиненные Походному Атаману.

Ведя ежедневно бои с большевиками, она неизменно оставалась победительницей, и ее успехи неслись по Донской земле, воодушевляя казаков и побуждая их к восстанию против Советской власти. Она освободила столицу Дона, а затем послужила ядром той Донской армии, которая в трехмесячный период очистила от большевиков всю казачью область. Но даже "спасибо" мы от начальства не заслужили! Я уже скучаю по Краснову, по крайней мере, тот боевой генерал, а не учитель училища, как Попов, со своей спаянной компанией приятелей – алкашей.

Итак, как было сказано, обстановка настоятельно требовала начала активных действий против Новочеркасска. Но ни наши просьбы, ни наша уверенность в легкости победы, на штаб Походного Атамана не действовали. Там снова затевали четвертую атаку г. Александровск-Грушевский и, конечно, опять намеревались ослабить нас выделением полков в "Северную группу". Снова здорово! Сколько можно? Раз за разом наступать на одни и те же грабли! Там, откуда я прибыл, так дела не делаются. Но мысли у всех посредственностей текут заранее предопределенным путем – и эти люди не были исключением. Требовались поистине героические усилия, чтобы удержать плавающего в мечтах Походного Атамана (или "пароходного" уже не знаю как правильно сказать) от этого дикого плана и указать ему действительно правильные пути борьбы.

19-го апреля полковник Денисов сделал последнюю попытку убедить генерала Попова, послав ему обстоятельный доклад. В нем, между прочим, он говорил:

"Обстановка ясна до очевидности и капризам Вашего штаба места быть не может. Если надо "другому лицу" быть во главе войск, победоносно входящих в столицу Дона, я отойду в сторону, уступлю место достойному, но нельзя губить и проваливать верное и святое дело. Если ставка, по-прежнему будет упорствовать, несмотря на ясную обстановку, срывать верную операцию на Новочеркасск и добиваться выполнения только своего плана (4-я атака Алек. – Грушевский) то "Южная группа", убедившись вполне, что наши дороги разные, пойдет одна на Новочеркасск и в, случае неудачи, будет пробиваться на восток для соединения с теми войсками, которые подходят от Таганрога к Ростову и от которых уходят большевики…

Если такую обстановку, – закончил полковник Денисов, – в штабе Походного Атамана не понимают, то только потому, что не желают".

В ответ на это вечером 19-го апреля нами было получено очередное идиотское приказание Походного Атамана отправить еще один наш полк на усиление "Северной группы". Как же задрал этот тупой придурок! Мы отчаивались, предугадывая вновь затеваемую Александровск-Грушевскую операцию, которая могла погубить не только "Северную группу", но и свести на нет и всю нашу работу. Чтобы образумить ставку, полковник Денисов решил умыть руки, не подчиняться придурочным приказам, испробовав последнее средство, послав Походному Атаману следующий рапорт:

"Состояние моего здоровья и иные обстоятельства, о которых я доложу Вам лично, обязывают меня ходатайствовать об освобождении меня от занимаемой мною должности. Командующий войсками Южной группы Ген. штаба полк. Денисов. 19 апреля 1918 г. № 14".

Уже второй командующий "Южной группой" увольняется, не в силах обуздать самодурство зарвавшегося учителя!

Однако, против всякого ожидания этот рапорт, оказал необходимое действие на ставку, так как 20-го апреля генерал Попов в сопровождении двух адъютантов прибыл к нам в Заплавы. Видно генерал почуял, что без нас ему снова придется бегать и скрываться по глухим степям!

Ознакомившись на месте с обстановкой и выслушав наши доклады о целесообразности и необходимости операции против Новочеркасска, Попов, не без колебаний, утвердил наш план, а затем стал собираться к отъезду. Мы, однако опасались, что вернувшись в Раздоры Походный Атаман под влиянием своего окружения опять переменит свое решение, или отложит его на неопределенное время и потому дали ему понять, что в наш план входит его личное присутствие среди Заплавской группы и въезд в г. Новочеркасск во главе победоносных войск. Пусть посидит среди нас в качестве "заложника", а то опять наломает дров.

Быть может, мои предложения не убедили бы генерала Попова, если бы нам не помог счастливый случай.

Как раз в это время, отряд большевиков из района Александр-Грушевский выдвинулся к станице Мелиховской и стал обстреливать участки реки Дон. Доложив об этом Походному Атаману, не отличающемуся большой храбростью, я добавил, что ему нет смысла ехать сейчас в Раздоры и бесцельно подвергать опасности свою драгоценную жизнь.

Походный Атаман издал унылый вздох.

– В таком случае, – сказал Попов, хрипя и утирая проступивший пот, обращаясь к своим молодцеватым адъютантам, – попытайтесь вы пробраться в мой штаб и скажите начальнику штаба, что меня "арестовал" командующий "Южной группой" и я не протестую. Возможно, что и моему штабу придется сюда переехать.

После чего атаман проворчал, проходя мимо меня, что-то о «проклятых зазнайках», издал сдавленный смешок, и с достоинством удалился отдыхать. Я же сидел, кивая, как болванчик, и глупо ухмыляясь – а что еще оставалось делать? Меньше слов – проблем не будет. С подобными людьми всегда трудно. У них всегда сначала штаны дырявые, а потом бриллианты мелкие.

Вот и славно, что генерал так переживает за свою шкуру! Странно только, почему бы просто не позвонить по телефону и самому не сказать об этом? Зачем посылать гонцов, рискуя их жизнями?

Я терпеть не мог чванства Атамана, его всепобеждающей самоуверенности, нескрываемого презрения ко мне; и вот теперь напыщенный ублюдок назначает меня мальчиком на посылках! Как только это решение Атамана стало известно в Ставке, оно вызвало там бурю негодования. Ставка считала себя обиженной. Она нервничала и сердилась. По телефону беспрерывно сыпались упреки. Весь ее гнев, конечно, обрушился на Денисова и меня. Но самое характерное было то, что штаб Походного Атамана совсем не интересовался предстоящей операцией. Вообще, никак… Центр тяжести в переговорах занимали только вопросы характера персонального и шкурного. Нас ежеминутно спрашивали:

– Кто же теперь начальник штаба Походного Атамана? Почему принят ваш, а не наш план?

И на другом конце провода сердито запыхтели в знак сомнения.

И следом:

– Значит, распоряжаетесь вы, а мы больше не нужны?

И снова проблеяли эти дурачки:

– Вы губите все дело и срываете нашу гениальную операцию против города Александровск-Грушевский.

Слушая их, я ощущал, как во мне поднимается волна ужаса: не столько из-за того, что они говорили, столько из-за того – как. Совершенно спокойно, рассудительно, без видимых эмоций они выводили формулу, ответ на которую – это понимал даже я, неопытный штабной офицер – может быть только один: катастрофа. Хорошенькая перспектива для меня, не правда ли?

Я не знаю, как бы долго продолжался этот бесполезный монолог, глухого с немым, тем более, что генерал Попов упорно не желал лично переговорить со своей придурочной ставкой по телефону, – если бы большевики не прервали нашу телефонную связь со ставкой, а я, от греха подальше, умышленно приказал пока ее не восстанавливать. Ну что ж, в такую игру – "ничего не знаю и ничего не хочу знать" могут играть обе стороны.

В тайне, я был очень доволен этим обстоятельством, так как сразу прекратились все бесполезные разговоры, и мы могли спокойно заняться отшлифовкой плана атаки Новочеркасска. Я сказал – отшлифовкой, так как уже несколько дней тому назад вся операция до мельчайших подробностей была нами разработана. Все было предусмотрено! Не только сама атака города была детально изучена, но и разработаны задачи нашим частям на первые дни. Войска в изобилии были снабжены картами и наглядными схемами города, разделенного на районы.

Были заранее назначены начальники участков, указаны места расквартирования частей, предназначенных для гарнизонной службы, и определен порядок их довольствия. В каждом районе были назначены пункты для пленных и сбора оружия и заранее составлены команды под начальством офицеров (каждый из них имел заместителя) для занятия главных учреждений. Будущее место расположения штаба было известно каждому станичнику. Даже заготовили объявления о призыве добровольцев на пополнение войск с указанием мест их явок и так далее. Даже белого коня для атамана мы подобрали!

В общем, не только офицер, но и каждый боец в этой операции отлично знал свою задачу. Мало того, обязанности каждого были несколько раз проверены. Тяжелый урок 1–4 апреля был учтен мной полностью. Сделано было все, чтобы не повторить прошлых ошибок, а использовать их как ценный опыт. Благоприятные данные разведки укрепляли в нас веру в успех операции, и эта вера невольно передавалась нашим войскам.

Заодно и моим китайцам найдется работа! А то что-то во время боев их не было видно и слышно. Горе-вояки! Так, иногда постреляют издалека по врагу. Только дефицитные патроны жгут! А оплату требуют! Пора уже очередной транш им платить, так что пусть его себе из большевиков и выбивают!

Атаку назначили в ночь на 23 апреля, то есть под второй день праздника Святой Пасхи. Мы умышлено рассчитывали, что в первый день праздника красногвардейцы, как обычно, перепьются в зюзю, и будут спать непробудным сном, а нам удастся достигнуть своей цели с наименьшими потерями.

22-го апреля наши полки выступили с началом сумерек и, соблюдая полную тишину, в полночь заняли исходное положение. Все чувствовали серьезность текущего момента. Открытая степь перед нами представлялось полем смерти, уготованное тьмам ратников, которые на него ступят. Кто мог, тот переодел чистое белье. Другие царапали карандашами свои имена и адреса на клочках бумаги, которые либо прикрепляли к кителям, либо просовывали в петли для пуговиц, так чтобы в случае смерти их тела опознали и сообщили семьям. Шли молча, сосредоточенно, с твердой решимостью выполнить свою задачу. С богом!

План операции состоял в полном окружении города. В первую очередь необходимо было прервать железнодорожное сообщение и заслонами прикрыть Новочеркасск с севера и юга. По условиям наличной обстановки, наступление главными силами мы решили вести с восточной стороны через район Хотунок и Фашинный мост, – единственную переправу через реку Тузлов. Трудная задача выпадала на конницу подполковника Туроверова, которая должна была прикрыть Новочеркасск с юга.

Ввиду весеннего разлития Дона ей предстояло пройти за ночь около 63-х километров (!!!), переправиться вброд через реку Тузлов, обогнуть город с севера и запада и выйти на юг, где занять железную дорогу, прервав по ней сообщение. Я считался с возможностью опоздания нашей конницы и потому для перестраховки отправил на лодках через Дон команду охотников – подрывников, с задачей разрушить железную дорогу в районе станицы Аксайской. Другой заслон, высылаемый мной на север, обязан был захватить ж/д станцию Персияновку и продвигаться на север к городу Александровск-Грушевский, основательно разрушая железнодорожный путь. Остальные наши войска предназначались для атаки Новочеркасска.

При их распределении пришлось помимо тактических соображений считаться и с иными обстоятельствами. Так, например, Новочеркасский полк под командой популярного среди казаков полковника А. Фицхелаурова, стремился скорее освободить свою станицу, составлявшую северо-восточную часть г. Новочеркасска. Кривянцы негодовали на железнодорожников за их предательскую стрельбу 4-го апреля при нашем отступлении из города и горели желанием прогуляться на вокзал и скорее им отомстить. Эти полки составили наши фланги.

Полки менее стойкие пришлось поместить в середине и так их направить, чтобы они удалялись от своих станиц, а не приближались к ним, чтобы казаки не имели соблазна сбежать домой подальше от войны. Чувство долга этих солдат-поневоле держалось на трех китах: дисциплине, дружбе и победах. Я знал, что дай им всё это, и каждый солдат Донской Армии поверит, что он лучший чертов воин во всем проклятом мире и что нет на свете человека, живого или мертвого, носящего мундир любой страны и любой эпохи, который мог бы побить его в сражении.

Конечно, при такой диспозиции я предлагал нарушить одно из фундаментальных правил войны. Планировал разделить свою и без того оказавшуюся в меньшинстве армию на несколько небольших частей, каждая из которых станет чрезвычайно уязвимой при ответной атаке врага. Это уязвимость будет очень рискованной, но на другой чаше весов была вероятность того, что этот красный дурень Яшка Антонов, не станет нас атаковать, а вместо этого просто засядет на крутой горе Новочеркасска в ожидании новых подкреплений из Ростова и Шахт. Даже если все сложится так как я планирую, то нашей маленькой армии, такой уязвимой, придется сражаться как дьяволам: резать, давить, сжигать и разрушать. Но если наши части, эти молот и наковальня не смогут сомкнуться, то в учебниках истории потом напишут, что Поляков уничтожил свою страну, свой край, нарушив самые главные правила ведения войн. Просто по глупости. Но эта кажущая глупость сейчас оставалась единственным оружием восставших. И может сработать.

Около 12 часов ночи, генерал Попов, Денисов и я во главе нашего резерва, состоявшего из двух конных сотен, оставили Заплавы и двинулись верхом в направлении Новочеркасска. На Святое дело идем! Прикрытие района Заплавы-Бессергеневка, со стороны Александровск-Грушевский, Походный Атаман возложил на "Северную группу". Для этого последняя должна была сделать небольшую перегруппировку сил и об этом уведомить нас. Мы до последнего момента нетерпеливо ожидали донесения об этом, но так его и не получили. Названный район пришлось бросить на произвол судьбы.

Вот сволочи! Расстрелять за такое надо! По закону военного времени!

Не было никакого сомнения, что в ставке личные побуждения доминировали над пользой общего дела и нам умышленно осложняли положение. Тяжело говорить об этом, но, к сожалению, таково было отношение к нам руководителей степного похода, составлявших тогда "ставку" Походного Атамана. Только поздно ночью мы получили уведомление о том, что в наше распоряжение для участия в атаке Новочеркасска направляется 6-ти сотенного состава пеший полк под командой есаула Климова.

С исходного положения наши войска должны были начать одновременное наступление по всему фронту по сигналу зажженного факела на длинной жерди.

Нас окружала тихая, весенняя, звездная ночь. Совсем недалеко, в неясном ночном тумане виднелись причудливые очертания города, возвышающегося над равниной. То зажигаясь, то потухая, мерцали огни ночного Новочеркасска. Я сошел с коня, и прислонился к телеграфному столбу, шумевшему тогда, как-то по особенному жутко. В голове роились разные мысли. Я не мог без дрожи думать о том, что произойдет на этих весенних полях, когда солнце взойдет над землей. Задумался, вспомнилось прошлое, и еще кошмарнее стала для меня окружающая ужасная действительность. Просто кошмарный сон, который длится без конца!

Я ждал донесений от наших боковых отрядов, после чего должен был приказать зажечь веху, что послужило бы для нашей артиллерии сигналом открыть огонь, а войскам двинуться в атаку. Еще накануне я дал нужные указания начальнику артиллерии. Ему было приказано стрелять только по ж/д станции и ближайшему к ней району. Когда же мы овладеем вокзалом, – перенести огонь на южную и северо-западную окраины, всемерно щадя самый город и мирное его население.

Около трех часов утра раздался сначала гул справа, затем послышались глухие взрывы слева, – то наши подрывники рвали железную дорогу. Мои отряды зашли в тыл Антонову и отрезали его пятнадцать тысяч человек от подкреплений и припасов. У большевиков все, как будто, оставалось спокойно (они не подозревали о грядущем кошмаре, не ожидая от нас подобной дерзости), и не было заметно никакого оживления. Вскоре по летучей почте, отлично работавшей, я получил донесение из северного заслона о захвате им станции Персияновки и начатом разрушении железнодорожного пути.

Я дал знак зажечь веху, и войска двинулись вперед. Нервные минуты ожидания прошли, уступив место дикому возбуждению. Наша атака для большевиков оказалась неожиданной. Захваченные врасплох, эти большеротые пожиратели водки, однако, вскоре оправились и стали проявлять большое упорство в обороне.

Наибольшее сопротивление большевики оказали в предместье города Хотунке, преграждая нам путь к единственной переправе через реку Тузлов. Их сильный пулеметный и ружейный огонь долго не позволял нашим цепям подняться в атаку. Желая ободрить казаков и лично проверить обстановку, наш штатный храбрец, полковник Денисов сломя голову поскакал к Хотунку, передав мне общее руководство боем.

Благоприятно для нас развивался бой в районе ж/д станции Новочеркасск. Здесь казаки Кривянцы быстро сломили сопротивление красных. В этом им много помогала наша артиллерия. Ее на редкость удачные попадания в эшелоны, груженые красногвардейцами, вызвали среди них страшную панику. Тревожные свистки паровозов огласили воздух. Поезда заметались в разные стороны, но ввиду разрушения нами железной дороги, вынуждены были каждый раз возвращаться обратно.

Артиллерийскими снарядами были зажжены несколько цистерн с бензином и нефтью, горящих огромными факелами, что еще больше увеличило беспорядок и смятение у противника. В огне щелкали патроны, каждый вспыхивал белым, как миниатюрный фейерверк. Дисциплина испарилась. Среди солдат в сером взрывались снаряды, добавляя отчаяния. Среди бегущей толпы скакали всадники, пытаясь развернуть солдат обратно, и время от времени в этом паническом отступлении некоторые и правда пытались сформировать строй, но у этих мелких групп не было ни единого шанса против лавины страха, сметающего большинство. Невооруженным глазом я наблюдал картину жестокого боя. Было видно как станичники, овладели вокзалом и прилегающей окраиной и как они постепенно втягивались в город.

Взбираясь вверх по улицам, они часто работали в рукопашную, ловко действуя клинками и штыками. Винтовки извергали пламя в каком-нибудь метре от целей, а после выстрела казаки использовал их как дубины или кололи врага штыками. Станичники вопили, колотили и пинали, дубасили прикладом и кололи штыком противника, который не мог им отвечать с той же свирепости. Все они охрипли от крика и от того, что дышали дымом и пылью, которые висели в воздухе среди этих узких улочек, где по мостовой текла не вода, а кровь и где мертвые тела использовали, чтобы забаррикадировать каждый проход.

Суровые казаки, как свирепые волки резали красных бойцов, словно жалких овец. Это была дикая и кровавая битва, привычная для донских партизан: рука к руке, чувствуя запах крови врага, которого ты убиваешь; и именно за умение драться так яростно донцов до ужаса боялись в армии противника. Такому не научишь, способность к такой драке либо имеется от рождения в крови, либо ее не будет никогда! Наши продвигались вперед – иногда настолько близко к врагу, что уже не острота оружия, а общий вес человеческих тел давал преимущество. Ножи и сабли резали и кололи, и еще больше партизан карабкались через издыхающих противников, пробиваясь в глубь города.

Тяжелые сабли рубили как мясницкие топоры: один такой удар мог сбить с ног или раздробить череп человека. Другие казаки были вооружены легкими кривыми шашками, которые оставляли рваные раны на головах и плечах врагов. Раненые красноармейцы ползли назад в узкие улочки Новочеркасска, где они пытались найти себе убежище. Раненые жалобно взывали, умоляя товарищей отнести их в безопасное место, но нападающие казаки надвигались теперь слишком быстро, и красным приходилось слишком быстро отступать.

Большевики везде отступали, но временами задерживались на улицах и оказывали упорное сопротивление. Уличные бои проходили часто хаотично. Нередко из-за угла или в зданиях, казаков ждала засада или сторожил пулемет. С последним отчаянным усилием, красногвардейцы упорно цеплялись за местные предметы и подготовленные для обороны опорные пункты. Но все-таки большевики не выдержали дружного натиска казаков и стали спешно покидать Новочеркасск.

Только часов в 8 утра (когда все уже было кончено) к нам, наконец, прибыл 6-ти сотенный полк из "Северной группы". Его командир есаул Климов явился ко мне и доложил, что люди его полка сильно устали, так как, сбившись с дороги, полк всю ночь плутал по степи. Какие "молодцы"! Что еще? Сапоги не того размера и гранаты не той системы?

Хотя к этому времени мы и овладели городом, но, тем не менее, прибытие этого полка было весьма кстати. У нас в резерве уже не было ни одного казака! Две сотни нашего резерва были уже использованы в бою у Хотунка.

Одну сотню прибывшего полка я тотчас же послал в распоряжение коменданта ж/д станции, чтобы не допустить грабежа (там было много вагонов груженных ценным имуществом, вплоть до мануфактуры), а другую поставил гарнизоном в Хотунке. Остальные сотни направил к городу.

Здесь, у окраины, я встретил Походного Атамана и командующего группой. По случаю победы мы взаимно обменялись поздравлениями, а затем решили ехать в город. Как там в песне поется: "Партизанские отряды занимали города…"Это про нас! На всем пути от Фашинного моста до Троицкой церкви жители нас восторженно приветствовали, как своих освободителей. Нас забрасывали цветами, и многие с любопытством спрашивали:

– Кто Вы? Кто освободил наш город?

На это, полковник Денисов и я скромно отвечали:

– Ваш город освободил Походный Атаман, генерал Попов.

Наши слова видимо очень нравились Походному Атаману и он самодовольно улыбался. К большому моему огорчению, мне не суждено было до конца продолжить это триумфальное шествие. Не доезжая Троицкой церкви, меня нагнал ординарец и доложил мне, что начальник северного отряда (заслона) просит меня к телефону. Телефонное сообщение уже было установлено посредством включения в железнодорожную линию.

В это время орудийный огонь противника по Новочеркасску заметно усилился. Пушки стреляли откуда-то с юга. Шрапнели рвались преимущественно над центром города. Над головой просвистел снаряд. Врыв. Нескольких человек задело осколками. Был легко ранен в ногу и я. Несколько гранат попало в местную святыню – Новочеркасский собор. Да что же такое делается?

Замаскированные орудия красных, очевидно были установлены где-то в районе Краснокутской рощи и кладбища. Ввиду этого, я предупредил полковника Денисова, что по окончании разговора с начальником северного заслона, я тотчас же сам поведу четыре сотни нашего резерва к Краснокутской роще с целью выбить оттуда большевиков. Но начальник северного заслона ничего утешительного мне не сказал и только просил дать ему подкрепление. И где я его для него возьму?

Я ориентировал "начальника северян" в обстановке и чтобы его успокоить обещал ему немедленно отправить в его распоряжение две сотни из резерва, а две другие, повел к указанной роще. Но не успели мы еще дойти до последней, как орудийный огонь противника внезапно прекратился. Все стихло.

Позднее мной было получено донесение из нашего южного конного отряда подполковника Туроверова, которое разъяснило этот казус. Оказалось, что отряд блестяще выполнил свою задачу. Он овладел станицей Аксайской и захватил у большевиков в полной исправности 6-ти орудийную батарею с запряжками и зарядными ящиками. Батарея была та самая, которая, как я говорил, долго обстреливала город.

