Милый мой Игнатиус [Олег Велесов] (fb2) читать онлайн

- Милый мой Игнатиус 877 Кб, 228с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Олег Велесов

Настройки текста:



Олег Велесов Милый мой Игнатиус

Глава первая, в которой я понимаю, что гномы говорят не по-русски

Это утро было похоже на предыдущее — снег, ветер, холод. Впрочем, снег можно упомянуть дважды, ибо он валил не переставая уже неделю. Сводка погоды по моему любимому каналу оптимизма не добавляла, а красавица-болтунья в обтягивающем платье ласково наговаривала о том, что снег будет идти ещё минимум день. Репортёрские кадры, подтверждая её наговоры, показывали унылую мозаику из заваленных сугробами дорог, домов, дворов, неба.

Я выключил телевизор и подошёл к окну. Всё то же самое: снег, ветер, холод. Скучно… Скучно бродить по квартире изо дня в день, ничего не делать и только вспоминать, как открываешь дверь, заходишь в комнату, а на диване он и она. Он хмурится, отводит взгляд в сторону, а она кричит: ты всё не так понял! А что тут понимать, если они голые?

Господи, зачем я только согласился на эту командировку? Лучше б уехали, как и мечтали, в страну пирамид, к морю, к сфинксу, к дайвингу, и всё текло бы по-прежнему: я продолжал существовать в счастливом неведенье, она — в счастливой реальности, и я бы знать не знал, что брак штука разноплановая, и что двое не всегда означает вместе. Но уж слишком выгодное предложение сделал мой друг и начальник… Мой бывший друг и бывший начальник. И вот я один в пустой квартире, без жены, без работы и без стиральной машинки.

Я вернулся к дивану, лёг. Смотреть телевизор надоело, смотреть в окно тоже надоело, в потолок… Что можно делать с потолком? Белить? Давно пора. Осенью мы решили заняться ремонтом. Купили краску, обои, кисточки. Теперь всё это валялось на антресолях и вряд ли когда-либо понадобится. Главным двигателем перестановок и ремонтов в нашей семье была Ольга, но ныне этот двигатель заводился в другом автомобиле, а мой встал на вечный прикол и уже никогда из гаража не выедет. Как жаль… Как жаль, что я не послушал маму и сделал не тот выбор.

В дверь позвонили. Я почесал небритый подбородок и перевернулся на другой бок. Никого не хочу видеть, пошли все вон. На глаза навалилась дрёма, в расстроенном воображении возник пленительный образ… Девушка? Разглядеть лицо я не мог, яркое свечение, исходившее от него, ослепляло. Но я был абсолютно уверен, что девушка эта прекрасна: тонкие черты, голубые глаза, вьющиеся волосы. Я протянул руку: стоит лишь дотронуться до сияния — оно исчезнет, и тогда я смогу увидеть её…

В дверь снова позвонили. Звонок прозвучал настойчиво и грозно, и сопровождался ударами кулака по дверному полотну. Образ исчез, дрёма сошла и я выругался:

— Кого там леший принёс? Чёрт те что творится в этом доме.

Продолжая чертыхаться, я прошлёпал в прихожую и открыл дверь. На площадке стоял почтальон — вот тебе раз. Сумка, фуражка, золотистый жетон. Невысокого роста — ниже меня на голову — взгляд наглый, плутовской, нос неестественно вытянут. Странный персонаж. Я думал, почтальоны вымерли лет десять тому назад, но гляди-ка ты, стоит.

— Игнатиус Лаврентьевич Круглов?

Да, именно так меня и зовут: не Игнат, не Игнасио, не Игнатий, а Игнатиус. Спасибо маме с папой, а вернее, тётке по папиной линии, которая в романтическом отрочестве начиталась бульварных романов и так влюбилась в одного из персонажей, что перенесла на меня не только свою начитанную любовь, но и его имя.

Я облизнул пересохшие губы и медленно проговорил:

— Допустим.

— Вам повесточка. Распишитесь.

Он достал бланк, и в этот момент мне показалось, что лицо его позеленело и пошло волдырями. Нет, не волдырями — крупными бородавками. Это выглядело настолько отталкивающе, что я брезгливо сморщился.

— Э-э-э… У вас лицо какое-то…

— Какое?

Я не знал, как описать увиденное, и промямлил неуверенно:

— Болезненное.

Лицо вернулось в нормальное состояние, зелень сошла, бородавки исчезли. Показалось? Вроде бы не пил.

— Побриться не забудьте, — усмехнулся почтальон.

Он ушёл, а я остался стоять в дверях с бланком в руке — серый бумажный квадратик с типографским текстом. Я повертел его в пальцах и прочитал:

Уважаемый: И. Л. Круглов (инициалы и фамилия вписаны от руки).

Данным извещением извещаем Вас, что сего дня до восемнадцати ноль-ноль Вам необходимо прибыть по адресу: улица Светлогорская, автобаза № 6, ангар «АОЗТ РУНО-ф». В случае неявки к Вам могут быть применены насильственные меры.

Подпись: (неразборчиво).
Я кашлянул в кулак. Извещаем извещением? Насильственные меры? Автобаза? С ума они там посходили? Какое дело до меня какой-то автобазе? Понятно, когда полиция или судебные приставы шлют подобные бумажки, но последнее время я законов не нарушал и долгов не делал. Так что пошли они все… Я бросил повестку на трюмо и вернулся к дивану. Образ дивной девушки, явившейся мне несколько минут назад, заставлял кровушку исходить паром. Я лёг в надежде, что эта кудесница явится вновь, и уж тогда мы с ней… А с другой стороны, обозначенная база находилась всего-то в одном квартале от моего дома. Так может сходить? Ради любопытства, и чтоб избежать возможных насильственных мер.

Не переставая сомневаться — идти, не идти — я встал, оделся и вышел на улицу. Зима мгновенно поцеловала меня снежным зарядом. Я утёрся, поднял воротник куртки. На площадке возле подъезда копошился дворник.

— Здорово, Фасфуд.

Дворник выпрямился.

— Фархунд моя звать. Слушай, зачем каждый раз имя коверкаешь?

— Ай, дарагой, не обижайся. Совсем умом плохой стал.

Фархунд не обиделся, мы с ним друзья, а друзья друг на друга не обижаются. Иногда мы сидим у него в дворницкой, болтаем по душам и пьём чай. Чай у него вкусный, душистый. Уж не знаю, что он в него подмешивает, но лучшего чая я ещё не пробовал.

Фархунд, радуясь минутной передышке, облокотился о лопату и спросил:

— А ты чего ни бритый? — и прищурился. — Слышал, жена ушёл?

— Ушёл, — кивнул я. — Как насчёт вечером пивка попить?

— Эй, пива нельзя, пива — плохо. Заходи, чай пить станем.

— Зайду.

Пообещал — и тут же подумал: зря пообещал. В моём нынешнем настроении чай бесполезен, здесь бы средство посильнее, валерьянки, к примеру, или кувалдой между глаз, чтоб встряхнуться и начать жить заново.

— Ладно, друг, пойду.

— Худро эҳтиёт кунед[1], — сказал Фархунд и снова взялся за лопату.

Снег продолжал лезть в лицо. Поднялся ветер, закружил по дороге круговоротом, попробовал сбить меня с ног. Я устоял, хоть и с трудом. Странный ветер. Казалось, так неблагоприятно он был настроен против меня одного. Иные прохожие шли спокойно, мне же приходилось буквально пробиваться сквозь его напор. Согнувшись в три погибели, я кое-как добрался до автобазы и толкнул дверь проходной. Охранник пялился в телефон, и моего прихода не заметил. Я кашлянул.

— Пардон, мон шер.

Охранник соизволил поднять глаза.

— Чё те?

Я показал повестку.

— Видите ли…

— Прямо до конца и направо.

И снова потерял ко мне интерес.

Я вышел на улицу. На территории базы ветра не было, лишь покачивался рекламный плакат на административном здании да дрожали над головой электрические провода. Я посмотрел на плакат. На светлом фоне то ли неба, то ли простыни грозного вида мужчина, напоминающий Поддубного в исполнении Пореченкова, с непокрытой головой, в кольчуге, тыкал в меня пальцем и говорил дешёвым слоганом: «Вы просили? Мы поможем!». О чём надо было просить мужчину, нигде не говорилось, но судя по насупленным бровям, просить его о чём-либо необходимости не было, ибо он и без просьб придёт и всё сделает. Очень странный стиль. Может быть, эта реклама для внутреннего потребления? Хотя какое может быть внутреннее потребление для автобазы?

Насмотревшись на плакат, я продолжил путь прямо и до конца. Справа, сразу после длинной череды металлических гаражей, показался ангар. Строение не менее странное, чем богатырь на плакате: занесённый наполовину снегом, заиндевевший, он походил на брошенный в сугроб холодильник. К нему вела узенькая тропинка. Возле двери на невысокой подставке лежал веничек. Нечто подобное я встречал в детстве у бабушки в деревне. Такими вениками стряхивали снег с валенок, после чего заходили в избу. Но мы не в деревне, да и я не в валенках, поэтому веник я проигнорировал, открыл дверь и вошёл.

Снова подул ветер, но не такой злой, как на улице. По бокам стояли два мощных воздушных отопителя; они натужно гудели и вибрировали, делая внутренний мир чуточку теплее. Вокруг лёгкий сумрак, под потолком гнетущий мрак. И тишина.

— Алло, в ангаре… Есть кто?

По всей площади ангар был заставлен металлическими стеллажами, и только в середине виднелось нечто похожее на открытую конторку. Я присмотрелся. Письменный стол, монитор, лампа. За столом читала книгу девушка. Я видел профиль — ажурный, как древняя вязь. Длинные тёмные волосы сколоты на затылке в хвост, плечи опущены, тонкие руки. В груди заныло: не она ли являлась мне в дрёме? Господи…

Я двинулся к девушке по тёмному проходу, ступая мягко, осторожно, чтобы не спугнуть её. Я боялся, что этот образ — сон, сказка — непременно исчезнет, если я вдруг поведу себя слишком грубо или слишком громко. И я старался всё делать тихо. Я шёл на цыпочках, затаив дыхание, сжимая сердце пальцами, чтоб не стучало. Господи, какая она… какая она…

— Прекрасная…

Девушка повернулась ко мне. В серых глазах ни удивления, ни боязни, хотя я человек достаточно крупный, и в тёмных безлюдных переулках вызываю у прохожих ощущение опасности. Но девушка выглядела совершенно спокойной. Она вообще выглядела совершенной, и я снова повторил:

— Прекрасная…

— Премудрая, — строго глянув на меня поверх очков, сказала она.

Её голос вернул меня в реальность. Девушка по-прежнему была невыносимо прекрасна, но колдовское наваждение, навеянное мне непонятно какими силами, исчезло.

— Что?

— Моя фамилия — Премудрая. Василиса Константиновна Премудрая. Что вам угодно?

Это прозвучало как прелюдия к реальности. Волшебный ореол или, если хотите, ореол святости, канул в лету, я выдохнул и пришёл в себя окончательно.

— Собственно, я к вам с тем же вопросом, — я вынул из кармана повестку и положил на стол. — Вот, получил сегодня. И тоже хотел бы знать, что вам угодно?

Василисушка — так я отныне буду называть её в своих мечтах — посмотрела на повестку, подняла телефонную трубку и сказала кому-то не вполне приветливо:

— Подойди.

Секунд через десять из темноты ангара вынырнул почтальон — всё такой же невысокий и наглый, но уже в строительном комбинезоне. Останавливаясь рядом со мной, он усмехнулся:

— Явился-таки. А я уж думал, придётся применять насильственные меры.

Я посмотрел на него сверху вниз. Что конкретно он имеет ввиду? Я, между прочим, с шестого класса занимаюсь боксом. Да, я не достиг высоких результатов, но не надо путать спортивный ринг, где действуют жёсткие правила, с полутёмным ангаром, где никаких правил в принципе быть не может. На что рассчитывает это чучело-недоросток? Что я не бью почтальонов? Он ошибается — я бью почтальонов, особенно когда их самомнение начинает зашкаливать и подниматься выше головы.

Василиса кивнула в мою сторону.

— Зачем?

— Вась, ну ты… — почтальон покосился на меня и сменил тон. — Василиса Константиновна, вы же понимаете: дальше — край. Ещё немного, и придётся сворачиваться. Я бы сказал более откровенно: бежать без оглядки.

— Не тебе решать.

— А кому? — он поднял свою пятерню на уровень глаз и начал загибать пальцы. — Петухов не добрался и до первого этапа. Раз. Волков только на словах оказался смелым, и теперь прячется где-то, не знаю где. Два. Кукушкин кукует в психушке. Три. Свиньин… Ну, про это я даже говорить не стану. Четыре. И вот вам Круглов, — он закончил считать и развёл руками. — А больше всё равно никого нету. Поэтому, как я и сказал — край.

Они говорили знакомыми словами на незнакомом языке, но если я правильно понял, мой номер пятый. И сразу возник вопрос: почему не первый? С одной стороны, быть пятым не очень-то приятно. Получается, что впереди стоят четверо, и значит ты не самый способный. Обидно. С другой стороны, после всего перечисленного почтальоном, хотелось стать седьмым, сорок четвёртым или даже тысяча девяносто третьим, ибо возникала твёрдая убеждённость, что чем ближе ты к началу очереди, тем меньше у тебя шансов умереть собственной смертью в собственной кровати.

— Всё равно ты не имел права! — вскинула брови Василиса. — Он не готов.

Почтальон принял позу разозлённого кота Леопольда.

— Если ты… Если вы ему не скажете, Василиса Константиновна, тогда скажу я!

Фраза прозвучала в форме ультиматума. Василиса сложила руки на столе, как примерная ученица, и несколько долгих секунд хмурила лоб. Я превратился в ожидание. Мне было интересно, что она скажет или что предложит. Лучше всего, если она попросит взять её замуж. И я возьму — без дополнительных вопросов и со всеми условиями.

— Это, — наконец указала Василиса пальчиком на почтальона, — Verruculoso-viridis zhaboid, — и перевела на русский. — Зеленокожий бородавчатый жабоид, подвид лешего.

