Алёнкины горизонты [Олег Велесов] (fb2) читать онлайн

- Алёнкины горизонты 399 Кб, 59с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Олег Велесов

Настройки текста:



Олег Велесов Алёнкины горизонты

Глава 1

Я села в такси и сказала:

— Ин-яз, — и вздохнула: какая же сегодня жара…

У июня две приметы — жара и экзамены. Оканчивая третий курс лингвистического университета, я настолько свыклась с этими словами, что они стали для меня синонимами. Если кто-то говорит «жара», перед глазами возникает плакат с красноармейцем и надписью: «Et toi prêt contre un examens?[1]». А когда произносят «экзамены», то подмышкам становится мокро. Неприятные ощущения, рука к дезодоранту сразу тянется. Господи, сплошные расходы. А ещё на такси, на косметику. Где денег напастись? Мои мама и папа люди щедрые, но бюджетники, много не дают, приходится экономить.

Ладно, прорвёмся; пусть родители не удосужились обеспечить меня финансово, зато с внешним обликом преуспели. Видать, здорово старались, когда искали меня в капусте.

— На Сенной пробка, — пробурчал таксист.

— А вы по Трудовой и во двор. Знаете, где пожарная часть?

— Знаю.

— Вот туда.

По городу я всегда передвигаюсь на такси; но не потому что не доверяю общественному транспорту — общественный транспорт сам по себе довольно удачное изобретение человечества — а потому что по ногам никто не ходит. Вплоть до первого курса мне доводилось пользоваться услугами трамвая, и скажу вам — это не самый приятный мой жизненный опыт. Как же там грустно: толкучка, вонь, ругань, злобный взгляд контролёрши — сплошная беда. Так что, при всём уважении к малообеспеченным сокурсникам, бежевый салон юркой иномарки выглядит предпочтительнее переполненной коробки грохочущего монстра.

Я опять вздохнула и посмотрела в окно. Город неспешно бежал вдоль дороги, отражаясь в стекле навязчивым блеском картинной рекламы. Ярко, красочно, однообразно. Одни и те же лица, одни и те же ширмы. Гудки автомобилей, стук каблуков, пыль. Зеркальные витрины магазинов, щиты с фальшивыми улыбками, ценники. Жара…

Как-то на волне откровения папа сказал, что в далёкие-далёкие времена, когда взрослые были детьми, наш город походил на бездомного пса, присевшего у края тротуара. Я долго пыталась понять, что именно папа заложил в этот образ. Сначала я представила так: бездомный пёс — значит грязный, голодный, неухоженный и от того закомплексованный. Чёрно-белые кадры советских документальных фильмов дают именно такую картину — пустота в домах, в магазинах, в глазах, в чувствах. И всё под знаком серости: пустота-серость, пустота-серость, пустота-серость. И скованность, как общее начало. Но потом я увидела настоящего бездомного пса, сидевшего на краю тротуара, и с удивлением обнаружила разницу между моим, нарисованным в воображении, и этим, живым. Тот, который нарисованный, он и был нарисованным, и навсегда останется нарисованным. А этот дышал. Он сидел, высунув язык, и дышал. И тогда я поняла: папа хотел сказать, что раньше город жил. Жил, не смотря на свою пустоту и скованность, а теперь…

Нет, папа не прав. Я, разумеется, не оспариваю его право на первое слово и кресло у телевизора — он заслужил это — но он сильно ошибается, если считает, что ныне город не тот. Или хуже. Не стоит следовать древней теореме и вновь доказывать подрастающему поколению, мол, «были люди в наше время». Ничего подобного. Времена всегда одни и те же, разница лишь в техническом обеспечении. И в длине юбки, если кто-то интересуется модой. А все эти бездомные псы — не более чем застаревший конфликт отцов и детей поданный под современным соусом.

— Приехали.

Такси остановилось напротив ворот пожарного депо, и водитель выжидательно посмотрел мне в глаза. Я протянула ему сторублевку, и ожидание сменилось скорбью. Видимо, таксист надеялся на большее, но я не Светка Громова, расценки знаю.

— Прибавить бы, — прогнусавил таксист.

— Правительство прибавит, — пообещала я и вышла.

Какая же сегодня… Жара. Ветерка бы самую малость. И водички. А то в одежде да на солнцепёке. И не в институт, а на Гребной канал, на Песочек…

Я прошла через арку, мимо череды припаркованных у бордюра авто, поднялась на крыльцо и юркнула в прохладу вестибюля. Возле доски объявлений слева от охранника толпились абитуриенты. Я всегда узнаю их по вопросительным знакам в глазах, ибо кроме вопросов и сомнений там никогда ничего нет. Неужели и я была такой? Не верится.

— Привет, Митрофаныч, — кивнула я охраннику.

Вообще-то, охранника звали по-другому, не помню как, но он никогда меня не поправлял и не обижался. Называя его Митрофанычем, я улыбалась, а моя улыбка стоит того, чтоб не обижаться.

— Здравствуй, Алёнушка, — кивнул в ответ охранник. — Ваши этажом выше.

— Спасибо, — поблагодарила я, хотя и без его подсказки знала, где собираются наши. Ещё на первом курсе Игорь Кураев предложил встретиться перед экзаменами в холле второго этажа. Встретились. Потом опять встретились. И опять. И до сих пор встречаемся. И никто не знает, почему там, даже сам Кураев.

— Алён… — позвал меня робкий голос. Я обернулась.

Серёжка Лунин, мой прошлогодний бой-френд. Одно время его папаша светился в губернаторском окружении, пока не попался на дорожном строительстве. Закрыть папика не закрыли, отмазали, но золотой родник иссяк, и Серёжке стало нечем меня удивлять. А жаль, Серёжка мне нравился.

— Чего тебе, Серёж?

Он замялся, покраснел густо. Меня всегда забавляла его робость, в такие минуты он походил на щеночка, которому требуется ласка и жалость; эдакий маленький серый комочек с большими грустными глазами, в которых можно найти что угодно, кроме мужчины. И я жалела его до определённых событий, а потом поняла, что не в щеночках счастье.

— Это… Алён… — замямлил Серёжка. — Я тут разжился по случаю… Может… сходим куда?

Дурачок. Никак не хочет понять, что корабль нашего счастья переименовали в «Титаник». Господи, ну хоть ты его вразуми.

— Куда сходим, Серёж? В пиццерию? Спасибо, но у меня изжога от таких обедов. И вообще, я говорила тебе, что между нами всё кончено? Повторить?

Жестоко, очень жестоко, но если щеночек остался без родословной, то пусть хлебает из общей миски.

В сумочке заиграл марш обиженных марионеток. Это я так называю мелодию моего мобильника. Вместо обычного звонка или новомодной песенки я поставила бессмертный «Интернационал». Некоторых это удивляет, кого-то раздражает, а мне нравится.

Я приложила трубку к уху и с оттенком лёгкой ностальгии спросила:

— Внимательно?

— Привет, Пузатикова! Ты где? — вырвался на свободу голос Илонки Фёдоровой. Илонка моя лучшая подруга, я её люблю и уважаю, вот только прибить иногда хочется. Ведь просила не называть меня по фамилии. Просила! Не понимает.

— Вообще-то у меня экзамен по-французскому, — сухо ответила я.

— Прикольно. А у меня сопромат. Не заскочишь на минутку?

Институт, в котором училась Илонка, находился метрах в двадцати от моего — дорогу перейти. Когда-то его называли политехом, потом переименовали в университет, но суть от этого не поменялась. Я забегала туда пару раз — ужас — там даже стены арифметикой пропитаны. Не потому ли Илонка такая наглая?

— Милая, а почему бы тебе самой ко мне не зайти? Кто кому нужнее?

По ту сторону трубки послышалось сопение оставшегося без конфеты ребёнка. Когда-то эти звуки действовали на меня удручающе, я была готова сделать что угодно, лишь бы не слышать их. Потом привыкла.

— Аааа, — минуту спустя нашлась Илонка. И затараторила. — Слушай, Пузатикова, я же тебе зимой апельсины носила. Я не спрашивала, можно или нет. Я просто шла и несла. А ты!..

Ну всё, поехали. Сейчас вспомнит, как в детстве я у неё совочек отняла… Ведь дёрнул чёрт! И чего я в ту песочницу полезла? Будто других рядом не было. А пусть и не было — не беда, в мячик бы поиграла, или в куклы. А то и совочек так себе, и ведёрочко. Теперь расплачивайся. Ох, лучше бы я со Светкой Громовой куличики лепила.

— А как совочек ты у меня!..

— Ладно, ладно, успокойся, — пошла я на попятную. — Что там у тебя?

Илонка успокаивается так же быстро, как и заводится, и когда начинаешь ей уступать, голос у неё становится мурлыкающий.

— О, Пузатикова, видела бы ты его! Такой лапушка, никаких эмоций не хватит. Весь отполированный, блестящий. А пахнет!

— Ты о ком?

— Портмоне. У Сашки завтра день рожденья. Забыла? Я ему портмоне купила. У него старый, а этот новый, из змеюкиной кожи. Дорогой, правда, но могу я любимому мужчине хороший подарок купить? Вот, купила.

Действительно, у Илонкиного ухажёра завтра день рожденья. И не день рожденья даже, именины. Да и не ухажёр он, а так, крутит она ему мозги, на подхвате держит. А он старается, в рестораны водит. И меня заодно. Но чего-то не хочется. Нудный он, и приятели его нудные. Бабки на халяву рубят и красуются, пиры закатывают. Мажоры.

— А я здесь причём?

— Как причём? А посоветовать?

— Так ты его уже купила.

— И что? Всё равно посоветуешь. Жалко тебе?

— Не жалко. Если хочешь — посоветую. Но обратно ты этот кошелёк всё равно не понесёшь.

— Не понесу.

— Тогда чего советовать?

Илонка опять засопела, настраиваясь на очередное воспоминание, но я быстренько сказала:

— Иду, — и положила телефон в сумочку.

Серёжка по-прежнему стоял рядом, уткнувшись глазами в пол. Мог бы в коленки мои уткнуться что ли, или в блузку… Нет, не быть ему генералом. Если всю жизнь смотреть мимо, то ничего не увидишь — не тот кругозор. Подвернулся случай — пользуйся, а пол и в старости разглядывать можно.

— Вот что, дорогой, ты поздороваться приходил? — спросила я.

Он кивнул.

— Тогда привет и до свиданья. У меня экзамены.

Я помахала ему пальчиками и вышла на улицу. Жара. Отовсюду жара — от людей, от машин, от мыслей. Как я ненавижу эту жару! И пыль. Когда жара — всегда пыль. Въедливая. Волосы потом не промоешь. Это у Илонки стрижка под мальчика, ей всё равно, а у меня волосы густые, длинные, развеваются. У меня на них шампуни уходит больше, чем у Абрамовича бензина на яхту. И никакой прибыли, одни расходы.

Илонку я увидела сразу. Она стояла у входа в свой арифметический институт и болтала по мобильному. Меня она тоже увидела. Не хочу сказать, что быстрое моё появление вызвало у неё радость, но подобие улыбки на лице всё же образовалось. Она сделала жест ладошкой, мол, шевелись, и я шевельнулась — напрямую, через дорогу. Не трудно было, конечно, до перехода дойти, но это такой крюк, а тут…

А тут громко скрипнуло и ударило по ногам. Больно! Я взвизгнула, покатилась по дороге. Колени выбили искру из асфальта. Запахло землёй, мелькнул лист подорожника, одуванчик. Снизу нависли колёса. Мамочки, куда я? Из пальца медленно сочилась кровь, капля за каплей, и растворялась в небе, высоко, под солнцем… И стало тихо-тихо…

А потом кто-то рявкнул надо мной:

— Аже глупая девка! Дура!

Дура?

Глава 2

Я подняла голову. Перед моим носом нервно топтались две конские лапы, точнее, копыты. Или как там ещё? Ноги, в общем. Ни разу в жизни не видела я это хозяйство так близко. Однажды мне довелось лицезреть ментов на конях, но у тех ментов ноги были стройные и тонкие, а ноги, которые топтались предо мной, больше походили на два мохнатых бочонка с ошмётками сухого навоза на волосьях. Ндааа…

Ноги потоптались и повернулись ко мне боком, а голос сверху повторил сердито, будто я с первого раза не расслышала:

— Дура!

Не знаю как вам, а мне такое обращение не нравится. Оно меня расстраивает. Поэтому я встала, отряхнулась и сказала:

— ?

Ничего я не сказала, говорить разучилась. Все слова из памяти выключились. А звуки испарились. Остались одни эмоции, да и те вопросительные.

Я вздохнула поглубже, зажмурилась — может пройдёт? — не прошло, и начала оглядываться. Все предметы, которые окружали меня только что, пропали. Не было больше дороги, не было Илонки, института, машин. Ничего не было. Зато появились лес, травка, две параллельных тропинки, две лошади и два бородатых мужлана на лошадях. Один мужлан смотрел на меня сердито, видимо, он и обзывался, у второго лицо выглядело добрее. Немножечко.

По спине поползли мурашки. Признаться, смена картинок меня не порадовала. Я мало чего боюсь — слишком много страхов в этой жизни, чтобы тратить на них нервы — но здесь я испугалась по-настоящему. Я даже зубами клацнула, а ладони потяжелели и стали горячими. И внутри сжалось… Нет, нет, не правда. Прочь!..

Я снова вздохнула и попыталась трезво оценить ситуацию. Значит так: бояться рано, ибо всё, что я перед собой вижу — бред. Быть такого не может. Вернее, может, но лишь в двух случаях. Первый: я в коме. Второй: я тоже в коме… потому что быть такого не может! Правда… есть третий случай: телепортация. Но это из разряда фантастики. Я попала в фантастику? Реально. Но тоже бред.

Стоп. С такими рассуждениями я ни к чему не приду. Давай с начала: что могло случиться? Меня сбила машина. Это понятно. Алёнушка постеснялась дойти до перехода — и вот вам результат. Дальше. Машина сбила меня насмерть, и я на небесах. Снова бред. Я без сознания, лежу в больнице и мне это снится. Ближе к истине. Что ещё? Телепортация… Опять телепортация!

Можно предположить — но только предположить! — что я и вправду куда-то телепортировалась. В экстремальных ситуациях такое возможно, теоретически. Практически… получается тоже возможно, иначе объяснить появление этих ослов на конях трудно. Господи, что же происходит?!

Мне захотелось завыть — в полный голос. Я ничего не понимала, но было ясно одно — что-то не так. Всё поменялось, даже воздух, из прежнего остались только я и мои шмотки. И сумочка пропала. А там косметичка, мобильник, кошелёк, салфетки!