Захват ее не лишен интереса. Овладев станицей Аксайской, подполковник Туроверов естественно интересовался ходом событий у Новочеркасска, находившегося у него в тылу. Его сильно озадачивала продолжавшаяся артиллерийская канонада у города. Для выяснения обстановки он выслал разведывательную конную сотню. Незаметно подойдя к городу, сотня обнаружила стоящую на позиции батарею красных, которая обстреливала Новочеркасск. В тот момент батарея стояла спиной к сотне. Внезапно атаковав ее, казаки с ходу порубили прислугу и прикрытие. Среди казаков нашлись артиллеристы, которые взяли захваченные орудия в передки и победоносно присоединили их к отряду.

Когда замолчали пушки большевиков, я оставил сотни и поспешил обратно в Хотунок и затем на железнодорожную станцию, чтобы водворить там порядок и наладить связь с северным и южным нашими заслонами. Только в сумерки я смог приехать в атаманский дворец, где расположился штаб и доложить обстановку командующему "Южной" группой. Из полученных донесений было видно, что победа досталась нам малой кровью. Убитых казаков было несколько человек, а раненых около сотни.

Наоборот, потери большевиков были весьма значительны. Масса трупов красногвардейцев валялась на городских улицах, особенно много их было на спусках к реке Тузлов. Некоторые улицы были просто забиты мертвецами. Судя по характеру ранений, легко было заключить, что казаки были крайне озлоблены, яростно действовали в рукопашную прикладами и штыками, холодным оружием, не давая никому из врагов никакой пощады. Этот день мне хорошо памятен еще и по одному эпизоду, чуть не стоившему мне жизни. Проезжая от Хотунка к станции, я услал куда-то с распоряжениями своего адъютанта и всех ординарцев, бывших при мне и на время очутился один. В своем штатском одеянии, я тут же натолкнулся на разгоряченную недавним боем группу казаков Кривянцев.

Они меня почему-то не узнали и, приняв за убегающего раненого большевика, арестовали! Я энергично протестовал, сердился, бранился, но думаю ни брань, ни просьбы, ничто не помогло бы, и казаки со мной покончили прямо на месте, если бы в этот момент не подскакал ко мне ординарец с донесением. Он выручил меня из такого глупого, но и смертельно опасного положения. Кривянцы оторопели и слезно раскаивались в своей ошибке, и я лишь ограничился тем, что пожурил их за этот случай.

В помещении штаба, мне сразу бросилась в глаза огромная комната, буквально заваленная разнообразными пасхальными блюдами и яствами. Оказалось, что все это было принесено сердобольными дамами Новочеркасского общества. Нам в этот день, не пришлось ломать голову и изыскивать средства для питания членов штаба. Всего было в изобилии и с большим резервом. Те же дамы охотно взяли на себя заботу о довольствии штаба еще в течение ближайших дней. Уже давно мы не ели так вкусно и обильно, как в этот день. Я просил не забывать наших ординарцев и посыльных и накормить их до отвала, но что касается спиртных напитков, то употребление таковых приказал ограничить для всех самым минимумом.

Дни 23 и 24 апреля прошли в лихорадочной работе. Надо было спешно провести в жизнь заранее предусмотренные мероприятия по установлению в городе спокойствия и порядка, а также наладить сложную организационную работу, как административную, так и главным образом, по управлению войсками, оборонявшими ближайшие подступы к Новочеркасску.

Большинство красногвардейцев Новочеркасского гарнизона, застигнутые нашей внезапной атакой врасплох, бежали в разные стороны. Но часть их засела в Епархиальном училище и Политехническом институте, а некоторые нашли себе убежище в Краснокутской роще или на кладбище и кирпичных заводах. Поэтому, прежде всего, требовалось срочно привести в порядок наши полки, занявшие город и ликвидировать эти остатки красных, затем установить гарнизонную службу и, наконец, изыскать возможность усиления нашего северного заслона, где противник упорно проявлял активность со стороны Шахт, пытаясь значительными силами переходить в наступление. Казаки охотились в домах и крытых скотных дворах, находя оставшихся в живых красноармейцев одного за другим и стреляя в них из карабинов и пистолетов.

Между тем, наше положение далеко тогда еще не было блестящим. Лучшие по составу и численности Новочеркасский и Кривянский полки, отлично работавшие при атаке Новочеркасска, в тот момент никакой реальной силы из себя не представляли. Командир Новочеркасского полка отпустил почти всех своих казаков и партизан пойти навестить родных и узнать об их судьбе, а Кривянцы, разбившись на малые группы, рыскали в привокзальном районе, отыскивая большевиков и, главное, свое имущество, награбленное подлыми железнодорожниками в станице Кривянской. Казаки этих полков должны были вновь собраться только к полудню 25-го апреля.

Полки Бессергеневский и Заплавский были слабого состава и несли службу ближайшего охранения города с юга, а отчасти и в городе. Кроме того, они занимались очисткой от большевиков Краснокутской рощи и кирпичных заводов, где по оврагам укрылись целые роты беглых красногвардейцев. Наиболее слабым и мало надежным Богаевским полком пришлось сменить уже значительно потрепанный 6-й Пластунский батальон. Последний работал на северном направлении в районе Каменоломни и не сумел правильно выполнить поставленную ему задачу.

Но уже 24-го апреля большевики по личному приказу Ленина повели со стороны Александровск-Грушевский (и центральной России) большое наступление на Новочеркасск. Вернуть город, во что бы то ни стало! Опять во множестве использовались бронепоезда и бронеавтомобили. И прочие "джихадмобили"! Причем, судя по рожам наступающих солдат, большевики мобилизовали и построили в строй половину Китая! Что дальше? Привезут к нам негров из Африки и индусов и бросят в атаку? Какие инструкции Ленин через Литвинова получил из Лондона? Пусть привозят, тут мы этих негров и похороним!

Первая и вторая атаки красных были нами отбиты. Однако я видел, что дальнейшего нажима противника Богаевцы не выдержат. Резервов у нас не было. Помощь могла оказать только "Северная группа", отдыхавшая, как впавший в зимнюю спячку еж, в эти тяжелые дни в районе станицы Раздорской (42 км от Новочеркасска). Но она на все наши повторные просьбы передвинуться в район станицы Заплавской и этим одним принудить большевиков отказаться от атаки Новочеркасска, из-за опасения подставить ей свой левый фланг, а отчасти и тыл, – упорно продолжала оставаться глуха и не сделала ни единого шагу. Не помог нам и прямой приказ Походного Атамана. Ну, как же так?

Глава 10

К вечеру 24-го апреля обстановка складывалась таким образом: на Ростовском направлении было тихо (в Таганроге уже немцы); но из Северного заслона к нам непрерывным потоком шли тревожные донесения. Там противник неимоверно усиливался и яростно продолжал пытаться опрокинуть наш отряд. Из центральной России к красным постоянно прибывали эшелоны с солдатами и военной техникой. Наконец, была полная неизвестность о намерении "Северной группы" вечно отдыхающего полковника Семилетова, при которой находилась ставка-штаб Походного Атамана. Последний, в эти дни, занял как бы нейтральное положение между нами и своей ставкой и, в сущности, совсем не хотел ни работать, ни вмешиваться в дела. При таких условиях мы были вынуждены собственными силами выкручиваться из создавшегося опасного положения.

Полагаться на потрепанных Богаевцев было опасно. Поэтому, чтобы непосредственно прикрыть Новочеркасск с севера, мы наспех сколотили из свободных казаков, преимущественно легко раненых, две сотни и ими заняли городское предместье Хотунок. Мера эта оказалась весьма удачной, так как нас снова ждало или глупость, или предательство. Командир Богаевского полка, как говорится, потерял сердце.

Под предлогом личного доклада текущей обстановки, он оставил свой полк, приехал в город и стал готовиться к бегству. Когда же большевики снова нажали, то Богаевцы, оставшиеся без командира, не оказав почти никакого сопротивления, начали поспешно отходить к городу и частично разбегаться. Это – позор! Таким образом, вся защита Новочеркасска с этой стороны легла на две сборные казачьи сотни, которыми мы своевременно заняли Хотунок. Совершенно ничтожные силы! Наступившая темнота, хотя и прекратила дальнейшее наступление нашего грозного противника, но, тем не менее, в городе создалось неопределенное и даже тревожное настроение. Этому значительно способствовали многочисленные дезертиры из Богаевского полка и больше всех сам его «лихой» командир.

Оценивая обстановку и учитывая психологию наших станичников, я считал, что посылка ночью подкреплений на Хотунок или выдвижение их к Персияновке не даст положительных результатов. По-моему, гораздо было целесообразнее употребить ночь на сбор наших частей, чтобы утром, когда противник, несомненно, возобновит атаку, дать ему решительный бой у северо-восточной окраины города. Подготовим сюрпризы для бронепоездов и броневых автомобилей. Будем бить красных здесь! Эти мои соображения командующий "Южной" группой, полковник Денисов, вполне одобрил.

Уже три ночи подряд мы не смыкали глаз. Поэтому я настоял, чтобы полковник Денисов пошел отдыхать и набираться сил для предстоящего боя, а я бы бодрствовал и занимался подготовительной работой. Условившись так, я тотчас же приступил к сбору свободных казаков и добровольцев. Вместе с тем, сформировал наспех и 4-х орудийную батарею из пушек, найденных нами в Новочеркасске. Командирам Новочеркасского и Кривянского полков приказал срочно собрать своих людей. Я полагал, что на южном направлении можно было рискнуть, ограничившись там лишь наблюдением за противником. Проведение всех этих мер требовало большой решительности, а между тем хроническая усталость брала свое. Я напрягал огромные усилия, чтобы совладеть с искушением присесть и тотчас же заснуть. Глаза буквально слипались, голова гудела как трансформатор.

К часу ночи, уже стали поступать в штаб донесения о постепенном сборе казаков в намеченные пункты. Было закончено формирование батареи. Противник пока активности не проявлял. Все это увеличивало наши шансы на успех, и я бодро смотрел в будущее. Как раз в это именно время у меня произошла чрезвычайно интересная встреча с полковником X, которая значительно расширила мой кругозор далеко за пределы занимаемого нами района. Обер-офицер для поручений подъесаул П. М. Греков (Высоко порядочный и кристальной честности человек. Впоследствии командовал калмыцким полком, участвовал в рейдах генерала Мамонтова), доложил мне, что какой-то штатский, именующий себя полковником, желает лично со мной говорить по весьма важному и срочному делу.

Я приказал его впустить. Ко мне в комнату вошел небольшого роста какой то штатский, серой и неприметной внешности, по виду 45–48 лет, отрекомендовавшийся мне полковником X. А почему не "мистер Х"? Или, если вспомнить фильмы про мутантов, один из людей Х? Свою личность и чин вошедший удостоверил тем, что показал мне тщательно спрятанное удостоверение на военном бланке с незнакомой мне подписью "Полковника Дроздовского". Такое и я могу себе без проблем сделать!

От него я услышал чрезвычайно интересный рассказ. Он сообщил мне, что полковник Дроздовский сформировал на Румынском фронте небольшой отряд, преимущественно из офицеров и повел его походным порядком на Дон. Отряду пришлось каждый свой шаг пробивать боем. И вот два дня тому назад, достигнув Ростова, "дроздовцы" с налета почти взяли город (малым отрядом большой город???), но трудность удержания такого большого пункта побудила полковника Дроздовского оставить Ростов. По словам рассказчика, отряд Дроздовского в данный момент был расположен в районе армянского селения Малые Салы.

Но самая потрясающая для меня новость, которую сообщил мне мой собеседник, была та, что рядом с ними армянскую деревню Большие Салы занимали немцы. Он же мне сказал, что немцы уже оккупировали всю Украину и продолжают свой марш в Донскую землю. Ловкие ублюдки эти "капустоголовые"! С германцами у "дроздовцев" установились добрососедские отношения, так как немцы гонят большевиков, а последние являются и их врагами. И долго еще рассказывал мне полковник X о мытарствах и подвигах своего отряда.

Я все еще продолжал сомневаться. Тогда гость назвал несколько офицеров мне лично знакомых по румынскому фронту, в том числе и временно исполняющего обязанности начальника штаба отряда генерального штаба подполковника Лесли. Как зачарованный, я слушал его и не знал: быль это или сказка. Больно уж все кстати, так в жизни не бывает. Да, должны быть рядом и немцы и "дроздовцы", но под эту легенду могут работать и агенты большевиков. На войне все средства хороши, а обман – ключ к победе! Лично я сам, на месте красных, явно сработал бы под "дроздовцев" и проломил казачью оборону.

В свою очередь, я ввел "таинственного пришельца" в курс наших событий и затем написал полковнику Дроздовскому записку, в которой обрисовав общую обстановку и текущее положение дел у Новочеркасска, настойчиво просил, немедленно выслать нам конно-горную батарею, броневик, конницу, а затем и пехоту, посадив ее на подводы.

"Имейте в виду, – писал ему я, – что бой у Новочеркасска утром неизбежен".

Когда же я кончил разговор с полковником X, то должен признаться, что почувствовал в себе какое то внутреннее недоверие к своему гостю. Поэтому для большей верности, я отдал написанную мной записку подъесаулу Грекову, который присутствовал при нашем разговоре. Ему я приказал сейчас же на автомобиле вместе с полковником Х и двумя казаками, отправиться в отряд полковника Дроздовского, причем, если окажется, что все рассказанное пришельцем вымысел, то, добавил я, там же на месте требуется поступить с таинственным полковником, как с большевистским провокатором.

Они уехали, а я терзаемый сомнениями, задумался, не решаясь верить только что слышанному. Если рассказ полковника был правдоподобен, то для нас самое существенное было то, что мы могли базироваться не на Заплавы, бывшие уже под ударом противника, а на станицу Грушевскую, то есть в юго-западном направлении. Все же весьма утомительна моя нынешняя жизнь. Уже месяц я базируюсь в районе Новочеркасска, и все это время провел в каждодневных боях против превосходящих сил красных. Большевиков уже покрошили огромные кучи, вроде Кавказских гор, а они все не заканчиваются. Словно клонированием размножаются! Когда же кто-то начнет мне помогать? Не могу же я в одиночку всех красных перебить? Или большевикам кроме нас и воевать не с кем? Так все свои два миллиона солдат они на нас и направят! Вот такое у меня везение!

Кроме того, изрядно напрягают некоторые нестыковки. В юности нам без устали твердили, что белым всемерно помогали интервенты. Не фига! Уже полгода казаки сражаются с большевиками в неравной борьбе, а от "союзников" – шиш с маслом. Ни одного жалкого патрона в помощь, ни одного рубля не поступило, даже для смеха. Как доходчиво разъясняют русским депутациям: «они командуют не союзниками, но рабами, почему любые жалобы будут считаться изменой и караться разжалованием, лишением чести и виселицей». А у большевиков наоборот, годами из Лондона идет обильное и щедрое финансирование, на большевистских главарей проливается обильный золотой дождь, в красном Кронштадте стоит британская воинская часть, обслуживающая подводные лодки, и Ленин совершенно в открытую, не стесняясь, проталкивает продажу Чукотки США. Все скелеты лезут из шкафов галопом. Воистину, историю пишут победители!

Вот таким образом и при таких обстоятельствах, когда весь мир ополчился против нас – горстки храбрецов, воюющих за Свободу, дошла к нам первая весть о той могучей силе – немцах, перед которой трусливо бежали большевики. А вместе с тем, казаки узнали о небольшим числом, но крепким духом и дисциплиной отряде добровольцев Румынского фронта, под командой полковника Дроздовского. Только глубокая любовь к Родине и крепкая вера в возрождение России, дали этой горсти офицеров, учащейся молодежи и казакам, преодолеть трудный и длинный марш – маневр от Румынской границы до пределов Донской земли.

В пять часов утра полковник Денисов был уже на ногах и в курсе обстановки. Вскоре прибыл подъесаул Греков. Он привез мне радостную весть, подтвердив, что все рассказанное полковником X соответствует истине, и что полковник Дроздовский уже выслал нам броневик, а также приказал конно-горной батарее под прикрытием эскадрона конницы рысью направиться к Новочеркасску.

Полковник Денисов тотчас же отправился к войскам, чтобы лично руководить предстоящим боем, а мне пришлось временно задержаться в Атаманском дворце и закончить последние распоряжения по сбору частей. Часов около 8 утра меня вызвал к себе командующий группой, чтобы помочь ему руководить боем. Его я нашел занятым перегруппировкой частей и их размещением в Хотунке. По городским улицам плыл запах цветущей сирени… Сегодня был хороший день для нас: день, чтобы добиться славы, день, чтобы захватить знамена противника и напитать землю кровью большевиков. Или же это станет битвой на смерть.

И снова началось! Каждый солдат скажет вам, что образы и звуки, запечатлевшиеся в памяти в пылу схватки, остаются живыми даже спустя пятьдесят лет… Все истинно! Густые цепи противника при поддержке артиллерийского огня очередного лязгающего и дымящего бронепоезда, на широком фронте уже вели наступление с севера, в направлении Хотунка. Солдаты противника чувствовали воодушевление, предвкушая легкую победу. Так бы с немцами "товарищи" воевали! Ан нет, от немцев красные бегут без оглядки, а потом на нас кидаются, как бешеные собаки! Применяют стратегию трусливого шакала.

По данным разведки, накануне в Шахты из Москвы прибыло множество эшелонов с воинской силой и военной техникой, чтобы сотворить чудо в непокорной сельской местности, где прославленных северных "красных командармов", одного за другим, сперва водила за нос, а затем и разбивала армия мятежных оборванцев. Кремль дал грозный приказ: "Любой ценой захватить Новочеркасск. Потопить Белое движение в крови. Непослушание ведет к наказанию, открытое неповиновение требует расплаты. Казачьи территории должно получить по заслугам, а их земли следует предать огню. Казаки понимают только один язык. Язык грубой силы."

Ульянов-Ленин желал незамедлительных результатов и впечатляющих побед. Антонов обещал ему, что заставит мятежников вопить от боли, и эти вопли донесутся до самого Кремля.

Красный командарм уже видел свою статую в Ростове-на-Дону, представлял названные в его честь улицы и города по всей России и мечтал, что его имя в истории останется навечно. В основе этих вдохновляющих видений лежали не только амбиции, но и жгучая жажда отмщения за свои прошлые неудачи. Сегодня все будет по другому! Он жаждал мести.

Сейчас он разгромит Донскую армию и тогда останется проломить несколько горячих голов в глубинке, и война выиграна. Осталось лишь одно сражение, капитуляция мятежников, парад победы, и что самое важное, вождю Ленину и этим дурням в Совнаркомах необходимо понять, что причиной всему этому стал он, Яшка Антонов! Отправленная сегодняшняя телеграмма с отчетом, по мнению красного командарма, в ближайшие годы войдет во все учебники истории, но что еще важнее, написанные сегодня слова завоюют ему благодарные голоса партийной верхушки на всю оставшуюся карьеру.

Большое численное превосходство красных и наличие у них мощного бронепоезда, безнаказанно передвигавшегося с одного места на другое, и постоянным огнем своих тяжелых орудий подавлявшего всякое сопротивление станичников, подбадривало красногвардейцев, и они энергично напирали на наши части, тесня их к Хотунку.

На оружейных башнях и орудийных палубах неуязвимого бронированного чудовища из массы нагретого металла играли отблески солнечного света, перемешиваясь с отражениями огня от выстрелов пушек и пулеметов. Из люков поднимался пар, а из пушечных портов вырвалось пламя, а от толстой брони, усеянной рядами заклепок, отражались все наши пули и осколки, она лишь гудела при этом как гигантский барабан. Пар и дым стоял над бронированным монстром завесой, то и дело разрывавшейся алыми сполохами, будто Люцифер собственной персоной открывал дверцу своей адской топки. Под прикрытием брони – пять пушек, двенадцать станковых пулеметов с водяным охлаждением. Сила!

Большевики снова и снова стреляли по рядам казаков, зная, что им всего-навсего нужно сломить эту презренную маленькую армию и захватить Новочеркасск, и весь Белый мятеж Юга распадется, как гнилая тыква и это неизбежно, ибо так сказал сам Ленин, но донские партизаны, возвращая пулю за пулей, знали, что Красный Север, однажды получив кровавую рану, сто раз подумает, прежде чем снова осмелится вторгнуться в священную землю Дона.

Вскоре малочисленный гарнизон предместья стал постепенно очищать Хотунок и жаться к юго-восточной окраине Новочеркасска. На казаков, как я заметил, не столько материально, как морально действовал бронепоезд красных, постоянно выплевывающий густой угольный дым в голубое весеннее небо. Но все же, этот бронированный монстр нарвался на нашу закладку, помещенную в вырытую яму в том похожем на могилу отпечатке, который шпала оставляет на железнодорожном полотне. Раздался мощный врыв, разрушивший пути и повредивший ходовую часть паровоза. Молодцы саперы! Отлично сработали! Бронепоезд грозно загудел, выпустил густую струю дыма, но все же его экипажу – революционным матросам пришлось убедится, что они угодили в ловушку. Ни туда, ни сюда. Впрочем, это нисколько не мешало пушкам и пулеметам бронепоезда вести по нашим позициям ожесточенный огонь.

Ввиду этого, я приказал срочно составить два пустых поезда и пустить первый из них со станции, по ж/д путям, навстречу бронепоезду противника. К сожалению, паровозы были без машинистов, так как среди этих трусов храбрецов не нашлось. Как грабить, так железнодорожники первые, а как искупать вину – так боятся! В свободную кабину отправленного паровоза я распорядился разместить, для усиления поражающего воздействия, две бочки с керосином и одну со смолой.

Как только бронепоезд большевиков заметил мчащийся ему навстречу поезд, он дал по нему несколько выстрелов, но наш паровоз с путей не сошел, и только языки пламени появились у него из кабины. Обычно, в подобных ситуациях, опасаясь столкновения, бронепоезда красных полным задним ходом на предельной скорости уходили, преследуемые пустыми составами. Пока где-нибудь на повороте неуправляемый паровоз не соскакивал с рельс и кувыркался под откос.

Но теперь столкновение было неизбежным. И оно свершилось! Мощный удар сотряс красный бронепоезд, перевернув два первых вагона, первый из которых уже жадно лизали жгучие языки пламени. Еще два бронированных вагона соскочили с рельс и угрожающе накренились на насыпи. Теперь большая часть бронепоезда была для нас не опасной, так как из-за наклона вагонов не пострадавшие при аварии, измазанные сажей "ревматы" из экипажа могли теперь задействовать только узкий сектор для обстрела. Но из двух хвостовых вагонов, оставшихся стоять на путях, сильный обстрел продолжался, как ни в чем не бывало.