Почтальон посмотрел на меня, улыбнулся, и его лицо снова покрылось бородавками и зеленью. Крючковатый нос вытянулся и стал похож на засохший сучок. Мне показалось, что в этот момент он очень хотел, чтобы я испугался и впал в истерику, но я не испугался, более того, я представил его в полосатом колпаке с помпончиком, эдакий, знаете, постаревший Буратин, и рассмеялся.

В глазах Василисы блеснуло подозрение — всё ли со мной в порядке, а Verruculoso-viridis zhaboid вернул себе нормальный вид.

— Игнатиус, вы мне не верите? — спросила Василиса.

— Отнюдь, — отсмеявшись, сказал я. — Очень даже верю. Правда, я ожидал кое-чего другого, но и жабоид вполне подходит. В детстве я читал много сказок, и совершенно не сомневался, что весь этот бред в виде леших, кикимор, змейгорынычей, гномов, вампиров и прочей чертовщины существует на самом деле. Иногда я даже видел их на картинках и в кино. Так что не сомневайтесь, я вам верю.

— Вампиры — это немножко из другой реальности, — уточнила Василиса. — Ну а всё остальное, при определённом везении… Очень хорошо, что вы так позитивно реагируете на моего лешего. Увидев его древний лик, многие люди впадают в ступор на несколько дней.

— А некоторые до сих пор из него не вышли, — зловеще добавил жабоид.

— А вообще, он вполне себе безопасен, — продолжила Василиса. — Хулиган, конечно, но добродушный. Шутник. И раз уж вы подружились, — последнее слово она произнесла с сомнением, — я предлагаю вам присоединиться к нашей компании и помочь нам в одном деле.

— Совсем в маленьком, — снова встрял жабоид, — вот в такусеньком, — он показал свой мизинец.

Василиса с размаху влепила ему подзатыльник.

— Ещё раз перебьёшь…

— Да понял, понял, — нахохлился почтальон.

— В каком деле? — уточнил я. — И какого рода помощь?

— О, надо всего лишь…

Крыша ангара вдруг распахнулась, как будто вскрытая огромным консервным ножом, стало светло, и сверху на нас посыпались гномы. Один приземлился прямо передо мной — невысокий, широкоплечий, злобные глазки, каждая рука с кувалду. Впрочем, в каждой руке и было по кувалде. Он размахнулся и вдарил по мне сразу обоими. Я едва успел отпрыгнуть. Бетонный пол, на месте, где я только что стоял, вздыбился, и в воздух поднялось облако цементной пыли.

Василиса вскочила на стол, в руке у неё каким-то чудом появилась казацкая шашка. Она прочертила ей горизонтальную линию — и двое потянувшихся к ней гномов лопнули мыльными пузырями. Их сизые ошмётки разбросало по стеллажам и ящикам. Жабоид выхватил из-за пазухи кольт сорок четвёртого калибра, и принялся палить во всё, что к нему приближалось. Когда патроны закончились, он единым прыжком запрыгнул к Василисе на стол и начал перезаряжаться.

Гномы сгруппировались и окружили конторку. Их было не меньше полусотни, и все они выглядели одинаково: форма цвета зимний камуфляж, шнурованные ботинки, флисовые шапки, круглые пористые носы на узких физиономиях. Двое кинулись ко мне. Я юркнул в проход между стеллажами и побежал к выходу. Благодаря дыре в крыше видимость стала хорошая, и по дороге я приглядывал, что бы выбрать в качестве оружия. Возле одного из ящиков лежал разводной ключ. Я схватил его, обернулся к противнику… Нет, разводной ключ против кувалды не сработает. Я метнул его в злобную физиономию, промазал и побежал дальше. Впереди спасительным маяком подмигивала открытая дверь. Я был абсолютно уверен, что дальше этой двери гномы за мной не погонятся… От конторки донеслась новая серия выстрелов, жабоид и Василиса продолжали сопротивление.

И мне стало стыдно. Женщина, которая за последние несколько минут стала для меня нечто большим, чем просто женщина, бьётся там с полчищем зловещих карликов, а я спасаюсь бегством…

Я резко присел, перекатился под стеллажом в следующий проход и побежал в обратном направлении. Возле конторки бой превратился в бойню. Жабоид держал свой кольт за ствол и бил рукоятью по гномьим головам. Его зелёное лицо кривилось от страха и напряжения. Василиса продолжала чертить шашкой полосы, но гномы, учитывая недавний опыт, держались от неё на расстоянии. Умирать никому не хотелось. Я схватил одного гнома за шкирку, швырнул в толпу, схватил другого. Василиса заметила меня, глаза её округлились.

— Игнатиус, беги!

Я сделал вид, что не слышу. Все последние дни вокруг меня было холодно и скучно. Жена ушла к другу, деньги заканчивались, а сейчас появился шанс хоть что-то изменить, и не важно, что это изменение может стать последним в моей жизни, главное, я умру у ног женщины, лучше которой нет никого в целом свете.

Василиса пихнула жабоида.

— За мной.

Она спрыгнула со стола и подняла шашку над головой. Толпа гномов отхлынула, и Василиса пошла по образовавшемуся коридору, как Моисей по дну моря. Я двинулся навстречу, схватил сразу двух гномов, стукнул их лбами, отбросил. Ударил ногой следующего, увернулся от летящей в голову кувалды, провёл апперкот. Жабоид встал слева от меня, продолжая отбиваться кольтом как дубинкой.

Василиса указала в дальний конец ангара.

— Туда.

И мы побежали. Однако отпускать нас так просто гномы не собирались. Шашка Василисы приводила их в трепет, но было что-то ещё, чего они боялись больше, и это «что-то» заставляло их действовать. Два десятка гномов залезли на стеллажи и начали раскачивать их под счёт. Под сводами ангара разнеслось зычное:

— Eins, zwei, drei genommen haben! Eins, zwei, drei zusammen![2]

Что-то мне это напоминало, какой-то фильм, но какой — я сейчас не был способен вспомнить. Несколько стеллажей обрушились, на нас полетели коробки, ящики. Гномы взвыли и ринулись в последнюю атаку. Василиса ткнула в меня пальцем, глаза её горели.

— Спасай его!

Слова предназначались жабоиду. Тот ухватил меня за ворот и поволок за собой, перескакивая через обломки огромными прыжками. Я не ожидал от него такой прыти, попытался вырваться, но жабоид даже не почувствовал моего сопротивления. Он подтащил меня к дыре в полу и швырнул в неё не раздумывая.

(обратно)

Глава вторая, которая показывает, что лешие — это ещё не вся сказка

Мгновенное ощущение пустоты, страха — и вот я в центре комнаты. Вокруг бетонные стены, технические коммуникации, равномерное гудение и тусклая лампочка под потолком. Желудок полез по пищеводу вверх, я едва успел ухватить его за хвостик и вернуть на место. А вот ноги не выдержали, подкосились. Я упал на колени, застонал. Кто-то хлопнул меня сзади по плечу.

— А ты крепкий.

Тело будто онемело. Я лёг на пол, в угол зрения попал жабоид. Это он меня только что хлопал?

— Где Василиса? — долетел издалека мой ослабевший голос.

Жабоид не ответил. Он подошёл к электрическому рубильнику, потянул рычаг вниз. Гудение пошло по ниспадающей и заткнулось. Лампочка ожила, стало светлее.

— Где Василиса? — повторил я.

— А Василиса теперь в плену у врагов, — с ленинской интонацией произнёс жабоид, и добавил не без удовольствия. — Батенька.

Я едва приподнял палец, единственный орган, который у меня ещё шевелился, и сделал круговой жест:

— А как мы… как мы… она…

Я имел ввиду тот путь, каким мы попали в эту комнату, и, надеюсь, он меня понял. Он понял.

— Не получится. Я отключил переход.

Это прозвучало издевательски, и я изрыгнул:

— Будь ты проклят… встану… Убью!

Жабоид усмехнулся.

— Ага, убьёшь. А Василису, кто спасать будет? Ты что ли, боксёр-недоучка? Нет, батенька, отныне мы единая команда, и друг без друга… — он причмокнул, что могло означать только то, что я без него ничего сделать не смогу.

С его стороны это выглядело чересчур самонадеянно, и я пообещал себе, что как встану — точно убью. Но… немного полежав на полу и собрав мысли воедино, я согласился. Гномы, магические переходы, Verruculoso-viridis zhaboid — всё это было вне моей компетенции. Я попал в совершенно иной мир, до сего дня мне неведомый, и как он выглядит, чем напичкан, кто в нём главный, я только-только начинал познавать. Стало быть, без жабоида не обойтись. Во всяком случае, первое время.

Жабоид присел возле меня на корточки и поднёс к губам пузырёк с мутно-красной жидкостью. Кровь?

— Выпей.

Я снова помотал пальцем.

— Не буду.

— Пей!

Голос его напрягся и звякнул оборванной струной.

— Не хватало мне ещё нянчиться с тобой весь уповод[3]. Пей, говорю!

Я отхлебнул. Жабоид удовлетворённо хмыкнул, а я ощутил жжение в желудке. Что-то забурлило, забеспокоилось, заворчало. В голове мелькнула ошалелая мысль: опоил-таки сволочь! Проклятый жабоид!.. Однако вслед за беспокойством пришло успокоение. Я вдруг почувствовал ноги — встал; почувствовал руки — поднял. В голове прояснилось и сил как будто прибавилось. Если дадите мне рычаг и точку опоры, я переверну Землю.

— Что это было?

— Таблетка аспирина.

— Красного цвета?

— Красная таблетка аспирина. Тебя что-то не устраивает? Чувствуешь себя плохо?

— Хорошо.

— Ну и радуйся, — он подошёл к железному ящику, вынул из него зимнее пальто, шапку. — А вообще, Игнатушка…

— Игнатиус.

— Неважно. Пришло время подвести итоги и распределить обязанности. Если ты действительно желаешь спасти Василису…

— Желаю!

— …ты должен запомнить два непреложных правила. Первое: младший подчиняется старшему беспрекословно, и все его приказания выполняет точно и в срок. Второе: старший в нашей команде — я. Согласен?

Условия, исходя из текущей ситуации, были вполне разумные, и я кивнул.

— Допустим.

— Без «допустим»! Или да, или нет, — надевая пальто, потребовал жабоид. — Главный принцип победы заключается в единоначалии. Если ты с этим не согласен, то сразу можешь возвращаться в свою квартирку и продолжать сохнуть по бывшей жене.

В пальто жабоид снова стал похож на почтальона, причём на почтальона самой низшей категории, и подчинятся ему мне вовсе не хотелось. Только вслушайтесь в эти слова: подчиняться подвиду лешего с зелёной кожей и бородавками, похожего на почтальона низшей категории. Бред. Но другого варианта у меня не было, а решить задачу по спасению Василисы в одиночку я не мог. Пока не мог.

— Ладно, пусть будет без «допустим».

— Вот и славно.

Жабоид снова начал рыться в ящике. Делал он это с деловито-задумчивым видом, наверное, искал вещи, способные помочь нам в предстоящих делах. Сначала он вытащил старенькое полотенце, понюхал его, сунул обратно. Затем вытащил котелок, дырявые тапочки, шапку для купания, компас. Ни один из предметов, которые он доставал, его не устроил. Наконец ему надоело дышать древней пылью, и он начал ходить кругами по комнате, заложив руки за спину.

Я следил за ним с огромным интересом, ибо очень интересно следить за формой жизни, о существовании которой до сегодняшнего дня не имел никакого понятия. Жаль, что я не биолог, а то Нобелевская премия по физиологии и медицине была бы моей. Так и представляю себе Стокгольмский концертный зал, море людей, цветы, овации. Дебелый дядечка в смокинге объявляет: «За открытие нового биологического вида Verruculoso-viridis zhaboid награждается миллионом долларов Круглов Игнатиус Лаврентьевич!». Господи! — я едва не упал на колени — благодарю тебя за сей щедрый подарок! Верую и уповаю на тебя, аки на единственную надежду благополучного пребывания моего на бренной земле этой…

— Ты о чём размечтался? — разглядывая меня с подозрением, спросил жабоид.

— Да так, — вздохнул я, — о науке.

— Какая ещё наука? Закатай левый рукав.

— Зачем?

— Закатай.

Я закатал, и он нацепил мне с внутренней стороны предплечья смарт-браслет. Но это точно был не смарт-браслет, ибо таких тонких и гибких гаджетов учёные ещё не придумали. Он скорее походил на тонкую полупрозрачную плёнку, скотч, но представляющий собой некое подобие экрана. Жабоид придавил его к моей руке, и я сначала почувствовал холод, а потом резкая боль вдруг осушила руку и я вскрикнул:

— Ты чего? Больно!

— Сейчас пройдёт, потерпи. Пару дней будет чесаться, потом адаптируешься.

Боль действительно прошла, и появился лёгкий зуд. Ну, это не страшно, потерпим.

— Что это?

— Считай его своим личным девелопером. Проведи над экраном ладонью, увидешь параметры.

— Параметры? Это как в игре что ли?

— Почти.

Любопытно. Я провёл рукой над экраном, и он засветился бледновато-жёлтым цветом. По экрану снизу вверх поползли слова:


Персональные параметры.

Имя: Игнатиус Лаврентьевич Круглов.

Возраст: тридцать один год.

Статус: новик.

Специализация: не установлено.

Направление: без направления.

Доп. направление: без доп. направления.

Урон: базовый.

Репутация: 0.

Магические способности: 0.

Мудрость: 0.

Меткость: 0.

Ловкость: 0.

Выносливость: 0.

Дипломатия: 0.

Очарование: 0.


Сплошные нули. Но всё равно прикольно. Я не вот какой любитель компьютерных игр и прочего интерфейса, но кое-что понимаю. С каждым моим действием параметры начнут расти, я буду становится сильнее, умнее и способнее, и если верить списку параметров — очаровательнее.

— У тебя тоже такая штука есть?

Жабоид закатал рукав и показал мне свой девелопер.

— Ноу-хау, шагаем в ногу со временем. В некоторых житейских моментах неплохо помогает. Молодёжь от этого тащится.

— А здесь только параметры или ещё что есть?

— Всё есть: пульс, давление и прочая приблуда. Даже музыка. Короче, со временем разберёшься. Иди за мной.

— Куда?

— Путать следы, готовиться к будущим боям. В этой каморке мы с тобой ничего не высидим.