Ладно, продолжим думать. Сейчас самый удобный для меня вариант — телепортация. В противном случае я труп. Или около того. Поэтому телепортация. Но куда я телепортировалась? По визуальным ощущениям я в лесу. Значит где-то рядом деревня, а эти охламоны на кобылах — местные менты. Интересная версия.

— Не зашиблась, девка? — спросил тот, что подобрее. — Пособить тебе?

Нет, это не менты. Во-первых, говорят не по-ментовски. Произношение у них какое-то хромающее, будто олбанского в суматохе нахватались. Во-вторых, форма неправильная. У наших ментов форма синяя, а у этих железная, в колечках. И мечи как в фильмах. Толкинисты? Хотя… Я недавно смотрела кино про Невского, там такая же форма была. Может они из киногруппы? Какой-нибудь фильм снимают? Места у нас для исторических событий подходящие: улочки старые, кремль, река, лес за рекою… Отсюда вторая версия: я недалеко от города, но тоже телепортировалась. Получается, я паранормальная.

Хорошо. Теперь: что я знаю о телепортации? Где-то я про это слышала. Или видела? Не важно. Телепортация — это прыжок. Куда? Прыжок в пространстве. Млин, в здравом уме не приснится. Ладно, забыли. Значит, прыжок в пространстве. Расстояние значения не имеет, место тоже… И чего я в «Том Клайм» не перепрыгнула? И недалеко, и распродажа там сегодня. Правильно сердитый подметил — дура.

— Полный бред, — сокрушённо прошептала я и принялась разглядывать бородатых.

Они меня тоже разглядывали, особенно сердитый. Воткнул глазищи мне в колени и не мигает. Не хочу сказать, что мужские взгляды меня беспокоят, привыкла я к их напору, но этот смотрел так, будто никогда в жизни коленей не видел. И ладно бы просто смотрел, а то норовил товарища в бок ткнуть, мол, глянь какие. И рот даже открыл. Я ненароком подумала: уж не маньяк ли?.. А действительно?

В голове опять завертелся хаос. Если и вправду маньяки, да ещё на конях… Куда бежать-то? Не убежишь! И в лесу не скроешься. Он хоть и лес, и деревья толстые, а всё равно догонят!

Но добрый меня успокоил. Он с первого взгляда мне почти понравился. Его причесать, одеколоном помазать — нормальный дядечка получится. Он улыбнулся и спросил:

— Ты, девка, отколь будешь? Уж прости, милая, но одёжа у тебя… — он замялся, подбирая слово, — непонятная у тебя одёжа… да и рваная.

Хм, может он и добрый, но насчёт одежды явно поторопился. Одежда у меня что надо: блузочка от Business Line, юбочка из последней коллекции Dolce & Gabbana, туфельки вообще чудо, один каблук пятнадцать сантиметров. А он — рваньё! Сам ты рваньё. Посмотрел бы на себя, чучело… Мне так и захотелось объяснить ему всё это, но что-то удержало, наверное, интуиция. Не стоит ругать медведя, если шкура ещё при нём. Да и выбраться отсюда не мешает, хотя бы до ближайшей деревни. Поэтому я поджала губки, распахнула глазки пошире и всхлипнула:

— Заблудилась…

Поверил. Оба поверили. Могу я жалость нагнать, когда необходимо. Сердитый оторвался от моих коленей и переключился на вырез блузки, а добрый сочувственно качнул головой.

— Ничё, девка… — Он прищурился, поскрёб бороду, размышляя о чём-то, потом повернулся к напарнику. — Господь всему голова, и здесь его воля явно видима. Возвращаемся, — и глянул на меня. — Подь сюды. Тут Нове град Нижний недалече, сопроводим тебя.

Другой разговор. Туда-то мне и надо, сопровождай. Я шагнула к нему и едва не упала. Ходить в туфлях по тропинке оказалось совершенно не ice, каблуки проваливаются. Как я до города дойду? Может разуться? Но добрый вдруг нагнулся, схватил меня под мышки и рывком закинул в седло перед собой. Сердечко ёкнуло и застучало: ух ты! В нос ударило немытым телом, деревья качнулись, сдвинулись. Перед глазами замаячили два конских уха, а между ними — широкая полоса вытоптанной земли. Дорога.

Я вздохнула: да, на коне лучше. Во всяком случае, о каблуках можно не беспокоиться. Вот только с запахом перебор, могли бы помыться, а то все мысли перебивает. Однако минут через пять я пообвыклась, принюхалась — деваться-то некуда — и начала поглядывать по сторонам.

Смотреть было не на что: сосны, подлесок, кусты. Здесь, наверное, грибы хорошо растут. И ягоды. Надо будет наведаться. Когда у нас грибной сезон открывается? Илонку спрошу. Она про лес знает, у неё бабушка в деревне живёт. Мы однажды ездили к ней в гости, ещё до университета. Купались, по землянику ходили, потом в каком-то коровнике под Рому Жукова выплясывали. Хорошо отдохнули, почти что экстрим. Пора бы нашим турагентам не только Красные моря туристами снабжать, но и о родине подумать. Нарисовать девчушку с конопушками, ёлочку, кинуть рекламный слоган: Глубинка родимая вечно любимая! — и проложить пару тропинок в лесные пределы. Думаю, народ потянется, хотя бы ради любопытства. Заодно поддержим рублём деревенского жителя, отобедаем под яблонькой: молоко, пироги, похлёбка — экологически чистая пища. Илонкина бабушка вкусные пирожки пекла, с малинкой, до сих пор забыть не могу.

В животе заурчало — покушать бы. Утром я только кофе пила, а сейчас время к двенадцати подходит. К двенадцати? Ну да, солнышко, вон, над соснами зависло… Время летит, наши уже заканчивать должны, а я тут с этими канителюсь… Нет, не успею, придётся в деканат идти, продлевать сессию. Млин, опять этот декан, и глазки его колючие. А может, успею?

Я покосилась на доброго:

— Слышь, всадник, долго ещё?

Тот выглядел сосредоточенным, будто езда верхом сложнейшее занятие, и казалось, разговаривать со мной настроен не был. Но нет, ответил:

— Потерпи, милая, скоро… Не долго.

И в самом деле, ещё через минуту сосны кончились, и дорога вывела нас на открытое пространство.

Хотите верьте, хотите нет, но раньше я в этом месте бывала. Последний раз, помню, слева от меня высились серые пятиэтажки бывшей областной номенклатуры, а справа протекала Волга. Впрочем, Волга и сейчас там текла, а вот слева было пусто. Абсолютно. Только где-то далеко, у горизонта, где по определению должен находится Гребешок, переливались в золотисто-жарком мареве русские избушки с картины Левитана… И набережная исчезла; вместо привычного асфальтобетона и зелёных насаждений — голый откос. И кремля нет… Есть насыпь, срубы. Люди копошатся, что-то строгают, пилят, рубят. Пара лошадок волочёт связку брёвен. Тётка с коромыслом, ребёнок. Дым костров, запах смолы, стружки…

— Приехали, — сказал добрый, и с непонятной гордостью добавил. — Вот он — Нове град Нижний.

Но это был не город. Точнее, не тот город, к которому я привыкла.

Глава 3

Однако увиденное не стало для меня каким-то особым откровением. С самого начала всё — обстановка, люди, кони — подводило именно к этому. Другое дело, что верить в реальное не хотелось, ибо пока живёт в душе неведение, внутреннему мирному существованию ничего не грозит. Но вот момент признания настал, и пришлось сказать правду самоё себе: да, я телепортировалась, спору нет, но телепортировалась не в пространстве, а во времени.

И сразу стало легче. Здорово, конечно, когда есть маленькая надежда, которая греет душу и прочее, и которая говорит тебе: надейся. И ты надеешься, и вроде бы всё хорошо, и ничего не изменилось. Но в действительности это лишь сказка — обман, приправленный ложкой искусственного мёда. А под слоем мёда сидит огромный червяк и гложет тебя, гложет, и орёт: сдохни, сука! И пока не согласишься признать правду, пока не заткнёшь пасть этому поганому червяку, будешь жить на грани срыва, питая себя приторной сладостью глупых надежд и слушая червивые вопли. А то и в самом деле сдохнешь и закопают тебя, и будут черви грызть не душу, но тело. Так что чем быстрее поверишь в настоящее, тем дольше проживёшь…

Ладно, что-то я расфилософствовалась. Воздух, что ли, местный так действует? Надо привыкать. По всему выходит, я здесь надолго, возможно, навсегда. Навсегда?

Последняя мысль повергла меня в уныние. Жить здесь мне не хотелось. Школьный курс истории я преодолела на четвёрку, поэтому без труда могла представить отсутствие в данной эпохе благ цивилизации. Не то чтобы я не могла обойтись без троллейбусов и центрального отопления, нет, но, например, без Christian Dior и бленд-а-меда выжить будет трудно. Да-а-а, задачка. А ещё на хлеб зарабатывать надо, ремесло какое-то знать или вышивать хотя бы. Улыбочка, как с Митрофанычем, здесь не прокатит. А может французский преподавать? Открою курсы языка и этикета… Нет, не то всё, не то. Кому тут французский нужен? С иностранцами у наших пращуров один разговор: Иду на Вы… А может замуж? За боярина. Или за князя. А что? Княгиня Алёнка Рюрикова! И станут мои потомки великими князьями, и наведут шороху на заграницу. И скажет мой прославленный внук, повергая очередного супостата в озеро: А коли с мечом к нам зашёл, так от меча и загнёшься! А скажет так, потому что я сама ему в ушко сии слова шепну… Бред. Полный бред. Судя по дате основания Нове града Нижнего внучёк этот давно пелёнки пачкает, стало быть, не мне ему в ухи слова заветные шептать. Проблема. Что-то другое искать надобно.

Пока я думала о новом своём будущем, город приблизился ко мне вплотную. То, что я вначале приняла за срубы, оказалось крепостной стеной. Недоделанной. Я сама об этом догадалась, потому что Васнецов мой любимый художник. Есть у него картина «Основание Москвы». Не хочу сказать, что изображённое на ней точь-в-точь соответствовало увиденному сейчас, но в целом похоже. Даже мужик с лопатой. Правда, у Васнецова он в шапке, а здешний весь волосами покрыт, один только нос виднеется да глаза с наглым прищуром. У меня сразу возникло ощущение, что мужичок гадость какую-то ляпнет, уж больно он неприятный. И точно.

— Эй, Дмитраш, кого везёшь-то? Нешто сызнова волошку лесную споймал? Справная какая, всем соком в титьки ушла. Дал бы пошшупать?

И расхохотался. Народ хохот подхватил, словно шутку умную услышал, и понеслась глумливая волна над полем ворон гонять.

Дмитрашом оказался добрый, ибо именно он ответил этому лохматому существу.

— Кого споймал, того и везу. А тебе, борода нечёсаная, не кажный бы раз нос свой в чужое дело сувать.

Сказал он спокойно, без уважения, будто отмахнулся, и весь хохот разом о равнодушие его сломался. Народ приумолк, и только лохматый хмыкнул противно:

— Себе мясо, людству кости.

Дмитраш не ответил, я тоже. Каждому хаму ненаотвечаешся, он всё равно последнее слово за собой оставит, поэтому мы дружно промолчали и на всякую рвань больше не смотрели, тем более что смотреть и без того было на что. Город, или то, чему в скором времени предстояло стать городом, открылся мне целиком. И поднялась вдруг в груди волна восхищения: вот оно — начало! Родное, великое, сказочное, чему каждую осень с размахом основу празднуем. И хотя нет ещё стен, не стоят башни, но уже возвышается церковь по-над откосом, царапает облака крестом восьмиконечным. И избушечки в ряд — широкие, приземистые, с земляными крышами. А на месте вечного огня, где школьницей-соплюшкой я гордо в карауле стояла, терем в два этажа — настоящий, с резными наличниками. И кажется, выскочат сейчас девки в кокошниках, махнут рукавами, поднесут хлеб-соль на рушнике петушистом; и мужики-крепыши в рубахах свободных выкатят бочонок мёду стоялого. И ударят гусли весело, и понесётся песнь разудалая, и закружится в хороводе…

— До воеводы тебя сведём, — сказал Дмитраш.

И рухнула сказка, будто динамитом взорванная. Вот так всегда: только о чём-то душа возрадуется, как сразу — бах! — и сведём тебя к воеводе. Обязательно надо яркий жизненный момент словом постным испортить. И было бы чего ради. А то ведь и торопиться уже некуда, всё в прошлом, вернее, в будущем, и не денусь я отсюда никуда, и вообще…

Я сжала губы, демонстрируя обиду, но Дмитраш не стал вдаваться в мои переживания, а направил коня к теремочку. У крыльца он спешился, спустил меня на землю и кинул поводья подбежавшему мальчонке. Потом сказал назидательно:

— В горницу войдёшь — поклонись. Ты хоть по-русски разумеешь, но обычаев наших явно не ведаешь. Таче…

— Я православная, — к чему-то брякнула я.

Он не поверил.

— А почто креста не носишь? Негоже православному человеку без креста быть. Не по закону сие.

Я пожала плечами. А что сказать? Что крестики нынче не в моде? Так ведь не поймёт. Ушли те времена, когда крестик значил чего-то, теперь это даже не украшение.

— Ладно, всё одно поклонись, — вздохнул Дмитраш, — вперворядь на десну иконам, опосля воеводе, — и повёл меня вверх по ступеням. Сердитый двинулся следом.


К воеводе мы попали не сразу. Толстомордый дядечка в кафтане, наверное, боярин, остановил нас в сенях и сказал:

— Нельзя ныне к воеводе, владыко Симеон у ево. Ждите покудова.

Дмитраш пожал плечами и сел на лавку. Я села рядом. В ногах правды нет, и стоять, ожидая, пока воевода примет нас, мне не хотелось. А вот сердитому места не хватило; короткая лавочка оказалась, не длинная, так что пускай постоит, будет знать как меня дурою обзывать.

Толстомордый посопел, глядя на нас, и вздохнул:

— Скажу всё же воеводе об вас. Просил, — и, открыв дверь, посунулся в горницу.

— Не дело творишь, Еремей Глебович, — услышала я приглушённый старческий голос.

— Може и не дело, — прохрипели в ответ, — спорить с тобою, владыко, не буду. Да токмо крепость сию на века ставим, и по слову пращуров всё сводить надобно. Всегда так было. Али, думаешь, во Владимире по-иному ставили?

— Стало быть, под кажную ложить будешь? Не много ли?

— Лишь сия вежа так встанет, ибо есть она первая. Иные вежи от её пойдут…

Я не поняла к чему они разговор свой вели, да и слова не все разгадала — слишком много в местном языке слов непонятных — но священник нервничал. Недоволен он был чем-то, хотя говорил спокойно и даже отстранённо.