Что же не понимают "товарищи" намеков, так мы продолжим! Мы люди не гордые! Приготовим жареные окорочка из "ревматов" в жестяной коробке! Поможем коммунистам уменьшить буйное поголовье Кронштадта, все меньше им потом моряков придется расстреливать! Как говорят англичане: "Если крыса не сдохла сразу – спускай пса по второму разу!" Тут же запускаем второй паровоз, к которому прицеплены две цистерны, с бензином и керосином! Пошли, родимые! Теперь все совсем хорошо, повторного столкновения бронепоезд красных не выдержал.

Лежат бронированные вагоны на грунте, часть из них объяты сильным пламенем и там раздаются взрывы от сработавшего боекомплекта, часть покореженные лежат и чадят, окутанные черным густым дымом и насыщая воздух запахом горелого мяса. Кончилась красная артиллерия! Пламя резко взметнулось на двадцать метров вверх, а взрывающиеся боеприпасы плевались струйками яркого дыма во всех направлениях. Вагоны должны были сгореть дотла, пока от них не останутся покореженные от жара листы стали, да множество почерневших колес в куче пепла и золы. От горящего топлива исходил такой жар, что даже толстые рельсы скрючивались в бесполезные железки, огненный керосин шипел и потрескивал, растекаясь жидкими ручейками по земле.

С этого момента картина боя резко изменилась. Наша слабосильная батарея, установленная по 2 орудия у Троицкой и Константино-Еленинской церквей, имея великолепный обстрел и прислугу исключительно из офицеров, развила меткий и губительный огонь по многочисленным цепям противника. Тому это определенно не понравилось! Большевики как-то пока не привыкли к такому обхождению. Ведь до этого боя красные всегда могли только обстреливать нас, а сами под ответный огонь артиллерии почти не попадали. То орудий у нас не было, то снарядов!

Пушки казаков после выстрелов откатывались назад, с грохотом подпрыгивая в колее, оставленной собственными колесами, шипели, когда охлаждали дула, а потом снова стреляли, изрыгая клубы дыма, густеющие, как осенний туман. Пот струйками стекал по слоям копоти, запекшейся на лицах наших артиллеристов. Передок одного из броневиков "большевиков" взорвался от прямого попадания, и один из членов экипажа заорал во все легкие, когда от попавшего в живот осколка все его внутренности вывалились наружу, выплеснув кишки, как отходы мясной лавки, прямо на горячую броню. От нашего меткого огня красногвардейцы замялись, в их сердцах угнездился страх, часть из них отхлынула назад, другие приостановились и залегли.

Наблюдающий издалека за боем в бинокль красный командарм Антонов поморщился. Снова провал. Потери были велики. Очень велики. А как все замечательно начиналось… Но радовало его только одно – сегодня противника все равно задавят. Белоказаков должны задавить. Это только самое начало боя…

Глава 11

Мы воспользовались этим минутным затишьем и перегруппировали наши части. Но к противнику с севера, огромными толпами постоянно двигались большие подкрепления и непрестанно вливались в атакующие цепи. Человеческое цунами, построенное, вооруженное и готовое воевать! Когда же мы вас всех перемелем!

Безумец Антонов (этот картофельный дурень опять поставил на карту все, веря лишь в штык, саблю и рукопашную), раздраженный тем, что вынужден был отложить сладкий миг победы из-за нашего упрямого сопротивления, приказал бросить еще больше людей, готовыми умереть по одному только слову своих новомодных гуру, на эту кровавую равнину, под огонь пушек, в ту жуткую мясорубку, под картечь, под обстрел винтовок и пулеметов.

Красные комиссары приказали своей пехоте, сомкнутые ряды которой жаждали мести, двигаться вперед, и огромные толпы людей отвечали на приказ, экзальтированно крича "ура" с бешеной энергией. Ясный солнечный свет мерцал, отраженный тысячами большевистских штыков. Очертания красноармейских колонн заполняли все окрестные поля своими воинственными криками и топотом ног.

Некоторые батальоны были набраны из китайцев- интернационалистов, и их желтокожие офицеры кричали на своем языке, призывая солдат показать всему миру, как храбро умеют сражаться жители Поднебесной. Рядом им в ответ раздавались кличи белобрысых латышских рот. Им откликался ор диких мадьяр: "Хольнуп… хольнупутан!" Это был долгий вой, как у кричащего над жертвой зверя, от которого шевелились волосы на затылке. Он был полон истинного зла и леденил кровь подобно завываниям скребущих монстров или воплям демонов, молящих выпустить их из огненных врат ада. Нашествие народов мира. Ломят массой, гады. Бой начал принимать затяжной характер.

И тогда началась самая страшная бойня… Теперь на нашей стороне уже было преимущество в артиллерии, но численно мы значительно уступали своему противнику. Снаряды визжали, выли, грохотали и убивали. Станковые пулеметы захлебывались, не обращая внимания на перегрев стволов. Да и какая точность тут нужна? Дистанция смешная. Главное – в ту степь бить. Прямо по этой толпе. И как можно чаще, плотнее и гуще. Северная дорога и ее плоские окрестности служила теперь гигантской мясорубкой.

Батальон за батальоном красных шли под плотный огонь повстанцев, и батальон за батальоном погибали на открытом пространстве, но с севера приходили всё новые солдаты, добавляя новые смерти к богатой жатве этого дня. Большевики наступали без какого либо определенного плана, шли беспорядочно, чувствовалось, что они стремятся лобовым ударом сбить нас с железной дороги и очистить себе путь на Ростов. Обдолбались они, что ли? Или, может быть, напились, обкурились опия или сошли с ума. Им даже не пришло в голову предпринять одновременную согласованную атаку со всех сторон.

Казалось, что врагов неисчислимое множество. Куда бы я ни глянул, отовсюду появлялся новый батальон или бригада, присоединяясь к наступлению на город. Когда красные полчища вошли в Хотунок, то на их броневики и "джихадмобили" из окон и чердаков смертельным дождем посыпались коктейли "Молотова" от наших "охотников". Все автомобили противника загорелись и ярко пылали жаркими кострами, пламя ползло по броне и трепетало на ветру, выбрасывая в небо черные клубы дыма.

Полковник Денисов и я находились у Троицкой церкви. Отсюда вся степная равнина, где происходил бой, была видна, как на ладони. Над нами свистело столько пуль, что трудно было понять, стреляют противники в нас прицельно или нет. С севера напирала огромная темная масса, плотная, как сардины в банке, шеренга за шеренгой медленно и неумолимо двигалась к городу.

Враги усиленно умирали. Наши снаряды пробивали колонны, и огонь винтовок и пулеметов, прореживал шеренги красноармейцев, замедляя уже и без того мучительно медленное наступление. От наших метких выстрелов наступающих красноармейцев откидывало назад под ударами пуль, которые могли бы свалить и лошадь. Я видел, как двоих солдат разнесло в ошметки, когда рядом с ними взорвался снаряд, другой пехотинец кричал, лежа с оторванной по бедро ногой. Некоторые раненые пытались нетвердой походкой продолжать движение.

"Ты не сможешь так сделать, Антонов", – думал я, – "ты, ублюдочный сын бесстыжей матери! На этот раз твой фокус не пройдет, и если ты будешь биться своей упрямой красной башкой о крепость из огня и стали, твою армию разнесут на клочки, ты проиграешь войну и никогда больше не увидишь снова Кремль, ты, чертов тупой болотный житель… Мы заставим Вас заплатить за нашу родную землю такую огромную цену, что безумцу Ленину в пору будет схватиться за голову в своем роскошном кремлевском дворце!"

Несколько поредевших батальонов, в бессильном гневе, оставляя после себя кровавый след на молодой примятой траве, потихоньку, со скоростью улитки, переползали ближе к нашим позициям, к неминуемой смерти, и это переползание грозило кончиться полной остановкой, когда всё, что останется от красной армады смешается с Донской землей. Удобрить землю ублюдками, унавозить землю сучьим племенем!

Но резервные колонны красных, что торопились вступить в бой, были огромны, а орудия у обороняющихся немногочисленны, так что великое множество солдат противника неумолимо продолжили свое движение вперед. Нужен был только еще один последний удар – и тогда большевистские орды заполонят наш свободный город. Я понимал, дирижируя силами обороны, пытаясь уловить момент кульминации битвы, что единственная моя ошибка будет фатальной.

Тем не менее, красные колонны приближались. Комиссары гнали их вперед, и кумачовые знамена ярко сияли над ними, покуда они шли торжественным маршем мимо груд своих мертвецов, погибших в предыдущих атаках. Некоторым из солдат большевиков казалось, что они идут на штурм к самым воротам ада, к утробе сатаны, выпускающей дым, плюющейся смертельным пламенем. Новые атакующие кричали на бегу, подбадривая себя и ждущую их в Хотунке красную пехоту перед последним, высшим усилием. Наши раскаленные пулеметы косили цепи красноармейцев как газонокосилка траву на лужайке.

Люди падали под губительным огнем казаков, но еще больше красногвардейцев подходило следом, чтобы непрерывным людским потоком карабкаться по мертвецам и умирающим и драться на трупах. Они шагали сквозь ужас пулеметного огня, винтовочных и орудийных залпов, шагали по их собственным мертвецам – и было так много мертвецов, что казалось, будто оставшиеся в живых утонут в крови, и наши станичники отступали шаг за шагом, между тем как все больше и больше солдат, подходивших с севера, давили сзади и заменяли людей, падавших под убийственными залпами. Солдаты падали, истекали кровью, кричали от боли, но большая часть красноармейцев упорно продолжала бежать вперед, блестя штыками и вопя свой боевой клич. "Большевики" находились уже настолько близко, что я мог разглядеть заляпанные грязью лица врагов, видел, как на фоне черной от гари и пороха кожи блестели белки их глаз, их расстегнутые и выпущенные гимнастерки. Вопреки почти майской жаре, я ощутил, как холодный пот струится у меня по спине. У меня же людей больше не становилось…

Здесь же на площади перед церковью образовалась огромная толпа из любопытных горожан, не обращавших внимание на нестройный хор свистящих пуль, выстрелов, разрывов снарядов и воплей. Все напряженно следили за боем, и должен сказать довольно сильно мешали нам руководить им.

– На всем юге России еще не бывало такой битвы! – захлебываясь от восторга воскликнул какой-то горожанин, в потертом чиновничьем сюртуке и с козлиной бородкой, радуясь как мальчишка. – Дым от залпов такой густой, словно горит целый город! О, что за день нам предстоит увидеть! Что за день!

Примерно часов в 11 утра из отряда полковника Дроздовского к нам прибыл мотоциклист с донесением. Полковник Дроздовский сообщал нам, что главные его силы подходят к хутору Каменобродскому (примерно около перехода от Новочеркасска) и что весь отряд он отдает в наше распоряжение, а броневик и конно-горная батарея под прикрытием эскадрона, уже должны быть у города и что он просит выслать им навстречу проводников. Видно было, что полковник Дроздовский, чутьем военного угадывая важность текущего момента, со всех ног спешил нам на помощь.

Почти одновременно нам стало известно, что "Северная группа" только утром 25-го, то есть с большим и ничем не оправданным опозданием, выступила из станицы Раздорской в направлении Новочеркасска. Я привязал бы целую банду лживых ублюдков из Ставки к дулам пушек и пальнул бы, пальнул бы! И что нам теперь делать?

Между тем, бой у города становился все оживленнее. Красногвардейцы массой все накапливалась в Хотунке, видимо, намереваясь оттуда атаковать город. Дав противнику там собраться, мы перенесла огонь наших орудий на Хотунок. Через несколько минут Хотунок уже горел в разных местах и черные огромные клубы дыма совершенно заволокли строения. Жалкое скопище лачуг в пыль разбивалось нашей артиллерией. Красные, теперь не поддержанные своими орудиями, после бесславной гибели бронепоезда, заколебались. Потери они уже понесли просто огромные. Батальоны сжимались к центру, по мере того как мертвые и раненые покидали шеренги, их колонны рассыпались, пехотинцы прокладывали свои собственные пути через улицы и сады.

Наступал перелом боя. Успех заметно клонился на нашу сторону. Красные батальоны уже забыли про строй: больше у них не было ни шеренг, ни колонн, только группы отчаявшихся людей, которые знали, что их спасение в том, чтобы держаться вместе, пока они совершают свой путь назад, чтобы заново перестроить свои ряды, поредевшие после ужасной утренней атаки. Выучка профессиональных военных побеждала большевистский энтузиазм, и нападение красных сил напролом, при все его сокрушительной силе оказалось совершенно бесполезным.

Атаки большевиков выдыхались. Особой бравады уже не наблюдалось. Ни один новый штурм не смог удержать новые позиции, чтобы позволить свежим силам закрепить достигнутый успех. Красноармейцев отбрасывали снова и снова, и каждая отраженная партизанами атака оставляла на поле боя мертвых и умирающих солдат, лежащих рядами, словно принесенные приливом морские водоросли, обозначая телами крайнюю точку каждой атаки.

Донцы истекали кровью – и дрались. Ругались – и дрались. Молились – и дрались. Знай Антонов свое дело или не хватило бы нашим войскам слепой отваги, вся наша армия полегла бы здесь и сейчас. Но у нас уже заканчивались боеприпасы. Не теряя времени, мы спешно вызвали для атаки противника две резервные конные сотни, стоявшие наготове у арсенала. Это были рослые усатые и чубатые гренадеры: самые сильные мужчины и самые храбрые бойцы, каких только могли собрать в казачьих сотнях. Раскрасневшиеся физиономии станичных парней, запах пота, масла и саржи, скрип седел и позвякивание удил, блеск грозных пик – все это внушало определенные надежды.

Не закрывая огня наших орудий, всадники стали гуськом вдоль домов спускаться вниз. Вниз – в дым, кровь и резню! Им было приказано, собравшись на окраине города, немедленно атаковать уже дрогнувшего противника. Настало время сомкнуть челюсти капкана! Это будет не маневр из учебника, а нечто из арсенала дьявола. Всё может получиться! Кульминация бойни этого долгого дня приближалась.

Только я отдали это приказание, как толпа зевак, стоявшая у церкви, испуганно шарахнулась в стороны. К площади лихо подкатил броневик. Из него молодцевато выскочил стройный щеголеватый офицер и, спросив начальника, подошел ко мне со словами:

– Господин полковник в ваше распоряжение из отряда полковника Дроздовского прибыл, прошу поставить боевую задачу.

– Очень рад, – искренне сказал я, прислушиваясь к ужасному грохоту канонады, уничтожающей Хотунок – вы прибыли как раз во время. Перед вами горящее предместье города – Хотунок. Противник под действием огня наших орудий, начинает его очищать и отходит на север. Конным нашим сотням, которых вы видите спускающимися вниз, приказано, собравшись на окраине города, атаковать красногвардейцев вдоль железной дороги, левее ее. Ваша задача: обогните с правой стороны Хотунок и кладбище, что за ним и преследуйте противника вдоль железной дороги, держась правой ее стороны. Надеюсь, что ваш броневик всюду пройдет беспрепятственно. Вам все понятно? – спросил я.

– Так точно, господин полковник, – ответил офицер и через минуту броневик уже мчался по спуску и своим грохотом ободрял станичников.

И тут враги сломались. Как будто лопнула плотина – вначале назад бросилась стайка людей, за ней следом подался и весь корпус. И, заметьте, этому было самое время. Вскоре я увидел как вселяющий ужас наш броневик, несся вдоль южной окраины Хотунка, беспощадно расстреливая красногвардейцев. Последние, обоссав свои штаны, выскакивали из предместья и, ища спасения, устремлялись на север, где находили смерть свою под ударами нашей конницы, дружно преследовавшей бегущих. Только что здесь шло сражение, а теперь началось беспорядочное бегство. Некоторые "товарищи" попытались дать отпор нашему наступлению, крича своим однополчанам, чтобы держались, но они просто были сметены потоком бегущего большинства.

Немного позднее мое внимание привлекли какие-то новые орудийные выстрелы, раздавшиеся в северо-западном направлении. Опасаясь, что это, быть может, прибыло очередное подкрепление большевикам, я послал офицера выяснить и был весьма приятно обрадован, когда он доложил что это стреляет по врагу долгожданная батарея из отряда полковника Дроздовского. Она заняла у скакового круга позицию и губительным фланговым огнем поддерживала атаку своего прибывшего на поле боя эскадрона, лихо преследующего бегущих "товарищей". Теперь все было кончено, сражение выиграно и можно было перевести дух.

Спустя пару минут исход красных принял массовый характер. На что надеялись эти люди – не ясно. Но, охваченные ужасом и паникой редко отличаются здравомыслием. Тут бы и замкнуть ловушку! Где этот чертов Семилетов? Наконец, далеко на востоке, за степными буграми, показалась казачья лава. То были передовые конные части "Северной группы" полковника Семилетова. Они подходили к полю сражения и с ходу приняли участие в преследовании полностью разгромленного противника. Казаки мчались нога к ноге, стремя к стремени, фаланга стали и лошадиной плоти, нацеленная на то, чтобы сломить любую оборону врага, разнести их в клочья, забить насмерть как скот на бойне. А открытое поле – земля обетованная для кавалеристов, идеальный полигон для резни. Это и была резня. Перед всадниками находилась всего лишь беспорядочно отступающая масса беглецов, а за спиной они оставляли горы трупов и умирающих.

– Трусливые мерзавцы! – заорал я. – Поджали хвост, да? Почему бы вам не остаться и не принять бой, жалкие дворняги?

Все вокруг меня вопили, плясали и хлопали в ладоши, как ученицы, когда тамошняя Пенелопа получает приз за лучшую вышивку. Итак, победа в этой великолепной и кровопролитной битве опять осталась за нами! И победа была сладка, так сладка!

Антонов, приказав шоферу разворачивать автомобиль и уезжать, бледнея от ужаса он смотрел на то, как его пехота, побросав оружие, бежала…. А поле за ней оказалось сплошь завалено трупами. Мечты растаяли как дым. Сражение было проиграно, о чем ему и требовалось доложить в Москву. Да желательно с самыми точными подробностями. Это была катастрофа! Антонов понимал – это провал. Полный. Потому что повторить подобное наступление в обозримом будущем он уже не сможет – для того не было ни сил, ни средств. Кроме помощи от центра, он ведь выгреб все, что было в гарнизонах Донской Советской Республики. По городам и весям теперь сидели чисто символические команды…Да и моральное состояние красных войск было теперь ниже некуда.

Многочисленные распростертые тела красных пришельцев покрывали равнину, провонявшей кровью, гноем, фекалиями и мочой. Некоторые были неподвижны, другие все еще медленно расставались с остатками жизни. Часто трупы представляли собой жуткую кашу из костей, крови, разорванной плоти и почерневшей кожи. Подбитая догоревшая бронетехника уже только слегка дымила. Зловоние смерти было густым как туман. Колеи в глинистой дороге, там, где они были видны между трупами, полностью затоплены кровью, пузыри поднимались и лопались в кровавой воде. После такого поражения большевикам придется не легко. Но ресурсов у них много. На два порядка больше чем у нас. Битва при Хотунке была только началом дела…

Карманы мертвецов обшарили, стянув из них гребни, игральные карты, фляжки, ножи и монеты. Некоторым казаком повезло найти трупы богатых комиссаров– один порадовал трофейщиков тяжелыми часами на цепочке с золотыми безделушками, а другой – кроваво-красным рубином в массивном золотом кольце. Фотографии жен и возлюбленных, родителей и детей были выброшены, потому что победители искали не воспоминания о разбитых привязанностях, а лишь монеты, сигареты, табак, золото и серебро, хорошие ботинки, сапоги, рубашки, ремни, пряжки, оружие и патроны. Черные вороны с растрепанными крыльями слетелись вниз и принялись терзать мертвую плоть своими крепкими клювами.

Глава 12

Как всем известно, у победы всегда множество отцов, лишь поражение – сирота. А у нас на роль творцов победы конкуренция была чрезвычайная. Походный Атаман при сем присутствовал? Значит налицо его гениальное руководство. Дроздовский успел принять участие в деле своими передовыми частями? Теперь я отовсюду слышу будто бы полковник Дроздовский лично "освободил Новочеркасск" или "спас столицу Дона" и тому подобное. Семилетов поспел подойти к шапочному разбору? Теперь он всех уверяет что победа – его рук дело и никак иначе. Кстати, Семилетов уже генерал, ему этот чин присвоили еще за "взятие Новочеркасска", хотя тогда он по своему обыкновению пребывал на отдыхе в глубоком тылу и в деле никак не отметился.

Денисов тоже уже готовится стать генералом, (как и Сидорин), в отличие от меня. И даже в полете переобувшийся герой далекого тыла, рядом не стоявший с битвой тоже уже почти генерал Быкадоров везде хвастается, что лично им был разработан конгениальный план всей операции. И даже немцы утверждают, что как-то причастны к нашей победе. А я так, просто соприсутствовал. Но мне с такими политическими зубрами конкуренцию не выдержать. Кто я и кто они? Возможно, я и слишком язвителен, но все же замечу: стоит только смолкнуть последнему выстрелу, как, точно по мановению волшебной палочки, появляются целые толпы подобных героев. Не имея внятных обязанностей, они гогочут в тонах фортиссимо, тибрят спирт для своих «коктейлей», и воняют лосьоном для волос.

А твоя судьба печальна. Одержишь победу (для нас это, знаете ли, обычное дело) и эти мудрилы даже не вспомнят о не прибывших подкреплениях и отсутствующих госпиталях, об испорченных рационах и паршивой обуви, как и о командирах, не знающих где у пушки дуло и больше пригодных носить горшки в уборную. Проиграешь – только обо всем этом и будут толковать. Не сумел и не обеспечил. Поговаривали даже, что я получу один из этих модных Крестов Святого Георгия (оно того стоило), но мне кажется, что Попов и Семилетов – эти завистливые ублюдки – уже разделили все награды между собой.

По окончании боя, я поспешил вернутся в штаб, чтобы сделать ряд спешных распоряжений. В числе их, для успокоения населения города, мной было выпущено к 20 часам 25-го апреля нижеследующее объявление:

"Красногвардейцы, наступавшие на Новочеркасск с севера и отбитые 23 и 24 апреля, сегодня, с утра 25 апреля, вновь собравши значительные силы, решили во что бы то ни стало захватить город. Положение красногвардейцев безвыходное, ибо в направлении на Сулин наступают Украинцы с поднявшимися на защиту Дона казаками и большевистским частям оставался один выход – завладеть Новочеркасском и постараться пробиться на присоединение к своим, доживающим последний день, в г. Ростове.