И жабоид повёл меня длинным коридором, по стенам которого тянулись всё те же коммуникации, а под потолком болтались лампочки. Коридор периодически петлял, в стенах появлялись боковые тоннели, двери, но мы проходили мимо. Воздух отдавал затхлостью, на полу валялись бутылки, консервные банки, грязное тряпьё. По этим останкам я предположил, что место это зря не пустует, и время от времени его кто-то посещает, бомжи или горемыки вроде нас. Может быть даже гномы.

— А кто эти гномы? — спросил я.

— Наёмники, — не оборачиваясь, ответил жабоид. — Одни из лучших бойцов в Миру. Пронырливые, как бесы. Продают свои кувалды каждому, кто хорошо заплатит.

— Не думал, что гномы такие воинственные. В сказках они всегда выглядят добрыми.

— О чём ты, какие сказки? Если ты до сих пор не понял, объясняю: мы в реальности. Здесь нет добрых, нет злых. Здесь всё на грани. Чуть влево, чуть вправо — и ты уже по другую сторону. Вчерашние друзья стали недругами, вчерашние недруги стали смертельными врагами. Ау, Игнатушка, добро пожаловать в настоящую жизнь.

— А сейчас мы по какую сторону?

— Сейчас мы на своей стороне.

— Так можно?

— Так нужно.

Жабоид подвёл меня к очередной двери и толкнул её. В глаза ударил свет, потянуло морозной свежестью. Мы выбрались на улицу — заваленный снегом тротуар, прохожие. По дороге, мигая жёлтой весёлкой, проехал грейдер. Мы повернули вслед за ним и по натоптанной дорожке прошли к ближайшей автобусной остановке.

Ветер больше не дул, видимо, сила его иссякла, зато резко подморозило. Градусов двадцать, наверное. Выходя из дома, я надел куртку, а теперь думал, что надо было надеть дублёнку.

Подъехал автобус, открыл двери. Жабоид подтолкнул меня ко входу, и я торопливо зашёл в салон. Пассажиров было немного. Мы встали возле окна, к нам тут же подскочил кондуктор в форменной кепке и с глазами профессионального нищего; так и кажется, что сейчас затянет: пода-а-айте профессиональному коту Базилио и профессиональной лисе Алисе!

— У тебя карточка или проездной? — спросил жабоид.

Я выскреб из кармана кучу мелочи.

— У меня это.

— За двоих хватит?

Я прикинул монетки на вес, потом пересчитал, передвигая пальцем. Да, за двоих хватало. Я протянул горсть кондуктору, и нищего сменил бухгалтер.

— У меня с деньгами сейчас очень сложно, — сказал я, когда кондуктор отошёл. — Жена, понимаешь… сняла все деньги с карточки, а работы нет, так что надо поосторожней с расходами.

— Вот поэтому нам нужно найти Конька Горбунка, — выдал жабоид.

— Кого?

— На нём мы сможем передвигаться бесплатно и намного быстрее, — игнорируя мой вопрос, продолжил жабоид. — А так как передвигаться нам придётся много, то это самый лучший вид транспорта в нашем положении. Конечно, я бы предпочёл Змея Горыныча, но с ним мы точно не договоримся. Так что Конёк Горбунок — самый подходящий вариант.

Мне захотелось рассмеяться так же, как и утром в ангаре, но не потому что жабоид говорил о сказочной лошади, как о реально существующей — после падающих на мою голову гномов я был готов поверить во что угодно — а потому что представить себе не мог, как мы вдвоём поместимся на Коньке-Горбунке. Разве что санки к нему приделаем. Я так и сказал жабоиду.

— Какой ещё Конёк Горбунок? Ты его вообще видел? Горбатое пони! Мы к чему там седалища свои прислоним?

— Не спеши судить по внешнему виду, — наставнически произнёс жабоид. — Поверь мне, милый мой Игнатиус, не все пони — лошади, и не все лошади — пони.

Я не понял его каламбура, но спорить не стал. В конце концов, жабоид наверняка знает то, что мне ещё предстояло узнать, и вступать с ним в дискуссию сейчас не имело смысла, поэтому я спросил так:

— Ну, и где мы будем его искать?

— А вот над этим придётся поразмыслить.

Он отвернулся к окну — неуклюжий маленький леший с наивной мордашкой и сам весь такой премиленький… Если я когда-нибудь решу завести домашнее животное, то заведу лешего. В этом пока неизвестном мне мире наверняка есть что-то вроде птичьего рынка, где торгуют гномами, домовыми и вот такими лесными крохами. Я буду кормить его, воспитывать, выводить гулять. А Василиса, вернувшись с работы, сядет на диван к телевизору, леший запрыгнет к ней на колени, будет тереться и мурлыкать…

Мне снова представилась Василиса — такая, как я увидел её в конторке в свете настольной лампы: тёмные волосы забраны на затылке в хвост, очки на кончике носа, изящный локоток. Образ более чем обобщённый, но настолько яркий, что никак не хотел выходить из головы. Я влюбился в эту девчонку. Я, сильный тридцатилетний мужик, от которого только что ушла жена и который по всем канонам жизни должен копошиться в себе, выискивая причины своей несостоятельности… Я влюбился. Я совсем не знал её, да что там не знал — я видел-то её всего несколько минут, но теперь мне хотелось сочинять стихи, и вместо того, чтобы сокрушаться о жене, как делал это весь последний месяц, я пытаюсь найти рифму к слову «Василисушка»…

— Ку-ку, Игнатиус! — жабоид щёлкнул пальцами перед моими глазами. — Очнись, выходим.

Выйдя из автобуса, я огляделся. Куда привёл меня этот будущий домашний питомец? Город свой я знаю хорошо, он не такой большой, как Москва, и не такой маленький, как Урюпинск. В нём есть театры, торговые центры и даже метро. А ещё он стоит в месте слияния двух великих русских рек, что придаёт ему статус сакрального. Здесь столько всяких исторических соблазнов, что удивляться появлению всевозможных жабоидов не приходиться. Поэтому я и не удивился, когда Василиса познакомила меня со своим ручным лешим, а тот в свою очередь позеленел и покрылся бородавками.

Ну да это всё лирика. Улица, где мы оказались, в простонародье называлась Покровка. Она пересекала исторический центр города и была застроена старинными домами. Автомобили по ней не ездили, поэтому понятие «тротуар» для неё не существовало. Первые этажи домов представляли собой единую линию магазинчиков, кафешек и бутиков. Иногда между ними затёсывался какой-нибудь салон сотовой связи или спиритических сеансов, и вот перед одним из таких салонов мы и остановились. На вывеске над дверью красовалась изящная надпись в стиле русского ампира: «Баба Яга может!».

— Баба Яга? — усмехнулся я.

Жабоид пропустил мою усмешку мимо ушей, и стал объяснять принцип знакомства с хозяйкой салона.

— Смотри и запоминай: заходим спокойно, с улыбками, при встрече — поклон. Бабка злая, грубить ей не вздумай. Ты для неё никто, а я — продукт диетического питания, поэтому ведём себя крайне уважительно, поводов для агрессии не даём. Иначе тебя превратят в жабу, а меня…

— А без повода она не может?

— Может. Но не здесь.

— Господи, если мы ей заранее не нравимся, так может и не ходить туда? Найдём кого-то другого, более покладистого.

— Кстати! Не вздумай при ней поминать имя Господа всуе. Тогда точно кранты. Понял?

Мне по-прежнему всё происходящее казалось смешным, но жабоид нервничал неподдельно: левый глаз дёргался, а по виску, не смотря на морозец, скатилась капля пота — и это доказывало, что встреча предстояла не из лёгких. Я мотнул головой:

— Понял.

— Заходим.

Жабоид свершил знак, очень похожий на крестное знамение, взялся за рукоять двери и потянул её на себя.

Дверь открылась.

(обратно)

Глава третья, частично раскрывающая сущность пожилых женщин

Внутри нас встретили по-доброму. Миловидная девица в славянской форме одежды привстала над стойкой ресепшен и поклонилась.

— О, Дмитрий Анатольевич! Проходите, прошу вас.

Я покосился на жабоида.

— Ты Дмитрий Анатольевич?

— А что тебя удивляет? В жизни я обычный человек, как все — Дмитрий Анатольевич Жабин. Имеешь что-то против?

— Нисколько, просто я уже привык к зеленокожему бородавчатому жабоиду, и другое имя вряд ли смогу воспринимать.

Дмитрий Анатольевич отмахнулся.

— Я тоже уже привык.

Девица выбралась из-за стойки, подошла к нам и снова поклонилась. Я поклонился в ответ, но жабоид дёрнул меня за рукав и прошипел:

— Ей кланяться не надо. Не по статусу.

Девица продолжила перед нами рассыпаться.

— Вы к хозяйке? О, у неё сейчас как раз никого нет. А если б кто и был, так она бы от него отделалась. Вы же знаете, Дмитрий Анатольевич, как вас здесь. Присядьте пока на диванчик, а я сообщу хозяйке о вашем приходе, — и упорхнула за тяжёлую портьеру, скрывающую вход в соседнее помещение.

— Любят и ждут! — повторил я слова девицы, присаживаясь на диван. — А ты боялся.

— Я даже знаю, с каким соусом они меня любят, — ответил жабоид. — Ты особо не доверяй этим улыбочкам. Знаешь, какие там зубы кроются?

Судя по девчушке, зубы там могли быть перламутровые, а за ними язычок шаловливый. Я представил, на что она им способна — и мне стало жарко; я снял шапку, расстегнул куртку. От примятых волос поднялся пар.

Из-под дивана выбралась кошка — вся чёрная, только глаза холодные. Она вальяжно прошествовала к стойке, задрав хвост кверху, и вдруг обернулась на полушаге. Глаза её вспыхнули, и, клянусь, она мгновенно прочла все мои грязные мысли. Мордочка её презрительно исказилась, а мне стало настолько стыдно, что я покраснел.

Портьера отодвинулась, и в приёмную вернулась девица.

— Проходите, — улыбнулась она. — Хозяйка очень ждёт вас.

За порогом нас встретил узкий коридор, задрапированный по стенам и потолку тёмно-бордовым бархатом. Словно гроб изнутри. Где-то на уровне плинтуса тянулась цепь мутных светильников, которые в купе с запахом ладана и, кажется, можжевельника, создавали угрюмую обстановку опасно-магического места. Плюс к тому, россказни проклятого жабоида о бабе Яге добрались-таки до воображения и нагнали на него страху. Может, вернуться, пока ещё не поздно, пока ещё есть шанс на возвращение? Но жабоид вдруг схватил меня за руку, и сжал так, что не вырваться. Аж больно стало! Однако это не была попытка удержать меня, это была попытка удержаться самому.

Открылась вторая дверь, и мы оказались в комнатке ничуть не светлее коридора. По центру стоял круглый стол, на столе шар, внутри шара светилось изумрудным светом нечто непонятное. За столом сидела старуха. На голове чёрная бандана, только повязанная узлом вперёд, по бокам седые спутанные пряди. Нос длинный крючковатый, зубы жёлтые со щербинкой, кожа морщинистая. Бр-р-р-р… Ужас. Один в один как в сказках написано. Прав жабоид, с такой старушкой лучше не ссориться. Мы одновременно поклонились в пояс и застыли изваяниями, ожидая, что бабушка скажет.

А бабушка провела ладонью по лицу и мгновенно преобразилась в женщину лет… Я не смог определить возраст, может быть, сорок, может быть, пятьдесят. Да и неважно сколько, главное… Тонкие благородные черты, тёмно-рыжие волосы, глаза с задумчивым прищуром. Женщина-вамп! От такого перевоплощения я малость присел и открыл рот.

— Прошу прощения за рабочий вид, — бабушка, или теперь уже женщина, кивнула в ответ на наш поклон, — но людины естественному образу не доверяют, приходится оборачиваться старухой. Зарабатывать как-то надо. Ну а вы, родимые, по какому делу ко мне? — и будто только сейчас узнала жабоида. — А, Дмитрий Анатольевич, душенька мой. Давно не виделись. Что мимо ходил? Что не заглядывал?

— Давно, Ядвига Златозаровна, ох, давно, — подобострастно улыбаясь, заюлил жабоид. — Всё как-то времени не доставало, знаете ли. То, сё. А нынче вот нашлось, и первым делом к вам.

Ядвига Златозаровна выпрямилась и начала отбивать по столу лакированными коготками марш советских танкистов. Получалось у неё неплохо, я даже стал подтоптывать в унисон и подпел мысленно: «Броня крепка, и танки наши быстры, и наши люди мужества полны…».

— Врёшь ты всё, Димка, — вздохнула женщина. — Как был мелким врунишкой, так им и остался. Постыдился бы хоть для разнообразия. Поди, прижгло одно место, вот и засуетился, — и перевела взгляд на меня.

Я перестал подтоптывать, и отвесил ей низкий поклон, а потом ещё раз, на всякий случай.

— А чего это друг у тебя беспрестанно кланяется? Больной?

— Нет, что вы. Уважает вас очень.

— Вот как? — и уже мне. — Имя у тебя, милок, есть?

— Игнатиус, — представился я.

— Игнатиус, — повторила она задумчиво. — Редкое имя. Весьма… Скажи, а Игнатий Лопес де Лойола тебе кем доводится?

— Кто это?

— Стало быть, никем. Ладно, а злыдню с собой зачем таскаешь?

Я кивнул на жабоида.

— Вы о нём?

Женщина сделала пасс рукой, и у меня в кармане что-то зашевелилось и полезло наружу. Я увидел противную серую мордочку. Рогатую.

— Чёрт! — брезгливо выругался я.

— Злыдня, — поправила женщина, и засюсюкала. — Иди ко мне мой хороший, я тебя покормлю.

Чертёныш радостно заворковал и потянулся к ней мохнатыми лапками. Я едва не взвыл: Гос-с-с… в смысле, прости меня грешного! И это мохнатое чудо всё время сидело у меня в кармане? Я посмотрел на Дмитрия Анатольевича, ты что ли, паразит зелёный, мне его подсунул? Тот пожал плечами, дескать, я и сам не знал.

Ядвига Златозаровна взяла чертёныша в руки, почесала пальчиком горлышко, тот закатил глазки, замурлыкал, а она проговорила довольным голосом:

— Молодец, Дмитрий Анатольевич, порадовал женщину. Хвалю. Давно я такую злыдню заполучить мечтала. Теперь говори, чего просишь.

Жабоид облизнул губы.