— Смотри, воевода, как бы кровь сия нам боком не вышла.

— Не выйдет, по правде всё делано будет. Не мы первые.

— Еремей Глебович, — окликнул воеводу толстомордый.

— Чего тебе, Афонасьев?

— Еремей Глебович, там Дмитраш с Занозой вернулись.

— И что?

— Ты ж просил…

— Ждут пусть.

Толстомордый закрыл дверь и пожал плечами:

— Ждите.

Дмитраш привалился к стене и закрыл глаза. Мне захотелось последовать его примеру: забыться, уйти от реальности, а потом вернуться, но уже дома, в моём мире… вот только запах… Запах дерева. Он мешал, он преследовал. Казалось, им пропитано всё: стены, потолок, лавочка. Хотя не удивительно — терем-то деревянный, и всё деревянное… Как же это не вовремя.

Дверь распахнулась, и я увидела сухонького старичка в рясе. Владыко? На груди крест, в глазах усталость. Дмитраш поднялся, склонил голову, сердитый кинулся придержать дверь. К запаху дерева примешался чуть слышный аромат ладана.

Я тоже встала. Из уважения. Старичок перекрестил воздух, зашептал: «Во имя Отца, и Сына…». Благословение дарил. Я хоть не совсем религиозная, и молитв не знаю, но тоже голову склонить поспешила — глядишь, Господь вернуться поможет. Мне сейчас любая помощь сгодится, даже та, в которую не особо верю.

Старичок посмотрел на меня, вздохнул и ушёл, а толстомордый кивнул:

— Заходте.

Когда мы вошли, я сделала всё, как велел Дмитраш: поклонилась иконам, перекрестилась, потом повернулась к воеводе и поклонилась ему. Воевода оказался крепким мужичком лет за пятьдесят, с бородой, в кафтане и при мече. А взгляд… взгляд такой… такой… Постричь бы этого воеводу, побрить и в галстук — в точности наш декан. Можно подумать, они родственники. Впрочем, голоса разные. У декана голос помягче, преподаватель всё же, а этот явно с собаками чаще общается. Он кашлянул негромко — а по мне мурашки побежали.

— Вот, Еремей Глебович, — заговорил Дмитраш, ставя меня перед собой, — сама под копыта кинулась. Токмо непонятная — по виду наша, но не наша. И не мордовка. Може половчанка? Волос, смотри, какой — будто изнутри выжжен, мертвой. И телом немощна — страсть. В порубе, по всему, люди лихие держали. Да и одёжка рваная.

— Нет, не половчанка, — покачал головой сердитый. — С чего у нас половчанке взяться? Тут до половецких кочевий, почитай, вёрст триста с гаком. Не… Да и разговор у её перевёрнутой, будто топором рубит. Явно волошка, некому боле. Токмо не с нашей земли, а со Стрелицкого стану. А то и вовсе с Заволжья, с Кержацкой стороны. Мы кода старый кром ставили, их туды много убегло.

— Може и волошка, — пожал плечами Дмитраш. — Не об том речь. Одно ведомо — досталось девке дюже, вона как скулы торчат. И одёжка опять же рваная.

Вот чего он к одежде моей прицепился? Что ни слово — то про неё. Да и скулы у меня нормальные, дай Бог каждому, в смысле — каждой, хотя с остальным не согласится грех: досталось мне действительно по самое здрасти. Из-за всех этих телепортаций и лесных прогулок осенний марафон по деканату мне точно обеспечен. Если вернусь. А если не вернусь… А если не вернусь, то и заморачиваться не стоит. И вообще: мне бы умыться, скушать чего-нибудь сытное, посветлеть лицом и разумом. Эх, знали бы они, с каких головокружительных высот свалилась я в эту их дремучесть, не так бы себя вели. Сразу бы и пирогов поднесли, и квасу, и в баньку с дороги — всё как полагается. А то разглядывают, словно корову на торгах…

— Стало быть, родичей нет, — хмыкнул воевода. — А еже с Кержацкой стороны, то искать всё одно никто не будет. И виру не потребуют.

— Тяжко так жить, — вздохнул Дмитраш.

— Тяжко, — согласился воевода и, помолчав, прибавил. — Вот что, Дмитраш, веди-ка ты её в клеть за кузней, пусть посидит, а завтре поутру решим дело… Да покорми, смотреть больно.

— А чего впусте корм тратить? — отозвался сердитый. — Самим не хватает. Вторую седмицу на мякине сидим, хлебушек с лебедой делим…

Я скрипнула зубами: вот уж действительно сердитый, хлеба ему жаль. Да подавись… Но воевода оказался не таким злым, как я представила вначале.

— Покормите, — нахмурился он.

Глава 4

Клетью воевода обозвал сарай, забитый под крышу корзинами с древесным углем. Лишь у двери сохранился крохотный пятачок, на который мне, словно собаке, бросили соломенный тюфяк. Тюфяк принёс сердитый, он же поставил на порог деревянную плошку с вязкой массой и ложкой.

— Тут тебе и обед, и вечеря, — прошипел он и кивнул на бревенчатое сооружение слева от входа. — Воды захошь — в кузне попросишь.

Я взяла плошку в руки, принюхалась. И по виду, и по запаху содержимое походило на кашу. По вкусу… Я ковырнула массу ложкой, поднесла ко рту, подула… По вкусу тоже на кашу похоже; в неё бы только масла сливочного да мясца кусок… но и так сойдёт.

— Хлеба! — потребовала я.

— Не спекли про тебя хлеба, — надул щёки сердитый, — не ждали таку гостью, — и ушёл.

Ага, хлебушек он всё же зажал, ладно, сквитаемся. Я уселась на тюфяк, устроила плошку на коленях и принялась наворачивать. В недавней своей жизни я бы к такой еде ни за что не притронулась, но ныне выбирать не приходилось, к тому же каша оказалась вкусной; не знаю, с голодухи мне это показалось или местный повар готовил на удивление хорошо, но факт остаётся фактом — я умяла всё до последней крошки. Жаль, конечно, что с хлебом пожадничали, обтереть бы плошку мякишем… а так языком пришлось.

Я сыто рыгнула — всё равно никто не слышит — и растянулась на тюфяке. Да уж… да уж… как сказал бы Киса Воробьянинов… Эх, сейчас бы любопытства ради побегать по городищу, посмотреть на людей, разговоры послушать. Но не хочется… Когда вернусь, папа обязательно голову оторвёт. Была, скажет, в великом нашем прошлом и не поинтересовалась, чем тут народ дышит, кого за подвиги ратные восхваляет. И попробуй ему доказать, что не каждый человек в этой жизни историей интересуется.

— Поела?

В дверях стоял Дмитраш. Вот уж кому не пропасть. Спорить не буду, он самый добрый и пахнет чуть лучше, чем остальные, но, признаться, надоели они мне все. Устала. Слишком много впечатлений для одного дня. И уж если дали тюфяк, так дайте и отдохнуть.

— Поела, — нехотя отозвалась я. Он почувствовал мой настрой, но уходить не спешил.

— Я тут одёжку принёс, — он кинул мне на колени свёрток. — Какая-никакая, а всё же… И рубаха тут тебе, и понёва, и плат. И лапоточки. Новое всё, неодёванное. Сестрицы моей одёжка, упокой Господь её душу. Померла летось, утопла. Возьми себе, вы с ей схожи.

Я брезгливо поморщилась: вот ещё, буду я после покойников одежду носить. Но свёрток развернула, любопытно же, какой шмот наши предки носили. Та-а-ак… на сорочку похоже… серая, грубая, чистый лён. Как такую на тело?.. А вот передничек… ничего, с узорами. Узоры, правда, красотою не блещут, что-то вроде раннего Пикассо. Не люблю я его. Зато лапти самый что ни на есть антиквариат, их бы лаком покрыть и на стенку — сносу не будет.

— Неодёванное, — вновь повторил Дмитраш. — Ты вздевай, чистое оно. А коли страшишься, что подсмотрют, так не страшись, я покараулю. Никто тебе обиды не учинит, — и отвернулся.

Не хотелось мне облачаться в эту одежду, ох не хотелось. Но облачилась. Блузочку свою фирменную и юбку от Dolce & Gabbana аккуратненько сложила и спрятала под тюфяк. Мало ли, пригодятся ещё, на себе трусики только оставила. Потом надела через голову сорочку, передник; увидит кто из наших, тот же Кураев к примеру, греха не оберёшься… Платок повязывать не стала, а вот лапти обула. Неудобно показалось, да и с завязками что-то напутала… жестковато… но всё же лучше, чем на каблуках.

— Ладно ли? — повернулся Дмитраш.

Я повела плечами. Одёжка хоть и непривычная и не на меня сшита, но удобная. Нигде не жмёт, не стягивает, да и телу легко. И не жарко. Погода вроде бы не менялась, а поди ж ты. Наши так шить не умеют.

— Сойдёт, — буркнула я, не желая вслух признавать превосходство местных модельеров.

Дмитраш кивнул:

— Ну, тоды отдыхай, завтре вставать рано.


Утром пришёл сердитый. Он не стал размениваться на комплименты, а пребольно пнул меня в лодыжку:

— Подымайся уже.

Я взвизгнула спросонья:

— Ты, чудовище, совсем разум потерял? Больно же!

— Подымайся. Неколи нам ждать.

У меня возникла навязчивая идея обложить его матюками, жаль, воспитание не позволяет. При папе я однажды сказала плохое слово, вырвалось случайно, так он меня горчицу есть заставил. С тех пор я ругаюсь лишь мысленно.

Я повязала платок, обула лапти и выбралась наружу.

Светало. Ночь на глазах становилась легче, и таяла, превращаясь в раннее утро. Темнота рассеивалась, контуры горизонта с каждой секундой проявлялись отчётливей, а в небе явственно проступили оттенки прозрачно-голубого. Вспыхнула звезда, прощаясь, и упала в Волгу. Синева реки колыхнулась, пошла рябью; на дальний берег легла тень утёса, послышался птичий крик. Жаворонок? Наверное…

Давно я не видела рассвета, не до него было. Ложишься поздно, встаёшь поздно, никаких разграничений. О смене дня и ночи только по уличным фонарям догадываешься: ага, включили, значит, ночь; ага, выключили, значит, утро. И так всегда, всю жизнь. А природу воспринимаешь как нечто отвлечённое, иное, из телевизора. Самая знакомая птица — воробей, самый знакомый запах — гарь, самое знакомое чувство — равнодушие. Споткнулся человек — ерунда, попал под трамвай — не повезло, наорал начальник — наше дело телячье. За личными желаниями не видим себя, за амбициями — других, за высотками — мир… А горизонт, оказывается, существует.

Нет, я точно философом стала, такая чушь в голову лезет. Надо было не в ин-яз — в педагогический идти; глядишь, по Диогеновым стопам в бочку забралась бы. И первый вопрос мог прозвучать так:

— Вот куда в такую рань подняли?

А действительно: куда? Не рыбу же ловить. И с чего вообще ко мне такое внимание? И до воеводы свели, и покормили, и одежду дали. У них всегда так к новеньким относятся или я особенная? Чего им надо?

Сердитый схватил меня под руку и потянул за собой. Идти куда-то с этим типом мне не хотелось, но сопротивляться или задавать вопросы было бессмысленно, поэтому я покорилась судьбе, внутренне надеясь, что скоро всё прояснится.

От сараюшки с углём мы ушли недалеко. И ста шагов не сделали, как оказались на краю оврага. Крепостную стену строить здесь ещё не начинали, поэтому срубов не было, зато была яма метров пять в поперечнике. Возле ямы стояли воевода, Дмитраш и ещё несколько мужиков в кольчугах. Все очень серьёзные, будто на торжественном заседании. От этой торжественности даже птицы умолкли, только из оврага доносилось журчание ручья.

Я постаралась вспомнить, что находится на этом месте в моём времени. Внизу, где овраг, тянется Зеленский съезд. Не помню, почему его так называют, да это и не важно. А вот вместо ямы у нас башня. Если не ошибаюсь — Коромыслова. С ней проще, папа рассказывал пару легенд. В одной говорится, что под башней девушку закопали. Александр Навроцкий по этому случаю поэму написал, я в детстве читала. Там, вроде, девушка пошла за водой, а строители её схватили и живьём в землю замуровали. Дескать, башня крепче стоять будет. А девушка уже замужем была и беременная. Я всего не помню, только знаю, что её Алёнкой звали. Я это запомнила, потому что имена у нас…

И тут мне стало страшно. Щёки обдало жаром. Я потянулась к Дмитрашу, но он отвернулся; другие тоже отвернулись, а вот воевода подошёл ко мне медленно и… поклонился. Я отшатнулась, но сердитый обхватил меня сзади за плечи и сжал. Крепко сжал, не вырваться, но я и не думала вырываться; ноги вдруг ослабли, и я повисла у него на руках. Господи!.. Я посмотрела на воеводу и сглотнула.

— Дяденька, — сила моего голоса упала до шёпота. — Дяденька, вы… в Бога веруете?

Воевода не ответил. Он встал лицом к восходящему солнцу и заговорил. Голос я не слышала, но видела, как шевелятся губы — суетно, бестолково, будто спешат куда-то. Куда? Некуда спешить. Солнце только взошло, и весь день принадлежит ему. А завтра грянет дождь. Завтра дождь. Дождь! Я так люблю дождь. Прохладные капли по щекам, мокрое платье, лужи на асфальте. Много луж. Миллион луж! А жара угнетает. Жара…

— Доску тащи. И верёвку.

— Не взяли доску…

— Коромысло! Вон коромысло лежит! Под локти ей и вяжи.

— Верёвку-то распутай. Что ж как не у людей всё… Вяжи!

— Да вяжу я, вяжу.

— Еремей Глебович!

Запах свежей земли ни с чем не спутаешь. И стены отвесные… Я знаю теперь, как выглядит жизнь из могилы. Она похожа на лицо — лицо Дмитраша. Она склонилась надо мной и зашептала в ухо:

— Ты плачь, плачь. А я крестик тебе дам. Смотри: крестик… У тебя же нет… На вот… Ты о Боге думай, о Боге. С Богом легше…

И снова:

— Зовут тебя как? Люди как прозвали? Скажи, я свечку поставлю…

— Алёнушка…

— Алёнушка… Ты плачь, Алёнушка, плачь… Плачь!

Но я молчала. Даже когда сверху посыпалась земля, я молчала.

Глава 5

Возле печи шептались.

— Третий день молчит. И не шелохнется. Вот взяла бы тряпку, да по харе ей.

— Запади, старая. Чего с утра занялась? Не вишь — тяжко ей.