С утра 25-го апреля большевики, под прикрытием бронированного поезда повели энергичное наступление. Это наступление красногвардейцев, припертых к стене, первоначально имело некоторый успех, и наши части, измученные непрерывными боями, немного поддались назад. Но поддержанные сильным и метким нашим артиллерийским огнем, наши пехотные цепи, оправившись и получив подкрепления, сами перешли в наступление. Навстречу бронированному поезду, послано два наших поезда, уничтоживших врага.

По шляху направлен броневик из отряда полковника Дроздовского, который расстреливал бегущих красных. Противник дрогнул и обратился в бегство. Наши конные сотни бросились его преследовать. В это время около 14 часов дня появилась на нашем правом фланге колонна полковника Семилетова, которая увидя наш успех, бросилась наперерез красной гвардии на Персияновку. На нашем левом фланге энергично действовал эскадрон с горными орудиями отряда полковника Дроздовского. Поражали своей смелостью четыре казака – смельчака Новочеркасской конной сотни, которые отделившись далеко вперед от сотни, беспрерывно рубили убегавших большевиков. Преследование продолжается. Население может быть спокойно и верить, что большевики больше в город не вступят. Командующий Южной группой п. Денисов. Начальник штаба п. Поляков".

Вечером 25-го апреля офицерские части полковника Дроздовского вступили в Новочеркасск и тем самым еще более уверили обывателя в безопасности, а 27-го апреля у нас состоялся большой парад войск, освободивших город. Теперь столица Дона была надежно обеспечена. Наши конные части безостановочно преследовали бегущих красногвардейцев километров на 20, а подошедшая пехота прочно закрепила положение.

В этот же день вечером было получено донесение от полковника Туроверова, обороняющего станицу Аксайскую. Он сообщал, что его отряд одновременно с немцами вступил в г. Ростов. Последнее обстоятельство дало право Донскому Правительству предъявить немцам свои притязания. Не фиг, тут себя хозяевами чувствовать. Оно настояло на том, чтобы в Ростов был поставлен наш гарнизон, назначен комендант, а затем и градоначальник и поровну поделена военная добыча. Назначением своего градоначальника мы стремились подчеркнуть немцам наше желание быть у себя хозяевами, а в населении укрепить сознание, что занятие Ростова германцами не может рассматриваться, как оккупация.

Но не тут то было! Радость нашей победы была омрачена другим донесением. Оказалось, что передовые части германцев были выброшены далеко вперед, к городу Батайску и станицам Ольгинской и Аксайской, а сторожевое немецкое охранение с огромным количеством технических средств, полукольцом охватило Новочеркасск с юга в расстоянии 12 километров от города. Когда же это все кончится? "Красные пришли – грабят, белые пришли – грабят. Куда крестьянину податься?"

Вот та крайне запутанная политическая и военная обстановка, в которой очутились Донская власть и военное командование, освободив и обеспечив от большевиков Новочеркасск и имея впереди ближайшую задачу закрепить положение и восстановить нормальную жизнь в городе и его окрестностях. Что касается Добровольческой армии, в сущности, небольшого отряда добровольцев, то он не представлял тогда никакой серьезной вооруженной силы, расположился в нашем мирном Задонье, радуясь наступившему отдыху, после тяжелого похода.

Как при создавшихся условиях нужно было отнестись к немцам? Расценивать их нашими врагами, по меньшей мере, было бы наивно. Воевать с ними даже если бы мы захотели, то не смогли бы. Даже большевики, сильнейшие нас во много раз, потерпели от своих бывших союзников, разгромное поражение, так куда нам пытаться. Ведь нельзя же было не учитывать, что одного немецкого полка, богато снабженного тяжелой артиллерией, броневыми машинами и пулеметами, было бы вполне достаточно, чтобы в короткий срок уничтожить, как наши слабые казачьи отряды, так и добровольческую армию, представлявшую тогда кучку измученных людей, при большом обозе раненых и больных.

Придавать серьезное значение тому факту, будто бы наличие Добровольческой армии внушает германскому командованию большие опасения, конечно, не приходилось. Нельзя было предполагать и того, что немцы избегают открыто ее преследовать, боясь возможных осложнений в казачьих областях, что затруднило он им выполнение их плана по выкачиванию продовольствия из оккупированного ими района. Существовало еще и такое мнение: будто бы немцев пугает возможность образования "восточного фронта" в России и потому они настойчиво ищут путей сближения с казаками и Добровольческой армией.

На самом деле ни то, ни другое далеко не отвечало истинному положению дел. Едва ли можно сомневаться, что через свою разведку немцы были прекрасно осведомлены о настроении казачества. Они знали, что казаки после стольких лет беспрерывных войн страстно желали только одного: скорее сбросить большевистское ярмо и заняться мирным трудом. Знали немцы, конечно, и то, что Добровольческая армия никакой реальной силы собой не представляет и, следовательно, не может быть для них серьезной угрозой.

Мало того, немцы были уверены, что против них Донское войско воевать не будет. Я не знаю, как бы теоретически поступили кубанцы, но будучи в курсе настроения донцов, смело могу утверждать, что о защите казаками Добровольческой армии, в случае ее столкновения с германцами, не могло быть и речи. Вся же Кубань, тогда была еще под большевиками, так что завиральные теории мы рассматривать не будем. Что есть, то есть. У нас маленький островок от Аксайской до Шахт, и кое-что на севере области и в Задонье. Сил самый мизер, вот от этого мы и будем отталкиваться.

Вопрос осуществления "восточного фронта", по-моему, был лишь "мечтой идиота" и мечтой далекого будущего. Требовалось раньше сломить восточный фронт большевиков, насадить в России хотя бы приблизительный порядок и только после этого, можно было утешать себя мыслью образования фронта против германцев. Наконец, надо помнить, что оккупация немцев на казачьи области не распространилась за исключением Таганрогского округа Донской области (к тому же вскоре по настоянию Донского Правительства он ими был очищен), значит, не могло быть тех причин и последствий, каковые обычно вызывает оккупация, приводя к взаимной ненависти между оккупируемым населением и оккупирующими войсками. Смысл нам воевать с немцами?

Серьезного значения заслуживает и отношение "серой" необразованной казачьей массы к немцам. Участники текущих событий прекрасно понимали, что сознание "непротивления" германцам и желание облокотится на них в своей борьбе с большевиками, глубоко проникло в казачьи низы. Всякую мысль о борьбе с немцами простые казаки считали совершенно абсурдной и дикой. Были случаи, когда они сами по собственной инициативе, искали сближения с германцами, видя в них неожиданного и могущественного союзника в их неравной борьбе с большевиками. Наконец, русская интеллигенция, освобожденная германцами от красного террора, горячо приветствовала немцев, как своих освободителей.

Как ни было больно, а приходилось с горечью признавать, что такая почетная роль выпала на долю недавних наших врагов. Вот какова была реальная обстановка и соотношение сил на юге весной 1918 года. Поэтому было бы грубой и роковой ошибкой со стороны руководителей казачьего движения, не считаться с нею, а также и с психологией казачества и идти всему наперекор. Подогревать чувства ненависти к немцам, значило бы рубить тот сук, на котором мы сидели сами.

Не покончив с большевиками, ввязываться, да еще с негодными средствами, в борьбу с немцами, значило бы без всякой надежды на успех бесцельно залить казачьей кровью Донскую землю и снова бросить казачество в объятия злобной Советской власти. И как ни странно, но этого не могли, или вернее, упорно не хотели понять тупоумные и малоответственные круги Добровольческой армии, состоящей из разорившихся буфетчиков и сынков лакеев. Они отстаивали иную точку зрения, громкими воплями распугивая мух на своих собраниях. Мне чертовски неприятно говорить о таких вещах, но, к сожалению, это правда.

Положение добровольцев по сравнению с нами, конечно, было несравнимо легче. Бродяги, ни кола, ни двора, ни имущества. Они не были связаны с территорией, как мы. В крайнем случае, Добровольческая армия могла просто убежать от немцев на Волгу, в Астраханские степи или еще в какое-либо иное место. Казаки же, в массе, никуда от своих куреней уходить не желали. Они стремились только спасти свое добро и с помощью кого угодно избавиться от злобствующих красных пришельцев. К тому же не имели Добровольцы и непосредственного соприкосновения с немцами, а перед нами всего в 12 километрах стояли тяжелые орудия германцев, направленные на столицу Дона – Новочеркасск, которые каждую минуту могли заговорить и заговорить очень убедительно и красноречиво.

В общем, отношение кругов бродячей Добровольческой армии, которую мы милостиво приютили у себя на Дону из гуманитарных побуждений, к немцам, вылилось тогда в весьма странную форму. Командование этой армии, прикрываясь нашими деловыми взаимоотношениями с германцами, всячески разжигало ненависть к немцам, а порой даже грозило им. Все это, естественно, вызывало и удивление и недоумение и прежде всего у немцев.

А в то же время, придурошное добровольческое командование Деникина считало вполне нормальным, получать от нас военное снаряжение, хотя заведомо знало, что все это немецкое и, кроме того, что оно получено нами только благодаря добрым отношениям, установившимся у нас с немцами. Вспоминаю, как часто при разговорах по телефонному аппарату с начальником штаба Добровольческой армии генералом Романовским, последний на мое заявление, что в данный момент мы сами ощущаем огромный недостаток в снарядах и патронах, тупо говорил мне:

– Но вы же можете в любой момент все необходимое получить от немцев.

– Ну, так и Вы можете! – отвечал я этому слабоумному балбесу. – Пушки и снаряды! – воскликнул я, закипая от ярости, будучи уже на грани бешенства. – Разве Дон не давал вам все это? Оружие, продовольствие и огромные пушки – такой армии еще не видел юг России! И что вы сделали с ними? Продукты вы съели, а красные забрали ваши большие пушки и оружие, которое вы побросали, убегая, как перепуганные мыши – и от кого? От кучки мусорщиков и городских сумасшедших!

В любой нормальной стране его либо тюкнули бы по голове, либо сделали профессором университета. И кто меня окружает? Идиот на идиоте сидит и идиотом погоняет! У ужа – ужата, а у ежа – ежата. И главное, немцы ничего просто так не дают, за все денег требуют, да не бумажных, а валюту или стратегическое сырье, а эти "красавцы"- голодранцы приспособились жить на широкую ногу за наш счет!

Добро бы еще была эта валюта и сырье, а то у нас шаром покати. Золото из Новочеркасска большевики украли, из Ростова большей частью тоже, остаток имеет своих хозяев и кроме того на него у меня есть виды. Урожай прошлого года большевики тоже постарались вывезти различным "голодающим неграм Африки". До нового урожая еще жить да жить. Да и будет ли он, если казаки почти все на фронте и рабочих рук отчаянно не хватает. Так что и у нас приближается финансовый кризис.

Благодаря подобным обстоятельствам создавалось странное положение, какие в жизненном обиходе можно было бы охарактеризовать такими словами: добровольческие круги хотели, как вышедшая в тираж проститутка, и невинность соблюсти и капитал приобрести.

Устами своего слабоумного начальника штаба Добровольческая армия говорила, что она отлично понимает обстановку и признает, что при известном контакте с немцами только от них можно получить все средства, необходимые для успешно борьбы с большевиками.

Но поступать сама так уклонялась, предоставляя весь труд упрашивать немцев нам, больше всего заботясь о сохранении принципа верности нашим бывшим вероломным союзникам, того принципа который горячо культивировался в ставке Добровольческой армии, часто даже и в ущерб интересам самой России.

В общем, сплошная Деникинщина головного мозга! Этот мерзавец все просрет и будет утверждать, что он не виноват. А кто виноват? Стрелочник? Или водитель автобуса? Хитришь, тварь!

Было бы еще полбеды, если бы все это происходило без ненужного шума и вредной кичливости. К сожалению. вынужденный и безусловно необходимый наш контакт с немцами, служил предметом самых яростных нападков на Донское командование придурошных руководителей Добровольческой армии. И сколько я не намекал Деникину, что прежде чем свой поганый рот отрывать, то неплохо бы вернуть в Донской бюджет полученные добровольцами ранее деньги, все бесполезно. А мне известно только что за один раз этими мошенниками было получено из Ростовского госбанка 15 миллионов рублей из наших денег. Этот же клоун делал вид, что это долги покойного Корнилова. А может Януковича? Да за такие шутки тебе по суду предстоит сидеть до конца жизни! Ничего не знаю, пусть за тебя Англия или Франция платит, за голодранца. Если взял – положи обратно и не дерзи!

Кроме того, отношение немцев к своим бывшим союзникам – большевикам было тогда довольно неопределенное. В их действиях временами проглядывала какая-то неуверенность и осторожность, что порождало слухи о том, будто бы немцы одной рукой освобождают Украину, а другой продолжают всемерно помогать большевикам. Возможно, что такие колебания происходили "в верхах", в главной германской квартире, еще не установившей окончательно курса своей политики по отношению к Советской власти после подписания Бресткого мира.

Однако, представители немецкого командования на Дону, с которыми мне проходилось иметь дело (один из них рассказал мне, что «дис-сиплина – есть карашо»), не только недружелюбно, но явно враждебно относились к большевикам. Они просто считали их бунтовщиками-разбойниками, подлежащими беспощадному усмиренью самими крайними мерами. Военное германское командование охотно шло нам навстречу во всем том, что касалось непосредственно борьбы с большевиками.

Как тогда, так и теперь у меня нет сомнения, что возьми бараны-руководители Добровольческой армии иной курс в отношении немцев, нам бы совместными усилиями при помощи германцев, быстро удалось использовать богатейшие запасы Украины и Румынского фронта, в короткий срок создать настоящие армии, какие, двинутые вглубь России, легко бы справились с большевиками, не имевшими тогда, как известно, никакой организованной надежной силы. Нет, этот предатель Деникин, кусок вонючего крысиного дерьма, предпочитал втихомолку работать на большевиков, строя нам в этом препоны.

А вероломные союзники победители не посмели бы за это бросить нам упрек и считались бы с совершившимся уже фактом. Не пришлось бы нам и особенно Добровольческой армии "базироваться" на большевиках и жить на то, что отбивалось у последних, платя за это чрезвычайно дорого, ценой человеческой крови. Но верхи Добровольческой армии предпочитали за снаряды и патроны платить жизнью лучших представителей нашего офицерского корпуса, нежели "унизиться" до непосредственных переговоров с немецким командованием, в результате которых могло быть обильное снабжение Добровольческой армии всеми предметами техники и военного снаряжения.

К сожалению, жили предрассудками. Руководились больше сердцем, нежели здравым рассудком, не понимая, что наносят ущерб не только себе, но и нам, стоявшим на иной точке зрения. В общем, тупые бараны! Правильно ваши друзья красные Вас потом к стенке поставят. Я и сам бы Вас, предателей России, расстрелять не отказался! Сами эмигрировали, а нас подставили под красные молотки! А нас раздавят, как спелый виноград.

Донская же власть поглубже спрятала свои личные чувства симпатий и антипатий к немцам. Она руководилась исключительно пользой делу, всемерно стремясь использовать германцев в целях успешного завершения нашей борьбы с большевиками.

Для выяснения причин появления немецких частей на территории Войска Донского и дальнейших намерений Германского командования Временным Донским Правительством 27 апреля была отправлена в г. Ростов делегация. Ее очень любезно принял там начальник штаба 1-го армейского германского корпуса и заверил ее в лояльности германцев в отношении Войска Донского, обещая в ближайшие дни очистить станицы Ольгинскую и Аксайскую и увести оттуда германские части.

Вместе с тем он рекомендовал нашей делегации отправиться в г. Киев в главную квартиру германской армии, оккупировавшей Украину, чтобы там, на месте, выяснить и закрепить дальнейшие намерения высшего немецкого командования и закрепить добрососедские взаимоотношения. Это пожелание нами было выполнено и 30-го апреля Донское посольство в составе 4-х человек под руководством любимца "пароходного атамана" свежеиспеченного генерала Сидорина, с одобрения уже собравшегося "Круга Спасения Дона", отправилось в Киев.

К этому времени общая военная обстановка была для нас благоприятной. Освобождение столицы Дона, облетев Донскую землю, всюду подняло дух казаков и послужило толчком к новым восстаниям, 17-го апреля казачьим отрядом у Белой Калитвы был отбит у красногвардейцев целый поезд с боевыми припасами (около 5 тыс. артиллерийских снарядов и 600 тыс. ружейных патронов). Несколько раньше Мигулинцы одержали блестящую победу над очередной огромной красногвардейской группой, вторгнувшейся с севера в пределы Верхне-Донецкого округа, причем победителям достались громадные трофеи (3 000 пленных (!!!!), 28 орудий (!!!!), около 3 000 снарядов, 74 пулемета, и более 2 000 винтовок). О да! Выгодная война – это очень хорошо! Это просто Клондайк! Главное – не проигрывать и громить врага малыми силами. Прямо-таки манящая перспектива.

Одновременно стало нам известно, что Гундоровцы, Митякинцы и Луганцы, которые изнемогая в неравной борьбе с большевиками, пригласили немцев помочь им, и части германского корпуса Фон-Кнерцера вошли в Донецкий округ и заняли Каменскую, Усть-Белокалитвенскую станицы и часть линии юго-восточной железной дороги.

К этому же времени Добровольческая армия вернулась из похода в свою колыбель под защиту Дона, расположившись в районе станицу Мечетенской. Свыше двух месяцев, окруженные слепой злобой и предательством шли добровольцы по Кубани, бесчисленными могилами павших героев, усыпая свой крестный путь. Половина добровольцев и генерал Корнилов легли под Екатеринодаром. Силы с каждым днем таяли, а число раненых и больных возрастало. Отряд добровольцев представлял тогда, в сущности, прикрытие огромного обоза с ранеными и больными. Условия похода стали еще тяжелее. В командовании росло сознание, что рисковать дальше бесполезно, что единственной надеждой на спасение может быть Кубань.

Но казаки кубанцы еще спали. Еще крепко действовал на них большевистский дурман. Надо было уклоняться от боя, чтобы сохранить силы отряда и выиграть время. И потянулись серые, холодные, без просвета и надежды дни. Участники похода не скрывали от меня, что временами в их сердце уже закрадывалось сомнение в благополучном исходе похода, и постепенно гасла вера в успех начатого дела. И вот тогда-то неожиданно блеснул светлый луч у "страдальцев". В станицу Успенскую прибыл разъезд казаков Егорлычан. Они заявили, что Дон восстал и сбросил ненавистные советские оковы!

Велика и радостна была эта весть. Участник Корниловского похода генерал А. Богаевский 3-го февраля 1919 года в речи, произнесенной им на заседании Большого Войскового Круга, так характеризовал этот момент:

"Я никогда не забуду того счастливого момента, когда 17 казаков Егорлыцкой станицы принесли весть, что казаки-донцы поднялись".

А генерал Деникин в этот же день сказал Кругу:

"В феврале я с тяжелым чувством покидал Донскую землю, в апреле я с великой радостью узнал, что Дон очнулся от наваждения и встал на защиту поруганной свободы своей".

Все это хорошо, но вот я тремя десятками людей бил большевиков в труху, а ты горе-генерал, бестолочь Деникин только и можешь, что от них трусливо бегать! Как ты генеральские погоны получил? За взятку? Или тебе их на день Рождения подарили?

Один юнкер, из числа Добровольцев-Деникинцев так мне описал свои чувства в день 12-го апреля:

– Ура. Донцы восстали. Мы скачем прямо на север, опять милое Задонье, Егорлык, Мечетка, Кагальник, Олъгинская, а там и Новочеркасск. Душа ликует; и в топоте конницы и в скрипе сотен телег и в вое телеграфной проволоки – одна и та же песня: "Всколыхнулся, взволновался Православный, Тихий Дон…"

"Ага, – подумал я – "Вы, значит, скачите, ликуете, дурью маетесь, а нас тогда в Заплавах большевики приготовились резать, огромную вооруженную орду нагнали, и помощи никакой не было. Отбивайтесь, как хотите или умирайте."

Судя по всему, я уже просто истощил запасы моего удивления человеческой наглостью.

Но восторженный юнкер, кажется, его фамилия была Львов, не замечал мой скептицизм и все еще не унимался:

– И это чувство, – продолжал витать в облаках Н. Н. Львов, хрипя, как больной пудель – что мы не одни, что с нами подымаются казаки, так радостно волновало после того, как постепенно приходилось задумываться, нужны ли мы кому-либо!

Что тут можно сказать? Свинья, она и в Африке свинья. И даже в Добровольческой армии. Проклятье человека с заячьей кровью в том, что он шарахается от любой тени, воображает опасности, там, где их и в помине нет.

Но все же, неоспоримо, что известие о восстании донцов явилось психологическим фактором огромной важности. Не поднимись донцы, судьба неуклюжей Добровольческой армии, надо полагать, была бы иная. Сгинула она сразу бы! Весть о восстании на Дону, я бы сказал, воскресила добровольцев, зажгла в их сердцах яркую надежду в спасение и крепкую веру в светлое будущее. Тем более, что абсолютно все сражения пришлись на нашу долю!

И радостно потянулись в Задонье к гостеприимному Дону, исхудалые оборванные, раненые и больные добровольцы. Дон радушно принял "дорогих пришельцев". Освободил их от раненых и больных, разместив таковых по городам и станицам, снабдил их продовольствием, "братски" деля с ними свои скудные запасы вооружения, патроны и снаряды.

До половины июня красные в Задонье не проявляли особой активности и Добровольческая армия могла спокойно отдохнуть, пополниться, подремонтироваться, с тем, чтобы обновленной на досуге вновь вступить в бой "за восстановление Единой и Неделимой России". Великолепно! Нам бы так! Мы тут каждый день сражаемся, жилы рвем, а они себе санаторий в тылу за наш счет себе устроили! И на фронт калачом их не заманишь!

От нас же текущая обстановка повелительно требовала полного напряжения всех сил. Отдыхать совсем не приходилось. С юга и запада столицу Дона прочно обеспечивали немецкие и наши части, на востоке – в низовьях Дона, казаки продолжали ликвидировать бродячие шайки красных, но на севере, в расстоянии всего двух переходов от Новочеркасска, еще держался грозный оплот большевиков – город Александровск-Грушевский, служа источником неисчерпаемых резервов красных, осевших на ближайших подступах к городу с этой стороны.

Поэтому, решено было, в первую очередь, овладеть г. Александровск-Грушевским. С этой целью, под командой полковника А. Фицхелаурова, был образован сводный отряд в составе: 6 пеших и 2 конных полков при 7 орудиях и 16 пулеметах. Предварительно завладев подступами и заняв ночью исходное положение, полковник Фицхелауров, утром 26 апреля с боем, наконец, овладел г. Александровск-Грушевский и затем, энергично продолжая свое наступление, очистил от большевиков и весь угольный район, чем прочно обеспечил столицу Дона с севера. Пехота этих побитых красных скоморохов уже сверкала пятками.