— Видите ли, Ядвига Златозаровна… Василису похитили.

Женщина с размаху ударила ладонью по столу. Шар подскочил, чертёныш испуганно взвизгнул и заплакал.

— Предупреждала же её, а? — женщина резко встала, прошлась в раздражении по комнате и вернулась к столу. — Предупреждала: допрыгаешься! Нет, по-своему всё, — и к жабоиду. — А ты, бес зелёный, куда смотрел? Ты для чего возле неё тёрся?

Жабоид рухнул на колени и молитвенно сложил руки.

— Ядвига Златозаровна, Великим Бояном клянусь, нет в том моей вины! Уж как я Василисушке свет Константиновне говорил, что не стоит так далеко заходить! Но вы же знаете, как с ней спорить. Не послушала, и вот, разбудила лихо.

Женщина смотрела на Дмитрия Анатольевича голодной гадюкой, и в какой-то момент мне начало казаться, что самые худшие его опасения сейчас оправдаются: меня превратят в жабу, а его приготовят с укропом и подливой из чесночного соуса. Интересно, мне как жабе дадут его попробовать?

К счастью, баба Яга сдержалась. Взгляд её успокоился, она села на стул, поцеловала чертёныша и сказала уже без прежнего напора:

— Это ваши проблемы, меня они не касаются. Я говорила Василисе — не лезь, по рукам получишь, она не послушала. Теперь пускай расплачивается.

— Да мы, — жабоид подполз к столу на коленях, — мы и не хотим втягивать вас в эту беду. Прекрасная наша, добрая. Всё понимаем, всё знаем. Нам бы только совет, иного не просим.

Голос его походил на скулёж облажавшегося пса; по шее он получил, теперь выпрашивал косточку.

— Совета? Ну, и какого совета ты хочешь?

— Видите ли, Ядвига Златозаровна…

— Да встань ты, противно смотреть на тебя такого.

Жабоид встал, но спины до конца не разогнул.

— Видите ли, Ядвига Златозаровна, уважаемая и самая лучшая. Лаборатория наша разрушена, все артефакты и раритеты либо захвачены, либо разбежались. А спасать Василису Константиновну как-то надо…

— Спасать? Что ты мелешь? О себе печёшься, жабоид проклятый. А вот он, — она посмотрела на меня, и в глазах её засветилось понимание, — он не просто здесь отирается. Влюбился в неё, да?

Я сглотнул. Вопрос заставил меня стушеваться. Не то что бы я скрывал свои чувства или стеснялся их, вовсе нет, но ввиду последних событий я уж и не знал, что для меня лучше, сознаться или затаиться.

— Ну, в принципе… знаете ли… а вообще… если вы позволите… то я… как бы это…

— Влюбился, — усмехнулась Ядвига Златозаровна и резюмировала. — Тебе верю. Ты до конца за неё пойдёшь. А этого, — она ткнула в жабоида, — берегись. Тот ещё подлец. Юлой прокрутиться, а выгоду свою заполучит. Ну так чего просите?

— Конька Горбунка! — выпалил жабоид.

— Ох! — Ядвига Златозаровна подалась вперёд. — А что не Змея Горыныча? Он сейчас как раз без дела мается.

— Не осилим мы его, — вздохнул Дмитрий Анатольевич. — Не потянем. Я не смогу, не обучен, а Игнатиус новичок совсем. Не справимся.

— А с Горбунком справитесь? А может вам Сивку-Бурку, братца его родного? — в тоне её прозвучало ехидство.

— Ядвига Златозаровна, ну что вы, — жабоид премиленько улыбнулся. — Что вы, солнечная наша. Мы же знаем, у кого он в стойле стоит, не посмеем.

— Сюда заявиться посмел.

— Это исключительно ради дружбы и огромного уважения. Люблю я вас, мамой второй считаю.

— Юла! — женщина наградила Дмитрия Анатольевича таким взглядом, как будто проткнуть хотела. — Ох, юла. Ладно, Горбунка так Горбунка. Слушай: точно не ведаю, но сорока на хвосте принесла, что нынче он возле Песочной ямы пасётся. Кто там живёт, знаешь сам. А моей помощи больше не жди.

Жабоид поскучнел. Он явно надеялся на что-то более доступное, может быть даже думал, что Ядвига Златозаровна выведет Горбунка ему пред светлы очи. Не вывела.

— И на том спасибо. Век вашей доброты не забуду.

— Да уж постарайся, — кивнула женщина, и вновь обратилась ко мне. — А ты, богатырь, подойди сюда. Одарить тебя хочу.

Как она меня — богатырь. Я, конечно, не хиляк какой, и боксом занимался, но богатырь — это чересчур. Хотя приятно.

В комнату вбежала девица с ресепшен и подала хозяйке свёрток. По доступным очертаниям я посмел предположить, что это дубинка сантиметров тридцать-сорок длиной и весом килограмма полтора. Такой если по лбу кого приветить, так сразу тхе енд гейм овер.

Но я ошибся. Ядвига Златозаровна развернула свёрток, и взгляду моему предстал обрез. Я прищурился. Старенький, двуствольный, с пистолетной рукоятью, похож на лупару[4].

— Возьми, — молвила колдунья. — Меч слишком громоздким будет, да и устарел уже. А это всяко лучше. Владей.

Я принял дробовик на ладони: совсем не тяжёлый и такой… Ощущение, что мы с ним из одного роддома вышли. Понять бы только на что он мне нужен. Стрелок я никудышный, разве что на коротких дистанциях, хотя в этом случае в самый раз подойдёт, гномов буду мочить. Я прижал его к груди и поклонился.

— Благодарю вас, Ядвига Златозаровна. Не знаю, смогу ли отплатить вам когда-либо за добро такое.

— Сможешь. И отплатишь. А теперь ступай. Оба ступайте. Алёнушка, проводи гостей.

Девица открыла дверь, и мы по коридору вернулись в приёмную.

— Выбрались… — с жабоида катился пот. Он похлопал себя по карманам, достал носовой платок, утёрся. — Живы, и ладно, — пробормотал он в ответ на собственные мысли. — А ты, Игнатиус, как?

Я был в приподнятом настроении. Меня назвали богатырём, подарили дробовик и почти что по щеке потрепали. И кто? Сама баба Яга! Кому расскажешь, сразу психушку вызовут.

Девелопер зачесался.


Получен предмет.

Наименование: не определён.

Статус: не определён.

Вид: огнестрельное оружие.

Подвид: боевое оружие.

Форма: устойчивая.

Тип: обрез двуствольного охотничьего ружья с горизонтальным расположением стволов.

Калибр: переменчивый, 8 — 16.

Дальность стрельбы: 15 шагов.

Убойная сила: рассчётная, 80 грамм на 950 м/с.


Я усмехнулся, такая убойная сила у обычного обреза в принципе невозможна, девелопер здесь что-то мудрит.

— Куда теперь? — спросил я, когда мы вышли на улицу.

На улице царил вечер. Горели фонари, сияли лампочки в окнах. В витринах магазинов подмигивали разноцветьем новогодние гирлянды — примета не так давно закончившихся праздников. В морозном воздухе поскрипывал снег под чужими шагами, играли мелодии телефонных звонков. Где-то совсем рядом открылась дверь кафе, и на волю вырвались слова популярной некогда песенки:

Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам.
Белой шкурою медвежьей брошу их к твоим ногам.
По хрустящему морозу поспешим на край земли
И среди сугробов дымных затеряемся…
Дверь закрылась, и снова только скрип снега под чужими шагами и телефонные трели.

— Едем к тебе, — сказал жабоид.

— Ко мне? — удивился я. — А гномы нас у подъезда не ждут?

— Сомневаюсь. Их целью была Василиса, а мы всего лишь сопутствующее неудобство. Пока мы не начнём проявлять себя и путаться под ногами, никто за нами охотиться не станет.

Что ж, логика в этом была, и я внёс некоторое уточнение:

— Хорошо, только не едем, а идём. Деньги у меня закончились.


Возле подъезда нас действительно никто не ждал. Время подходило часам к одиннадцати, народ с улицы давно разбежался по тёплым квартирам, и никаких посторонних движений я, как не вглядывался в расцвеченную снегом темноту, не заметил. И в самом деле, на кой ляд мы сдались этим гномам, была бы печаль из-за двоих неудачников мёрзнуть на таком страшном холоде.

Мы вошли в подъезд. Слева узкая лесенка вела вниз в дворницкую. Из-под хлипкой двери сочилась жёлтая полоса света, Фархунд ждал меня на чай. Я так и представил, как он засыпает заварку в чайник, укутывает его полотенцем, а потом накрывает подушкой, чтоб не единая крупинка тепла не пропала понапрасну. Увы, сегодня он меня не дождётся, и уж не знаю, дождётся ли когда-нибудь в ближайшем будущем.

Квартира встретила нас гнетущей тишиной. Раньше она всегда была наполнена звуками: лёгкое жужжание системного блока, болтовня телевизора, шелест мягких тапочек по ламинату. Но после ухода Ольги вся надобность в звуках исчезла, и теперь квартира жила пустой и тихой жизнью, потихонечку превращаясь в монастырскую келью.

Жабоид, едва вошёл, поменял всё кардинально. Он сразу направился на кухню и принялся хлопать дверками холодильника и кухонных ящиков. Потом долго гремел посудой, уронил что-то, выругался, снова уронил. Я прошёл в комнату, лёг, не раздеваясь, на диван. Попробовал дотянуться до телевизионного пульта, не дотянулся и зевнул. Спать… Может Василисушка приснится, расскажет, где её прячут, как обращаются. Если хоть пальцем её тронут, хоть слезинка из её глаз выкатится, я приду и всех покалечу…

Над ухом заиграла противная мелодия по типу: дом-ти-ли-дом-тили-дом-дом-дом. Фу, какая безвкусица. Откуда это взялось?

— Девелопер, — выглянул из кухни Дмитрий Анатольевич. — Посмотри, чего там пришло.

Опаньки, а я и забыл про него. Я быстро закатал рукав и приник глазами к экрану.


Изменение базовых параметров.

Здоровье: 0 + 1, конечный показатель равен 1.

Выносливость: 0 + 1 = 1.

Рукопашный бой: 0 + 1 = 1.

Дипломатия: 0 + 1 = 1.


Не совсем понятно, за что я всё это получил, но приятно. Расту. Знать бы ещё, что мне это даёт.

— Что значит «здоровье ноль плюс один»?

Жабоид задумался на мгновенье.

— Ну, скажем, теперь ты зимой без шапки можешь ходить. Иногда.

— Зачем?

— Не зачем. Это я в качестве примера привёл. Организм у тебя стал более устойчив к болезням и ранам. Уши, конечно, отмёрзнут, но менингитом, может быть, не заболеешь.

— Понятно. А у тебя сколько добавочных единиц?

— Совать свой нос в чужие параметры — дурной тон. Ужинать иди.

Ладно, с остальным потом разберусь, а пока и в самом деле следует перекусить. Я прошёл на кухню. На столе стояла сковорода с яичницей, хлеб, масло, на плите пыхтел чайник. Я взял вилку, поддел кусочек яичницы, съел.

— А ничего, вкусно. Готовить ты умеешь.

— Поживёшь с Василисой…

Я потянулся за ножом.

— Э-э-э, — жабоид затряс пальцем, — я хотел сказать, что мы часто ездили в командировки в глухие деревни, приходилось жить в различных избушках, а из Василисы повар никакой… Великий Боян, я только это имел ввиду!

Я взял нож, стал намазывать масло на хлеб.

— Я так и подумал. Ты чего нервничаешь? Кушай.

С яичницей мы справились минуты за три. После этого жабоид разлил кипяток по чашкам, бросил в них чайные пакетики.

— Дмитрий Анатольевич, а про какого Игнатия Лойолу Ядвига Златозаровна спрашивала?

— Ерунда, забудь, — отмахнулся жабоид.

— Я настаиваю.

Мне действительно было интересно. Судя по имени, это был какой-то не русский дворянин, и если я вдруг прихожусь ему родственником, то можно будет как минимум хвастать своим дворянскими происхождением.

— Никем он тебе не приходится, — пробурчал жабоид, — имя просто схоже. Слышал про орден иезуитов?

— Проходили что-то в школе. Или не в школе. Читал где-то.

— Он его основатель. Великий, так сказать, Инквизитор. Как наш Боян. Только наш хороший, а этот плохой.

Я надкусил бутерброд. Сыру бы ещё сверху и лучку зелёного. Да чего стесняться, можно и колбасы.

— А Песочная яма где? — спросил я.

— Недалеко, три остановки на электричке.

— Предупреждаю, денег у меня нет, — напомнил я.

Жабоида это не смутило.

— Утро вечера мудренее. Решим проблему, не ссы.

(обратно)

Глава четвёртая, в которой я начинаю познавать Мир

Утром я спустился на этаж ниже и постучал в обшитую дерматином дверь. Открыл мужик. Мятая морда, мешки под глазами, на голой груди наколка: плохо читаемый портрет лысого дядьки. Воняло от мужика, как от мусорного бака, а уж запахи, исходящие изнутри, я вообще определить не возьмусь.

— Толик, патроны есть? — спросил я и показал бутылку водки.

Толик поскрёб подбородок и кивнул:

— Заходи.

— Я здесь подожду.

Настаивать на приглашении Толик не стал, исчез в квартире и вскоре вернулся с целлофановым пакетом в руках.

— Во, — сунул он мне пакет в нос, — всё, что осталось. Двенадцатого калибру, магнум. Натурально картечь. Хошь на лося, хошь на кабаняру.

— Сколько здесь?

— Десятка два будет.

Я принёс патроны домой, достал обрез, осмотрел его более внимательно. Штука, несомненно, хорошая и нужная, иначе Ядвига Златозаровна его бы мне не подарила. Потрёпан временем, но крепкий, и бескурковый, что важно. На цевье вместо насечки — гравировка в виде лежащего оленя. Рукоять как будто специально под мою ладонь вырезана, и на ощупь шершавая. Единственный недостаток в том, что далеко такой обрез не бьёт, шагов на пятнадцать, но мне далеко и не надо, а на таком расстоянии противника просто разорвёт в клочья. И бронежилет не поможет. Тут главное возможность быстрой перезарядки. Ну да тренировка мать всех достижений.