— А чего тяжко-то? А мне не тяжко? Хлеб на её изводим, а пользы никакой.

— Тот уж она тя объела. Того и гляди схудаешь. Девка, может, хворая, а ты её коришь.

— Тоды к Причалихе её веди, пущай излечит хворь енту.

— Причалиха что, токмо нутряну хворь извести может, а тут явно бес сидит. Не, Причалиха не смогёт. К отцу Кирьяну нать, он ейного беса быстро сладит.

— Так веди к отцу Кирьяну. Шо, так и станем на её смотреть?

Старик поднялся с лавки, подошёл ко мне. Совсем седой. И борода по грудь. А лицом добрый. Где-то я видела это лицо. Где?

— Слышь, милая, ты на ноги-то подымайся. Сведу тя к отцу Кирьяну, он те враз излечит.

Я встала. Сидеть ли, стоять ли, идти — какая разница? Земля всё равно давить будет, потому что тяжёлая— я знаю, я чувствую. Я видела.

Старик взял меня под руку, подвёл к двери, положил ладонь на затылок, нажал, пригибая… Солнце… Солнышко…

— Вот, батюшка, глянь…

Жёсткие пальцы тронули лоб, оттянули нижнее веко, очертили крест перед глазами. Голос утробный коснулся слуха:

— Благодарим тя, поём, славим и величаем крепкую, и великолепную силу державы власти твоея-я-я…

Губы шевелятся… будто спешат куда-то. Спешат? Меня заколотило: спешат?

— Нет в ей беса.

— Как же нет, батюшка? Ты лучше глянь.

— Да гляжу, — и уже мне. — Слышь меня, девка? Отвечай!

Я прошептала:

— Слышу…

— Бает, — удивлённо протянул старик. — Надо ж, трое дён молчала…

— Ступай. Да боле с пустыми заботами не приходи.

Старик засуетился.

— Спаси тя Бог, батюшка, спаси тя Бог. Ты уж не побрезгуй, прими гостинец. Тут хлебушек ржаной да сальца малость, да лучок с огороду.

Поп отстранился.

— За сие брать не можно.

Церковь… Высокие своды, свечи, лица по стенам. От дверей узкая полоска света… Я никогда не была в церкви. Илонка звала, но я не ходила. Трудно. Каждый раз, когда подхожу к церковным воротам, в душе возникает протест. Не знаю откуда он берётся, наверное, воспитали так, потому и крестик никогда не носила. Крестик…

Я сунула руку за пазуху — вот он, на верёвочке. И смотреть не надо, на ощупь можно… нацепил-таки… Сволочь! Как же… как… Возьми одёжку, сестрицы она, вы с ей схожи — чёрт с тобой схож! Чтоб ты!..

Я задохнулась. Вот ведь, нелюдь, довёл до греха… всякие слова непотребные… поступком своим. Найти! Найти этого изверга и в глаза ему…

— Где Дмитраш?

Они посмотрели на меня так, будто я ещё не выздоровела. Поп вздохнул, а дед сказал ласково:

— Подём, милая, подём на волю.

Жара. Снова жара. Каждое лето одно и то же. Всегда. Почему нельзя немножечко дождей, самую малость? Капельку! Ведь это не сложно. А ещё этот…

Я встряхнулась.

— Дед, где Дмитраша найти?

— Дмитраша? Это коего? Со Спиридоновой улицы? Али с Нижнего посаду?

Память вернулась быстро, почти одновременно с обидой и неприятием жаркого солнца.

— Кто ж его знает, не спрашивала. Высокий, плечистый, в кольчуге, борода светлая. И конь рыжей масти. Ты должен его знать, видный товарищ.

— Товарищ?

Я поморщилась.

— Ну, муж, мужчина. Как тебе объяснить? Не старый, лет тридцать. Глаза серые.

Старик покачал головой.

— Такого не ведаю. Тот, шо со Спиридоновки, ровесник мне, а с Нижнего посаду на прошлой седмице в Макарьев отправился, не вернулся ешо. Да и коня у ево нет. Рыбак он.

— Нет, только не рыбак. Этот солдат, воин. Справный воин.

Очень справный. Подкатил, охмурил и в землю закопал. Второго такого справного не сыщешь. И, главное, не подумаешь. Вот с другом его сердитым всё понятно, на лице печать неизгладимая — привет из девяностых, от него всего можно ждать. А Дмитраш… Дмитраш…

Я вздохнула: д-а-а-а, привела нелёгкая в места дальние тёмные. Вместо экзамена, который я наверняка провалила, угодила в великую и славную древность. Впрочем — великая и славная она для папы, для меня — хуже быть не может. И дело даже не в экзамене. И не в этом старом валенке. Ишь, уставился, радуется чему-то. Чему? Что тут есть такого, чему радоваться можно?

Я вдруг разозлилась. Я и так не очень добрая была, а тут и вовсе распалило. Захотелось отыграться на ком-то за все минувшие неудачи, излить из себя эту злость, выплеснуть. На кого? Понятно, на пенька этого старого. Не в церковь же обратно бежать.

— Ты чего, дедуля, на меня уставился?

Старик не понял.

— Уставился?

— Чего смотришь на меня, говорю?

— Так ить, — старик пожал плечами, — как же на тя не смотреть? Ты ж вон вся какая…

— Какая?

— Да будто не наша. И говор… Ты, часом, не пирсиянка будешь?

— Если только от слова «пирсинг».

— Чё?

— Нет, дед, не пирсиянка.

— А жаль, — покачал головой старик. — Намедни был у нас один пирсиянец. По Нижним торговым рядам ходил, товар приглядывал. Крупный такой муж, суровый. Вы с им чем-то схожи. Токмо он чернявенький, а ты вся белёсая. Вот я и подумал: не родня ли?

И ушла злость. Не знаю, то ли вид этого старика наивного успокаивающе на меня подействовал, то ли просто злиться расхотелось, однако результат оказался положительный. Я вдохнула, выдохнула и огляделась.

И опешила, ибо опять всё поменялось. Вроде бы вот только строительство шло, мужики землю копали, брёвна пилили. Воздух дымом пах, деревом… А уже всё построилось. Дома в ряд, заборы, дороги просёлочные. И шум иной, не строительный — куры кудахчут, собаки гавкают, скрипит что-то. Я развела руками: опять телепортировалась?

Похоже. А куда? Снова в Нижний или в иное место? Слава Богу, на этот раз спросить есть у кого, я дёрнула старика за рукав:

— Слышь, дед, захолустье ваше как называется?

Он посмотрел на меня сквозь прищур, почмокал губами, собираясь с мыслям, ответил:

— Да как и вчерась, милая, Новгород Нижний. А те куды надобно?

— Да сюды и надобно… Только время другое, когда трамваи, троллейбусы, асфальт на дорогах. Цивилизация в общем… А-а-а, не заморачивайся. Год какой?

Он опять стал губами чмокать.

— Да, почитай, семь тыш двадцать осьмой от Сотворения Мира. Вот ведь беда, года бегут — не замечаешь.

Я поморщилась: какое ещё сотворение мира, издевается что ли? Хотя нет, на счёт от Рождества Христова мы только при Петре перешли, а здесь Петром и не пахнет, явно что-то древнебоярское. Вот чёрт, как же теперь нормальную дату вычислить? Надо этому дедку наводящий вопрос задать.

— А ты, дед, шибко грамотный как я погляжу.

— Так ить старостой состою при церкви Николы Чудотворца-на-бичеве, оттого и грамоте малость разумею.

— Тогда, наверное, знаешь какой ныне год у поляков?

— У поляков? Это что ж за народ та… А, у ляхов что ль? Ну, соседи наши, как же. Думаю, и у них такой — семь тыш…

Я махнула рукой: нет, от этого старика я ничего не добьюсь. Он либо смеётся надо мной, либо идиот конченный. Хотя с другой стороны, на кой ляд сдалась мне эта дата? И так видно, что не моё сейчас время.

Да уж, не моё — точнее не скажешь. Всё как-то неправильно, непривычно, не по-человечески. Электричества нет, машин нет, магазины отсутствуют. Бары, рестораны, боулинг вообще не предусмотрены. Чем они тут вечерами занимаются? И дорог тоже нет… Хотя с дорогами я погорячилась, их и у нас не сыщешь. Но Бог с ним, накладки у всех случаются. А телевизор, радио, газеты? Что, трудно на заборе слово какое-нибудь написать, для информации. Дескать, иди туда, найдёшь это. Заборов-то хватает!

Однако не пишут…

Я сжала губы: тяжёлая ситуация. Что же дальше? Надо угол найти, кормёжку, жить как-то. Если я правильно понимаю, то без еды и без квартиры долго не протянешь… разве что ноги. Но бесплатно даже в гроб не положат, за всё платить надо, значит, нужны деньги. Или спонсор. Спонсор. Я посмотрела на старика.

— А ты сам-то кто такой будешь?

Наверное, этот вопрос следовало задать в самом начале нашего знакомства, но так уж получилось, что вспомнила я о нём только сейчас. Впрочем, на данный момент он не менее актуален.

— Я-то? — подивился старик. — Ну, дед Василь я, живу тут недалече. Меня все знають. Да вон хоть Шестунку Бобра спроси.

Ну да, бобров нам только и спрашивать, да и какая разница: дед Василь так дед Василь — хоть чёрт с рогами. Мне бы ещё узнать давно я здесь? Последние воспоминания были не самые приятные: морда Дмитраша и земля сверху — и вдруг этот дед с батюшкой. Я когда их увидела, подумала — отпевают, сейчас опять закапывать станут. Слава Богу, разобралась быстро, а то бы снова померла, от страха.

— А как встретились мы, дед Василь?

— Как встретились? Да нашёл я тя подле Коромысловой башни. Я от службы шёл, а ты тут у тропиночки сидишь. Вся грязная, волосы спутаны и молчишь.

— А после?

— После? А после до дому тя свёл. Умыли мы тя со старухой, накормили. Три дни ты у нас на лавке промолчала, а дале сама вишь, к отцу Кирьяну пошли. Всё честью…

— Значит, я у тебя поселилась.

Хорошо, вопрос с квартирой решился. С кормёжкой, видимо, тоже. Правда, я сомневаюсь, что новые мои благодетели отличаются особым достатком, но на первое время сойдёт. Дальше разберёмся; не факт, что я и в этом времени надолго задержусь. Как я успела заметить, Господь и Судьба настроились на меня серьёзно. Интересно, чем я им насолила?

Я хотела немного поразмышлять о судьбоносности в божественном, но дед Василь вдруг взял меня под локоть и сказал:

— Ты вот чё, девонька: давай-ко подём с тобою до дому, время за полдень уже. Я хоть и глуховат, а всё одно слышу, как у тя в животе урчит. Обедать пора.

В животе действительно урчало — не громко, но навязчиво. Ладно, дед, уговорил, можно и пообедать. Посмотрим, чем тут у вас кормят, а с остальным потом разберёмся.

Глава 6

Пока мы шли обратно, я глазела по сторонам. Не сарказма ради, но объективности для надо сказать, что город походил на деревню: бревенчатые дома, петухи, колодцы. При виде этих картинок память отзывалась отрывками детских сказок: «Была у зайца избушка лубяная…» или: «Кто-кто в теремочке живёт?» — и складывала их в знакомую с того же детства мозаику под названием Мой Прекрасный Древний Город. Во всяком случае, когда папа впихивал мне в голову любовь к родному краю, я именно так всё себе и представляла. Как сейчас помню: бредём мы по асфальтовым тропинкам, папа тихо зудит о сих далёких годах, я мечтаю о мороженном, а мама держит папу под руку, положив голову ему на плечё. Вот так втроём, всегда, все вместе…

Вместе, да… не зря, значит, папа зудел, пригодилось… Ладно.

Домик старика находился в верхней части города, возле городового вала. Остатки этого вала у нас до сих пор сохранились между консерваторией и Печёркой. В моём безоблачном детстве здесь располагался парк с пирожными и лимонадом, поэтому не надо уточнять, почему я знаю о существовании сей возвышенности. Домик окружал забор в стиле «тын», возле крылечка росла яблонька, а возле яблоньки сидел здоровенный пёс. На моё появление пёс никак не отреагировал, видимо, уже считал меня своей. Дорожку от калитки до крыльца устилали доски, местами прогнившие и просевшие. Слева от дорожки выстроились в ряд аккуратные грядочки, справа рылись в навозной куче две курицы.

Вот тут дед и жил. Вместе со своею старухою. Я бы даже сказала — ведьмою, ибо иных впечатлений при виде стоявшей на крыльце особи у меня не возникло. Едва мы ступили на двор, как эта тёмная личность наградила меня злобным взглядом и неприветливой улыбкой, и я самыми кончиками ресниц почувствовала, что любви между нами не случится.

В отличие от меня, дед, увидев старуху, просиял и повёл руками в мою сторону:

— Вот, Акулина Степановна, глянь-ко, поправилась гостья наша. Оклемалась. А ты ворчала: мочит, молчит. А вот и не молчит уже. И давай-ко на стол собирать, оголодали мы.

Акулина Степановна, ведьма в смысле, наградила меня новым взглядом, и я твёрдо пообещала себе, что если и буду кушать в этом доме, то только из одной тарелки со стариком.

— Подём в избу, милая, — позвал меня дед Василь.

Внутри домик оказался тёмным, тесным и неуютным, почти как у Сурикова. Два узеньких оконца едва позволяли дневному свету проникать внутрь. Вдоль по стенам стояли лавки, тут же стол, а почти посерёдке белёная мелом печь — единственное светлое пятно в доме. На полу лежали половички, довольно миленькие; в красном углу висела икона в обрамлении вышитого полотенца. Для полноты картины не хватало самовара и кошки на подоконнике.

Я вздохнула: decadent. Неужели наши предки так жили? Или я телепортировалась в неурочный час и попала не в самую благополучную семью?

Я снова вздохнула. Как же часто я стала вздыхать. Всегда была такая жизнерадостная, а ныне… Ох.

Дед Василь взял меня под локоть и провёл к столу.

— Тут вот садись, милая, на лавку, — и тоже вздохнул. Дразниться что ли? — Как же нам звать тя?

Я села, привалилась спиной к стене, постучала пальцами по столу. Да, мебель, конечно, не Джузеппе Маджолини. Грубо всё, угловато, никакого изящества. Впрочем, каков интерьер, такова и мебель. Нет, долго я здесь не проживу — не выживу, и если господь Бог и Судьба определили мне этот пансион в наказание, то, видимо, сильно я им насолила.

— Чего ты сейчас спрашивал? — повернулась я к старику.

— Звать тя как, говорю?

— А, звать-то… Алёнушка. Как в сказке.

— Где?

— Неважно. Кушать когда будем?