Что касается работы штаба "Южной Группы" в эти дни, то она протекала в тяжелых и чрезвычайно ненормальных условиях. Цирк с конями продолжался! Номинально существовал высший штаб Походного Атамана, приехавший в Новочеркасск 26 апреля, но фактически он не работал. Начальник этого штаба генерал Сидорин все время отсутствовал на рабочем месте (как обычно погрузился в нирвану в результате непрерывного поглощения дрянного самогона, называющегося "уховерт" по рублю царскими за четверть ведра, чтоб он от него ослеп) и его заменял генерал Денисов. Последнему приходилось много времени уделять, как Походному Атаману, так и Временному Донскому Правительству, занятому тогда подготовкой созыва Круга и вопросом будущего Донского Атамана. Тяжела ты доля политика! Задницы начальственные вылизывать!

Поэтому вся работа по военным операциям, а также и решение военно-административных вопросов, фактически, легла всецело на меня. Офицеров генерального штаба у меня в штабе не было ни одного. Между тем, было много больших, сложных и спешных вопросов. В общем – мороки хватало, особенно в силу того, что все приходилось контролировать и направлять лично. Нормальному течению работы больше всего мешала неопределенность положения частей "Северной Группы" и оппозиционное настроение ее главы, помойной крысы – генерала Семилетова. То еще веселье выходило.

В это время ответственным лицом за операции и за порядок в городе был я. Однако, распоряжаться частями "Северной Группы", я мог каждый раз, только с особого разрешения Походного Атамана. Мало того, последнему нередко долго приходилось "уговаривать" бездарного генерала Семилетова согласиться на использование мною той или иной части из "Северной Группы". А обстановка зачастую требовала принятия самых экстренных мер, что при создавшихся условиях выполнить было немыслимо.

Глава 13

Наряду с подобным наплевательским отношением к делу, в сознании офицерского состава "Северной Группы", посеянное руководителями Степного похода идиотское деление офицеров на "честно исполнивших свой долг" и "преступников", оставшихся в Новочеркасске 12-го февраля, дало пышные всходы. Оно вызвало у них не только высокомерное отношение к другим офицерам – неучастникам Степного похода, но зачастую и ложное понимание даже основ воинской дисциплины.

Мне часто приходилось тратить драгоценное время еще и на борьбу с этим злом, чтобы совершенно его искоренить. Укажу, хотя бы только на один случай, характеризующий нравы этого времени. Мне по телефону сообщили, что в районе Персияновки (в тылу наших войск) взбунтовалось иногороднее население. Надо было срочно принять энергичные меры. Свободных войск, за исключением двух конных сотен партизан из "Северной Группы", которые уже несколько дней отдыхали в городе, у меня не было. Ни Походного Атамана, ни генерала Денисова в тот момент я отыскать не мог. Терять времени нельзя было. Промедление смерти подобно!

Тогда я самостоятельно решил на подавление восстания выслать одну сотню и приказал ее командира вызвать ко мне. Вскоре ко мне явился довольно развязного вида сотник. На его лице уже были видны признаки явного недовольства, что его "потревожили" на отдыхе. Я объяснил ему текущую обстановку и дал боевую задачу. После этого, я ожидал обычного ответа: "слушаюсь". Но вместо этого, сотник разразился длинными разглагольствованиями, вроде того, что я в походе не участвовал и потому не знаю, что они пережили, как измучились, (хотя его сытое, лоснящееся лицо говорило как раз обратное), что за их "геройство" они заслужили законный отдых и что теперь другие должны бороться, и тому подобное. Дебил есть дебил!

Я выслушал его, умышленно не прерывая, а затем позвал адъютанта подъесаула П. Грекова и, смотря на часы, сказал последнему:

– Я сейчас приказал сотнику через три четверти часа вместе с его сотней быть у штаба в полной боевой готовности. За исполнением моего приказания вы проследите, отправившись вместе с ним.

Затем, обратившись к сотнику, я добавил (при этом мои зубы оскалились, как у готовой к броску кобры):

– Предупреждаю вас, что если мое приказание не будет немедленно и точно выполнено, то я вас арестую и предам военно-полевому суду. При этом ручаюсь, что приговор суда будет приведен в исполнение сегодня же и ранее, чем могут последовать какие-либо вмешательства и заступничества. Мои китайцы соскучились по делу. Я жду сотню ровно через три четверти часа.

Точно в назначенное время сотня прибыла и представилась мне в отличном порядке. Ободрив людей и объяснив им задачу, я немедленно отправил сотню по назначению. Удобно иметь собственную расстрельную команду из китайцев! Они мало говорили, зато исполняли свое дело с быстротой и эффективностью, которые заставили бы устыдиться даже злобных негритосов.

Этот примечательный случай, конечно, не остался тайной. Со стороны штаба "Пароходного Атамана", он вызвал разнообразные комментарии и резкое осуждение моей суровой решительности. Только генерал Денисов поддержал меня и вполне одобрил мои действия, отлично понимая, что в переживаемое суровое время, надо всегда действовать решительно. В дело, как и нужно было ожидать, вмешался и этот дурень – генерал Семилетов. Он вызвал меня к телефону и начал упрекать в превышении власти и беззаконных действиях.

При этом, обратите внимание, жирное пятно на своей карьере в виде тысяч казаков, положенных при Шахтах, этот бесталанный шут замечать не хотел. Этот человек – остолоп! Да, и плохой генерал, что еще хуже. Несколько раз за нашу кампанию я ловил себя на мысли: вот было бы здорово, попади он в переделку, где ему всадят пулю между ног, вышибив тем самым мозги – но этот друг, эпический болван, похоже, не горел желанием заходить так далеко и старался всегда опоздать на бой. Наш галантный генерал раз и навсегда сделал себе прививку от всех рисков сражения. Смех смехом, но даже меня пугает скорость с которой этот ловкач растет в чинах. В конце января я знавал его еще подполковником, потом он два месяца бегал по глухим степям, еще два сидел у нас в тылу, не сделав ничего замечательного, но благодаря своим личным связям уже дорос до генерала. Страшно представить что будет еще через полгода, фельдмаршала Семилетову с его аппетитами явно будет маловато.

Возмущенный его идиотским тоном и неуместным вмешательством в вопросы, в которых он понимает как коза в апельсинах (успехов свежеиспеченного генерала хватило только на то, чтобы наградить сифилисом свою жену), я категорически ему отрезал, чтобы тот заткнулся:

-- Вашему превосходительству хорошо известно, что военными операциями сейчас руковожу я, и я же отвечаю за спокойствие в городе, используя для этого все наличные средства. Все, что препятствует или умышленно не желает способствовать этому, беспощадно устраняю, и впредь буду устранять, игнорируя юридические тонкости. За свои действия, в каждую минуту, готов дать ответ Донскому Правительству. Если же моя работа признается неудовлетворительной генералом Денисовым, то я могу передать ее другому лицу по его указанию. Но пока я занимаю эту должность, я буду ослушников карать по всей строгости законов военного времени, не считаясь ни с чинами, ни с положением, и предупреждаю, что никакие интервенции и вмешательства тут не помогут.

– Доказательством моих слов – добавил я – служит гауптвахта, где сидит не один десяток расхлебанных офицеров, в том числе и "степняков", а часть из них ожидает решения суда. Вместе с тем, не могу не высказать вам своего удивления, что вместо того, чтобы своим авторитетом поддержать среди офицеров дисциплину, вы способствуете ее расшатыванию. Перестаньте строить из себя идиота.

На этом наш разговор немедленно прекратился. Ну, чем я вам не профессор международных дел? Само собой разумеется, что после этого, я был причислен к лику заклятых врагов главарей Степного похода, что, откровенно говоря, меня нисколько не огорчало. Ладно, плевать! Наоборот, меня сильно радовало другое. Я видел, что наши решительные действия для поднятия дисциплины, начали давать хорошие результаты: офицеры подтянулись и большинство "степняков", отрезвившись от привитых им идей, стали отличными офицерами, запечатлев своей кровью любовь к Донскому краю.

Но все же я стал подумывать "об отпуске". Не могу же я один на своих плечах все Гражданскую войну вытягивать, пока разные идиоты без забот, без хлопот и без сражений, резвятся не напрягаясь. Почти вся борьба с большевиками на юге лежит сейчас на моих плечах, я зашиваюсь, не знаю покоя ни днем, ни ночью, устал до смерти и почти не сплю.

Надо потихоньку готовится к походу за платиной на Урал. Немцы в частных разговорах у меня обещали ее оторвать с руками, сколько бы я не привез и за огромные деньги. А ехать придется самому. Туда необходимо везти золото, оттуда платину, причем все в тоннах. Если что, то обеспечишь себя на всю жизнь, еще и детям достанется и детям их детей. (Какой-то тупой умник заметил, что слово «если» – одно из самых великих в языке). Никого со стороны я послать не могу, тут и святой соблазнится. Но хотелось бы перед уходом взять Царицын, чтобы было удобно стартовать вверх по Волге, а во-вторых, надо найти еще золото, чтобы пустым не ездить. Так что придется дотерпеть царствование этих идиотов, и познакомится с генералом П. Красновым. А вот после этого мы и определимся, как действовать дальше.

В принципе Царицын я возьму. Надолго едва ли получится, но на день или два, почему бы и нет? Вон те же банды батьки Махно приморский Мариуполь брали целых семь раз. Набежал, пограбил и убежал. А мне нужно нормально отплыть, выбрать себе хороший небольшой, но быстрый пароход, погрузить ценный груз с надежной охраной. На обратном пути будет легче. Можно пристать к берегу, бросить пароход, переложить груз в телеги или во вьюки лошадей и ломануть напрямик. Платины будет в два раза меньше золота, так что будет намного легче. Пусть 0,5 или 1 тн груза – это всего десять- двадцать вьючных лошадей или штук шесть подвод. Высадится южнее Камышина, да на Иловлю, потом на Дон. А местные дегенераты в Новочеркасске пусть пока без меня попрыгают, репу почешут!

Так что я начал потихоньку действовать в заданном направлении. Начал издалека.

Якобы, в связи с общей обстановкой, давно созрел вопрос о создании прочной власти на Дону и в первую очередь необходимость созыва Войскового Круга. Этот вопрос нашим Временным Донским Правительством был детально разработан еще в Заплавах. Будущему Кругу решено было присвоить наименование "Круга Спасения Дона". По этому поводу встрепенувшееся Временное Донское Правительство немедленно обратилось к населению со следующим горячим призывом:

"Граждане. Со времени захвата власти в Донской области большевиками и их управления на принципе диктатуры пролетариата вылившейся в уродливые формы хозяйничанья отдельных лиц – органы управления Войсковой власти в корне были разрушены.

Когда же, трудовое казачество, сознав ложь и предательство большевистской власти, подняло знамя восстания, свергло советскую власть, заняв город Новочеркасск, то оно оказалось без органа центрального управления, могущего бы взять в свои руки планомерное проведение святого дела освобождения Родного Края и восстановления нарушенной деятельности правительственных учреждений.

Эта власть и была образована 2-го апреля (старого стиля) из представителей дружин, занявших город Новочеркасск, некоторых общественных деятелей и делегатов ближайших станиц"…

И прочее и прочее. Граждане убеждались что без выборов членов нового областного правительства без приставки "временное", а главное срочного наделения его портфелями и окладами, светлого будущего никак не построить. На закуску, как триумф демократии, предполагались выборы самого Донского Атамана. Да уж, корчиться мне в аду, как пить дать! Классика демократии, о которой очень точно говорил Марк Твен: «Если бы от выборов что-то зависело, то нам бы не позволили в них участвовать». Но тут так считают совсем немногие. Естественно все сразу стали продвигать своих кандидатов, политические дрязги усилились и от меня все временно отстали. Вектор сместился. Желающих взять на себя "тяжелое бремя власти" оказалось – хоть отбавляй.

Самое главное в этом призыве являлось стремление Временного Донского Правительства сохранить, конечно, временно, самостоятельность Донского Края во всех отношениях, не задаваясь целями, выходящими за пределы Дона. Так же думали и представители простой казачьей массы, фактически боровшейся с большевиками.

Во Временном Донском Правительстве они имели подавляющее большинство голосов. Будущая Донская власть, какая бы она ни была, обязана была эти руководящие указания положить в основание своих дальнейших действий и намерений, иначе она не отвечала бы чаяниям казачества. На борьбу с Советской властью казаки восставали только для защиты своих очагов и станиц и потому конечную цель борьбы видели в освобождении от большевиков границ Войска Донского.

Бежать освобождать Москву никто не стремился. Там тоже люди живут. Устраивает их диктатура – прекрасно, так тому и быть. Свою голову другим не приставишь. Всякие разговоры о движении на Москву или для освобождения от большевиков соседних губерний тогда были еще и преждевременны и опасны для дела.

Не способствуя успеху, такие далекие цели давали, однако, благодарную почву для большевистской агитации и могли в корне разрушить начатое дело. Чтобы сдвинуть казачью массу с ее точки зрения и привлечь ее к выполнению общенациональных целей, надо было, прежде всего, дать время перебродить этому чувству, а, кроме того, требовалось к этому деликатному вопросу подойти весьма осторожно, исподволь работая над изменением психологии казачества.

Лица, возглавлявшие казачье освободительное движение и близко стоявшие к казачьей массе, прекрасно знали ее настроение. В соответствии с этим, они вынуждены были держать курс своей политики. Юродивые вожди Добровольческой армии, свободной от территории и народа, наоборот, строго натягивая сову на глобус высоко держали знамя движения на Москву и ее освобождения. Выходило довольно занятно. Но, с их точки зрения необходимо было, чтобы те же лозунги постоянно муссировать и в Войске Донском, что, как я указал, по условиям этого времени, было преждевременно и опасно. Нравиться это Вам – так в чем же дело? Ноги в руки и Москву освобождать! Однако Добровольцев с Дона и бульдозером не вытолкнуть! Вот хорошо бы, чтобы мы Москву освободили и потом им отдали. А они пока у нас в тылу посидят! Идеализм переходящий в идиотизм.

Ни реальные данные о настроении казачьей среды, ни наши горячие доводы об опасных и непоправимых последствиях от этого для дела, – ничто не могло их разубедить. Они упорно продолжали стоять на своем. Вот вынь им Москву и положь! Уже с первых дней соприкосновения Донского и Добровольческого командования, различное понимание и разная оценка положения, создали неблагоприятную почву для установления дружеских взаимоотношений. В дальнейшем, расхождения во взглядах на политику и характер борьбы с большевиками, стали расти. Позднее, все приняло такую острую форму, которая совершенно исключила возможность добрососедского сотрудничества между двумя главными организациями на юге – Доном и Добровольческой армией, преследовавших, в сущности, одну и ту же цель – уничтожение большевизма.

Для ознакомления с положением на Дону, 27 апреля в Новочеркасск прибыли представители Добровольческой армии. В тот же день они присутствовали на заседании Временного Донского Правительства. Наибольший интерес делегаты проявили к вопросу конструкции будущей Донской власти и, особенно, к вопросу верховного командования над войсками, оперирующими на территории Войска Донского и, наконец, отношению донского казачества к немцам сейчас и в будущем.

Уже первые шаги посланцев Добровольческой армии ясно показали нам их стремление нащупать почву и отыскать пути для подчинения Дона Добровольческому командованию. С фига ли? Вот так и пускай к себе квартирантов пожить! К Ленину с такими требованиями обращайтесь! Не пора ли этого сумасшедшего ублюдка Деникина шлепнуть, а его людей просто подчинить? Вот куда ему воевать? Этот дурень даже в мирное время опасен прежде всего для себя самого. Так как мозги напрочь отсутствуют. Широко известен тот факт, что под молодым капитаном Деникиным, служившим в мирной Варшаве, однажды упала лошадь (!!!), нога этого неудачника застряла в стремени, а упавшая лошадь, поднявшись, протащила его сотню метров, и он порвал связки и вывихнул пальцы ноги. Не говоря уже о том что своей черепушкой пересчитал все булыжники мостовой! Были бы мозги – было бы сотрясение…

На первый заданный Кругу вопрос представителям Деникина было отвечено, что, вероятно, будет избран Войсковой Атаман и ему вручена полная власть. Что касается отношения к Добровольческой армии, то Временное Донское Правительство заверило, что оно – самое дружеское и что Дон окажет Добровольческой армии полное содействие, потребное ей для организации и обновления сил, надеясь, что затем, совместно с нею, победоносно закончит борьбу с большевиками. И что-то там еще тра-ля-ля-ля… С такими союзниками – никаких врагов не надо! Настоящие паразиты, убивающие здоровый организм!

По вопросу о верховном командовании, определенно было сказано, что такое, всеми без исключения воинскими силами, действующими на территории Донского войска, должно принадлежать только Войсковому Атаману, а пока Походному Атаману, а не всяким приблудным идиотам, вроде Деникина. Кто его избирал? Он даже в выборах Атамана боится участвовать, так как знает, что пролетит как фанера над Парижем!

Говоря о немцах, Временное Донское Правительство указало, что появление их на Дону произошло неожиданно для казаков, что это прискорбный и обидный факт, но, учитывая текущее положение и свои слабые силы, казаки никаких враждебных действий по отношению к германцам предпринимать не будут. Наоборот, признается полезным создать такие взаимоотношения с ними, чтобы мирным путем оградить себя от вмешательства немцев во внутренние дела Дона. Эта задача, было сказано, уже возложена на специально избранную делегацию для переговоров с Германским командованием в Киеве, а дальнейший курс отношений к немцам установит будущий Круг и Войсковой Атаман.

Ответы Временного Донского Правительства не понравились придурошным представителям Добровольческой армии. Недовольство их еще больше усилилось, когда на заседании 29 апреля "Круг Спасения Дона", открывшийся накануне, одобрил все ответы Временного Донского Правительства, данные делегатам Добровольческой армии, и утвердил посольство на Украину.

Для нас не было тайной, что командование Добровольческой армии стремилось в лице Донского казачества получить богатые пополнения людьми и материальной частью, а в действительности нашло дружески к ним расположенное, но фактически от них независящее, временное государственное образование.

В глазах полоумного генерала Деникина (будучи внуком грязного крепостного раба, этот молодчик своим снобизмом превосходил даже нищего испанского герцога) и его ближайшего окружения область Войска Донского была лишь частью России, как и всякая другая губерния! Вот и вали в другую губернию! А лучше сразу в Москву! Нет, ему Париж подавай! Вот и вали в Париж, несомненно, французы тебя сразу будут подчиняться и изберут тебя Президентом Республики. Не изберут? Кто же виноват, что ты таким идиотом уродился!

На самом деле, подобное мнение было глубоко ошибочно. Ведь в то время, как население русских губерний пассивно приняло Советскую власть, казачество вообще, в частности, старшее из них – Войско Донское, активно выступило против красных насильников и с оружием в руках отстаивало свои права. Да и у беглых генералов Алексеева, Корнилова и всех Быховских узников с генералом Деникиным, были следовательно причины, побудившие их почему-то избрать себе безопасным убежищем область Войска Донского, а не какую-либо губернию!

Следовательно, имелись какие-то "особенности", с которыми нельзя было не считаться. Наличие этих "особенностей", как природный казак, хорошо понимал ныне покойный генерал Корнилов. Еще в декабре месяце 1917 года он рвался в Сибирь, говоря:

"что он (Корнилов) наконец, мало верит в успех работы на юге России, где придется создавать дело на территории казачьих войск и, в значительной степени, зависеть от Войсковых атаманов".

Нельзя было предполагать, что этих особенностей казачьего быта, традиций казачества, его чаяний и, наконец, психологии казачьей массы этого времени, не знал тупоумный генерал Деникин. Тем более, что он был тем лицом, которое предъявляло притязания на верховное командование и, в конечном результате, в моей реальности его осуществил и тем самым погубил Белое Движение. Генерал Деникин упорно не желал учитывать того простого факта, что не чем иным, как только волею обстоятельств и слепого случая, Кубанские казаки и подпольное Кубанское Правительство, очутившись с Добровольческой армией, признали, и то условно и с большими трениями, главенство над собой Добровольческого командования.

Как только добровольцы вернулись на Дон, генерал Деникин тотчас же проявил желание наложить свою руку и на войско Донское. Еще один нашелся! Большевиков мы разбили под Заплавами, под Новочеркасском и под Хотунком и этот юродивый захватчик нам на один зуб. Лично выпотрошу этого долбодятла! Зла не хватает…

Полоумный генерал не считался с тем, что казаки сами уже успешно боролось с большевиками, и что он не только ничем не мог помочь войску, но, наоборот, сам постоянно нуждался в нашей помощи. Если бы представители Добровольческой армии, приехавшие в Новочеркасск, более глубоко вдумались в донские события этого времени и беспристрастно оценили положение, они несомненно пришли бы к выводу, что при создавшихся условиях невозможно осуществить подчинение казачества Добровольческому командованию, даже при наличии самого искреннего желания этого со стороны Донской власти и Донского командования. Тогда возможно и генерал Деникин оставил бы свои дебильные притязания, а отношения между Доном и Добровольческой армией не приняли бы столь уродливой формы, как то было на самом деле. Но отмороженные добровольцы включать мозги решительно не хотели!

Донское казачество само восстало против Советской власти. Оно само, своими собственными силами, уже частично освободилось от красных, верило в себя и верило своим вождям, положившим основание борьбе казачества с большевиками. Все это посланцы Добровольческой армии услышали из самой гущи казачьей массы, сказанной устами ее представителей на Круге. Ведь бесспорно, что "Круг Спасения Дона" был доподлинно народным. Он был действительно демократичным, состоя почти исключительно из простых казаков, выборщики которых на позициях грудью своей отстаивали свободу Дона. Недаром этот Круг прозвали "серым". Интеллигенция в нем была представлена ничтожным количеством голосов, и потому-то здесь не было обычной болтовни.

У нас на Дону сейчас была только одна политическая партия – простые казаки, горячо любившие Дон и готовые, если надо, сейчас же после заседания, идти сражаться на фронт. Важно и то, что эти казаки – члены Круга, определенно знали, что им нужно. Они страстно хотели спасти Дон и к этой цели шли прямым, кратчайшим путем. Если иногда нужно было разобраться в запутанной обстановке, им в этом помогали генерал Денисов и Г. П. Янов (субъект малость тронутый, но среди связанных с политикой таких пруд пруди) – большие донские патриоты, пользовавшиеся среди делегатов Круга влиянием и полным их доверием. Успешной работе Круга много способствовала и отдаленная артиллерийская канонада, улавливаемая привычным ухом казака-фронтовика. Шум шел издалека, этот рокот можно было спутать с громом, если бы не безоблачное небо. Он постоянно напоминал о текущем грозном моменте и необходимости работать быстро и, главное, продуктивно.