Я вставил патроны в гнёзда. Оружие должно быть заряжено, иначе это не оружие, а бутафория. Надавил флажок, ствол преломился, патроны наполовину высунулись — эжектор сработал чётко, значит, пустые гильзы будет выбрасывать в лёгкую. Тоже плюс.

Снова затрезвонил девелопер. Какая ужасная мелодия, надо порыться в настройках и поменять её.


Дипломатия: 1 + 1 = 2.


Это мне за Толика прилетело? Надо будет к соседям слева сходить, попросить соли — они не жадные дадут, а ко мне ещё одна единица пришлёпает.

Хлопнула входная дверь, в комнату вошёл жабоид. Пока я ходил за патронами, он сбегал на улицу. Вернулся довольный, потряс передо мной кожаным бумажником.

— Вот!

— Что это?

— Деньги на проезд.

Он вынул пачку банкнот, развернул их веером. Сумма показалась значительной, во всяком случае, равной моей разовой поездке в командировку.

— Где взял?

— Где взял, там уже кончились.

— Своровал? — спросил я, и сам же подтвердил свою догадку. — Своровал.

— А если и своровал, то что? Скажешь, назад отнести? Не отнесу.

Он сунул деньги во внутренний карман, а бумажник небрежно швырнул в угол комнаты. Разбросался! Как будто у себя дома. Я промолчал, но взглядом по полкам пробежался, примечая, все ли вещи на своих местах. Впредь надо приглядывать за этим воришкой.

Мы позавтракали очередной яичницей, оделись и спустились на улицу. Возле подъезда шаркал лопатой Фархунд. Увидев меня он радостно воскликнул:

— Игнатиус-ака, друг мой! Зачем не пришёл вчера, я так ждал. Чай готовил. Сыр, хлеб готовил. Думал, говорить будем…

Из-за угла дома выскочили гномы, штук пять. Всё в том же зимнем камуфляже и в ботинках, как при вчерашней встрече, правда, без кувалд. Ни мы, ни они так скоро на новую встречу не рассчитывали, поэтому замерли в изумлении, а Фархунд продолжил тянуть свою мелодию:

— Друг мой, вечером заходи, снова ждать буду…

Я попятился; тут бы дожить сначала до вечера.

— Куда ты? Дӯсти азизи манн…[5]

— Некогда, некогда, — забормотал я. — Спешу, потом поговорим…

Мы с жабоидом развернулись на сто восемдесят градусов и дали стрекача. Гномы выкрикнули непонятный клич, что-то вроде «Ausweis!»[6] — и припустились за нами. Как хорошо, что я поддерживаю себя в физической форме: делаю зарядку каждую неделю, бегаю по утрам за автобусом — иначе начавшаяся вчера сказка сегодня бы завершилась. Мы рванули в узкие дворики, заставленные частным автотранспортом, всполошили мам с колясками, потом пролезли напрямую по сугробам через овраг. Собаки лаяли нам вслед, люди недоумённо оглядывались. Я тоже оглянулся. Гномы оказались не вот какими серьёзными бегунами, мы постепенно отрывались от них, но упорства им было не занимать. Они бежали сосредоточенно-напряжённые, и у меня мелькнула мысль, что если не воспользоваться вспомогательными средствами, они нас догонят.

Я попробовал окликнуть жабоида.

— Дмитрий… Дмитрий… сука… Анатольевич… Погоди!

Тот обгонял меня шагов на пятнадцать, и останавливаться или разговаривать со мной не собирался. А я начал чувствовать, что вены на висках сейчас лопнут, а сердце вылезет через рот.

Мы свернули в очередной дворик. Слева открылся широкий выход на проспект Космонавтов, справа у мусорных баков припарковалось такси. Водитель стоял возле машины, разговаривал по телефону, пинал смёрзшийся снежный ком. Жабоид подлетел к нему, выкрикнул хрипло:

— Вокзал, срочно, две цены…

Водитель выпятил нижнюю губу.

— Четыре цены!

Водитель нырнул за руль, я едва успел прыгнуть за жабоидом на заднее сиденье, и тут же приник лбом к заднему стеклу. Гномы выбегали из-за поворота, по-прежнему сосредоточенно-напряжённые, как будто солдаты на марш-броске.

— Быстрей-быстрей-быстрей! — взвыл жабоид.

Взревел двигатель, колёса пошли юзом, нас тряхнуло, и такси вылетело на проспект.

Гномы остановились. На лицах ни злости, ни удручённости — никаких эмоций, но полная уверенность, что если не поймали сейчас, поймают потом. И ведь поймают!

У меня возникло огромное желание стукнуть Дмитрия Анатольевича. Я схватил его за грудки и встряхнул.

— Ты же сказал, сволочь, что нам ничего не угрожает!

Жабоид не растерялся. Он уже успел отдышаться и прийти в чувства.

— Если дословно, то я сказал: «Сомневаюсь», что нельзя трактовать как утверждение. Поэтому твои обвинения совершенно несостоятельны. И отпусти меня. Ты не имеешь права применять физическую силу к старшему. Забыл уговор?

Да, уговор. Действительно… Желание стукнуть его у меня не пропало, и, ох, с каким удовольствием я бы воплотил это желание в жизнь! Но нарушать данное слово не в моих правилах, поэтому я отпустил жабоида и даже поправил смявшийся лацкан его пальто. А тот, вместо благодарности, начал меня упрекать:

— Ты чего в них из обреза не пальнул? Постеснялся что ли? Они бы сразу отстали.

— Да забыл я о нём. Из башки вылетело. А сам чего не стрелял?

— У меня ещё в ангаре патроны кончились.

— А купить никак?

— Купить? Ну ты совсем… Милый мой Игнатиус, мы не на Диком Западе, где в каждом магазинчике продают патроны для кольта сорок четвёртого калибра. Это Россия, здесь с боеприпасами, как с бананами — на осинках не растут.

— Эй, мужики, — покосился на нас таксист, — а вам на какой вокзал-то?

— А у нас вокзалов много? — вспыхнул я.

— Не, я чего, мне без разницы, — залепетал таксист. — За четыре цены я хоть во Владик. Я просто к тому, что можно ещё и на автовокзал, а он в другой стороне.

— На железнодорожный, — уточнил жабоид. — И давай шустрей, на электричку опаздываем.

Такси уверенно влилось в поток автомобилей, с каждой секундой увозя нас дальше от опасности, и я почувствовал, как спадает напряжение. Лёгкие работали во всю, я хватал воздух открытым ртом, не в силах надышаться, однако радость от встречи с гномами пошла на убыль. Сердце перестало колошматиться о рёбра, я снял шапку, обтёр лицо. Второй раз… второй раз за два дня… Если интенсивность наших встреч не изменится, то либо гномы нас завалят, либо я завалю жабоида. Этот зелёный прыщ обещал, что покуда мы не проявимся, никто на нас охотиться не станет. К сожалению, события показывали иное — на нас охотятся. Да ещё как охотятся! И если проклятый жабоид только посмеет пикнуть, что гномы возле моего дома появились случайно, я ей Богу его завалю.

Дмитрий Анатольевич, кстати, беззаботно поглядывал в окошечко и мурлыкал под нос попсовую песенку. Ему было до самой Марианской впадины на все мои мысли, на мои нервы и на мои намерения.


Выносливость: 1 + 1 = 2 — выдал девелопер новую подсказку.


Великий Боян, если я за каждую пробежку буду получать только по одной единице, гномы рано или поздно меня догонят. Сейчас у меня показатель плюс два, но чувствую я себя даже хуже, чем раньше.

Такси подъехало к вокзалу, жабоид расплатился, и мы поспешили раствориться в толпе пассажиров. Сухой голос диспетчера объявил о посадке на пригородный поезд. Я глянул на жабоида, он покачал головой: не наш. Подождём. Мы протолкались ко входу в пригородные кассы. День был не топовый, дачный сезон пока ещё не начался, но народу перед входом собралось порядком. В общей массе мы протиснулись внутрь кассового помещения и подошли к металлодетектору. Жабоид прошмыгнул незамеченным между стражами в бронежилетах, а мне пришлось идти под арку.

Металлодетектор отреагировал на меня ярым воплем, как будто я у него пирожок с капустой спёр. Двое стражей с сержантскими лычками тут же прижали меня к стене, третий с погонами прапорщика расстегнул дублёнку, обшарил руками, уставился на рукоять обреза. Попался! Да что ж ты будешь делать, опять забыл… Теперь пока разберутся, пока протокол, да ещё если за незаконное ношение привлекут — года через три освобожусь, не раньше. Прости, Василисушка, так получилось.

— А бутылку за пояс зачем сунул? — спросил прапорщик.

— Бутылку? — растерялся я.

— Ну вот же, — он вытянул дробовик, повертел в руках. — Да ещё и пустая.

— Так это, — я закашлялся. — Под воду. Пригодится.

Эх и глупость сморозил! Какая вода? Зима на дворе.

— Ладно, — прапорщик вернул мне дробовик, — иди.

Один из сержантов смерил металлодетектор досадливым взглядом.

— Слишком часто глючить стал.

— Лучше бы ручные выдали, — поддержал его второй.

Я спрятал обрез за пазуху, застегнул дублёнку. Вот это новость, похлеще забега с гномами — дробовик-то оказывается волшебный! В глазах обычных людей он оборачивается пустым предметом, и можно хоть на плече его таскать, всё равно никто ничего не поймёт. Ещё бы патроны у него не кончались, совсем было бы замечательно.

Едва не вприпрыжку я подскочил к жабоиду. Дмитрий Анатольевич уже купил билеты, и теперь стоял перед информационным экраном, изучая расписание поездов.

— Ты видел? — ткнул я его пальцем в бок. — Не, ну ты видел, а? Для него это просто бутылка! Я всё думал, в чём тут фишка, а оно вон как.

— И что такого?

— Как что? Чудо! Ты не понял что ли?

— Ха, чудо. Обычное заклятие скрытости. Такое даже я наложить сумею.

Равнодушие в его голосе несколько покоробило мою восторженность и заставило приспуститься с неба на грязный вокзальный пол, что в свою очередь подтолкнуло к размышлениям. Заклятие скрытности? Он сам так может? Руки вновь потянулись к лацканам его пальто.

— Что ж ты, тварь, не наложил это заклятие на нас, когда мы от гномов бегали?

За лацканы я его не схватил, удержался, но кто бы знал, какого труда мне это стоило.

— Успокойся, это элементарная магия, совсем не сложная, — хмыкнул жабоид. — Она только против людин работает. Гномы на неё не ведутся.

Я уже второй раз слышал про этих людин. Впервые о них упомянула Ядвига Златозаровна, когда сокрушалась по поводу своей основной работы. Теперь вот этот жабо-переросток решил извести меня загадками. Может сразу его стукнуть? Хотя нет, я же слово дал. Он же, мать его, старший! Но если дело и дальше так пойдёт, придётся устраивать революцию.

— Послушай, Дмитрий Анатольевич, — я начал закипать, — ты объясни по-человечески: гномы, людины, ведутся, не ведутся. Я знаю, тебе сложно, ты всего лишь гибрид лешего, но всё же постарайся. А то ведь, в душу тебя всеми способами, ничегошеньки не понятно.

— Ну что тут может быть непонятного? Они, — он провёл рукой по суетящимся вокруг пассажирам, — людины. Ты, — он ткнул в меня, — новик. То есть новичок, поминаешь?

— А ты кто?

— Я, — он расправил плечи, — обыватель.

Его ответы лишь добавили вопросов, и я в нетерпении начал потрясать кулаками.

— А теперь обо всём подробно. Иначе…

— Обязательно, но не здесь, — Дмитрий Анатольевич кивнул на информационное табло, по которому бежали слова и цифры. — Пора в путь, — и быстрым шагом направился к тоннельному переходу.

Я ринулся за ним, и в унисон моим шагам зашаркал девелопер.


Мудрость: 0 + 1 = 1.

Хоп-хей-ла-ла-лэй.


А мудрость мне за что пришла? Я вроде никаких загадок не разгадывал, а за металлодетектор не плюсовать — минусовать надо. И что значит хоп-хэй…


Сбой программного управления… Сбой программного управления… Пересчёт параметров….

Мудрость: 0–1 = -1.


Ну что, выпросил? Сминусовали тебя, милый мой Игнатиус, отныне ты глупее нуля.

Я попробовал представить, каково это — быть мудрым в минусе. Прочитал по памяти пару стихотворений, повторил таблицу умножения, вспомнил первый элемент периодической таблицы Менделеева. Вроде бы ничего не забыл. Наверное, минус один — это не так страшно, а вот когда минус сто… Даже представить стесняюсь, на кого я буду похож с такими показателями.

Надеюсь, этого не случится никогда, а если случится, то не скоро. Я прибавил шаг, догоняя жабоида, и прыгнул вслед за ним в электричку.

Разговор наш продолжился под стук колёс и однотонные картинки заснеженного леса за окном. Где-то угрозами, где-то несбыточными обещаниями я вытянул из жабоида краткий курс истории места, о котором раньше ничего не знал, но в котором теперь очутился. Место это называлось Мир, и был он един для всех. Являл он собой нечто загадочно-волшебное, и вход в него был строго заказан. Каждый человек, соприкоснувшийся с Миром, имел в нём определённый статус. В самом низу статусной цепочки находились те самые людины, с которых весь этот разговор и начался. Людины — это основа, они живут вокруг и рядом, и ничего о существовании Мира не подозревают, а леших и гномов считают выдумкой, но если бы людин не было, то и всё остальное не имело смысла. Вчера я тоже был простым людином, однако повестка, выписанная жабоидом, и столкновение с гномами перевели меня на один статус вверх — отныне я стал новиком.

По сути, новик это тот же людин, но с определёнными обязанностями. Людинам правила не писаны, они по ним не живут и за ошибки свои не отвечают, а новику может отвалится по полной, если он какой-нибудь закон нарушит. Законы эти разные, не всем понятные и не всегда адекватные. Жабоид не стал углубляться в эту тему, мне показалось, он и сам не вполне знаком с мировым законодательством, тем не менее, малейшее нарушение закона влечёт за собой наказание. Занимаются этим законники. Это особая прослойка существ в Мире, которая как бы стоит отдельно от статусников. Их задача заключается в том, чтобы следить за исполнением законов, но в то же время сами они никаким законам, кроме собственного Уложения, не подчиняются. Парадокс, однако.