— А сейчас и будем, — ответил старик, и окликнул старуху. — Давай-ко, Степановна, что там есть к столу.

Степановна вынула из печи чугунок и поставила на стол. Я заглянула внутрь, принюхалась; что-то круглое и варёное — картошка? Да нет, какая картошка, её даже в Европу ещё не завезли. А чего тогда? Старик подхватил один кругляш ложкой, поднёс ко рту. Подул, остужая, кивнул мне:

— Угощайся.

— А чё это?

— Репа.

Я брезгливо поморщилась. Честно говоря, я никогда не испытывала доверия к этому продукту. Видела, как его едят в сыром виде, но чтоб варёный, ложками. Н-е-е-е-т, я так не хочу.

— А ты с мёдом попробуй, — посоветовал старик. — Мёд у нас хороший, с Кержацкой стороны, с болотных трав. Ты такого, верно, не пробовала.

Степановна тем временем поставила на стол плошку с мёдом и каравай хлеба. Хлеб выглядел перепечёным, а мёд… Ну, мёда можно было попробовать… С потолка слетела муха и села на край плошки. Нет, что-то аппетит закончился.

— Спасибо за угощение, — поблагодарила я хозяев, — но, кажется, я уже наелась.

— Пущай тоды воды принесёт, — тут же проскрипела старуха, и выставила мне под ноги два деревянных ведра. — Да только к Почайне иди, к Коромысловой башне. На Смирновку не ходи, там вода тухлая.

— Какая ж она тухлая? — отозвался дед. — Полгорода оттоль воду берут.

— И пущай берут. Мне-то шо? Пущай хоть сдохнут все.

— Постеснялась бы говорить так, Степановна. До Смирновки два шага, а…

— Ноги молодые — сбегает, — резюмировала старуха, и по тону стало ясно, что иного решения не будет.

Дед ещё пробовал спорить, а я взяла вёдра и пошла на улицу. К Почайне так к Почайне, мне так даже лучше: понятия не имею, где находится пресловутая Смирновка, а вот Почайну, вернее — Почайнский съезд, я хорошо знаю. Правда, в моём времени там воды отродясь не бывало, разве что ручьи после дождя, но бог с ним, как-нибудь разберёмся.

— Ты уж не обижайся на бабку мою, — провожая меня до калитки, вздохнул старик. — Она вовсе не злая, просто ноне вожжа под хвост попала вот и злыдится… На-ко те коромысло, всяко легше будет.

Спасибо и на этом. Я водрузила коромысло на плечо, подцепила вёдра крючьями и потопала к кремлю.


Со времени моего захоронения город сильно изменился, я бы даже сказала, очень сильно изменился, ибо ту строительную площадку, кою я видела с высоты коня Дмитраша, городом назвать было сложно — чёткого планирования не наблюдалось. А сейчас появилось хоть какое-то подобие организованного жилого содружества. Правда, сплошная деревянная застройка и блуждающие улочки делали город похожим на лесные трущобы, в коих не то что чёрт ногу сломит… Но лучше что-то, чем вообще ничего, да и поправится всё в будущем. Я же помню, какой он сейчас.

Народу на улице было много, но внимания на меня никто не обращал. Наверное, потому что походка моя успела окосолапиться, взгляд образумиться, а одёжка пропылиться. Последнее сыграло немаловажную роль, ибо именно одежда чаще всего диктует нам наши поведенческие стереотипы. К примеру, в bespoke-костюме от Энцо Д'Орси вы вряд ли переведёте бабушку через дорогу, а в полосатой рубашке из соседнего супермаркета вас самого куда угодно переведут. В-общем, слилась я с толпой, стала ещё одной тутошней жительницей.

Оно, возможно, и к лучшему.

Вёдра оказались на редкость тяжёлыми, поэтому я прижалась к обочине и остановилась. Интересно, как я обратно пойду, если уже сейчас спина отваливается? Я перевернула одно ведро вверх дном и села на него.

Прямо против меня оказался какой-то амбар. У входа кривомордый мужик, похожий на одетую в кафтан бочку, держал другого мужика за бороду и тряс, выговаривая сквозь зубы:

— Ешо раз положишь свой гроб супротив моей двери, сам в него ляжешь!

Рядом валялись обломки некой конструкции, которая при наличии богатой фантазии в самом деле могла оказаться гробом. Я посмотрела на вывеску над головами дерущихся — два скрещенных веретена — из чего сделала вывод, что в амбаре находится прядильное производство, а бочонок в кафтане, видимо, являлся начальником этого производства. Только причём тут гроб? Я нахмурила брови: наверное, какой-то застарелый конфликт, уходящий корнями в дремучее прошлое. Я встала, ну их на фиг со своими конфликтами, как бы самой на пряники не досталось.

Побродив минут десять по уличным загогулинам, я наконец-то вышла к кремлю. Кремль тоже изменился, приняв более привычное обличье, то бишь став каменным. Ну слава тебе господи, хоть что-то знакомое. Единственное несоответствие заключалось в наличии рва, глубокой бороздой разделившим будущую площадь Минина на две половины. Один конец рва обрывался к Волге Георгиевским откосом, другой плавно перетекал в Зеленский съезд. Я повернула налево, перешла ров по Никольскому мосту и вдоль кремлёвской стены направилась к Коромысловой башне. Идти оставалось метров сто.

У Никольских ворот меня остановил ратник. Одет он был почти как стрелец с картинки из учебника истории — коричневый кафтан, пояс, сабля, бердыш в руках.

— Куды прёшь? — насупился он, заступая мне путь.

— За водой, — пожала я плечами. — Акулина Степановна направила.

— Степановна? — ратник чуть ослабил напор и стрельнул глазами по сторонам. — Внучка что ль? А чего на Смирновку не пошла? Там же колодезь.

— Так ить, — я постаралась изобразить деревенскую простушку, — куды велели, туды и пошла. На Почайне, говорят, вода вкуснее.

Я так поняла, что жену деда Василя в городе знали хорошо, и что не только я считала её ведьмой. Услышав её имя ратник малость сник, его первоначальная грубость исчезла, а глаза настороженно зашарили по округе.

— Ты одна?

— Ну, — кивнула я и подмигнула лукаво. — А ты проводить меня хошь?

К моему удивлению ратник на моё лукавство не отреагировал: то ли авторитет Акулины Степановны его остановил, то ли я не то что-то сказала. Ну и бог с ним, соблазнять какого-то там ратника в планы мои не входило. Если бы он воеводой был, или боярином, или сыном боярским, тогда я бы постаралась, а так… Всего лишь разминка, чтоб не потерять сноровку.

Ратник шагнул в сторону, освобождая путь.

— Ступай, что ж теперь. Воевода наказал, чтоб в вечор на ту сторону не пущать никого, но коли так… Акулине Степановне поклон передавай. Скажи: Ондрюшка, Мирона-бондаря сын, тебе не препятствовал.

Я кивнула — передам, и пошла дальше.

От Коромысловой башни вниз к Почайнскому оврагу вела узенькая тропинка. По дну оврага в самом деле бежал бурливый ручеёк, и тропинка спускалась прямо до него. Чьи-то умелые руки соорудили над ручьём дощатый помост, чтоб удобнее было вёдра ставить и воду брать. Что ж, вот и добрались. Я взошла на помост, зачерпнула первое ведро — поставила, зачерпнула второе, решила умыться. Склонилась к ведру, протянула ладошки и… Из ведра на меня смотрела лохушка.

Вода беспокойно билась о деревянные края, раздражая поверхность мелкой рябью, но это не помешало мне распознать отражение. Из-под платка на лоб спадали грязно-жёлтые пакли, которые раньше я называла волосами. Щёки впали, губы непонятным образом скривились в скорбную ухмылку, глаза погасли. По шее расползлись серые разводы. Я? Захотелось оглянуться, посмотреть, не стоит ли кто за спиной. Нет-нет, глупо. Глупо вновь заниматься самообманом, выращивать в себе нового червя, который, глядишь, в самом деле выжрет всё изнутри. Но как тогда быть?

Меня задавила кручина: д-а-а-а, что ж ты сделала, Русь, из Алёнки Пузатиковой… Захотелось заплакать. Теперь понятно, почему ратник на лукавство моё не повёлся. На меня бы сейчас и бомж подвальный второй раз не глянул. Да уж, несчастье…

И пока я предавалась грустным своим мыслям, они подкрались ко мне незаметно. Трое чернявеньких, с саблями. Один, наверное, самый главный, сунул мне саблю под нос и зашепелявил:

— Урус баб, зы-давайся!

Я удивлённо вздёрнула брови:

— Чего?

— Зы-давайся! — настойчиво повторил он.

Кровь по венам побежала быстрее — враг! Глаза сузились в угрожающем прищуре, а в голове зарычало: Ща, з-дамся, причешусь токмо. Я подбоченилась, взяла коромысло наперевес и предупредила:

— Слышь, ушлёпок, ты бы тут ножичком своим не махал, а то у меня настроение поганое, накостылять могу.

Я понимаю, воспитанная девушка из двадцать первого века не должна выражаться грубо, пусть даже собеседник её неадекватен. Но у меня, наконец, появилась возможность отыграться на ком-то за все свои последние разочарования и неудачи, и я ухватилась за эту возможность, как за последнюю надежду вернутся домой. К тому же вражина эта окаянная всё равно ничего не поняла, ибо как продолжила сабельку свою в нос мне совать, поэтому я изловчилась да как треснула ему коромыслом по башке — у него только пятки подпрыгнули. Во как!

Двое оставшихся завизжали и пошли в атаку. Один прыгнул на помост, второй попытался добраться до меня по ручью. Где там! Перехватив коромысло поудобнее, я с размаху врезала сначала одному, потом другому. Оба утихомирились. Первый нападавший так и не очухался, и можно было праздновать победу. От Коромысловой башни вниз по откосу бежали ратники. Они кричали что-то — я не слышала что — и призывно махали руками. При иных обстоятельствах я бы подумала, что они зовут меня к себе. Или на что-то указывают. На что?

Я обернулась — твою мать! Со стороны Ярилиной горы надвигалось целое полчище чернявеньких с луками. Вид у всех был расстроенный и решительный. Я посмотрела на коромысло: нет, это не то оружие, которое поможет мне победить. А что поможет? Может быть, дар убеждения? Как-то в детстве я убедила папу не ставить меня в угол в обмен на обещание полюбить историю. А что пообещать этим?

Но пообещать я ничего не успела. Воздух зашелестел, и словно в замедленном режиме я увидела устремившуюся ко мне тучу стрел…

Глава 7

Ощущение такое, будто тело не моё. И горит вдобавок. Я прижала ладони к груди, пощупала: да нет, моё. Вздохнула глубоко, повела плечами — огонь начал отступать; не быстро, а как-то нехотя. Я ещё раз вздохнула, на этот раз с облегчением, и оглянулась.

Я по-прежнему стояла на мостках у ручья, только никаких чернявеньких злодеев рядом не наблюдалось. И стрел, соответственно, тоже. Отрадно. Зато кто-то расширил дно Почайнского оврага и проложил по нему дорогу. Клянусь всеми святыми, когда я сюда спускалась, никакой дороги не было…

— Ты, девка, за водой пришла али как?

По тропинке к ручью спускались две бабы. Каждая несла на плече коромысло с вёдрами и каждая походила на семёновскую матрёшку, только в чёрно-сером варианте. Я поискала глазами свои вёдра, не нашла и отступила в сторону. Отвечать на заданный вопрос я не стала, да бабы ответа и не ждали. Они поднялись на мостки и принялись набирать воду, попутно судача о своих делах.

— Да будь он неладен етот Бунопарт! — возмущённо говорила одна. — Ныне утром на Сенной рынок ходила, так бабы судачили, что хранцузы Смоленск сожгли. Будет теперь что-то.

— И то верно, — кивнула вторая. — Всех мужиков до ополчения сгонют и воевать отправют.

— Уже сгоняют. У Кочетовых сына в солдаты забрали, а у Глашки Потаповой — мужа. А они вместе и года не жили.

Бунопарт, если я правильно понимаю, есть не кто иной, как император Франции. Смоленск сожгли… стало быть, ближе к августу. Хорошие подсказки, всегда бы так. Получается, я опять…

Мысль заработала быстро и чётко. Значит так: я телепортируюсь каждый раз, когда нахожусь на краю гибели. В первый раз машина пыталась меня задавить, но за мгновенье до смерти мой организм мобилизовался и отправился в прошлое. Потом, когда лиходеи-строители закопали меня живьём, я начала путь в обратную сторону. Сейчас я в восемьсот двенадцатом — в тысяча восемьсот двенадцатом. Чтобы вернутся домой надо ещё как минимум раз умереть. Или больше, но будем надеяться, что одного раза хватит. Ну, и как мне умирать?

Я призадумалась. До сих пор все мои гибели были связаны с легендами о Коромысловой башне. Их две. По первой, некую Алёнушку закопали живьём, чтобы башня крепче стояла, по второй, та же Алёнушка обратила врагов в бегство коромыслом, героически погибнув на месте боя. Это дело я прошла. Чтобы двинуться дальше по временным коридорам, нужна третья легенда. Но третьей нет. Что же делать?

Ответ пришёл быстро: создадим. В конце концов, для того и существуют путешествия в прошлое, чтобы дополнять историю. Интересно, как на это отреагирует папа…

Я поднялась по тропинке к башне и огляделась в поисках чего-либо подходящего. Может с башни спрыгнуть? Не очень высоко, но если вниз головой, то нормально. И какой-нибудь будущий писатель разродится третьей легендой, дескать, жила одна такая вся собою ничего, но муж бил, любовник изменял, от церкви отлучили, вот она вся такая разнесчастная и сиганула с самой верхотуры об землю.

Я задрала голову. А если не разобьюсь? Бывали же случаи. До конца дней своих инвалидом? Нет, надо что-то другое. Можно утопиться. А где в реке башня? Или съесть чего-то ядовитого, мухоморов, например. И тогда тот же писака напишет, что объелась под башней гадости всякой… Нет, не то. Смерть должна быть красивой, чтоб запомнилась, как в первых двух случаях, а иначе легенды не получится. Так что же придумать?

Размышляя о своей будущей смерти, я прошла вдоль кремлёвской стены и вышла на то место, где в моём времени находится площадь Минина и Пожарского. Сейчас ничего подобного не было, зато на месте скверика возвышалась церковь. Рука сама собой полезла ко лбу сложенными щепотью пальцами, потом вниз, потом справа на лево. Никогда не умела креститься, но, вот, жизнь научила.