В одном из первых же заседаний был решен вопрос об организации на Дону постоянной армии, упорядочении казачьих сил, боровшихся с большевиками, о создании законов об организации армии и поднятии экономики края.

Пока проходило заседание Круга, политическая жизнь кипела и я разрывался между выполнением своих каждодневных обязанностей лавируя между немцами, паразитами- добровольцами и нашими доморощенными идиотами, скрывавшийся от большевиков генерал Краснов неожиданно вынырнул как чертик из коробочки и прибыл в Новочеркасск. Как раз с корабля на бал, на выборы Донского Атамана. Словно нюхом чуял! Рыба приехала. Теперь осталось дело ее правильно подсечь.

Пока не давая своего согласил на выставление кандидатуры в войсковые атаманы, он, однако, после настойчивых просьб генерала Денисова и Г. П. Янова, в качестве приглашенной звезды, согласился выступить 1-го мая перед Кругом и изложить свое понимание политической и военной обстановки этого времени.

Два часа непрерывно говорил П. Н. Краснов, выказав во всем блеске свой недюжинный таланта отличного и увлекательного оратора (и литератора). В гробовой тишине, будущий Донской Атаман дал краткий исторический очерк Войска Донского, красочным и, доступным пониманию простого казака языком, обрисовал текущее положение, многократно подтвердив свои слова ссылками на историю.

-- России нет, Россия больна, поругана и истерзана, – говорил П. Н. Краснов, – Дон сейчас одинок и ему необходимо впредь до восстановления России, сделаться самостоятельным и завести все нужное для такой жизни. Казачество должно напрячь все силы и всеми мерами бороться с большевиками, участвуя в освобождении России от большевистского засилья. Все, кто против большевиков – наши союзники. С немцами казаки воевать не могут; их приход надо использовать в целях успешной борьбы с большевиками и вместе с тем показать им, что Донское войско не является для них побежденным народом.

Особенно ярко подчеркнул генерал Краснов необходимость тесного сотрудничества Дона с Украиной и "доблестной Добровольческой армией" и напомнил казакам их историческую задачу спасти Москву от воров и насильников.

А сделав это, советовал не вмешиваться в дела Русского Государства и предоставить ему самому устроить свой образ правления, как ему будет угодно, а казакам зажить вольной жизнью, как было в отдаленные времена, когда казаки говорили: "Здравствуй царь в Кременной Москве, а мы, казаки на Тихом Дону.

Я, привыкший к постоянным выборам и пламенным ораторам, оставался спокойным, еще и не такое раньше слышал, но не избалованные при царском режиме публичными выступлениями казаки слушали генерала-златоуста, открыв рты. С таким огромным вниманием прослушали казаки занимательную и увлекательную речь генерала П. Н. Краснова, столь близкую их сердцу и столь отвечающую запросам и пониманию событий самими членами Круга, что после этого, имя генерала Краснова уже не сходило с уст. Все считали его единственным лицом, могущим стать Донским Атаманом и восстановить Дон. Что так можно было? Просто приехал, красиво выступил и забрал верховную власть? А я, дурак, тут воюю, подвиги совершаю и все мимо! Сумасшедший дом! Вспышки на Солнце и космическая радиация так влияют, что ли?

3-го мая на утреннем заседании Круг Спасения Дона постановил:

"Впредь до созыва Большого Войскового Круга, каковой должен быть созван в ближайшее время и, во всяком случае не позже двух месяцев по окончании настоящей сессии Круга Спасения Дона, вся полнота власти по управлению Областью и ведению борьбы с большевиками принадлежит избранному Войсковому Атаману".

На вечернем заседании того же числа закрытой баллотировкой были произведены выборы Атамана. С глубоким сознанием огромной важности этого вопроса для войска и связанной тяжелой нравственной ответственности Круг, без обычных прений, огромным подавляющим количеством голосов облек своим доверием П. Н. Краснова. Из 130 голосов выборщиков, 107 было подано за П. Н. Краснова. 13 против, при 10 воздержавшихся. Надо заметить, что на сей раз избрание произошло не путем подпольных и закулисных интриг, подкупов, агитации, партийной борьбы, а лишь единством взглядов, молчаливой волей представителей казачества, голосом общества и горячим желанием вверить дело спасения родного края в наиболее критический момент в надежные, крепкие руки. Все страстно искали выхода из тяжелых испытаний, выпавших на долю Донского казачества и почему-то именно в П. Н. Краснове видели спасение.

Оставалось только "уговорить" генерала Краснова принять это избрание. Пока он ломался как девочка.

Трезво оценивая обстановку и условия предстоящей большой работы, а вместе с тем хорошо зная обстоятельства, приведшие атаманов Волошинова, Каледина, Назарова к трагической кончине, П. Н. Краснов, прежде всего, желал обеспечить себе возможность плодотворной работы. Поэтому он соглашался стать Донским Атаманом, только в случае принятия Кругом Спасения Дона Новой Конституции Края – "Основных Законов", составленных им для Войска Донского. Бумага внимательна и терпелива. Что записали, то и запомнит. Ни одной буквы не пропустит.

4-го мая Круг рассмотрел и одобрил предложенные законы. И в этом заседании, при торжественной церемонии и бурных овациях всех членов Круга, П. Н. Краснов принял Атаманский пернач – эмблему Атаманской власти.

С принятием новых основных законов, вся власть из рук коллектива переходила к одному лицу – Атаману, что обеспечивало возможность работы, вне ежедневной критики деятельности Атамана Кругом или Правительством, назначенным Кругом, как то было в Каледино-Назаровский период.

Предстояло творить и П. Н. Краснов предпочел работать один, будучи убежденным сторонником того, что на такую работу коллектив не способен.

Свою мысль он однажды образно выразил так:

"Творчество никогда не было уделом коллектива. Мадонну Рафаэля создал Рафаэль, а не комитет художников".

Сталин бы его одобрил! Заслуживает внимания и то, что серые члены Круга, простые казаки – фронтовики чутьем угадывали крайнюю нужду иметь в тот момент во главе войска Атамана, наделенного неограниченными полномочиями.

И как ни странно, но часть нашей "интеллигенции" понять этого не хотела. Особенно та, которая своеобразно восприняв веяния революции, привыкла лишь болтать, все критиковать и ничего не делать. Большевики уже были далеко, и потому животный страх за собственную жизнь рассеялся. Спокойное и сытое пребывание в тылу, создавало подходящие условия для критики во имя критики. А критика это же словом – польза! А посему нечего нос воротить потому, мол, что всюду насрано.

Атаману в первую очередь бросили обвинение в стремлении к абсолютизму. Обвинение подхватили "степняки" во главе с Походным Атаманом генералом Поповым. Последний, кстати сказать, пребывая после поражения на выборах в состоянии, достойном смирительной рубашки, сославшись на переутомление, демонстративно не пожелал работать с генералом Красновым. А то он раньше усердно работал!

У Попова нашлась кучка единомышленников, живших мыслью, что только он должен и может быть Донским Атаманом. Они забывали, что генерал П. Попов был совершенно случайно вынесен на вершину волной казачьего движения (когда после самоубийства Каледина все умные уже разбежались и пришлось выбирать из оставшихся дураков), и не учитывали, что по своему интеллекту он совершенно неспособен к занятию такого поста. Избрание Краснова Атаманом разрушило их планы и сделало несбыточными их мечты о разных ролях и постах, заранее ими распределенных между собой. Раздраженные этим, горя личной злобой и местью, они ушли в лагерь недовольных, пополнив собой ряды зарождавшейся тогда "оппозиции". Все вышли отставку, в тираж, и взятки гладки.

А между тем Войско Донское еще находилось под непосредственной угрозой противника и переживало такой момент, когда обстановка повелительно диктовала необходимость полного напряжения всех живых сил, когда требовалось во имя блага Дона и России, отбросить личные счеты и работать не покладая рук.

Не нашли сочувствия "Основные Законы" и в кругах Добровольческой армии. В них видели лишь лишнее доказательство, что Дон стремится стать на путь временной самостоятельности, независимо от Добровольческой армии. Это не отвечало взглядам генерала Деникина и дало почву для обвинения Дона и особенно Атамана Краснова в "самостийности". Так вырастала новая преграда искренней дружбе Дона и Добровольческой армии.

В общем, опять двадцать пять! Кто мешал жить и работать, те так и собираются продолжать этим заниматься!

Вот так мы и живем. Грызня, скандалы, интриги, склоки и все это происходит на фоне ежедневных боев и ожесточенной борьбы за жизнь. Между тем я не железный. Я уже полгода в этом мире и спокойные дни можно пересчитать по пальцам одной руки. Кручусь как белка в колесе, на пределе сил и возможностей. Уже давно произошло профессиональное и личное выгорание. Остро нуждаюсь в отдыхе, но не могу все бросить. Некому переложить этот груз на плечи. Кругом такие удивительные кадры, что просрут все за пару дней!

Глава 14

Уже 5-го мая в нашем новом государстве П. Н. Краснов, грызя удила от нетерпения, назначил Управляющих отделами (министерствами) причем руководство обороной Донской земли возложил на Управляющего Военным и Морским отделами генерала С. Денисова, а начальником Войскового штаба и начальником штаба Донских армий назначил меня. Наконец-таки и меня заметили!

Справедливости ради, отмечу, что это назначение произошло из-за огромной нехватки кандидатур для заполнения вакансий, разразившейся из-за череды отставок. Проигравший выборы генерал П. X. Попов смертельно обиделся и ушел в оппозицию. В утешение, он был произведен Кругом Спасения Дона в генерал-лейтенанты (хорошо хоть не в гофмаршалы). Должность Походного Атамана была упразднена. Вместе с генералом Поповым уклонилась от работы и вся его "камарилья": генерал Сидорин, Семилетов и другие "степняки", их единомышленники. Теперь все они находили утешение в выпивке, куреве, похоти и книгах. Хотя генералу Попову неоднократно предлагалось занять видный пост, но тот упорно отказывался, считая себя обиженным, что не попал в Донские Атаманы. Скучно, конечно, зато не так утомительно и накладно. И если теперь Попов признанный тунеядец, разве это не его право?

В этот день Круг Спасения Дона закончил свою сессию, и делегаты Круга разъехались с полным сознанием выполненного ими долга перед Краем. Главная заслуга Круга Спасения Дона была в том, что, проявив редкое единодушие, он создал сильную власть, дал ей легальный титул, а сам, чтобы не мешать работе этой власти, разъехался. Облеченный народным доверием и полнотой власти генерал Краснов самостоятельно приступил к творческой работе не только по воссозданию Дона, но и по возвеличению Войска Донского.

Об этом событии войска и население в тот же день были оповещены следующим приказом № 1 Всевеликому Войску Донскому:

"Волею Круга Спасения Дона я избран на пост Донского Атамана с предоставлением мне полной власти во всем объеме. Объявляя при сем "Основные Законы Всевеликого Войска Донского", предписываю всем ведомствам, учреждениям и всем вообще казакам и гражданам войска Донского ими руководствоваться.

В тяжелые дни общей государственной разрухи приходится мне вступать в управление Войском. Вчерашний внешний враг, австро-германцы, вошли в пределы войска для борьбы в союзе с нами с бандами красногвардейцев и водворения на Дону полного порядка.

Далеко не все войско очищено от разбойников и темных сил, которые смущают простую душу казака. Враг разбит наружно, но остался внутри Войска и борьба с ним стала еще более трудна, потому что он очень часто будет прикрываться личиной друга и вести тайную работу, растлевая умы и сердца казаков и граждан войска.

Многие граждане развращены возможностью, бывшей при советских властях, безнаказанно убивать жителей, грабить имущество и самовольно захватывать земли. Впереди, если мы не успеем засеять хлеб и снять урожай, северные округа ожидает голод. Население исстрадалось недостатком продуктов первой необходимости, отсутствием денежных знаков и непомерной дороговизной.

При этих условиях спасти Дон и вывести его на путь процветания возможно только при условии общей неуклонной и честной работы. Казаки и граждане! Я призываю вас к полному спокойствию в стране. Как ни тяжело для нашего казачьего сердца, я требую, чтобы все воздержались от каких бы то ни было выходок по отношению к германским войскам, и смотрели бы на них так же, как на свои части.

Зная строгую дисциплину Германской армии, я уверен, что нам удастся сохранить хорошие отношении до тех пор, пока германцам придется оставаться у нас для охраны порядка, и пока мы не создадим своей армии, которая сможет сама охранить личную безопасность и неприкосновенность гражданина без помощи иностранных частей.

Нужно помнить, что победил нас не германский солдат, а победили наше невежество, темнота и та тяжелая болезнь, которая охватила все Войско и не только Войско, но и всю Россию. Казаки и граждане, нас спасет только общая работа. Пусть каждый станет на свое дело, большое и маленькое, какое бы то ни было и поведет его с полной и несокрушимой силой, честно и добросовестно. Вы, хозяева своей земли, украшайте ее своей работой и трудами, а Бог благословит труды наши. Бросьте пустые разговоры и приступите к деловой работе.

Каждый да найдет свое место и свое дело и примется за него немедленно и будет спокоен, что плодами его трудов никто не посмеет воспользоваться. А обо мне знайте, что для меня дороже всего честь, слава и процветание Всевеликого Войска Донского, выше которого для меня нет ничего. Моя присяга вам казакам и гражданам, Вам доблестные спасители Родины члены Круга Спасения Дона, служить интересам Войска честно и нелицемерно, не зная ни свойства, ни родства, не щадя ни здоровья, ни жизни.

Об одном молю Бога, чтобы он помог мне нести тяжелый крест, который вы на меня возложили".

Далее в приказе перечислялись задачи каждому ведомству. Я отмечу только задания ведомствам военному и внутренних дел.

Военному отделу Атаман предписывал:

"Приступить к немедленному созданию на началах общеобязательной воинской повинности из казаков и калмыков 1918–1919 года, вызываемых путем жеребьеметания по правилам, которые будут указаны, постоянной армии, в составе трех конных дивизий, одной пешей бригады с соответствующим числом артиллерии и инженерных частей. К созданию офицерской школы, урядничьего полка, возобновить занятия в Новочеркасском военном училище, подготовить все для восстановления занятий в Донском кадетском корпусе. Для охраны станиц и городов составить конные и пешие сотни из казаков 1912, 13, 14, 15, 16, и 17 годов. По мере успокоения Войска, распускать по домам для мирных работ казаков остальных возрастов".

Ведомству внутренних дел ставилась задача:

"Приступить к созданию постоянной наемной милиции из лучших офицеров, урядников и казаков, восстановить и развить сеть телеграфов и телефонов, восстановить почтовое сообщение, установить неослабное наблюдение за внутренним порядком в Войске, немедленно арестуя и предавая суду тех казаков и граждан, которые будут возбуждать народ к насильственным действиям и неповиновению. Составить списки казаков и граждан, которые будут оказывать противодействие войсковом частям, служить в красной гвардии и принимать участие в братоубийственной войне на стороне большевиков, для суда над ними и отобрания от них земли".

Подобные директивы, направленные к установлению нормальных условий жизни на Дону, были даны и остальным ведомствам. Что же, скажу, что даже среди генералов иногда встречаются толковые парни.

На освобожденных территориях творился полный трындец. Господство большевиков оставило на Дону тяжелое наследие. Злая, преступная рука, различных проходимцев, нанесла беспощадные удары всем отраслям государственной жизни и создала чрезвычайно неблагодарную почву для творческой работы Донской власти.

Безумие красных варваров в короткий срок уничтожило здесь все, что как-то напоминало государственно-правовой порядок. Аппарата власти не существовало. Банки и кассы кредитных учреждений оказались опустошенными, а система денежного обращения в корне нарушенной. Вместо денежных знаков в обращении имелось небольшое количество суррогатов, совсем не пользовавшихся в населении доверием.

Суды не функционировали, и потому отправление правосудия на всем пространстве Войска Донского находилось в полном расстройстве. Архивы, тома законов – были сожжены, дела в административных учреждениях уничтожены, и весь аппарат управления на местах разрушен. Уголовный элемент блаженствовал.

Безудержный большевистский разгул не пощадил и школу: учебные заведения красногвардейцами были превращены в казармы, читальни, библиотеки, физические и другие кабинеты, создававшиеся десятками лет, варварски расхищены или бесследно уничтожены, здания приведены в негодный вид – выбиты стекла, а иногда сняты и унесены оконные и дверные рамы и все, донельзя загажено.

Храмы осквернены, церковное имущество разграблено.

Подорванные долголетней войной и расшатанные революцией пути сообщения и подвижной состав советское владычество быстро доконало. На железнодорожных линиях только что освобожденного района оказалось разрушено 85 мостов и труб, сожжено до основания 12 зданий, много повреждено частично, попорчено водоснабжение и разобрано дочиста 55 верст пути. Из 111 паровозов, бывших к 20 июля в распоряжении Донской власти, 70 было совершенно непригодно для употребления, а из 394 пассажирских вагонов можно было использовать лишь 120. Состояние товарных вагонов было несколько лучше.

Нарушенное условиями военного времени экономическое благосостояние области, было приведено в полное расстройство революционным движением и особенно нашествием многочисленных большевистских банд, производивших систематический грабеж области.

Вся торгово-промышленная жизнь края была парализована: цены на все бешено возросли, в городах ощущался сильный недостаток в продовольствии и это в то время, как Дон изобиловал хлебом, жирами, рыбой, молоком и маслом. Застой в торговле и уменьшение товаров, породили беззастенчивую спекуляцию. Появился целый класс посредников, эксплуатировавших крайнюю нужду обывателя. В погоне за легкой наживой этим занялись не только мелкие торговцы, но солидные фирмы и даже частные лица, в том числе иногда и офицеры, не гнушавшиеся сменить золоченые погоны на звание комиссионера.

Интендантские склады обмундирования и снаряжения дочиста были расхищены. Запасы вооружения и боевых припасов, нужда в которых сильно возросла, большевики вывезли заблаговременно или привели в негодность.

Но главное – значительно пали нравы. Советский режим создал безудержный разгул человеческих страстей и породил общую, еще невидимую, расхлябанность. Взяточничество развилось до предела. Многие утеряли способность различать границу, где кончается порядочность и где начинается непорядочность, а такие понятия, как нравственность, честь, долг, честность, даже у людей, ранее как будто безупречных, теперь тонули в бесшабашной погоне за легкой наживой, алчностью и черством эгоизме.

В общем, первые годы Советской власти ничем не отличались от ее последних, в конце 80-х. Мрак, разруха, пустые полки, разгул криминала и падение нравов!

Таковы были плоды грабительства и последствия диктатуры пролетариата, то есть те условия, при которых должно было совершаться строительство новой государственной жизни на Дону, причем первые шаги этой работы протекали под обстрелом противника.

Предстояла колоссальная работа: продолжать вооруженную борьбу с большевиками и одновременно восстанавливать законность и порядок, обеспечить население от произвола и насилия, перевоспитать массы, оздоровить их от разнузданных революционных настроений, наладить расстроенные административные и промышленные аппараты, восстановить экономическое благополучие, дать жителям продовольствие, использовать богатства Края и направить всю жизнь в нормальное ее русло. Да и вообще – всего не перечесть. Во всем сказывалась огромная нужда. Но главное – умиротворить бурлящую мочу в умах людей и спокойно, методично взяться за работу. А для этого нам нужно выиграть время. И чем больше, тем лучше.

Медикаментов, перевязочных материалов и инструментов почти не было, а число раненых и больных росло с каждым днем. Войску пришлось содержать не только своих раненых, но взять на себя заботу о раненых и больных Добровольческой армии. Уже в короткий срок, в области было открыто 38 лазаретов и больниц, причем, главным центром явился г. Новочеркасск, где было учреждено 13 лазаретов и 1 больница.

Без преувеличения можно утверждать, что на обломках и пепле пришлось Донскому Атаману П. Н. Краснову строить новое, прочное государственное здание.

Неутешительна была и политическая обстановка: на западной границе Войска возникло новое государственное образование – Украина, претендовавшая, при огромной поддержке немцев, на часть территории Донской области. Ни ее планы, ни намерения немцев, ни цели, преследуемые Германским командованием, не были определенно известны, а между тем от той позиции, какая ими будет занята, в значительной степени зависело само существование Дона и успех дальнейшей борьбы с большевиками.

Ждать помощи от наших "союзников" по Первой Мировой войне, не приходилось; они сами едва выдерживали натиск немецких армий. Запад нам не помогал. Грязные игры, политика…

Незавидное было и текущее военное положение: всею областью, за исключением небольшого района, прилегающего к Новочеркасску, владели большевики. Из 252 станиц Войска не было освобождено и 10 процентов. Города Ростов, Таганрог и часть Донецкого округа находились в руках немцев, где они осторожно, но все же устанавливали порядки, обычно практикуемые в оккупированных областях.

В то же время, в разных местах области, без какого-либо определенного плана, происходили выступления отдельных станиц и хуторов, наиболее пострадавших от грабежей красной гвардии. Временами эти восстания беспощадно подавлялись красногвардейцами, если последние были многочисленнее казаков, причем, в этих случаях, решающую роль играло отсутствие у донцов вооружения.

Но когда восстания кончались успешно, то в таких районах, восставшие казаки, ощетинившись во все стороны, с трудом отстаивали натиск красных.

Каждый восставший район мобилизуясь по-своему, формировал своеобразные казачьи дружины, отряды, полки, партизанские партии и затем действовал в одиночку на свой страх и риск. В зависимости от величины станицы и полки или дружины были разной численности и, значит, силы, достигая иногда до 2500–3000 человек.

Отбив у красных орудия и пулеметы, казаки немедленно формировали импровизированные батареи полковой артиллерии, обслуживаемые казаками своей станицы. Если станицы охотно помогали одна другой живой силой и провиантом, то этого нельзя сказать в отношении оружия. Ни пушками, ни пулеметами, ни винтовками казаки ни за что не хотели делиться с соседями и на этой почве, в начале восстания, происходило много недоразумении и взаимных обвинений. Столкновения с красными носили характер краткосрочных, но чрезвычайно жестоких стычек.

Домовитое казачество всеми мерами противодействовало грабежу и насилию красных банд, состоявших, главным образом, из пришлых уголовных элементов и беспощадно с ним расправлялось, как с грабителями-разбойниками!

Красные же, опьяненные возможностью богатой наживы и часто безнаказанностью грабежа, а также легкостью своего успеха вне Донской земли, – встретив здесь неожиданное сопротивление, ожесточились до-крайности. Подстрекаемые местным неказачьим населением, сводившим свои старые счета с казачеством, – они, в свою очередь, проявили невероятную жестокость.