Следующими по значению являются обыватели. Когда жабоид дошёл до этого момента, он снова выпрямился и расправил плечи, демонстрируя своё надо мной превосходство. Хотя зря он так выёживается. Обыватели — это, на мой взгляд, всего лишь опытные новики. Они знакомы с Миром чуточку лучше, и в силу тех или иных способностей владеют зачатками магии и прочими знаниями, которые мне пока недоступны. Конечно же, у них есть привилегии. Например, если обыватель обратится ко мне с вопросом, я, как более младший по статусу, должен сначала ему поклониться, а уж потом отвечать.

— А как стать обывателем? Экзамены надо сдавать или какое-то патентное бюро существует?

— О, это происходит само собой. Живёшь, живёшь — бах! — обыватель. Не волнуйся, девелопер сообщит.

— А как ты стал обывателем?

— По факту рождения.

— В смысле?

— Родился я таким. Моя мама — потомственная кикимора, и когда я появился на свет, то по факту своего рождения получил статус обывателя, — он подмигнул. — Или ты думаешь, лешими становятся? Нет, милый мой Игнатиус, лешим нужно родиться. И гномом, кстати, тоже, и русалочкой.

— А бабой Ягой?

— А вот это очень интересный вопрос.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что выше всех по статусу стоят миряне, те, на ком Мир держится. Ядвига Златозаровна как раз была мирянкой, элитой Мира. С затаённой завистью жабоид поведал, что вот она-то самая настоящая волшебница и даже преподаёт на факультете прикладной магии. Мирян очень мало, войти в их круг, всё равно что в спортлото выиграть — получается не у всех и только по блату. Как и обыватели, они бывают явленными, то есть добившимися статуса тем или иным способом, чаще мошенническим, и по рождению.

— Василиса мирянка? — тут же среагировал я.

— Именно, — кивнул жабоид.

— По рождению?

Этот вопрос я мог не задавать. Такая красавица в принципе обязана быть мирянкой по рождению. Белая кость, голубая кровь! Одного взгляда, да что взгляда — полувзгляда достаточно, чтобы понять, кто она есть на самом деле.

— А родители у неё кто? Змей Горыныч какой-нибудь?

— Змей Горыныч не мирянин, он артефакт. Такие как он, как Конёк Горбунок — это чистые сгустки магии, сконцентрированные в единой оболочке. Они способны перевоплощаться в предмет или животное, приносят удачу, наделяют знаниями и даже даруют вечную жизнь. Их создавали древние волшебники. Нынешние маги ничего подобного повторить не могут.

— А что за древние волшебники? И сколько всего этих артефактов? Простой человек вроде меня может ими пользоваться?

Вопросов у меня хватало на безбрежный океан и маленькую речку, хотелось узнать о Мире всё и сразу. Шутка ли! Если сначала ничего, кроме неведомой угрозы от гномов я не видел — и это вряд ли могло радовать — то теперь перед глазами раскрывался огромный мир Мира, полный волшебства и приключений. Разыгравшееся воображение орало в ухо, что отныне приключений хватит с лихвой и что забеги с гномами и пустые бутылки в руках полиции ещё не самое интересное. Ладони мои вспотели, я потёр их друг от друга, и потребовал от жабоида продолжения рассказа.

Но Дмитрий Анатольевич покачал пальцем.

— За один присест ты всю информацию не осилишь, мозг треснет.

Я попытался возразить, дескать, ещё вопрос, чей мозг крепче, но жабоид встал и направился в тамбур. Я побежал за ним. Электричка затормозила, двери открылись. Прямо перед моими глазами возникла белая табличка с чёрными буквами «ст. Киселиха».

— Приехали, — сказал жабоид, и первым сошёл на платформу.

Электричка умчалась, махнув на прощанье последним вагоном, а мы остались наслаждаться видом глухого железнодорожного посёлка в обрамлении зимнего леса. Вид, сразу скажу, обыкновенно-деревенский с лёгким отклонением в городскую сторону, на что намекали два огромных рекламных плаката в разных концах перрона. На одном красовался здоровенный джип с тонированными стёклами и серебристым кенгурятником, на другом улыбалась милая банковская служащая с одиннадцатью и девятью десятыми процентами годовых на раскрытой ладони. Мне так кажется, что, несмотря на обширность и художественную пестроту, оба плаката были здесь совершенно неуместны.

— Это и есть твоя Песочная яма?

— Это станция Киселиха, — кивнул на табличку жабоид. — А до Песочной ямы через лес километров восемь, — и посмотрел на меня. — Ну, потопали что ли?

— Потопали.

И мы потопали.

(обратно)

Глава пятая, в которой я продолжаю познавать Мир

— Так вот об артефактах, — заговорил жабоид, когда мы ступили на лесную дорожку и пошли вдоль бесконечной череды убелённых снегом елей. — Конёк Горбунок один из самых древнейших артефактов, созданный аж… Я даже затрудняюсь сказать, сколько лет тому назад это было.

— Тысячу, — осмелился предположить я.

— Если бы, — усмехнулся жабоид. — Но не будем гадать. По предположению некоторых учёных из НИИ магии и Мировых проблем, создал его не иначе как сам Великий Боян. Если ты ещё не в курсе, то Великий Боян — это самый могущественный волшебник и основатель Мира. Предание гласит, что был он волхвом при князе Богумире[7] и жене его княгине Славе[8]. Истинное его имя история не сохранила, а Боян, значит, певец и сказитель. Сила его была настолько велика, что мог он поспорить с Богами и остаться целым. В помощь себе он создал несколько могущественных артефактов, но что это были за артефакты и какова их реальная сила, до сих пор остаётся предметом учёных дискуссий. Однако доподлинно известно, что в подражании его искусству некоторые маги позволили себе сотворить подобие таких артефактов. Лично я, кстати, считаю, что Горбунок и его братишка Сивка Бурка как раз и есть подобия. А вот Змей Горыныч самое что ни на есть настоящее творение Бояна…

Навстречу нам вылетела волна грохота и лязга, и из-за деревьев показался бульдозер, ярко-красный и пыхтящий, словно сказочный дракон. Пришлось забираться по колено в сугроб, чтобы не попасть под его гусеницы. Когда он проезжал мимо, я мельком заглянул в кабину. За рычагами сидел подросток, мальчишка лет пятнадцати. Позади бульдозера тянулись гружёные смёрзшимся песком сани.

— Разъездились тут, — в раздражении плюнул жабоид, когда мы выбрались обратно на дорогу.

— Ну, и чего там дальше? — в нетерпении затеребил его я.

— Да чего там может быть дальше… Если взнуздаем Горбунка, считай, половина дела сделана, — он мечтательно закатил глаза. — Это такая, я тебе скажу брат Игнатиус, сила! И не важно, кто его создал — Боян или иной кто, но с этим артефактом нам сам Константин Константинович нестрашен.

— А как взнуздать будем?

— А так и будем. Ты, главное, не суетись. Приходим, разговариваем и по ходу событий решаем вопрос в положительную сторону. Тут основная проблема заключается в том, что Горбунка ещё найти надо, он просто так в руки не дастся. И вот что: про обрез не забывай. Чует моё сердце, без него не обойдётся.

— Опять гномы?

— Если бы, — скривился жабоид, и повторил тише и злее. — Если бы.

Оставшийся путь мы проделали молча. Я пытался разговорить жабоида, выспрашивая у него новые подробности о Мире, но тот лишь хмурил брови и отнекивался. Не до разговоров ему было. Единственное, что мне ещё удалось из него вытянуть, так это то, что по слухам великий маг и волшебник, учитель и волхв Боян до сих пор жив, и как прежде ходит между людьми, прячась от них под разными обличьями. Наступит день, когда он во второй раз явится Миру, и уж тогда каждому воздастся по заслугам его. И лягут неверующие костьми, а верующие сядут пировать с ним за один стол.

Но это всё вымыслы, сказки, а реальность заключалась в том, что мороз крепчал, а дорога с каждым пройденным километром становилась более непроходимой, как будто кто-то специально подкидывал нам под ноги ледяные глыбы и стряхивал на головы снег с еловых лап. Я чертыхался, а жабоид ёжился, втягивал голову в плечи и вздыхал.

Часа через два мы добрались до большого рукотворного оврага, въезд в который перекрывали две деревянные створки, имитирующие ворота. Чья-то не особо грамотная рука намалевала на них синей краской: «Писёчный кырьер». Так вот откуда взялась Песочная яма. Сразу за воротами стоял строительный вагончик, из трубы которого поднимался дымок. Я сунулся было к воротам, но жабоид придержал меня за рукав.

— Не спеши.

Он толкнул одну створку, шагнул вперёд. Из карьера выскочила свора облезлых шавок, и давай поливать нас гневным лаем. Некоторые подскочили совсем близко и вздумали ухватить жабоида за брючину. Дмитрий Анатольевич щёлкнул пальцами — я успел разглядеть проскочившую искру — и шавки с истошным воплем кинулись прочь. Только одна, похожая на болонку, спокойно отошла в сторону и продолжила простужено тявкать.

На шум из вагончика выглянул мужик.

— Чего опять надобно? Песку что ль? Так я давеча сказал, чтоб завтре приезжали, седни боле не дам!

Голос его походил на рокот того бульдозера, который встретился нам по дороге. Впрочем, и внешним видом мужик мало чем от него отличался — крупный, косматый и рыжий, на правом глазу чёрная повязка. Когда он высунулся, я ненароком подумал — медведь, и рука сама собой полезла за пазуху за обрезом.

— Что ж ты, Никодим Аристархович, гостей так недружелюбно встречаешь? — жабоид сделал ещё шаг вперёд и закачал головой. — Ай-я-яй. Собак, вон, натравил.

Мужик прищурился, присмотрелся к нам.

— Энто ты что ль там, жаба болотная, квакаешь? — прорычал он. — Вот уж нечаял снова рожу твою поганую лицезреть. Каким ветром тебя сызнова надуло?

В тоне Никодима Аристарховича радости не чувствовалось, из чего я сделал вывод, что Дмитрия Анатольевича он не любит.

— Да вот мимо шёл, в гости решил заглянуть. Чаем-то напоишь?

— Ты — мимо? Однако, новость. Кому скажу, смеяться будут.

— А кому тут рассказывать, Никодим Аристархович? Один ты в глуши своей сидишь, как пень замшелый.

— Что ж один-то? Вовсе не один. Почитай, кажной день людины за песком приезжают. А то бывает, лесовик в гости заглянет, аль кикимора какая с посёлку придёт. Их нынче в посёлку понабралось жуть сколько много. Не иначе, собор у них случился.

Жабоид вытянулся, словно загадку надоедливую разгадал, и обрадовано засверкал зубами.

— Так и есть, дорогой Никодим Аристархович! Так и есть! Собор! Мир таких соборов ещё не видывал.

— Вот ведь окоянство, ох… — завздыхал мужичина. — Не иначе кикиморы вдругорядь непотребство задумали. И снова у меня под боком…

— Именно так! Об этом я и хотел с тобой поговорить. Даже человека специального из города привёз, — жабоид указал на меня. — Ну так что, пустишь?

Никодим Аристархович пускать нас не хотел. Он недоверчиво сморщился и закусил губищу. Но любопытство перебороло недоверие, и он махнул рукой:

— А-а-а-а… непутный ты, непутный. Заходь, ладно. Но если что… — он потряс пальцем.

Палец походил на снаряд от ста пятидесяти двух миллиметровой гаубицы, и мне стало не по себе. Мой обрез в сравнении с этим пальцем обычный сувенир.

Однако дело важнее страха, и мы направились к вагончику. Возле двери я на секунду придержал жабоида.

— А чего там кикиморы задумали?

— Ничего они не задумали. Это так, для связки разговору. Ты мне поддакивай и головой кивай, остальное я решу.

— А что это за мужик вообще?

— Верлиока.

Вот как? В сказках мне попадалось это имя. Грубиян, уголовник, неимоверно жестокий тип. У деда какого-то двух внучек и бабку порешил — полный неадекват. Чтобы воскресить родственников, деду пришлось Верлиоку убить. Так неужели и жабоид задумал ужасное…

— Ты завалить его хочешь? — зашептал я. — Ты чем думаешь? Да его ни один обрез в мире не возьмёт!

— Почему завалить? Ты о чём? На такого богатырь нужен. Витязь! А то и два. Мы пойдём другим путём.

Другим путём… Это я тоже где-то слышал. Ну хорошо, попробуем.

Внутри вагончик оказался не лучше квартиры моего соседа снизу — грязь, вонь, бардак. Нет, не так: вонь, грязь, вонь, бардак, вонь. Меня едва не стошнило. На загаженном столе лежала посуда с останками протухшей пищи — я даже стесняюсь подумать, что это была за пища — под низким потолком висели портянки, на полу валялись старые кости, тряпьё, собачьи хвосты. Это мы здесь чай пить собрались?

Я протиснулся ближе к печке. Ни к какой еде я здесь не притронусь разумеется, но хоть согреюсь немного, а то замёрз совсем. Жабоид сел на табурет возле стола, Верлиока притулился напротив. В узкой обстановке вагончика он выглядел ещё опаснее. На улице от него можно было убежать, а здесь и увернуться не получится. Зря я, наверное, к печке пробрался, надо было у порога оставаться.

— Вам чаю, аль чаво другого? — строя из себя радушного хозяина, предложил Верлиока. — А то и поесть осталось, — кивнул он на стол.

У меня снова начались рвотные позывы, а жабоид сдвинул объедки в сторону и увалился локтями на столешницу.

— Не беспокойся Никодим Аристархович, сыты мы, спасибо.

— Ну гляди, гляди… Так чаво там кикиморы удумали?

Жабоид не стал размениваться по мелочам и сразу выдал:

— В нетрадиционную ориентацию подались. В ЛГБТ, так сказать. Все разом.

Я аж присел. Чего он болтает? За такие шутки этот здоровяк нам такую ЛГБТ устроит, что мы сами в неё подадимся. Нашёл тему! Я завертел пальцем у виска, дескать, чего говоришь, придурок, и одновременно начал продвигаться к выходу.

Но Верлиока не понял. Для него что ЛГБТ, что АБВГД — один бес дремучий лес.

— Это что ж за оринтация? Никак опять к колдовству потянулись?