Возле церкви толпился народ, по большей части не крестьяне: мужчины в сюртуках и светлых панталонах, женщины в батистовых платьях с завышенной талией и при зонтиках. Эдакий бланманже с миндалём и какавой. Меня этот стиль раздражает, всё слишком упрощённо и без лоска. Впрочем, мне ли жаловаться, в последнее время я сама чересчур упрощённая. Этот народный костюмчик, в который меня обрядил Дмитраш — чтоб он в овраг с крапивой свалился, гадёнышь! — ну просто полный ужас. Хотя удобный, спорить не буду.

Я обратила внимание, что возле меня отираются двое щёголей — один постарше, один помладше.

— Quel charme (Какая прелесть)! — воскликнул молодой. — Ces paysannes provinciales telles mignonnes (Эти провинциальные крестьянки такие душечки)!

Старый приложил к глазам лорнет и посмотрел на меня.

— Vous distinguiez toujours par l'impressionnabilité superflue, Alexandre. Eh bien, quel elle la mignonne? Sale, sombre… (Вы всегда отличались излишней впечатлительностью, Александр. Ну какая же она душечка? Грязная, угрюмая).

— On peut laver la boue (Грязь можно отмыть), — отмахнулся молодой. — Vous êtes privés l'imagination, le comte Mikhaïl Iuriévitch. Arrosez avec son eau, присыпьте par la poudre — et le diablotin charmant réussira. Vous jetez un coup d'oeil seulement à ces yeux. La même chose deux tournants du bonheur! (Вы лишены воображения, граф Михаил Юрьевич. Полейте её водой, присыпьте пудрой — и получится очаровательный чертёнок. Вы только загляните в эти глаза. Это же два омута счастья!)

Они явно говорили обо мне.

Признаться, все эти прыжки из эпохи в эпоху, а так же сабли, вёдра и коромысла меня изрядно расстроили. Мои внутренние установки изменились, терпение истрепалось, а характер озлобился. Подобные перемены женского мироощущения ни к чему хорошему не приводят, поэтому я сказала просто и резко:

— Et dans les dents (А в зубы)?

Оба щёголя рты открыли. Не стану утверждать, что в изумление их привёл мой безупречный парижский выговор, но то, что он сыграл в этом не последнюю роль, не сомневаюсь. Следующая фраза подтвердила моё предположение.

— Pardon, la madame… (Простите, мадам).

— Mademoiselle (Мадмуазель), — поправила я.

А вот на это они уже долго не могли ответить. Наконец тот, что постарше, спросил:

— Ещё раз прошу прощения. Э-э-э… Вы местная?

— С некоторых пор.

— Служите или…

На лице его играли мускулами противоречия. Он никак не мог понять, кто я: крестьянка, мещанка, дворянка или комедию ломаю. Моя одежда говорила одно, внешний вид другое, а уровень разговорного французского третье. Признаться, в контексте данного времени я и сама не могла сказать, к какой сословной группе себя отнести. Папа как-то обмолвился, что вроде как род наш идёт из дворян. Дескать, Пузатиковы некогда служили князю Дмитрию, и в доказательство приводил выдержку из Разрядной книги: и прииде в Нове град нижний муж храбр прозванием пузо и с ним сыны ево пузовы числом три. Но что это был за князь и в качестве кого служили, о том папа не говорил ничего. А вот мама точно крепостная, в смысле, её дальние предки числились в собственности у какого-то там мироеда. Вот и получается, что я — барышня-крестьянка.

Но пока я не придумала, как двигаться по времени дальше, нужно жить, и этот граф мне вполне может пригодиться.

— Позвольте представиться, мадмуазель де Эк Лер, — присела я в реверансе и затараторила. — У вас проездом. Прибыла недавно и убуду скоро. Прошу простить за вид, но в дороге столкнулась с огромными неудобствами. Ужасные дороги. Ужасные! Опять же разбойники. Вещи украли, жизни едва не лишили, колёса с кареты сняли. Уж и не знаю, как быть со всем этим.

Я вздохнула и пустила слезу из левого глаза. Сделала вид, что ищу платочек, не нашла и вытерла слезинку пальчиком. Получилось весьма картинно.

— Да уж, дороги и разбойники — две вечных беды России, — согласился со мной граф Михаил Юрьевич. В голосе его звучали скорбные интонации, да и вообще было видно, что он проникся ко мне большим расположением. — Однако позвольте предложить вам, помощь. Сам я из Москвы, но в связи с известными событиями вынужден встать на путь изгоя, и потому снимаю небольшой флигелёк тут неподалёку. Всё скромненько, но со вкусом. Прошу, будьте моей гостьей.

На такое предложение грех было не согласиться, и я согласилась. Граф взял меня под руку и провёл мимо церкви в ближний переулок. Флигелёк, который снимал граф, был двух этажей росту, из красного кирпича и, если мне не изменяет память, сохранился и в моём времени. Но, разумеется, сейчас он выглядел новее и чище. Возле подъезда стояли ливрейные лакеи, чуть поодаль — пара карет. При нашем появлении из дверей выскочил дворецкий, принялся расшаркиваться и улыбаться. Тут же подбежали дядечки в потёртых сюртуках, я так думаю, приживальцы, и тоже принялись расшаркиваться и улыбаться. По всем приметам выходило, что сей граф человек не бедный и влиятельный, коли его так встречают и не спрашивают, какого беса он с собой незнакомую девку в грязной одежде приволок.

Мы вошли в дом. Убранство не отличалось какой-то особой роскошью, но не будет преувеличения, если скажу, что избушка деда Василя в интерьере ему сильно уступала. Во-первых, здесь было светлее — свечи в канделябрах, широкие окна. Во-вторых, стены покрывали лепные узоры, на полу мраморные плиты, повсюду ковры, гобелены, мебель резная позолоченная. В-третьих, и, наверное, это самое главное, никакой ведьмы Акулы Степановны и рядом не присутствовало. Отрадно.

Я присела на ажурную лавочку, помахала на себя ладошкой, как будто веером, и промолвила:

— Боже мой, как я устала! Вы даже не представляете, дорогой граф, какие сложные процессы мне пришлось пережить.

Михаил Юрьевич немного задумался над словом «процессы», но общую мысль уловил верно.

— Не расстраивайтесь, голубушка, сейчас вас проводят в ваши покои, приготовят ванну, чистую одежду. Уж поверьте, прелесть моя, ни в чём вам отказов не будет…

Он состроил глазки и чмокнул меня в руку, а я подумала: ну ладно, сукин ты кот, мурлычь. Может быть, процессы твой умишко и не осилит, а вот динамо прочувствует полностью.

— О, как вы благодушны, — похлопала я ресницами и расплылась в широчайшей улыбке.

Девки-служанки проводили меня на верхний этаж. Покои состояли из трёх комнат: гостиная — пара диванов, рояль и кофейный столик; спальная — трёхполосный аэродром в стиле русского ампира; и будуар — чугунная ванна, трюмо, пуфики и прочие предметы личной гигиены. Неплохо. Та двушка, в которой мы живём с мамой и папой, целиком поместилась бы в любой из моих новых комнат. И сразу крамольная мысль залезла в голову: а стоит ли возвращаться?

Я сбросила с себя льняное одеяние, лапоточки и погрузилась в ванну. Блаженство… Горячая вода, отдохновение. Служанки распустили мои волосы, взялись чем-то смазывать, расчёсывать. Я не стала вдаваться в подробности, они знают, что делать. К тому же это было так приятно. Я закрыла глаза, поплыла в сладостной дремоте. Лежать бы так до скончания века, ни о чём не думать, ни куда не торопиться, а только плавать, плавать, плавать. Девки затянули песню, грустную.

Ой ты лишенько, моё горюшко,
По задворочкам набежавшее.
Выйду во поле, гляну на полдень,
Окоёмом лёс да пригорочки…
Вбежала ещё одна служанка, подала письмо на подносе. Не прошло и часа, а граф уже любовные записки шлёт. Я взяла письмо, прочла: «Моя прелесть, не соизволите ли вы ныне сопровождать меня в восьмом часу вечера во дворец губернского Дворянского собрания на бал, который состоится по случаю великолепной победы нашей армии над императором французов Наполеоном Бонапартом в бою подле деревни Бородино». И свежая розочка в качестве приложения.

Я взяла цветок, понюхала. Вот оно значит как, уже и Бородинская битва состоялась. Наши, стало быть, отступают, Кутузов думает, оставлять Москву или нет, плачет, а эти патриоты балы устраивают. Не нравятся мне праздники, когда страна наша под пятой вражеской стонет, тут уж или воюй, или железо куй, но никак не пляски устраивать. Однако отказывать нельзя, не поймут, а мне тут корни пускать. Кто его знает, сколько времени новую легенду сочинять придётся.

— Передай графу моё согласие, — велела я девке, та поклонилась и выбежала вон.

Вслед за письмом граф прислал платье. Выйдя из ванны, я разложила его на аэродроме, оценила: лёгкое, кисейное, с пышными оборками по рукавам и подолу, с глубоким декольте — не вполне прилично, но для моих форм весьма выигрышно. К нему бы ещё ожерелье жемчужное, платиновую диадему и серёжки с изумрудами — и тогда я сама себе вены перегрызу, чтоб скорее со всем этим чудом в своём времени оказаться. Но граф, прохиндей, никаких драгоценностей не прислал, пожадничал.

Ладно, разберёмся. Я посмотрела в окно — вечерело. Служанки помогли мне облачиться в графские подарки, подвили волосы, уложили в причёску, поднесли зеркало… А ничего так, прилично. Намного лучше того, что я увидела в ведре перед боем с чернявыми. Я бы, конечно, кое что подправила, локоны на висках, например, сделала короче, а сзади, наоборот, увеличила, и ещё руки бы отрубила тому модельеру, который такие причёски придумал, но в целом… Сойдёт.

— Подай-ка мне розочку, — приказала я служанке.

Та подала. Я чуть подломила стебелёк и укрепила бутон над левым височком: так будет ещё лучше.

Служанка поднесла шкатулку с духами. Господи, как хорошо, когда тебе кто-то прислуживает: всё подадут, всё принесут, навьют и прополощут — а ты только пальчиком водишь да лобик хмуришь, если что-то не так. Может и в самом деле не возвращаться? К дьяволу эти экзамены, этот институт, декана, Илонку, Светку Громову. Шли бы они все краем леса до самого океана. А я — я охмурю графа и буду жить-поживать и в окошко плевать.

Нет, скучно. Без института и Светки я, конечно, обойдусь, а без интернета… Скучно.

Глава 8

На улице меня ждал экипаж. Граф Михаил Юрьевич нервно топтался возле дверки и клацал крышкой золотых часов, как будто от этого я могла быстрее выйти. Дудки, торопиться я совсем не собиралась. Я подглядывала за ним в замочную скважину и гадала, кто быстрее сломается: граф или часы. Как же весело было за ними наблюдать. Часы каждый раз, когда открывалась крышка, истерично исполняли Аллегро До мажор Моцарта, а граф наливался красным — и это был прекрасный спектакль. Наконец я решила, что хватит испытывать их терпение и вышла.

Сначала мне показалось, что граф обрушиться на меня площадной бранью. Он выпучил глаза, открыл рот — да так и застыл. Если вначале нашего знакомства я предстала перед ним эдакой замарашкой, в которой, как заявил юный Александр, лишь хорошее воображение могло разглядеть некую прелесть, то теперь я выглядела как принцесса. Всё это было в его глазах. Я подошла к карете и спросила, мягко улыбаясь:

— Я не опоздала?

Михаил Юрьевич отчаянно замотал головой.

— Нет, нет, ни в коем случае! Самое время…

Я подобрала подол, села в карету, граф сел напротив, не сводя с меня безумных глаз. В полумраке салона эти глаза светились жёлтым, и я начала побаиваться: а не переборщила ли я с очарованием? Мысль остаться и охмурить какого-нибудь местного олигарха, конечно же, была мне симпатична, но вся эта симпатия проходила в яром диссонансе с ностальгией, и последняя перевешивала. Хотелось домой, к маме, к папе — и интернет тут совершенно не причём.

Кучер хлестнул лошадей, копыта застучали, карета затряслась, занавесочки на оконцах заколыхались. Путь наш много времени не занял. Минут через пять мы проехали в ворота Дмитриевской башни и оказались на территории кремля. Каменный дворец Дворянского собрания встретил нас громом музыки и лошадиным ржанием. Признаться, я никогда не думала, что в городах прошлого обитает такое огромное количество лошадей. Сотни! Лошади встречались на каждом шагу в буквальном смысле слова. Шагу нельзя было ступить, чтобы не вляпаться во что-либо лошадиное. Впрочем, если отождествлять лошадей с современными автомобилями, то это вполне закономерно. Одна только разница: запах навоза менее негативно действует на организм, чем выхлопные газы двигателя внутреннего сгорания.

Встречал нас предводитель губернского дворянства князь Григорий Алексеевич. Ничего так мужчина, примечательный. Но женатый. Полнотелая тётушка, более похожая на жабу с бриллиантами во всем местах, куда их только можно прицепить, легонько придерживала его за локоток. Нет, не правильно, не придерживала — держала. Когда граф помог мне выйти из кареты, Григорий Алексеевич сглотнул, а бриллиантовая тётушка скрипнула зубами и усилила хватку.

Михаил Юрьевич представил меня княжеской чете, я повела глазками и назло тёткиным бриллиантам протянула Григорию Алексеевичу руку для поцелуя. Тот затрясся от радости, граф засопел от ревности, а тётушка заколыхалась от зависти. Но всё это прелюдия, короткое развлечение, протирка отшлифованных навыков. В действительности, мне совершенно не нужно было проявление экзальтированных чувств, и уж тем более не нужно было сталкивать лбами мужей с жёнами и графьёв с князьями. Просто так всегда получается. Не специально.

Мы вступили во дворец. Снаружи он выглядел так себе, без претензий, а внутри я немножко потерялась — огромное пространство, высоченные потолки, хрустальные люстры, свечи, позолота. Я, конечно, предполагала увидеть нечто подобное, но в масштабах менее значимых. Художественные фильмы и книги приучили всех, что провинция это не столица, каких-то особых изысков ждать не приходиться, а тут… С антресолей давила музыка, по залу кружили пары, вдоль стен и возле некоего подобия буфета сбивался в кучки народ. Впрочем, народ — это слабо сказано. Сливки. Бархат, парча, драгоценности. Надменность во взглядах, в жестах, во всём. Сразу видно, людишки к подобным обстановкам привычные и в отличие от меня роскошью не потрясённые. Но были среди них и такие, кто вроде бы тоже сливки, но, как у Булгакова, второй свежести. Провинциалы, местный разлив. Их легко было отличить от первых: одёжка совсем даже не вызывающая, каблуки на ботинках пониже, в глазах робость.