Бой обычно продолжался несколько часов. Казаки часто применяли свой излюбленный тактический прием – "вентерь", то есть притворно отступая в центре на несколько верст, они пользуясь отличным знанием местности, незаметно охватывали противника флангами с тыла. После окружения всех красных бандитов уничтожали. В применении такой тактики казакам много помогала их природная сметливость.

От восставших казаков в Новочеркасск непрерывным потоком шли ходоки и просили помощи, главным образом, оружием, снарядами и патронами. В исключительных случаях, восставшие соединялись с другими отрядами, но тогда между руководителями движения начинались прения по вопросам возглавления и командования. Каждый, самый маленький руководитель, неохотно признавал местный авторитет и стремился завязать непосредственные сношения с центральной властью. В результате, к началу мая образовалось 14 казачьих самостоятельных партизанских отрядов, подчиненных непосредственно штабу армии, с частью из которых связь была постоянная, с другими временная, периодическая. Конечно, такое ненормальное положение не могло быть долго терпимо.

На долю едва начавшегося формироваться военного отдела Войска, пала тягчайшая задача: продолжая энергичную борьбу с красной гвардией, с целью скорейшего очищения от нее всей области, организовывать восставших и освобождаемых казаков, одновременно создавать постоянную армию из казаков молодых сроков службы, которая после обучения и окончательного сформирования, могла бы, сменив стариков, принять на себя оборону Донской земли и послужить твердой опорой для порядка и законности.

Сразу же возникли срочные вопросы о введении стройной организации в действующей армии, об издании уставов и наставлений, о подготовке офицерского состава и урядников, сформирования технических частей, об установлении прочной связи и так далее и тому подобное.

Приступив к формированию Войскового штаба, я встретил много трудно преодолимых препятствий. Главное затруднение состояло в том, что в наличии не было достаточно ни офицеров генерального штаба, ни опытных штабных работников, а между тем обстановка была такая, что нужно было во что бы то ни стало не только организовать штаб, но организовать его в кратчайший срок и при этом так, чтобы его будущая конструкция отвечала бы всем задачам, могущим, в соответствии с переживаемым моментом, выпасть на штаб.

Для этого требовались люди с большим опытом, энергией и личной инициативой, а таковых то, в этот момент, на месте было очень мало. Можно сказать, что таких почти не было. Приходилось довольствоваться тем, что можно было найти в то время в Новочеркасске. Однако, надо сказать, что, подбор сделанный мной тогда, оказался весьма удачным и справедливость требует признать, что значительная доля огромной работы, выполненной в то время Войсковым штабом, должна быть отнесена исключительно к заслугам и само пожертвованной работе моих ближайших сотрудников.

После долгих поисков помещения для штаба я остановился на наиболее подходящем здании семинарии, расположенной на Платовском проспекте.

Когда, впервые попав в это здание, я был поражен его ужасным видом.

Красные "товарищи", обитавшие здесь, до неузнаваемости запакостили и обезобразили все помещение. Стекол не было, не хватало оконных и дверных рам, использованных красногвардейцами на топку печей. Коридоры нижнего этажа оказались обращенными в отхожее место, и нисколько не преувеличиваю, что местами на добрую четверть пол был покрыт всевозможными отбросами, издававшими ужасное зловоние. Несколько дней и ночей, пленные красногвардейцы приводили в пристойный вид ими же загаженное здание и только в середине мая, после основательного его ремонта, явилась возможность штабу переселиться туда. До этого времени я со штабом занимал Московскую гостиницу в центре города.

Помимо оперативной и чисто военно-организационной работы, приходилось еще много уделять внимания и г. Новочеркасску, так как среди весьма разношерстного тогда его населения, притаилось большое количество большевистских агентов, продолжавших из подполья вести свою вредную работу. Но большевики нам уже показали технологию процесса очищения – обыски и расстрелы. Правда, кроме китайцев этим заниматься никто не хотел, так что дело долго буксовало.

Однажды, поздно ночью, я был разбужен сильным взрывом бомбы на улице перед гостиницей, в которой помещался штаб. Теракт! Работают Красные Бригады! Сила взрыва была так велика, что большинство стекол в гостинице оказалось выбитыми. По моему приказанию весь центральный район города был немедленно оцеплен войсками, но несмотря на все принятые меры, найти злоумышленников не удалось.

Характерно то, что на следующий день, я получил несколько угрожающих писем. В них анонимные авторы упоминали о взрыве и грозили в будущем более жестоко расправиться с высшим командным составом. Это обстоятельство еще более подтверждало мою мысль, что город Новочеркасск далеко еще не очищен от большевистского элемента. С целью окончательного искоренения этого зла, по моему приказанию, было устроено несколько хорошо организованных, внезапных облав в Новочеркасске, давших отличные результаты.

С той же целью, на продолжительное время было задержано и сторожевое охранение вокруг города. Я полагал, что красногвардейцы и видные большевистские деятели, не успевшие вовремя бежать из Новочеркасска, попытаются, вероятно, ускользнуть из города ночью, когда пройдет горячка первых дней. Эти мои расчеты оправдались.

Казачьи сторожевые посты, особенно на южной и юго-западной окраинах города, ежедневно ловили ночью по несколько десятков подозрительных субъектов. При тщательном обыске их, обнаруживались документы с несомненностью устанавливавшие принадлежность их к большевизму. Мало-помалу, путем применения комбинированных мер, Новочеркасск совершенно был очищен от большевистского преступного элемента, что весьма благотворно отразилось на его населении и без того крайне измученном предшествующими экспериментами красных.

Поголовная мобилизация казаков для борьбы с советскими войсками на Дону, оторвав от дела почти все рабочие руки, грозила совсем разрушить экономическую жизнь страны, почему одной из главных забот военного отдела, согласно приказу Всевеликому Войску Донскому № 1, явилось скорейшее создание на прочных основаниях постоянной армии, которая могла бы принять на себя оборону Края и послужить действительной опорой Донской власти.

На первом заседании, под председательством Донского Атамана, мы занялись вопросом формирования постоянной, или как ее называли, "Молодой армии". Обратившись к собравшимся здесь генералам – Ф. Абрамову, И. Попову и Иванову, Атаман Краснов назначил их начальниками будущих конных казачьих дивизий, предоставив им право выбрать себе начальников штабов, командиров полков, а последним командиров сотен.

Были определены места расквартирования будущих дивизий и порядок их укомплектования, даны указания об их обмундировании, снабжении и довольствии. Большая часть предстоящей работы, естественно, падала на Войсковой штаб. Необходимо было срочно разработать штаты всех формируемых частей, чтобы избежать обычной в таких случаях, импровизации. Должен сознаться, меня поражала уверенность, с которой Петр Николаевич Краснов говорил о вопросах формирования армии, казавшихся мне тогда, в начале, совершенно неосуществимыми. Но уже к концу заседания, своей верой, он заразил всех нас и, я думаю, уходя каждый вынес убеждение, что несмотря на все трудности и препятствия, постоянная армия края все-таки создана будет.

Первое время мы почти каждый день собирались у Атамана, обсуждая самые неотложные нужды и, разойдясь, немедленно проводили в жизнь намеченные мероприятия. Прошел небольшой срок, и непоколебимая энергия Петра Николаевича поборола сомнения даже самых закоренелых пессимистов. Всем стало ясно, что осуществление идеи создания Постоянной армии, воспитанной и обученной на старых, крепких основаниях – не миф, а реальный факт.

Надо заметить, что принцип выбора начальниками себе помощников, положенный в основание формирования армии, конечно, обеспечивал успешность работы и сулил отличные результаты, но, в то же время, чрезвычайно тяжело отразился на частях действующей армии, продолжавшей борьбу с большевиками.

Действительно, начальники дивизий выбирали себе наилучших помощников (командиров полков, дивизионеров и т. д.), а эти последние – наилучших офицеров. Но конечно – эти последние, были лучшими офицерами и на действующем фронте и их начальники никак не хотели расстаться с ними, отлично сознавая, что их уход болезненно отразится на деле.

Чтобы удовлетворить обе заинтересованные стороны и одновременным отозванием офицеров не ослабить фронта, я вытягивал намеченных офицеров постепенно, применяя порой даже хитрость – вызывал их к себе в штаб, задерживал несколько дней, а затем направлял в формируемые части Постоянной армии.

К 8 мая было объявлено "Положение о военной службе казаков и калмыков Донского Войска" и выработаны штаты. Вместе с тем, ввиду минования надобности, а также и вследствие прочно обоснованной постановки военного дела, были ликвидированы все партизанские отряды.

Этой мерой, как ни странно, мы нажили себе много врагов, о чем я расскажу ниже. А едва ли можно отрицать, что организм 13–17 летних юношей, в общем, далеко не приспособлен к перенесению лишений боевой жизни и потому, приносимая польза такими партизанами, часто не окупала затраченных молодых жертв. Мало того, формирование партизанских отрядов сопровождалось вакханалией, дававшей широкий простор для темной деятельности всяких проходимцев и авантюристов, походивших на командиров не больше, чем слон на Буратино.

Поэтому-то начальникам войсковых частей было строго запрещено принимать в отряды детей, а бежавшие из школы, насильственно водворялись обратно, будучи при этом примерно наказуемы.

Главные основы воинской повинности, одобренные Атаманом, состояли в следующем: к воинской службе казаки и калмыки Донского войска привлекаются между 19 и 40 годами своей жизни в течение 21 года; из них 2 года в строевой разряд и на 19 лет в запасный, состоя в нем 6 лет в частях второй очереди и 13 лет в частях третьей очереди. Призыв производится жеребьеметанием, льготы допускаются по болезни, семейному и имущественному положению, а отсрочка – для окончания образования.

При отсутствии сверхсрочно служащих урядников, урядничий вопрос стоял очень остро. Для подготовки урядников из молодых казаков был сформирован учебный полк, куда из частей уже 15 июля, были командированы для подготовки в должности урядников молодые казаки. Такой способ дал однообразие в обучении и вполне обеспечил части младшим командным составом. Для подготовки урядников технических войск, сформировали при начальнике инженеров, особую "Школу инструкторов – специалистов инженерного дела".

Одновременно было преступлено к разработке положения о сверхсрочнослужащих, кадры которых при двухлетнем сроке службы являлись чрезвычайно важными.

Особенные затруднения вызывал вопрос укомплектования офицерским составом Донских армий (действующей и формировавшейся – Постоянной). Как я говорил, станицы самостоятельно выступали против большевиков, причем донские офицеры принимали участие в этой борьбе постольку, поскольку они находились на жительстве в выступавших станицах. Но в общем их там было немного. Были случаи, что в станицах скрывались и неказачьи офицеры. Казаки вначале относились к ним недоверчиво, но если офицеры хорошо себя зарекомендовывали, то станичники очень ими дорожали, зачисляли к себе в станицу и даже наделяли землей. Теперь муштровал и лупил по сусалам уже не просто «офицерик», тварь дрожащая, а боевой друг, батя, имеющий на то полное, честно оплаченное кровью право.

Когда образовалась центральная власть в Новочеркасске, к ней со всех сторон от восставших станиц, стали поступать настойчивые просьбы о присылке офицеров. По сведениям, имевшимся в штабе, к моменту прихода большевиков, в Войске состояло около 6000 офицеров. Исходя из этой цифры, было признано, что такого количества офицеров более чем достаточно для нашей армии в 20–30 тыс. человек и потому сначала было решено не задерживать желающих уходить в отставку.

Однако, как показала жизнь, такая мера оказалась неудачной. Во-первых, данным разрешением пожелало воспользоваться очень большое количество офицеров, а во-вторых выяснилось, что спасаясь от преследования Советской власти донские офицеры распылились по всей России и собрать их не представлялось возможным.

Кроме того, среди наличных офицеров, многие были так сильно утомлены физически и настолько глубоко пережили стадию своего морального унижения и оскорбления, что навсегда потеряли веру в успех дела и, следовательно, к предстоящей работе совсем не годились.

А гражданская война имела свои особенности. Для нее требовались начальники, умевшие не только дерзать, но умевшие быстро разбираться во всех условиях, присущих этого рода войне, начальники, быть может, со своеобразным масштабом, критериями и даже особой идеологией. Меня часто поражало, как старые отличные кадровые офицеры Императорской армии, привыкшие пунктуально нести службу и требовать ее исполнения согласно старым уставам, привыкшие беспрекословно исполнять все приказания начальства, терялись в новой необычной обстановке и условиях. Это Вам не на плацу занятия строевой проводить!

От формирования офицерских частей мы отказались, офицерское училище повышения кадров заработало и кое-как офицеров мы распределили по частям. Все годные к строю офицеры были командированы на фронт; был открыт прием в Донскую армию офицеров неказаков; казачьим офицерам был запрещен уход в Добровольческую армию, а всем ранее туда ушедшим было приказано вернуться обратно; стал запрещен уход в отставку офицерам моложе 31 года, а ушедшие ранее были возвращены обратно.

Между тем, нужда в военном снаряжении, по мере освобождения нами области, росла с каждым днем. 20 мая штаб генерала Мамонтова нам докладывал: "Призванных казаков около 10000 чел., из них с винтовками около 5000, патронов на винтовку русскую 25, снарядов на орудие 60". Так, а часто и еще хуже, было положение всюду.

Становилось ясно, что несмотря на природные богатства Края и на целый ряд целесообразных мер, предпринятых для развития самостоятельной Донской промышленности, местных средств будет далеко недостаточно, чтобы удовлетворить потребность наших войск.

В Войсковой штаб отовсюду шли настойчивые просьбы: "дайте оружие, патроны, пулеметы, пушки, снаряды, аэропланы, автомобили, обувь и так далее". Отказать и не дать вовремя, – значило бы во многих местах обречь дело на неудачу и заронить в казачьи души сомнение в возможность успешной борьбы с большевиками.

Надо было искать источники снабжения вне области. Но Россия целиком была во власти Советов и только Украина, где хозяйничали немцы, да отчасти Грузинская республика (там тоже местные сепаратисты конфисковали массу оружия у Кавказской армии), казалось, могли помочь Войску Донскому в трудном его положении.

По роду своей деятельности, я ежедневно непосредственно соприкасался с казачьими массами в широком смысле этого слова и, потому был в курсе настроении, переживаний и колебаний казачества этого времени. Тут нюансов было множество. Факты и совокупность личных наблюдений, дают мне основание утверждать, что в общем, за малым исключением, казаки охотно восставали против Советской власти преимущественно там, где красногвардейцы чересчур основательно грабили казачье добро, что чаще всего бывало вблизи железных дорог и больших центров.

Целью восстания являлось – освобождение своей станицы от красного террора. Дальше этого, намерения восставших обычно не простирались. Вот почему, требовалось применение героических мер и огромных усилий, чтобы изменить психологию казачьей массы и сдвинуть ее с этой позиции "моя хата с краю."

И при Каледине был такой же "порыв" в Казачестве, было желание казачьей массы восстановить свои старинные формы правления и стремление к известной самостоятельности Дона, но эти чувства не сумели подогреть, не сумели их использовать и порыв угас. Личность генерала Каледина, как я уже говорил, тонула в дерьмовом коллективе, составлявшим Донское правительство. Оно вязало Каледина и в тоже самое время само топталось на одном месте, теряя время на пустые разговоры и ненужные споры. В таких же условиях работал и погиб генерал Назаров.

Я отчетливо помню какой огромный духовный подъем в казачестве вызвал выстрел Каледина. Помню хорошо, с каким воодушевлением и порывом поднялись казаки, чтобы искупить свой грех и казачьей громадой стать на защиту родного Края. А результат – сдача Новочеркасска красным бандам и гибель генерала Назарова и лучших сынов Дона, так как, повторяю, не было, или не нашлось личности, которая использовала бы этот подъем, сумела бы его одухотворить, разжечь, дать ему необходимую длительность и претворить его в реальные достижения.

Казаки в массе, быть может, способны скорее воодушевляться, чем крестьяне, они с большим энтузиазмом могут отозваться на тот или иной призыв, но они же быстро склонны падать духом и распыляться.

Нельзя обходить молчанием то весьма важное обстоятельство, что весной 1918 года, то есть в самом начале казачьего освободительного движения, нашлись умные люди, трезво смотревшие на вещи и сумевшие убедить "серых" членов Круга Спасения Дона не повторять ошибок Каледина и Назарова и привить им мысль, что спасти Дон и сбросить красное иго может власть не в виде коллектива, а лицо, ставшее во главе движения, лицо наделенное Кругом всей полнотой власти и главное – в своей работе не стесняемое Кругом.

Круг с этим согласился. Он без колебаний, охотно, сразу стал на этот путь, что следует объяснить почти полным отсутствием в его составе интеллигенции и, значит, политических партий, зачастую ставящих партийные и личные интересы выше дела. Отчасти такому решению способствовала и ежедневная артиллерийская канонада вокруг Новочеркасска, красноречиво подсказывавшая делегатам Круга следовать совету тех людей, которые на их глазах в чрезвычайно трудных условиях организовали казачьи дружины, одержали уже с ними несколько побед над красными и освободили столицу Дона.

Простые казаки видели, что эти люди без лишних слов, на деле, ведут казачество к цели – прямой, кратчайшей линией, а не причудливыми зигзагами. Высокие материи их практически не волновали.

Глава 15

«Праздник жизни» продолжался, наполняясь новыми красками, оттенками и нотками. Северную половину области нам пришлось с боем очищать от большевиков и от странных казаков, "порыв" которых выразился в том, что они пополнили собой казачьи красные дивизии и с необыкновенным ожесточением защищали от нас свои станицы и хутора. Только направлением в этот район отборных казачьих полков (с большим количеством артиллерии) преимущественно из тех станиц, которые особенно сильно пострадали от грабежей красных, боем были достигнуты желательные результаты.

Мало того, нужно было еще и убеждать казаков, что они посылаются помочь своим сбросить большевиков, которые силой мобилизуют своих же братьев. А сколько было отказов от повиновения, нежелания исполнять боевые приказы, нежелания удаляться от своих станиц, дезертирств и распылении целых частей. Обычно станичники рассуждали так: свою станицу освободили, противника близко нет, ну, значит, нет и опасности моей хате, а потому можно смело идти по домам.

При этом я далек от мысли уменьшать неисчислимые заслуги казачества, в частности Донского, в Белом движении, так как каждому участнику гражданской борьбы хорошо известно, что именно казаки составили основу и наиболее надежную основу Белых Армий и жертвы казачества были огромны. Кроме того, постепенно втягиваясь в борьбу, казачество, в конечном результате, поголовно, боролось с красными, тогда как из многомиллионной массы русского народа, только жалкие тысячи восстали на защиту попранных большевиками законности, прав и порядка.

Заслуги Донцов отнюдь не умаляются тем обстоятельством, что в начале восстания в казачестве преобладала психология самосохранения, выливавшаяся в форму вспышек народного гнева и горячего порыва изгнать непрошеных гостей из своей станицы. Для направления казачества в целом к общерусским, национальным целям, требовалось время изжить революционные настроения, возбудить в массе нужные чувства и видоизменить казачье сознание. И то, что не удалось сделать Каледину и Назарову, то выполнил Атаман Краснов.

Весьма интересны психологические этапы переживаний казачества этого времени.

В первых восстаниях, я бы сказал, побудительный мотив – задетое чувство казака-собственника, накопление у него ненависти к красным и, как результат, – его желание освободиться от пришлого, чуждого элемента, хозяйничающего в родной станице. Дальнейшие цели были еще туманны. При встрече с красными казаками Голубова, восставшие станичники не считали их в полном смысле слова неприятелем, хотя и знали, что они – большевики, но это были свои – донские.

Второй этап – стремление сбросить опеку той советской власти, которая, засев в главных пунктах области, своими декретами продолжала натравливать на казаков иногородних мигрантов и всякий пришлый сброд.

Третья фаза казачьего настроения характеризовалась постепенным ростом сознания, конечно, под непосредственным давлением руководящего центра – Донской власти, что освободить свою станицу от большевиков еще мало, надо помочь это же сделать соседнему хутору и станице.

Постепенно, это сознание властью углубляется в казачестве, приводя его к убеждению, что пока красные где-либо в области, невозможно перейти к мирному труду.

В пятой стадии, казачьей массе прививается мысль, что пока казаки не будут владеть большими пограничными центрами, лежащими вне области и крупными железнодорожными узлами, до тех пор нельзя ждать полного успокоения в Крае – иначе говоря подготовляется вывод казаков за пределы области.

Наконец, последний этап – внедрение в казачью массу целей общерусских, национальных и осторожная подготовка общественного мнения, что казачество обязано участвовать в освобождении России, если не целиком, то хотя бы строевым элементом, то есть молодой армией (около 40 тыс.) и корпусом донских добровольцев. Для поддержания же порядка в области намечалась вторая очередь казаков.

Вот те стадии, которые пережило и должно было пережить Донское казачества", чтобы быть в состоянии подойти к главным, общерусским целям.

Только при последовательном переходе казачьего самосознания из одной фазы в другую, можно было надеяться, что процесс произойдет безболезненно. Приходилось чрезвычайно внимательно следить за оттенками настроений казачества, дабы своевременными мерами парировать неожиданности и сглаживать шероховатости.

Малейший промах грозил тяжелыми и непоправимыми последствиями. С целью, например, прекратить дезертирство, было установлено, что за всякого дезертира соответствующая станица немедленно выставляет на замену другого казака старшего возраста, а в полку не производится увольнение от службы и в отпуск до тех пор, пока не будут заполнены все места бежавших. Такая мера дала отличные результаты. Казаки из-за шкурного вопроса, сами следили один за другим и спешили выдать начальству каждого пойманного или намеривавшего дезертировать.

Что касается неказачьего населения области, то право смешно серьезно говорить о каком-то среди него воодушевлении. Наглядной иллюстрацией высказанного служат хотя бы слободы Орловка и Мартыновка, превращенные иногородними мигрантами в своеобразные цитадели, язвы на теле области, о которые в течение долгого времени разбивались все казачьи атаки.

Отношение иногороднего элемента к казачеству, как нельзя лучше, характеризует то, что 5 мая 1918 года, то есть тогда, когда у казаков был очевидный успех и они уже освободили от большевиков город Новочеркасск, а город Ростов около двух недель прочно занимала казачья конница и немецкая пехота, наводя там нужный порядок, – иногороднее население Ростовского округа нелегально созвало безумный съезд с целью "создания ударной армии против контрреволюции, поднятой казаками и добровольцами". Отлично получается – квартиранты решили выгнать хозяина из его дома! И результат таков: из 27 наказов, данных слабоумным делегатам, в 15 требовалась немедленная мобилизация против казаков, в 3-х указывалось присоединиться к большинству и только 9 было против мобилизации.