— Именно, — мотнул головой жабоид. — К колдовству. Зачаровывают кого ни попадя, и творят всякие непотребства. Вроде даже кровь пьют.

— Вон оно как, — присвистнул Верлиока. — Ко мне тут одна захаживат, ничего из себя, полненька, а я и стелюсь перед нею. А оно вон как. Зачаровывают…

Он опёрся подбородком о ладонь, застыл, и было в его позе что-то роденовское: опущенная долу голова, сплюснутые губы, размытый взгляд. Жабоид помахал возле его рожи пальцами — никакой реакции.

— Всё, завис. У нас теперь часа два есть. Идём.

— Что ты с ним сделал?

— Информацию дал к размышлению. Он теперь из этой позы долго не выберется, слабость у него к мыслительному процессу.

На улице к нам вновь подскочила собачья свора, залаяла, оскалилась. Жабоид поддел одну псину носком ботинка, отшвырнул, остальные отбежали сами.

— Видишь болонку? — спросил он.

— Где?

— С краешку, ближе к оврагу.

Там и в самом деле суетилась вислоухая блондинка с кудряшками. Оригинальная псина, я приметил её, едва мы зашли в ворота. Своим хриплым лаем она как бы показывала всей стае, я с вами, но в то же время держалась особнячком.

— Вижу. И что?

— Иди прямо на неё и подманивай.

— Как подманивать?

— Как собак подманивают? Кутя, кутя… Да по любому подманивай, лишь бы она на тебя смотрела. Если подпустит — хватай.

— А ты?

— А я сзади зайду.

Что меня более всего бесило в Дмитрии Анатольевиче, так это его скрытность. Никогда ничего толком не объяснит, но иди делай. И я пошёл. А куда денешься? Он старший.

— Кутя, кутя, кутя, — запричитал я дурацким образом и протянул руку, как будто в ней был запрятан кусок колбасы. — Собачечка, собачечка. Милая моя… На-ка вот, на-ка вот.

Однако подманивание не помогло. То ли в голосе моём отсутствовали нотки достоверности, то ли блондинка не любила колбасу, но вместо того, чтобы умильно смотреть на меня и вилять хвостом, она заскулила и начала пятиться. Я прибавил шаг, она начала пятиться быстрее. Между нами всё время оставалось не менее пяти шагов. Видимо, на этом расстоянии собака чувствовала себя в безопасности.

Но план жабоида сработал. Каким-то чудом он пробрался по сугробам к спуску в овраг и прыгнул на болонку сзади. Она завизжала и дёрнулась, но Дмитрий Анатольевич успел схватить её за шкирку и в победном рывке вскинул руки над головой.

— Бежим!

Болонка завизжала громче, а мы бегом бросились за ворота.

Честно говоря, я уже задолбался бегать — это от души. В армии старшина каждое утро выгонял нас из казармы, и по буеракам, через кусты, наперекор ветру, независимо от времени года и прогноза синоптиков — непременных три километра. Думал, вернусь на гражданку, забуду эту канитель. И вот вам снова: вместо буераков — зимний лес, вместо старшины — жабоид.

Бежали мы быстро, как от гномов. Жабоид прижимал болонку к груди, болонка подскуливала, я чертыхался. Через пару километров я запросил пощады.

— Дмитрий Анатольевич… будь ты проклят… Давай передохнём.

Жабоид смилостивился. Он остановился, присел на корточки, а я рухнул на снег и задышал часто-часто. Как же хорошо просто лежать, просто дышать, просто не бегать…

— Лучше бы Горбунка искали.

— А это по-твоему кто? — он погладил болонку.

— Собака?

— А ты думал, он тебе в натуральном обличье явится? Кукиш! Перед кем он настоящим встанет, тому и служить будет, и пока он в себя настоящего не обратился, Никодим Аристархович нас в покое не оставит. Поэтому времени у нас мало. Вставай. Если успеем дойти до посёлка, будем считать повезло. Там он нас не тронет.

— Уверен? Или как с гномами?

— Уверен. Он из леса выйти не может. Оковы на нём…

Позади затрещали сучья, послышался скрежет. Кто-то большой и тяжёлый рвался напрямую по лесу.

— Жабоид! — послышался жуткий медвежий рык.

Похоже, времени у нас оставалось ещё меньше. Между деревьями мелькнула громадная рыжая тень, затрепыхались от страха еловые стволы. Мгновенье — тень выскочила на дорогу и обрела очертанья. Я содрогнулся. Нет, это не могло быть Никодимом Аристарховичем. Никодим Аристархович добрый, приветливый мужчина и по-своему красивый, а это был ужас, нечто среднее между медведем и человеком. Он поднялся на задние лапы и взревел:

— Аррр-ды-ааа-й!

И эхо разлетелось по лесной крепи:

— Отдай!

— Обрез! Обрез доставай! — возопил Дмитрий Анатольевич.

Он попятился, болонка заплакала, под её плач Верлиока заревел ещё яростнее, и скакнул к нам, как заправская лошадь. Я понял — это… Всё! Господи, лучше бы полицейские арестовали меня за ношение огнестрельного оружия, и сидел бы я сейчас в кутузке, хлебал баланду, грустный и здоровый.

Я выхватил обрез, внутренне понимая, что дробь лишь раззадорит оборотня. Не надо быть охотником, чтобы понимать, что такую шкуру прошибёт разве что бронебойная пуля. Да и то вряд ли…

— Игнаша, стреля-я-я-яй! — завизжал жабоид.

Я выстрелил дуплетом. Верлиока споткнулся, проехал мордой по снегу. Я преломил стволы, вставил новые патроны. Верлиока поднялся, растопырил лапы. Жабоид прижал Горбунка к груди и замотал головой:

— Не надо… не надо… не надо…

Я снова выстрелил. Картечь выбила кровь из медвежьей грудины. Я увидел, как дробины входят в плоть, как рвут её и разлетаются по сторонам алыми брызгами. Верлиока замер. Он больше не шёл. Он опустился на зад, удивлённый и уже совсем не злой. И для него, и для меня стало потрясением, что мелкие свинцовые шарики встали между нами неодолимой преградой, словно это и в самом деле бронебойные пули. Что же получается, ещё одно чудо? На этом обрезе не только заклятие скрытности, но и нечто более сильное, более… Волшебное?

Верлиока завалился набок, вздохнул устало и закрыл глаза. Уж не знаю, что с ним случилось: умер или снова задумался, подходить и проверять я не стал — побоялся. Вместо этого я нарочито медленно перезарядил обрез, посмотрел на жабоида и скрипнул фальцетом:

— А ты говорил, два витязя…

Прав оказался девелопер насчёт убойной силы. Вот она магии! Держитесь теперь, гномы.


Изменение базовых параметров.

Стрелковый бой: 0 + 1 = 1.

Меткость: 0 + 3 = 3.

Выносливость: 2 + 1 = 3.

Ловкость: 0 + 1 = 1.

Репутация: 0 — 10 = -10.


Болонка перестала плакать. Дмитрий Анатольевич разжал пальцы; она выпорхнула из его рук, отряхнулась, будто от воды, и заискрилась молниями. Снег на дороге начал плавиться, запахло гнилыми фруктами. Защёлкали, зароились голубые вспышки. Вокруг болонки образовалось электростатическое поле, вылившееся в большой шар из розовых, зелёных, жёлтых линий, и болонка на наших глазах начала расти. Осыпалась и растаяла шерсть, вытянулись уши, ударили копыта — и вот уже не болонка перед нами, но осёл, только горбатый и с лошадиной мордой.

Жабоид сложил молитвенно ладони и прошептал:

— Уподобился.

(обратно)

Глава шестая, немного об ослах, кикиморах и хромосомах

Осёл заржал, и выглядело это настолько неестественным, что меня пробрала дрожь. Ослы не ржут, они игогочут, это я ещё в школе усвоил. А ещё бабушка в детстве рассказывала, что так поступают ведьмы: оборачиваются, например коровой, и начинают хрюкать, пугать людей. Впрочем, Горбунок не ведьма, он артефакт, он не пугает, он может стать кем угодно, и я, честно говоря, боюсь представить, на что этот сгусток магии способен. Я подошёл ближе, похлопал его по шее, почесал за ушком. На ощупь Горбунок оказался совершенно настоящим, тёплым, и пусть даже зарился на меня красноватым взглядом, в целом выглядел вполне себе добродушным.

— Здравствуй, Конёк Горбунок, — прошептал я.

Вспомнилась сказка Ершова, неоднократно перечитываемая в детстве. Словно ожившая картинка: вот такой же в три вершка, да с аршинными ушами, на спине с двумя горбами… Можно подумать, автор лично лицезрел Горбунка и писал портрет напрямую… А может и в самом деле лицезрел, кто знает.


Получен предмет.

Наименование: Конёк Горбунок.

Статус: артефакт.

Вид: подвижный, переменчивый.

Подвид: производитель дополнительных нестойких предметов, не предназначенных для потребления внутрь.

Форма: переменчивая.

Дальность передвижения: не ограничено.


Подскочил жабоид, засуетился.

— Торопиться надо, пока не закостенел.

Он забормотал заклинание. Слов я не слышал, вернее, не смог разобрать, кажется, что-то вроде: Сивка-Бурка вещий каурка встань передо мной… Но Сивка-Бурка не Конёк Горбунок, это два разных артефакта, хоть и из одного помёта. Сработает ли?

Сработало. Горбунок снова окутался электрической дымкой, защёлкал молниями, разрядами, петардами…

Когда статика ушла и молнии рассеялись, перед нами стоял Москвич 412 бледно-голубого цвета. На крыше багажник, под крыльями и на порогах пятна ржавчины. Бог мой, во что он обратился? Я обошёл машину спереди. Одна фара треснута, бампер перекошен, у правого клыка вмятина. Из болонки в осла, из осла — вот в это?

— Эй, не шали, — погрозил пальцем жабоид, и ухмыльнулся, пожимая плечами. — Не остыл ещё. Злится. Сейчас переформатируем, — и снова к Горбунку. — Родной, не позорь меня перед новиком. Я же не прошу БМВ — обычную Ладушку, можно даже не последней модели. Ну, что тебе стоит?

Он уговаривал его минут десять, однако Горбунок на сотрудничество не шёл, и Москвич так и остался Москвичом.

Ладно, будем довольствоваться тем, что есть. Мне, в принципе, без разницы — БМВ, Москвич или Лада. Или ещё что-то. Я открыл заднюю дверку, заглянул в салон: обивка потёрта, панель поцарапана, на стекло пришлёпана буква «У». Антураж более чем дешёвый, я бы сказал, задрипанный. Но, повторюсь, без разницы.

— Ты на водительское место садись, — сказал жабоид.

— Не уверен, что смогу управлять этим.

— Управляет он сам.

— Тогда какой смысл садиться за руль?

— А такой, что сложно будет объяснять дорожной полиции, почему машина движется без водителя.

— Тогда ты садись.

— Я водить не умею.

— А какая разница, если поведёшь не ты?

— Не сяду я! — упёрся жабоид.

— Ну, Дмитрий Анатолич, — пробурчал я, втискиваясь на водительское место.

Я потрогал рычаг переключения скоростей, покрутил руль.

— Как он заводится?

— Просто скажи: поехали.

— Поехали.

Заскрежетал с надрывом стартер, провернул несколько раз и застыл. Снова провернул, снова застыл.

— Аккумулятор что ли сел? — пожал я плечами.

— Какой аккумулятор? — донёсся с заднего сиденья раздражённый голос жабоида. — Это магия. Ей аккумуляторы не нужны.

— А чего тогда не заводится?

— Я же говорил, не остыл ещё. Не отвык от прежнего хозяина. Выпендривается. Время ему нужно, чтобы перестроиться.

Вот ведь — магия, а тоже характер имеет. Я провёл ладонью по панели — мягко, почти по-родственному — и кожей почувствовал, как теплотой отзывается пластик. Живой он, несомненно, живой, и относиться к нему надо как к живому…

— Ну, Горбуночек, родной, заводись.


Дипломатия: 2 + 1 = 3.

Очарование: 0 + 1 = 1.


Москвич заскрежетал, выстрелил из выхлопной трубы бензиновым сгустком и заворчал ласково и стабильно. Шевельнулись приветливо дворники, загорелись огоньки на приборном щитке. Я положил руки на руль, и Горбунок плавно стронулся с места.

Ехали мы не быстро, осторожно огибая наледи и плавно переваливаясь на кочках. Я прислонился головой к стеклу, задремал. Мне приснилась Василиса. Лето, речка, мы сидим на песчаном бережку. Стрекочут кузнечики, в камышах шебаршатся лягушки. Вода тихо струится у наших ног. Тепло. Горячий песок обжигает ступни, я вскрикиваю, Василиса смеётся, я тоже начинаю смеяться, черпаю пригоршню воды, плещу на неё, она плещет в ответ… А ветер качает головки камыша, и по небу плывут белые пёрышки.

— Не спи за рулём, — пихнул меня жабоид.

— Чего пристал? — огрызнулся я. — Едем и едем… — и вздохнул мечтательно. — Мне сейчас Василиса приснилась. Голая.

На счёт голой я, конечно, соврал, но если поднапрячь воображение…

— Задолбал ты своею любовью! — выкрикнул, как будто обиделся, жабоид. — Не нужен ты Василисе!

— Это мы ещё посмотрим.

— Думаешь, ты один в неё такой влюблённый? Других, думаешь, нет?

— Ты сейчас о себе?

— Ха, — хакнул жабоид. — Больно она мне нужна, я и красивее найду. Если хочешь знать, меня ваш вид совершенно не интересует.

— Ой, прости, я и забыл, что ты леший, и что тебе только кикиморы нравятся.

— Видел бы ты настоящих кикимор…

— А чего на них смотреть? Их возле каждого пивного ларька без счёта.

— Это уже оскорбление! Моя мама, между прочим, потомственная болотная кикимора, и выглядит, дай Боян каждой. И ни в какие ларьки она не ходит. Ясно?

— Ну, прости, прости, — вскинул я руки. — К маме твоей мои слова не относятся. Это просто обобщённое выражение, метафора, если хочешь. И папа твой тоже товарищ что надо. Я вообще люблю леших. Из какого он, кстати, подвида?

— Мой папа людин. Очень интеллигентный человек, университет закончил.

— Даже так? — я поправил зеркало заднего вида, чтобы лучше видеть личико жабоида. — А как он с мамой твоей познакомился?