Графа кто-то отвлёк разговором, и я, воспользовавшись его отвлечением, начала протискиваться сквозь шорох платьев и блеск драгоценностей ближе к буфету. Этот бал был первый в моей жизни. Никогда раньше не доводилось мне участвовать в подобных мероприятиях и, признаться, я не очень из-за этого расстроилась. Всеобщее веселье, не смотря на музыку и пляски, меня не тронуло. Наоборот, мне почему-то стало грустно. Местные танцы я танцевать не умела, а показать свои духу не хватило, поэтому буфет стал для меня большим откровением. Тощий лакей в камзоле и парике подливал мне из бутылки шампанское, а брат-близнец его держал на весу вазу с виноградом и персиками и протягивал мне её с лёгким полупоклоном.

Не хочу, чтобы у кого-то сложилось превратное мнение обо мне. Дескать, забралась в самую элиту, корона на мозг надавила, зазналась, простых людей за людей не считает. Ничего подобного! Прежде чем других обвинять, за собой последите. После первого фужера я предложила обоим лакеям выпить со мной по честному, без церемоний, на брудершафт. Те отказались. И не моя в этом вина. Один сослался на слабое здоровье, а другой на злого барина, который пьяных лакеев на дух не переносит. Но оба сказали мне спасибо. Так что я хорошая.

Но это отдельная история. Пока я тягала шампусик и закусывала его виноградиком, у меня возникла интересная теория. К буфету периодически подходили мужчины, и каждый считал своим долгом сделать мне комплимент и непристойное предложение. Видимо, красивые полупьяные девушки и в девятнадцатом веке считались доступными. Кто-то делал это более откровенно, кто-то менее, но все отходили разочарованные. Однако отходили недалеко, я так поняла, хотели порадовать уязвлённую душу новыми отказниками, и каждого такого отказника они встречали аплодисментами. Собралась их уже порядочная толпа. Так вот о теории. Всякий раз, когда мне предстояло смертельное перемещение, вокруг меня собирались мужчины. В первом моём прошлом они меня закопали, во втором забили стрелами. А что хотят сделать сейчас?

Ко мне подобрался очередной претендент на разочарование. Я признала в нём юного Александра. Открытое лицо, плутовской взгляд, кучерявая копна волос. Он принял любимую позу Огюста Родена и произнёс загадочным тоном:

— Когда я увидел вас днём, подумал — крестьянка. А теперь вижу, ошибался. Вы царица. Надо же какие метаморфозы способны претворять, казалось бы, обыкновенные кисейные занавески. Потанцуем?

Оркестр наигрывал что-то из Штрауса.

— Не люблю вальс.

— Кадриль?

— Что я вам, лошадь скаковая?

Он призадумался.

— Интересный образ. Никогда не думал, что женщина танцующая кадриль может походить на скаковую лошадь. Отрадно. А тёплый дружеский разговор где-нибудь в укромном месте?

Сначала я хотела послать его к остальным. Какие же они предсказуемые! Но то ли шампанское в голову ударило, то ли мальчик этот меня чем-то зацепил, но я вдруг сказала:

— А пойдём.

Он такого ответа не ждал. Не ждали его и окружающие. Толпа вокруг неодобрительно загудела, но я потрясла пальцем.

— Господа! Господа! Ну что вы в самом деле… — опьянение всё более охватывало меня, язык заплетался; я икнула, прикрыла рот ладошкой. Не слишком ли я перебрала? — Господа, что за недовольные выкрики? Вы тоже можете пойти с нами. Приглашаю всех. Только возьмите что-нибудь выпить и закусить.

Вечер начинал мне нравиться. Огоньки свечей взялись отдавать лазоревым, оркестр бил уже не по ушам, а по душе. Хотелось петь. Со слухом и голосом, надо сказать, у меня всегда было чуть лучше, чем с историей. У нас в институте даже кружок музыкальный есть, где мы поём иностранные песни, и я в этом кружке солирую, поэтому я выдала от начала и до конца песенку из репертуара Мирей Матье про детский каприз:

Pardonne-moi ce caprice d’enfant
Pardonne-moi, reviens moi comme avant
Je t’aime trop et je ne peux pas vivre sans toi
Pardonne-moi ce caprice d’enfant
Pardonne-moi, reviens moi comme avant
Je t’aime trop et je ne peux pas vivre sans toi
Песня не произвела на них впечатления. Вроде бы они мне похлопали, но лица были кислые. Увы, но современное искусство наши предки понять пока не в силах. Ну и чёрт с ними. Мои лакеи собрали выпивку и еду и всем обществом мы выбрались на улицу.

Сначала мы хотели сесть где-нибудь на лужайке, но лошади так загадили округу, что о лужайках никакой речи быть не могло. Рядом находился всход на кремлёвскую стену. Деревянная скрипучая лестница привела нас на широкую галерею, единственный недостаток которой заключался в отсутствии скамеек. Сесть было не на что, разложить продукты тоже. Мы пробовали прорваться на средний ярус Кладовой башни, но на дверях висел амбарный замок, сломать его не смог бы даже Арни. Тогда мы разложились на подоконниках в проёмах между крепостных зубцов. Полилось вино, потекли разговоры, в расщелинах закрепили свечи. Компания, на мой взгляд, подобралась весёлая, молодёжная, развязная. По дороге к нам прицепилось несколько барышень, но выглядели они серенько, и конкуренции мне составить не могли, так что фильтровала, пардон, флиртовала, я напропалую. Александр и ещё несколько юношей прижимались ко мне настолько плотно, что я чувствовала их жар сквозь платье. Это кружило голову не меньше шампанского. Мне снова захотелось петь, захотелось плыть, захотелось…

— Mademoiselle, mademoiselle! Qu'est ce que cela signifie? (Мадмуазель, мадмуазель! Что сие значит?)

В чувство меня привёл голос графа. Михаил Юрьевич стоял с растерянным видом, переводил взгляд с одного лица на другое и морщил лоб. Но вот в его глазах сложилось понимание, ноздри раздулись, а губы исказила судорога.

— Про-о-очь! — заорал он. — Все про-о-очь!

Связываться с влиятельным человеком не захотел ни кто. Первым ретировался Александр. Он пробормотал какое-то оправдание и растворился в темноте наступающей ночи, будто и не бывало его никогда. Следом потянулись остальные. Только что мне в уши шептали слова любви, и вот вам пожалуйста — минуту спустя в галерее остались только мы с графом.

Я почувствовала себя, мягко говоря, неуютно. Внутри что-то скреблось и жалобно мяукало. Я понимала, что что-то сделала не так, и даже понимала, что именно не так, но соглашаться с этим не желала. Я свободная девушка, не глупая, права свои знаю. Так чего мне бояться?

— Всё же для вас, голубушка, всё для вас… — зашептал граф.

Он шёл на меня, выпучив глаза, и под его напором я начала отступать. Я прижалась к крепостному зубцу, потом поднялась на подоконник. За спиной у меня разверзлась пропасть. Я почувствовала холод и страх, а граф продолжал наступать.

— Как же так, как же так, — повторял он. — Я всё для вас, всё. Что угодно, только бы вы были счастливы. Ничего себе, только вам, вам…

В его речах слышалась мольба.

— Прелесть моя, одно ваше слово — и мы навеки вместе! Скажите «да», скажите! Я брошу жену, брошу службу. Мы уедем… Куда вы хотите? Париж, Мальта, Венеция — всё к вашим ногам!

Я покачала головой. Нет, нет, не возможно! Граф хоть и богатый, и влиятельный, но душа к нему пустая — молчит. Это Илонка перед денежным блеском мозгами плывёт, а я не могу. Не получается. И если честно, то самое доброе, что случилось в моей жизни до сегодняшнего дня — это Серёжка Лунин. Господи… Нет в нём ничего: ни капиталов, ни обложки, но сейчас я почему-то вспомнила именно о нём, и подумала: надо было в пиццерию идти…

— Скажите «да»!

Граф уже не молил — орал, и я ответила просто:

— Никогда.

Он переменился в лице и прохрипел сквозь зубы:

— Так не доставайся же ты…

Окончание фразы я не расслышала, граф толкнул меня и, взмахнув руками в бесплодной попытке устоять, я полетела вниз.

Глава 9

Я закрыла лицо ладонями и затаила дыхание в ожидании удара. Господи, господи, господи, господи… Но удара не последовало, и в какой-то момент я поняла, что стою на земле. Только пятки почему-то горят и в животе покалывает. Телепортировалась.

Я убрала ладони.

Первое, что бросилось в глаза, ярко-красный транспарант с белыми буквами: «Слава КПСС!». КПСС — это из недавнего нашего прошлого. Советского. Так, хорошо, значит я где-то недалеко от дома. Справа от меня гудел моторами допотопный автомобильный транспорт, слева высилась кремлёвская стена, а по прямой надвигалась колонна ребятишек в панамках и красных галстуках. Ребятишки шли парами. Возглавляла колонну женщина в ужасных черепаховых очках и в расплюсното-зелёных туфлях с бантиком-бабочкой над стопой. Если это тогдашняя мода, то я поминаю, почему коммунистическая власть рухнула.

Возле меня колонна притормозила. Черепашка приподняла очки и строгим голосом спросила:

— Девушка, вы из какого театра?

— Театра? — удивилась я. — Почему из театра?

— Ну как же, ваше платье абсолютно не соответствует нашей эпохе. Это, скорее, что-то из Пушкина Александра Сергеевича. Дети, все знают, кто такой Александр Сергеевич Пушкин?

— Это наш великий русский поэт! — хором ответила колонна.

— Правильно. Молодцы. Видите, девушка, даже дети знают, что вы одеты не по-современному, отсюда закономерный вопрос: из какого вы театра?

Я поскребла подбородок: вот только не ей говорить об одежде. То, что она умудрилась на себя напялить, в лучшем случае достойно Стивена Кинга, про худшее я даже говорить остерегусь. Однако с логикой всё замечательно, не придерёшься. Моё бальное платье и причёска а-ля ампир вызывали у неё настороженность и отторжение по партийной линии. Это может негативно повлиять на мою дальнейшую судьбу и способствовать депортации в сторону Камчатки, а мне от башни далеко отходить нельзя. Стало быть, надо отводить от себя подозрения.

— Из драматического, — нашлась я. — Это здесь на…

— Я знаю, где это, — отрезала черепашка. — Вы здесь по направлению экскурсионного комитета или по поводу празднования дня рождения Александра Сергеевича?

— По поводу.

— Хорошо, мероприятия по празднованию состоятся в двенадцать часов возле Художественного музея, а пока можете присоединиться к нашей экскурсии для общего антуража и адаптации детей к той далёкой эпохе.

— Лидия Фёдоровна, а Игнатьев плюётся, — пожаловались из середины колонны.

— Игнатьев, ты опять за своё? Школьный лагерь это тебе не верблюжий базар. Ещё раз плюнешь в кого-нибудь, завтра придёшь с отцом.

— А чего она щиплется?

— Это не даёт тебе право превращаться в верблюда. Итак, дети, продолжим. Следующая башня нашего Кремля называется Коромыслова.

Колонна двинулась дальше, а я пристроилась в её конец. Моё внимание привлекла последняя парочка. Мальчишка, невысокий и хрупкий, и девочка с косичками и конопушками; она держала мальчика под руку, положив голову ему на плечо. Ей было неудобно, но менять позу она не собиралась. Первая детская наивная и невинная любовь. Как это красиво.

Я задумалась о сущности бытия. Каково это — любить? Ни за что-то материальное и не потому что харизма ключом бьёт, а просто так. Просто потому, что этот человек тебе нравится. Например, Серёжка Лунин, мой серый мышь и бездомный щеночек, который только и умеет сидеть над учебниками да передо мной краснеть, — но в минуту опасности я вспомнила о нём. Почему? Папа говорит, что любовь, это когда ты готов отдать за любимого человека всё, даже то, чего у тебя нет. Однако по маминой ухмылке, я догадалась, что папа не прав или, точнее, это лишь его узколичная точка зрения, и у мамы на сей счёт иной взгляд. Тогда получается, что любовь для каждого нечто своё, только одному ему присущее. Но тогда это оправдывает и материализм, и харизму, и жажду комиссарского тела, а подобным грубым моментам в любви не место, ибо любовь это всегда чистое и открытое, как вот эти двое малышей симпатизирующие друг другу и не стесняющиеся эту симпатию показывать всему миру.

Колонна остановилась и черепашка Лида продолжила экскурсоводить.

— Итак, дети, перед нами Коромыслова башня. Существует две легенды, благодаря которым она получила своё название. По первой, строители Кремля замуровали в основании башни девушку Алёну, вышедшую из города за водой. Наш замечательный поэт и писатель Александр Навроцкий написал по этому поводу прекрасную балладу. Кто читал её? Или другие стихи Александра Александровича?

Поднялся лес рук.

— Молодцы. За водой в те времена ходили не на кухню, а к ручью или колодцу с двумя тяжёлыми деревянными вёдрами, которые назывались бадья или бадейка, и со специальным приспособлением для их переноски — коромыслом. Все знают, что такое коромысло? Игнатьев?

— Знаю. У меня бабушка в деревне живёт, там до сих пор за водой не на кухню ходят.

— Лидия Фёдоровна, а вторая легенда?

— Вторая легенда повествует о том, как девушка, так же вышедшая за водой, сразилась под этой башней с полчищами татар, используя в качестве предмета защиты упомянутое коромысло. В неравной схватке девушка погибла, но татары, поражённые её доблестью, отступили — Игнатьев, я всё вижу! — от города, справедливо рассудив, что если женщины в этом городе такие сильные, то мужчины во сто крат сильнее.

Я кивнула: да, именно так и произошло — коромысло, Дмитраш, стрелы. Каждое сказанное слово было правдой, и я готова была подтвердить это, но сейчас меня интересовало другое.

— А третей легенды нет? — спросила я.

— Нет, товарищ актриса, третьей легенды не существует.

— А я слышала, — не сдавалась я, — что некая Алёнушка году эдак в тысяча восемьсот двенадцатом спрыгнула с башни.

— Ничего подобного не встречала. А какой в этом символизм?

— Символизм? Ну как же, жертвенность собой ради победы над вторгшимся в Россию Наполеоном.

— Какая же в этом жертвенность? Если бы она повела за собой ряды русского воинства или под огнём врага подносила снаряды к орудиям на батарее Раевского, а так — нет, это не жертвенность. Это самодурство. Жертвенность происходит во имя чего-то, а вниз головой с башни… На Руси таких жертв хоронили за церковной оградой. Да и не прыгал никто с Коромысловой башни. Со стены, говорят, сбросили однажды некую распутную баронессу, то ли француженку, то ли англичанку, но никакими источниками это не подтверждается, так, слухи. Ни имени, ни возраста.