Не менее ярко показывает настроение иногородних и следующий факт. Иногородние новобранцы, в количестве нескольких тысяч человек, предназначенные для укомплектования молодой армии, под охраной казаков были размещены в бараках Хотунка (предместье Новочеркасска). В первый день их прибытия там случайно погасло электричество.

Воспользовавшись наступившей темнотой, они начали неистово петь "интернационал" и дикими криками "ура" приветствовать Советскую власть в лице Ленина, Троцкого и других будущих граждан государства Израиль! Ну и валите в свой Израиль, если так хочется! Там сразу поймете что такое "негражданин."

Извещенный об этом комендантом, я приказал не применять к ним пока никаких репрессивных мер, а одновременно отдал распоряжение, ввести в их состав, под видом отставших новобранцев, несколько надежных казаков контрразведывательного отделения. Мера оказалась удачной. Наши разведчики вскоре обнаружили бунтующий элемент, который постепенно был изъят (между ними оказалась часть наркоманов-матросов, не подлежавших призыву, но вступивших под вымышленными фамилиями добровольно, исключительно с агитационной целью), а методическое затем обучение, строгое воинское воспитание, пунктуальность казарменной жизни и настойчивая работа офицерского состава – в конечном результате, переродили психологию этих новобранцев и из них вышли отличные солдаты.

В общем, могу смело утверждать, что только самый незначительный процент иногородних был на стороне казаков. Если же в тылу области было относительное спокойствие и порядок и при генерале Краснове не имели места большевистские восстания, что часто происходило в тылу Добровольческой армии, то это объясняется отнюдь не горячими симпатиями неказачьего населения к Донской власти или к антибольшевистскому движению, а исключительно разумными мерами, своевременно принятыми нашим военным командованием.

А ведь при прежних режимах, с целью ослабить казаков, Дон был буквально наводнен мигрантами. Число иногородних почти равно числу казаков в Донской области, но значительная часть казаков сейчас была на фронте и, следовательно, в тылу в преобладающем количестве оставались только иногородние.

Естественно, что поверхностный наблюдатель, легко мог впасть в ошибку, объясняя спокойствие в тылу чувством благожелательного отношения неказачьего населения к существующей власти. Такому наблюдателю не было, конечно, известно, что я, как начальник штаба Войска уделял добрую половину своего времени и во всяком случае не менее, чем фронту, на поддержание образцового порядка в тылу, зорко следя за настроением в нем и всемерно стремясь в корне задушить случайный бесшабашный разгул и ввести жизнь в нормальную колею.

В больших и даже малых населенных пунктах, особенно в первое время, пока не стихли страсти, стояли воинские гарнизоны, железные дороги охранялись, была восстановлена милиция, а население определенно знало и видело, что исполняющих законы и распоряжения Донской власти никто не смеет тронуть, никто не смеет грабить, насиловать и в каждый момент их защитит существующая власть; наоборот, с ослушниками и нарушителями закона и порядка, эта власть поступает сурово и беспощадно.

Забегая немного вперед скажу, что это не были только пустые слова или обычная угроза, укажу тут хотя бы на случай подлого нападения в октябре месяце 1918 года в слободе Степановке на казачий разъезд постоянной армии. В это время революционный угар казалось, как будто бы прошел и потому во многих местах воинские гарнизоны были отозваны.

Когда об этом нападении стало известно в Новочеркасске, штабом Всевеликого Войска Донского было издано такое объявление:

"По приказанию командующего Донской армией, объявляю населению Таганрогского округа нижеследующее:

28 октября 1918 года от окружного Атамана Таганрогского округа получена следующая телеграмма: "27-го октября, в слободе Степановке на офицера с 6 казаками выступила с оружием вся слобода. Убит один казак, два ранено, офицер в плену заложником". Командующий армией на этой телеграмме положил следующую резолюцию: "за убитого казака приказываю в слободе Степановке повесить десять жителей, наложить контрибуцию в 200 тысяч рублей, за пленение офицера сжечь всю деревню.

Денисов. Начальник штаба ген. – майор Поляков".

В тот же день командиру одного из казачьих полков было отдано приказание немедленно оцепить слободу и привести в исполнение распоряжение командующего армией. Правда, в это дело почему-то вмешались разные делегации и безголовые члены Круга, копировавшие Керенского. Они осадили Атамана просьбами о помиловании, что вынудило его несколько смягчить меру наказания, но все же, контрибуция была собрана, а дегенераты-зачинщики и подлые подстрекатели были судимы и на месте благополучно повешены.

Вместе с огромной организационной работой по созданию Постоянной армии, выполненной большей частью в мае месяце, а частью намеченной и выполнявшейся строго систематически в течение июня и июля, военный отдел, продолжая операции по очистке области от красных, одновременно с этим проводил реорганизацию действующей Донской армии, переформировывая дружины и сотни в 4-х сотенные полки с полковой артиллерией и сводя их в более крупные войсковые соединения, согласно выработанным штатам. В результате месячной напряженной работы, удалось сломить упорство отдельных самостоятельных начальников и свести многочисленные действующие отряды в 6 групп, подчиненных непосредственно центру.

Не была забыта и Донская военная флотилия, настоятельная потребность в которой сказалась уже в первые дни. Состоя еще первого мая только из одного вооруженного парохода "Вольный казак", она примерно через месяц, представляла собой довольно внушительную, по этому времени, силу, насчитывая 4 канонерских лодки и несколько вооруженных пароходов и катеров и принимая деятельное участие в очистке от красногвардейцев полосы по реке Дон.

15-го мая 1918 года состоялось первое свидание Донского Атамана с высшими руководителями Добровольческой армии, которая, в это время, спешно пополнялась, реорганизовывалась, собиралась с силами, готовясь обновленной вновь выступить на восстановление законности и порядка. В ее ряды со всех сторон текли добровольцы.

К этому времени, значительный процент нашего офицерства уже в достаточной степени испытал на себе ужасы советского режима. Не прекращавшиеся расстрелы офицеров, гонение на них, истязания, оскорбления и глумления – возымели свое действие. Система устрашения, применяемая большевиками к офицерскому составу, дала положительные для Советской власти результаты: часть офицерства, не выдержав ужаса окружающей обстановки, заколебалась и стала искать спасение на путях покорности Советской власти и службе в рядах Красной армии.

Более стойкие, однако, еще не сдавались. Забившись в подполье, порой без куска хлеба, воздуха и света, они нетерпеливо ждали момента, когда стихнет красный террор и когда явится возможность бежать куда-нибудь в другое место. Для них весть о восстании на Дону была приятной и дорогой вестью. Но Дон тогда не мог принять и вместить всех желающих. Донская армия была невелика, неказачьих частей в ее составе еще не было, да и к тому же, казаки, за небольшим исключением, недоверчиво относились к неказачьим офицерам.

Формирование исключительно офицерских частей, как то было в Добровольческой армии, не входило в расчеты Атамана и Донского командования. Руководящим соображением было то, что для создания корпуса кадровых офицеров, потребуется не один, два года, а много лет, погубить же уцелевшие от войны и зверств большевизма, остатки этого корпуса, поставив офицеров в роли рядовых, можно было в одном, двух сражениях. Такое использование офицерского состава Донским командованием было признано нецелесообразным.

Вместе с тем, предусматривалось, что в дальнейшем, при расширении территории и увеличении армии, понадобится большое количество офицеров на разнообразные командные и тыловые должности, не говоря уже о необходимости пополнения потерь в армии. Все эти мотивы побуждали нас весьма бережно относиться к офицерскому вопросу, не базироваться лишь на данном моменте, но думать и о будущем. Таким образом, офицеры, которые по причинам, указанным выше, не могли попасть в Донскую армию, в большинстве отправились в Добровольческую армию, значительно пополнив ее ряды.

Первая встреча представителей Донского и Добровольческого, командования произошла в станице Манычской. В этот день я не мог оставить Новочеркасск и потому, вместо себя, послал 1-го генерал-квартирмейстера. А иначе, я тоже, не хуже других, способен играть на публику и бренчать медальками. От Дона в совещании принимали участие: Атаман, председатель совета Управляющих генерал А. Богаевский, генерал-квартирмейстер – полковник Кислов и начальник Задонского казачьего отряда полковник Быкадоров, а со стороны Добровольческого командования генералы: Алексеев, Деникин, Романовский и два офицера генерального штаба. Кроме перечисленных лиц, в роли молчаливого свидетеля присутствовал собственной персоной Кубанский Атаман полковник Филимонов, поехавший в станицу Манычскую вместе с П. Н. Красновым.

В то время вся Кубань еще была под властью большевиков и полковник Филимонов жил у нас в г. Новочеркасске. Когда совещание кончилось, и полковник Кислов вернулся в Новочеркасск, кстати сказать, весьма удрученный и расстроенный, он сделал мне подробный доклад о ходе переговоров с представителями Добровольческого командования. Затем на эту тему мне пришлось говорить с Атаманом Красновым. В итоге, я вынес впечатление, что ничего положительного это совещание не дало и лишь поставило под знак вопроса взаимоотношения Донского и Добровольческого командований.

Как выяснилось, Донской Атаман (под моим влиянием) признавал наиболее соответственным текущему моменту, чтобы добровольцы, облегчив вначале Кубанцам освобождение их земли, довершать начатое дело предоставят им, а сами двинулись бы к Волге для захвата Царицына. Владение Царицыном и прочное обоснование в нем, позволило бы создать здесь базу для дальнейших действий Добровольческой армии в любом направлении и наиболее вероятном северо-восточном, где уже происходила борьба Оренбургских казаков и чехословаков с большевиками. Имелись сведения, что крестьяне Поволжане, казаки – Астраханцы и калмыки стонут под большевистским игом, жаждут освобождения и охотно поднимутся, послужив отличным материалом для пополнения армии.

Овладение Добровольческой армией Царицыном сулило Донской армии те преимущества, что область прикрывалась с востока, фронт Донской армии сокращался, являлась возможность сосредоточить больше сил на наиболее угрожаемом северном направлении и, наконец, Донские казаки видели бы, что они не одиноки в своей борьбе с большевиками. Не менее выгодно, нам казалось, это было и для добровольцев. Они получали хорошую и независимую от казаков базу, громадные запасы воинского снаряжения, пушечный и снарядный заводы, деньги и сближались с чехословаками и Оренбургскими казаками, образуя с Донцами единый фронт. Сверх того, Атаман обещал при движении Добровольческой армии к Царицыну, подчинить все войска данного района генералу Деникину. Без выполнения этого, он не признавал возможным, в силу обстоятельств, допустить подчинение донских частей Добровольческому командованию, как то хотелось генералу Деникин.

Однако руководители Добровольческой армии, льющие воду на мельницу большевиков, держались совсем иной точки зрения, став уже на путь предательства. Связанный обещанием Кубанцам освободить их землю, а главное, страшно опасаясь почему-то при движении на Царицын встретиться с вездесущими немцами, которые ему виделись даже под кроватью, безголовый генерал Деникин (что еще можно ждать от этого олигофрена) категорически воспротивился нашему предложению идти на Царицын, заявив, что сначала он обязан освободить Кубань. А потому хочет продолжать сидеть у нас в глубоком тылу, на полном нашем обеспечении. Какого? Видел ли мир еще подобного гения идиотизма? Деникин и Паниковский! Два великих слепца! Вот кого я могу вспомнить!

Вместе с тем, безумный генерал выявил и определенное фантастическое желание руководить Доном, что не отвечало ни обстановке, ни настроению казачьих масс, пользы не принесло бы, а сильно повредить делу могло. И нашими силами штурмовать Москву!!!! Отсутствие здравого смысла – клянусь моей задницей!

Добровольческий лозунг "Москва" для казаков было еще преждевременен. Сказать его тогда им, значило бы развалить то, что было уже созданное. Надо было сочетать события по времени, подготовить общественное мнение, выждать окончательного политического оздоровления казачьих масс и уже после, бережно подойти к этому деликатному вопросу.

Генерала Деникина поддержал его подельник генерал Алексеев (тот был напыщенным ослом, с необыкновенным талантом нести всякий вздор по вопросам, в которых считался авторитетом). Последний, усмехаясь, как сытый толстый тигр, не отрицал выгод движения на Царицын, но, однако, считал, что Кубанцы никуда из своей области не пойдут. Сама же Добровольческая армия якобы пока еще слаба, нуждается в отдыхе (!!!! да сколько уже можно отдыхать пока другие воюют?) и пополнении, в чем ей с какого-то перепугу должно прийти на помощь войско Донское. В общем, по всем законам этих трусливых генералов как дезертиров следовало тогда же расстрелять на месте!

Итогом длительных разговоров намечалось расхождение армий в противоположные стороны: Донцы, очищая область, вынуждены были двигаться на север, к Москве, и биться лбом со всей Россией, а трусливая Добровольческая армия уходила на юг, в глубокий тыл, на курорты Кавказа и Краснодарского края.

Здесь же на совещании в станице Манычской выяснилась крайняя нетерпимость генерала А. Деникина к немцам, что, по мнению Донского командования, не отвечало ни текущему моменту, ни обстоятельствам.

Приведу Вам характерный пример слабоумия этого субъекта. Генерал Деникин негодовал, багровея от ярости, например, даже на то, что мною для боя за селение Батайск, в боевом приказании Задонскому отряду было, между прочим сказано, что правее нашего отряда будут действовать германцы, а левее – отряд полковника Глазенапа Добровольческой армии.

Генерал Деникин, этот лицемерный пес, считал недопустимым и унизительным действия добровольцев рядом с немцами и требовал уничтожить это распоряжение. Генерала Деникина, сильно раздражало наличие в Донском штабе, с его точки зрения такого компрометирующего документа, говорившего о совместных действиях добровольцев и немцев под Батайском, почему он и настаивал на его немедленном уничтожении. Нечистая совесть, ясное дело, поскольку в мозгу у него явно одна извилина, да и та прямая. И поделом мерзавцу. Не надо обрывать шторы, не ты их вешал!

Что написано пером – не вырубить топором! Выполнить просьбу Деникина уже было невозможно, из-за отсутствия под рукой машины времени (!!!!), так как бой фактически произошел три дня тому назад, закончившись полной победой над красными этих трех своеобразных "союзников". Правая колонна – германцы: с присущей им пунктуальностью и тщательностью выполнившие приказ начальства; на своих соседей слева смотрели скорее дружески, чем безразлично и совершенно не интересуясь кто – за ними.

Средняя и главная колонна – Донцы рассуждали просто: главный враг – большевики; соседи справа и слева наступают против красных, значит, они – союзники и друзья.

Наконец, левая колонна – были добровольцы. Я не знаю, как они были настроены, но полагаю, что едва ли они могли быть недовольны, отлично сознавая, что благодаря поддержки немцев, расцениваемых высшим их командованием неприятелями, их задача была сильно облегчена и они достигли своей цели с наименьшими усилиями и жертвами.

Я не мог ни понять, ни подыскать оправдание страусиному поведению верхов Добровольческой армии в отношении немцев. С одной стороны, генерал Деникин, с упрямством сумасшедшего (знаете ли, даже предатели обладают патриотической гордостью), до мелочности отстаивал чистоту принципа верности вероломным "союзникам", провернувшим революцию и бунт, а с другой он настойчиво просил у Дона помощи оружием и снаряжением, причем принимая такую, определенно знал, что все это Донским Правительством получено от германцев и Украины.

Одновременно, слабоумная добровольческая пресса (а другой там не было) с согласия и одобрения Добровольческого командования, метала гром и молнии против Скоропадского и немцев, клеймила и называла всех изменниками, кто поддерживал контакт с немцами, а в то же время начальник штаба Добровольческой армии генерал Романовский, в тяжелые минуты напряженных боев и недостатка боевых припасов, звал меня к аппарату, слезно прося помочь им пушками, снарядами и патронами, обычно добавляя в разговоре, что если у нас нет запасов в складах, то все нужное для них мы можем получить от немцев!

Ясно, что такая нехитрая игра велась без проигрыша: пока главенствуют немцы, их можно использовать не непосредственно, а через Дон; окажутся победителями союзники – Добровольческая армия чиста перед ними и готова лизать им сапоги за аренду Парижских квартирок для начальства.

Хуже всего, что зародившаяся в кругах предательской Добровольческой армии ненависть к германцам, вскоре заразила и донскую оппозицию, всегда имевшую теплую поддержку в лице Добровольческого командования. Это подрывало все основы нашей борьбы, предавало казачество и открывало ворота большевикам.

В августе месяце на одном из заседаний Войскового Круга раздались голоса оппозиции, обвинявшей Атамана за его сношения с немцами и ставившие в пример кристальную чистоту Добровольческой армии и ее непоколебимую веру в союзников.

Тогда П. Н. Краснов встал и сказал, лучась отеческой улыбкой:

– Да, да господа, Добровольческая армия чиста и непогрешима. Но ведь это я, Донской Атаман, своими руками беру грязные немецкие снаряды и патроны, омываю их в волнах Тихого Дона и чистенькими передаю Добровольческой армии. Весь позор этого дела лежит на мне.

Меткая фраза Атамана вызвала гром аплодисментов и нападки тупоумных временно прекратились.

Надо еще сказать, что на Манычском совещании Донской Атаман обещал генералу Деникину взять на себя заботу о раненых и больных добровольцах, предоставить им широкие квартиры, обеспечить свободный приток пополнений, устроить на территории Дона вербовочные бюро и вообще быть источником снабжения для Добровольческой армии.

А взамен всего этого, добровольцы, словно мелкие жулики, (в их поросячьих глазках блеснуло торжество) обещали "охранять" Дон со стороны Кубани. Казалось, принятые обязательства далеко не были равноценны, но, несмотря на это, при всяком удобном случае, предательское командование Добровольческой армии подчеркивало лишь свою "великую миссию" и за это ставило "в обязанность" Дону во всем помогать им. Какой же идиотской, чокнутой была эта схема! Типа они за нас воюют, охраняют нас от диких грузин и мы им за это должны по гроб жизни. А то, что мы встали на пути большевистских дивизий и армий, расстрельные команды который горят огромным желанием познакомится с верхушкой Добровольческой армии, то это как бы не считается. Вы не понимаете, это другое! А еще говорят, что евреи – ловкие люди!

Дон и без того широко шел навстречу Добровольческой армии, но такая идиотская постановка вопроса, естественно, часто раздражала Донское командование. Действительно: не отрицая необходимости обоюдной помощи уже по одному тому, что мы были соседи и у нас был один и тот же враг – большевики, никак нельзя было согласиться, чтобы нашу помощь добровольцы расценивали, как простую компенсацию за охрану ими юго-восточной границы Дона. Если Добровольческая армия прикрывала Донскую землю со стороны Кубани, то же самое еще в большей степени выполняла Донская армия, прикрывая добровольцев с севера, то есть с главного направления.

Здесь большевики силой в пять огромных армий ежедневно пытались пробить казачий фронт, тогда как против Добровольческой армии находилась одна единственная плохо организованная и оторванная от центра партизанская Кавказская красная армия. При таких условиях не могло быть и речи о какой-то "обязанности" или "компенсации", но, к сожалению, убедить в этом слабоумную противоположную сторону было невозможно.

"Прикрывальщики тыла" замалчивали, не хотели слушать и учитывать тот факт, что ведь только под крылышком Дона и его защитой Добровольческая армия могла произвести реорганизацию и пополниться живой и материальной силой и вновь стать боеспособной. После тяжелого Ледяного похода ее силы были совершенно истощены и она, в сущности, не представляя реальной силы, обратилась в прикрытие огромного обоза раненых и больных. Интриги, интриги, интриги и беспредельные амбиции безгранично бездарных людей…

Никаких выгод Манычское совещание Дону не принесло. На главном направлении, ведущим к центру России, Дон оставался сиротливо одиноким, без всякой помощи, даже символической. Никто не послал на подмогу ни человека, ни винтовки, ни рубля. Ни Запад, ни Россия, ни Добровольцы. А между тем Дон обезоружен, голыми руками восставшим не справиться с большевиками, вооруженными до зубов, и для успеха борьбы казачеству жизненно необходима была помощь, хотя бы оружием и снаряжением.

Обнаружилась лишь разница во взглядах Донского и Добровольческого командований в достижении главной цели – уничтожения большевизма и, вместе с тем, определенно выявилась формальная "непримиримость" позиции добровольческих кругов в отношении немцев и Украины, что, естественно, и для Дона и для всего Белого движения могло иметь только неблагоприятные последствия. Наконец, вопиющее поведение генерала Деникина на этом совещании его манера, тон и форма разговора с Донским Атаманом, служили дурным предзнаменованием установлению нормальных рабочих отношений с командованием Добровольческой армии. Как говорится: "Дождь прошел, а грязь осталась".

В общем, все было плохо. Вот, к примеру, вывернусь я и каким-то фантастическим образом, разобью большевиков, возьму Москву. И что? Тут же набегут тупоумные дегенераты вроде Деникина (или Колчака, который еще хлеще по части интеллекта), ставленники Запада, который и провел в России революцию. И они тут же по приказу своих заморских хозяев опять отдадут власть большевикам. Ибо "старший приказал". На колу мочало- начинай сначала! Из Лондона конечно видней, что сейчас очередь Ленина рулить Россией! Партия большевиков (коммунистов) создавалась английской разведкой, как их карманные цепные псы для всемерной дестабилизации обстановки в России. Все геройство бесполезно, нас продали оптом и в розницу уже давно! Как метко говорил Бисмарк, для проведения социалистических экспериментов надо выбрать в качестве полигона страну, которую совсем не жалко!

Просвета впереди не видно. Кажется, надо потихоньку выходить из дела. Если я хочу дожить от конца Империи до эры джаза, демократии и автоматического оружия, то пора потихоньку завязывать. Как говорится в Великой Книге, есть время мчаться под трубный глас с криком «ха-ха!» и время сидеть в сторонке и глядеть, как другие шлепаются в грязь. Все что я могу сделать для Дона и для казачества – добыть для немцев платину, немного осадить "союзников" и хозяев этой подлой шавки Деникина и поддержать Краснова.

Хотелось бы еще, воспользоваться приобретенным оружием и получив почетную должность вроде «генерал-головореза», наиболее подходящую для моей отчаянной репутации, разбить красных в генеральной битве, сломав им хребет, чтобы после этого они и думать о Юге без дрожи не могли. Пусть на запад прутся, там революции устраивать. На Варшаву и Берлин. А если мы еще ослабим европейские державы в пламени войны, то глядишь и Париж красные возьмут и будут французы изучать на своей шкуре сталинизм с человеческим лицом! После чего выйду из игры и переберусь за границу с "золотым парашютом." Заживу припеваючи. Буду купаться в молочных реках с кисельными берегами, выбирать себе девушек, деньги для меня будут как раз плюнуть. Есть время работать на других, а есть время работать на себя!


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15