Распутную? Вот же… В душе у меня поднялся протест. Это граф, верно, чтобы оправдаться за моё убийство, очернил меня перед лицом людей и истории. Негодяй! Подлец! Пёс смердящий! Ну, если мне доведётся ещё раз там побывать, поднимутся у него в глазах кровавые мальчики!

Но я тут же спохватилась: тьфу, тьфу, тьфу. Бес с ним, с этим старцем озабоченным. Пусть говорит, что хочет, а назад я не вернусь. Хватит, набродилась по прошлому.

Меж тем Лидия Фёдоровна пробралась в хвост колонны и затрясла пальцем на мою симпатичную парочку.

— Солнцева, ты опять в Пузатикова вцепилась? А ну отпусти его немедленно!

Парочка никак не отреагировала, даже ухом не повела, а меня… передёрнуло:

— Мама?.. Папа?..

Я едва не присела. Так вот почему они мне так симпатичны! Я пригляделась к ним получше. Мама выглядела девочкой вамп: жёсткий взгляд, носик вздёрнут, косички в разные стороны. Подойдёшь — укусит. Папа, разумеется, конченый ботаник. Но они настолько дополняли друг друга… Впрочем, они и сейчас дополняют.

— Я кому сказала? Солнцева?

— Лидия Фёдоровна, — насупила бровки мама, — ну что вы в самом деле? Никто кроме вас к нам не придирается.

— Дерзишь? Опять дерзишь? Завтра придёшь с родителями!

— Хорошо, Лидия Фёдоровна, но папа в командировке, а мама работает во вторую смену, она не сможет. Могу привести бабушку.

— Что мне твоя бабушка, она глухая!

— Ну извините, Лидия Фёдоровна, другой всё равно нет. А дедушка сказал, что если вы ещё раз его вызовете, то он сделает с вами то, что Сталин с Гитлером не делал. Вам это надо?

Мне очень хотелось узнать чего же такого Иосиф Виссарионыч не делал с Гитлером, но Лидия Фёдоровна этого знать не пожелала. Она зашипела ошпаренным гусем и снова начала грозить пальцем.

— Попомни мои слова, Солнцева: вырастешь — сядешь в тюрьму.

Слова Лидии Фёдоровны сбылись наполовину. Мама выросла, но сажает в тюрьму других, потому что моя мама следователь прокуратуры. Когда вернусь в свой век, непременно спрошу, что сталось с этой черепашкой Лидой.

Колонна двинулась дальше, а мама и папа пошептались и, вдруг резко развернувшись, побежали в обратном направлении. Мама при этом слегка задела меня локотком и бросила мимоходом: простите! А я задохнулась. Мамочка моя, мамочка… Но вздыхать времени не было. Я подхватила подол и побежала следом.

Добежав до площади, мама и папа перешли на шаг и, уже не торопясь, свернули на улицу Минина. Я старалась держаться на расстоянии, чтоб ненароком не попасть им на глаза. Некоторые прохожие оглядывались на меня, показывали пальцами, строили рожи, но большинство делали вид, что всё в порядке, что по улицам постоянно ходят люди, одетые по моде начала девятнадцатого века. Я не обращала на прохожих внимания, я следила за родителями. Они шли впереди меня шагах в шести-семи и были заняты только собой — болтали непринуждённо, смеялись. Один раз остановились возле тележки с мороженым, купили два фруктовых пломбира — десять копеек за стаканчик! — и пошли дальше.

Улица привела нас, как это ни странно, к моему институту. Хотя почему странно? Она всегда к нему приводит, если идти по ней со стороны Кремля. Центральный подъезд ещё не был отделан под мрамор, но абитуриентов толпилось возле него так же много, как и сейчас. Они считывали с вывешенных на стене экзаменационных бланков фамилии счастливчиков, пропущенных во второй тур. Одни подходили, другие отходили, плакали, радовались, и только краснощёкий очкарик в мятом синем костюмчике стоял, будто приклеенный, возле крыльца. Он был поразительно похож на моего декана, только лет эдак на тридцать-сорок симпатичнее.

К моему удивлению мама с папой направились именно к нему.

— Вы чего здесь делаете? — без слов приветствий набросился на них декан.

— Гуляем, — пожала плечиками мама. — Хочешь мороженного? Лизни два раза.

— А где должны быть?

— Да ладно тебе, Вась.

Твою инвалидную команду! Они знакомы! Интересно, а если я к нему подойду как-нибудь и скажу, да ладно тебе, Вась? Долго я после этого в институте продержусь?

Из дальнейшего разговора я поняла, что мой декан сосед мамы и что, несмотря на его недружелюбный напор, они очень большие друзья. Мама с папой как раз и пришли поддержать его на экзаменах. Декан с детства был большим поклонником хоккея и мечтал стать учителем физкультуры. Но в виду слабого здоровья в институт физкультуры и спорта его не взяли и тогда он подал документы в ин-яз. Бомба, а не информация! Теперь мне до самого выпуска экзамены можно не сдавать.

— Слушай, Солнышко, — декан сдался перед маминым обаянием; морщинки на лбу разгладились, интонации в голосе потеплели, — ты глянь, есть в списках моя фамилия? У тебя рука лёгкая, а я боюсь.

— Для тебя, Вась, я там сама твою фамилию нарисую.

Мама бесцеремонно раздвинула толпу абитуриентов, подошла к доске объявлений, приподнялась на цыпочки и несколько минут водила пальчиком по строчкам. Потом постояла, покачалась на пяточках, оглянулась, вздохнула, снова уставилась в список. Мне показалось, она специально не торопиться, специально испытывает терпение декана, чтоб тот помучился. И она своего добилась. Декан потел, краснел и вздыхал. Папа рассказывал ему что-то о разгроме немцев на Чудском озере, затем плавно перешёл к Куликовской битве, от неё к Сталинграду и Курску, одним словом, мягко настраивал на победу.

Наконец, мама вернулась. Личико грустное, в самый раз такое, чтоб дурные новости сообщать. Но я-то точно знаю, что декан стал деканом нашего института. Это что получается, он даже не с первого раза поступил? Так я теперь не то что экзамены сдавать не стану, он сам их за меня сдаст!

Однако мечтам моим осуществиться было не дано. Мама засияла и захлопала в ладошки.

— Всё хорошо, Васечка, ты в списке!

— Солнцева, ты чёрт в юбке! — в сердцах воскликнул декан. — Я чуть не умер. Я переживаю, а ты… Отшлёпать бы тебя!

Он попытался схватить маму за руку, та засмеялась, и отпрыгнула на дорогу прямо под колёса огромного троллейбуса. Я среагировала мгновенно: выскочила, толкнула маму на тротуар в папины объятья, но сама вернуться не успела…

Глава 10

Каждая смерть, как очередной горизонт; взрыв, толчок — и ощущение, будто стою я во чистом полюшке, приложив ладонь к глазам, смотрю вдаль на зыбкую полоску между землёй и небом, и пытаюсь этим насладиться. Мелкие радужные капельки снуют между Явью и Навью, пританцовывают, образуют хоровод и затаскивают в себя все наши горести и боли, дабы освободить души человеческие для новых чувств. Красивых чувств. Но мне это не приносит облегчения, потому что каждый раз случается глобальная невезуха. Я проношусь мимо хоровода и оказываюсь у разбитого корыта. И всё, что мне достаётся, — смотреть на горизонт, и ничего более, и хочется воскликнуть в гневе: Господи, да как же так! Но не восклицаю, ибо Бога проще всего обвинить в несправедливости. А идти путём им осмысленным не хватает ни сил, ни желания, ни смелости.

Вот и сейчас…

Надо мной стояла Илонка.

— Пузатикова… Ты чего? — она смотрела на меня круглыми глазами.

Я могла бы сказать «чего» да, боюсь, не поверит. Мне сейчас вообще мало кто поверит, разве только врачи из психушки, да и те лишь из профессионального интереса. Я встала, отряхнулась.

Машина, которая меня сбила, называлась джип. Большая, чёрная, неприветливая. Водитель, такой же как и машина, стоял рядом с Илонкой и долбил меня глазами, словно перфоратором. Всё, что он обо мне думал — а он обо мне думал — было написано у него на лица и легко считывалось. Я была виновата, не спорю, но таких слов не заслужила точно.

От института набежал народ. Я приметила Митрофаныча, Игоря Кураева, других ребят с нашего потока. Лица у всех были встревоженные и удивлённые. Встревоженные понятно почему. А почему удивлённые? На этот вопрос ответила Илонка.

— Пузатикова, ты во что вырядилась? С карнавала что ли? Прошлый век.

— Позапрошлый, — с угрюмой интонацией произнесла я.

Очень хотелось принять душ, переодеться, посидеть на кухне, обдумать всё со мной произошедшее. Можно коньячку накатить граммчиков двести. Но вместо того, чтобы очертя голову бежать домой, я подобрала сумочку и достала телефон.

— Алло, папа! Папа!..

— Да, котёнок. Что-то случилось?

— Нет, папочка, ничего не случилось, всё хорошо. Просто захотелось сказать, что очень-очень люблю вас с мамой.

— Котёнок, у меня зарплата только через две недели. Если ты себе что-то присмотрела…

— Ничего не надо, папочка. Я действительно вас люблю. Просто так, бесплатно.

— Мы тебя тоже любим.

Я нажала отбой. На глаза навернулись слёзы, ещё немножко и разревусь. Митрофаныч и Игорь Кураев принялись меня утешать, говорить, что всё обошлось. Хозяин джипа потупился, взялся бубнить, что правил он не нарушал, что это я во всём виновата… Да к чёрту правила! К чёрту виноватых! Как вы не понимаете, это так хорошо, так хорошо… Вечером мама нажарит котлет, а папа за ужином вынесет все мозги своей историей. А я буду смотреть на них, смотреть, смотреть, и понимать, что вот они, рядом!

Подбежал декан. Он был испуган, дышал тяжело, к вспотевшей лысине прилип невесомый клочок тополиного пуха.

— Пузатикова… Мне сказали… Ты как?

Принесла же нелёгкая. И чего ему не сидится в своём кондиционированном кабинете.

— Василий Степанович, ну как я ещё могу? Вы сами не видите?

— Давай… давай ко мне. Вызовем скорую, реанимацию. У меня друг хороший врачом в Москве. Он поможет.

— Не надо никого вызывать. Платье немного испачкалось и всё. Главное, маме ничего не говорите.

— Маме? — растерялся он. — Какой маме?

— Той, которую вы Солнышком называете.

Народ начал терять интерес к аварии и потянулся назад к институту. Я тоже потянулась. Компромат компроматом, но экзамены всё равно сдавать придётся, во всяком случае в этом семестре.

— Солнышком? Погоди, Пузатикова. Солнышком? Откуда ты знаешь?

— Да ладно вам, Василий Степанович, строить из себя непонимашку, — отмахнулась я на ходу, потом на секундочку остановилась и со зловещей интригой добавила. — Синие костюмы, кстати, вам совершенно не идут.

Он не сообразил, о чём я, потому что сейчас на нём был костюм из прошлогодней коллекции Ravazzollo с накладными карманами и зауженной талией, который на брюшке его смотрелся хоть и дорого, но не слишком элегантно. На мой взгляд ему куда больше пошло бы что-нибудь от Hugo Boss или Jack Victor, и дёшево, и в рестораны пускают. А про тот свой костюмчик из абитуриентского прошлого он, наверное, забыл давно. Дай Бог, он висит где-нибудь на даче в чуланчике, а то и вовсе дырку в подполе затыкает.

Однако хватит разбрасываться козырями. Я закинула сумочку на плечо и продолжила путь. С правого бока ко мне пристроилась Илонка.

— Пузатикова, ты портмоне посмотри, ты же обещала.

Я скрипнула зубами и прорычала:

— Шла бы ты со своим кошельком в известном направлении. Надоело! И совочек, кстати, туда же захвати.

Странно, но Илонка на мою реакцию не обиделась, не начала по обыкновению сопеть носом, скулить и прочее. Она состроила невинные глазки, как будто всю жизнь ждала такого ответа, и сообщила дружелюбно:

— Я тебе вечером позвоню. Ладненько? Сходим в кафешку, посидим.

Я кивнула, хотя признаться честно, идти с ней никуда не хотела. Вообще, Илонка стала мне казаться скучной, однообразной и предсказуемой. С чего бы вдруг? Такие подружки были. Взрослею? Наверное. Другие мысли, другие желания, жизненный опыт. Этого последнего теперь хоть делись с кем, для себя одной — неподъёмная ноша.

На крыльце стоял Серёжка Лунин. К месту аварии он подойти побоялся. Я его приметила сразу, как вернулась. Он стоял бледный, ни кровиночки. Вцепился ручонками в перила, словно в соломину, и не сводил с меня встревоженных глаз. Если кому из нас двоих и нужна была скорая, так это ему. Лишь когда ситуация прояснилась, появился декан, народ поуспокоился, он тоже немножечко отошёл. Переживает за меня. Любит. Может мне с ним ношей поделиться?

— Привет, Серёж, давно не виделись, — сказала я.

Он посмотрел на часы.

— Две минуты и двенадцать секунд.

— Это для кого как. Ты, кажется, в пиццерию меня приглашал? Не забыл? Ну так я согласна.

Он не сразу нашёлся, что ответить, не мог поверить навалившемуся внезапно счастью. Хотя нет, счастье ещё не навалилось. Ему сначала экзамены надо сдать, потом домой сходить переодеться, а уж потом оно как навалится. И лучше не в пиццерию, а в японский ресторанчик, я знаю один неподалёку.

Серёжка выпрямился и сказал тихо:

— Я очень рад. Очень. Ты на экзамен?

— Да.

— Тогда я буду ждать тебя здесь.

— Серёж, я скоро не обернусь, ждать долго придётся.

— Я терпеливый.

Я посмотрела на него, как будто впервые увидела. Нет, внешне он не изменился, всё такой же невзрачный и пугливый. Когда судишь людей по достатку, на такие моменты внимания не обращаешь. Наличие пачки кредитных карточек вполне благоприятно влияет на внешний вид и окружающую обстановку. Но когда денежный блеск уходит и человек остаётся весь такой наружу, ты начинаешь замечать морщинки, прыщики, аккуратный шовчик на джинсах. В прошлом году меня это оттолкнуло, а сейчас где-то в глубинах мозга зароилась мысль, что шовчик всё же не очень аккуратный, я бы сделала лучше. Надо будет перештопать.

— Постараюсь побыстрее, — пообещала я, и уже вбегая в фойе подумала, что мама мой выбор одобрит.

Примечания

1

А ты готова к экзаменам? (франц.).

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • *** Примечания ***