— Обычно. Приехал на дачу, понравился маме, и она ему тоже понравилась.

— Кикимора? — хихикнул я.

— Между прочим, — жабоид поднял вверх указательный палец, — нет женщин привлекательней кикимор, особенно городовых. Видел девок на подиуме?

— Только не говори, что все они кикиморы.

— А других туда просто не пустят, — с налётом таинственности проговорил Дмитрий Анатольевич.

У меня перед глазами промелькнула лента фотографий знаменитых манекенщиц — лучезарные красавицы с завлекающими взглядами. Получается, все они кикиморы? А так не скажешь. Впрочем, была у меня девушка модельной наружности. По внешнему виду вполне себе нормальная, вроде даже не дура, а поглубже копнёшь — и самому закопаться хочется.

— Странно это…

— Что странно?

— Кикиморы ваши. Болотные, городовые. Получается, они с людинами могут… и у них потом вот такие… жабоидики, да?

— Ты сейчас на что намекаешь?

— Ну, в общем-то… Просто я думал, что такое невозможно. Всякая там межвидовая разница, хромосомы не совпадают.

— Совпадают.

— Теперь да, теперь совпадают, — согласился я.

Стемнело. Впереди замелькали огни посёлка. Задача наша по поимке Горбунка оказалась успешно выполненной, и наступило время думать о том, что делать дальше, а так как старшим в нашей группе по-прежнему был не я, пришлось обращаться к жабоиду.

— Куда мы теперь?

— В Бабью лужу.

— Это ещё что?

— Увидишь.

Ну, увижу, так увижу.

Горбунок перевалил через рельсы, выехал на трассу и помчался по обледенелой дороге прочь от города. Навстречу попалось несколько машин. Каждую я провожал задумчивым взглядом. Везде мне чудились гномы, а после встречи с Верлиокой начнут чудиться страшные рыжие мужики с повязками на одном глазу. В мыслях роились сомнения. Какой бес дёрнул меня пойти в этот ангар? Валялся бы до сих пор на диване, смотрел телевизор и знать не знал ни о каком Мире. Благодать. Вместо этого трясусь в стареньком Москвиче, а на заднем сиденье развалилось зелёное чудо с удивительным именем Дмитрий Анатольевич Жабин.


Бабьей лужей оказался гостиничный комплекс для дальнобойщиков и небольшой коттеджный посёлок. Мы подъехали к нему минут через десять. Всё чистенько и в меру благопристойно: двухэтажное кирпичное здание под железной крышей, забитая рефрижераторами стоянка, шиномонтаж, автозаправка, громадная вывеска с нарисованным болотом. Название совершенно не отражало сути заведения. Ему, скорее, подошло бы что-то вроде «Приют водителя» или «Автоклаксон», но уж никак не «Бабья лужа». Впрочем, не моё собачье дело, чем рукоблудил хозяин заведения, обзывая так своё детище. Мало ли какие тараканы бегают в его голове, главное, чтобы они на меня не перепрыгивали.

Горбунок свернул к стоянке, но путь преградил шлагбаум. Из будки охранника выбрался мужичок в телогрейке и бейсболке, и, не говоря ни слова, ткнул в круглый знак над въездом: «3,5 т. +». Жабоид покрутил ручку стеклоподъёмника, высунулся в окно и прокричал:

— Петрович, открывай. Это я.

Мужичёк вытаращился.

— Ой… — и побежал нажимать кнопку.

Шлагбаум поднялся, Горбунок въехал на стоянку и вильнул ко входу в гостиницу. На крылечке расположилась компания дальнобойщиков, курили, травили анекдоты. Тут же пара девиц определённой направленности притоптывала туфельками по обледенелой брусчатке, пытаясь согреться. Они посмотрели на нас с вожделением, но Дмитрий Анатольевич не обратил на них внимания, а я обратил, но не соблазнился, потому что был влюблён в Василису.

Позади пыхнул свет. Я обернулся: вместо Москвича вновь образовалась болонка. Она вильнула хвостом и побежала за мной следом.

Мы поднялись по ступеням и вошли в вестибюль. На полу — что меня едва не убило! — лежала красная потёртая дорожка, теряющаяся своим окончанием где-то вдали за карликовыми пальмами. Возле ресепшен стояла администратор, женщина лет тридцати. Красивая. Рядом вход в подземелье, то бишь в ресторан. Из глубокой полутьмы вырывались аккорды гармони и балалаечная трель, оттуда же исходили ароматы шашлыка и курицы-гриль, из чего я сделал вывод, что кухня здесь самая что ни на есть дорожная. В животе забурлило. Я не ел с утра, а уже вечер. Может сначала за столик, покушаем?

Но жабоид первым делом направился к ресепшен.

— Моё почтение.

— Дмитрий Анатольевич! — расцвела администратор. — Рада вас приветствовать. Давненько вы к нам не заезжали.

— Матильда Андреевна где?

— Как обычно, у себя. Сегодня столько забот. Привезли новую сантехнику, ковролин. На втором этаже собираются открыть два полулюкса и игровой зал…

Жабоид, не слушая её, двинулся по красной дорожке к пальмам. Мы с Горбунком последовали за ним.

— А с собаками нельзя, — ухватилась за меня администратор.

— Это со мной, — бросил через плечо жабоид.

Администратор отступила, а я на основе уже имеющегося опыта предположил, что Дмитрий Анатольевич здесь в авторитете. Все его слушают, улыбаются. Не иначе, он и есть хозяин заведения.

Я оказался не так уж и не прав. В конце красной дорожки находилась дверь с надписью «Директор». Жабоид толкнул её, хорошо хоть не ногой, и смело шагнул вперёд. При входе в салон Ядвиги Златозаровны он такой смелости себе не позволял.

За офисным столом сидела женщина в строгом деловом костюме и сама вся на вид строгая и деловая. Чёрные волосы были собраны в кокон по моде семидесятых годов прошлого века, губы красные, ногти красные, в глазах тоже краснинки. Она перебирала бумаги и хмурилась, видимо, что-то у неё там не сходилось.

— Сынонька? — всхлипнула женщина, когда мы вошли в кабинет, и кинулась к жабоиду. Тот попытался увернуться, но не смог, женщина обвила его руками и принялась муслякать.

А я немножечко присел. Вот так новость! Мама жабоида. Кикимора. Никогда прежде не видел я кикимор живьём. Представляя их себе, я рисовал в воображении зелёное чучело, лишь немногим симпатичнее моего болотного друга, а здесь… Лет сорок, от силы сорок пять, выдержанный стиль в одежде, хоть и немного вызывающий. Но это вполне нормально для женщины её возраста. И фигурка ничего, да и вообще… А уж имя — Матильда Андреевна! Она сама себе его придумала или родители так назвали?

— Почему без звонка? — затараторила женщина. — Надо было позвонить, я бы встретила, пельмешек твоих любимых налепила.

— Так получилось… Мама! Телефоны… — жабоиду никак не удавалось вырваться из маминых объятий. — В общем, сплошная засада.

Женщина отстранилась.

— Опять вляпались?

— Почему «опять», мама?

— Ну да, действительно, почему «опять», если у вас это постоянно. Говорила тебе, не водись с Василисой. Не доведёт она тебя до добра, не будет проку. А ты как приклеился к ней.

— Мама!

— Что, мама? Я уже триста девятнадцать…

— Мама! — вновь повторил жабоид и скосился в мою сторону. — Мы не одни.

— Ну ладно, ладно, — женщина отпустила его и перевела взгляд на меня. И умилилась, как будто только что увидела. — Ой, какой хорошенький. Новик? Твой?

Интересно, откуда она догадалась, что я новик? На лбу у меня это не написано и ни в каких документах не отражено. И что значит «твой»? Я ничей, я свой собственный.

Жабоид присел на край стола и забарабанил пальцами по столешнице.

— Собственно, мама, я к тебе по этому вопросу. Василиса… Понимаешь, её захватили гномы, и мы с моим другом Игнатиусом пытаемся её освободить.

— Игнатиус? — женщина сузила глазки. — Какое интересное имя. А Игнатий Лойола ему случайно не родственник?

— Не родственник, — ответил я. — Всего лишь тёзка.

— Ага, — женщина продолжала смотреть на меня с недоверием.

— В самом деле не родственник, — вступился за меня жабоид. — Я проверял.

— Проверял?

— Мам, ну не враг же я себе.

— Ты? — женщина в сомнении закусила губу. — Ладно, я так понимаю, вы за помощью?

— Да мама, за помощью.

— И что моя сынонька удумала на сей раз?

Жабоид помолчал, собираясь с мыслями. Было видно, как трудно ему подобрать слова, которыми можно объяснить родительнице свою просьбу. Он и не смог подобрать, поэтому сказал просто:

— Меч-кладенец, мама. Нам нужен меч-кладенец.

— Что-о-о-о?

В этот миг Матильда Андреевна стала походить на Ядвигу Златозаровну, когда жабоид попросил у неё Горбунка. На лице читалось то же удивление — а не обнаглел ли ты родимый? — только предмет просьбы стал другим. Меч-кладенец. По сказкам с ним знаком каждый — огромной силы оружие, способное прорубать в рядах врагов целые бреши. Тот, кто им владеет, становится непобедимым. Это что ж получается, если мы завладеем мечом, все гномы, сколько бы их ни было, станут нам нипочём!

Ай да жабоид, ай да кикиморин сын. Как удачно придумал. Только мама его с этим, похоже, не согласна.

— Забудь! — гневно воскликнула Матильда Андреевна.

— Мама! — не менее гневно воскликнул жабоид. — Без него у нас ничего не получится. Он нужен. Очень нужен.

— Но, — кикимора едва не зарыдала, — достать его всё равно что… по краю лезвия… по самому краю.

— Надо будет — значит, по краю. Ты же знаешь, мама, ради Василисы…

Матильда Андреевна поднесла ладони к лицу. Жабоид шагнул к ней, обнял. Она украдкой вытерла слезу.

— Ох, сынонька мой… Где меч-кладенец запрятан, один лишь дед Лаюн знает, а выпытать у него…

— Выпытаем, — уверил её Дмитрий Анатольевич. — Ты скажи только, где искать дедушку.

— Где… Всё там же, в Курином околотке. Вот только сомневаюсь, что получится у вас.

— Получится. У меня не получилось бы, а с Игнатиусом… Видела бы ты, как он Верлиоку завалил.

— Верлиоку? — вновь встрепенулась женщина. — Вы мирянина убили?

Жабоид растеряно заюлил глазами, понимая, что сболтнул лишнего.

— Завалили или… ранили… Он упал, мы взяли Горбунка…

— Так вы ещё и Горбунка украли? — Матильда Андреевна посмотрела на болонку, та от радости, что на неё наконец-то обратили внимание, завиляла хвостом. — Великий Боян…

— Мам, ты только не говори никому.

— Не говори? Да завтра и без меня весь Мир об этом знать будет. За вами такая охота откроется! Горе мне… Все законники на вас ополчатся.

Матильда Андреевна очень расстроилась, и у меня впервые зародились сомнения относительно того, что мы всё делаем правильно. Судя по её реакции, мы преступили черту, которую ни в коем случае не должны были преступать, и отныне радость встреч с гномами окажется не самым сильным потрясением.

— Что ж с вами делать… — Матильда Андреевна приняла вид серьёзной дамы из департамента образования. — Поступим так: сейчас покушаете, отдохнёте, а с утра пораньше отправляйтесь в Куриный околоток. Отныне вы оба — отверженные. Здесь вам оставаться опасно, ибо охотники в первую очередь сюда нагрянут.

(обратно)

Глава седьмая, из которой становиться ясно, что мифы о Пегасах не такие уж мифы

Из Болотной лужи мы уехали затемно. Провожать нас вышел весь обслуживающий персонал комплекса — обнимали, хлопали по плечам, желали удачи. Дмитрия Анатольевича здесь любили и уважали, что не удивительно, ибо местный народ состоял исключительно из кикимор и леших. Весьма спаянный коллектив, можно сказать, клан, а мама жабоида в нём глава. Петрович, охранник со стоянки, подарил мне пачку патронов и патронташ. Матильда Андреевна поколдовала, пощёлкала над патронташем пальцами и сказала, что теперь на нём тоже заклятие скрытости, и я могу носить его вместо брючного пояса.

— Телефон возьми, — сунула она жабоиду старенькую «раскладушку». — Я симку от чужого глаза спрятала, неделю вас не вычислят.

— Зачем он мне, мам? Кому звонить-то?

— Мне позвонишь, чтоб я не волновалась.

Подкатил Горбунок, я сел на место водителя, жабоид устроился сзади — именно устроился, потому что он не сел, а улёгся и ещё ноги вытянул. Горбунок моргнул фарами на прощанье и выехал на дорогу. Трасса была пустая, и только ветер вил по асфальту снежную крупу.

— Что значит отверженные? — спросил я, когда мы отъехали от гостиницы.

Жабоид дремал, разговаривать ему не хотелось.

— Забей…

— Гвоздь в твою деревянную голову! Какие такие отверженные?

Я был настроен весьма решительно. Меня совершенно не устраивала роль жертвы, а из разговоров болотных служащих я выслушал, что отныне на нас ополчатся неведомые охотники. Тот же Петрович, одаривая меня патронами, сказал, дескать, пригодятся, и попрощался, как с покойником.

— Не паникуй раньше времени, — зевнул жабоид. — Это мама краски сгустила, чтобы я осторожнее себя вёл, а на самом деле ещё не факт, что нас в списки внесут. А если и внесут, то столько времени уйдёт. Бюрократия…

В заднее стекло ударил сноп света. На мгновенье я ослеп, прикрыл глаза ладонями и почти сразу услышал глухой шлепок. Горбунок заверещал, привстал на задние колёса и резко рванул вперёд. Я несколько раз зажмурился, надавил пальцами на глаза и, когда зрение восстановилось, увидел торчащий в стекле арбалетный болт. Жабоид его тоже увидел, выдохнул и впал в прострацию.

Великий Боян, нашёл время. Я сунулся к зеркалу: в потрескавшемся прямоугольнике отражался качающийся силуэт автомобиля с включёнными по всему контуру прожекторами. Они нещадно слепили и выжигала глаза. Я потянулся к бардачку — кажется, видел, где-то там… были… Ага, вот. Солнцезащитные очки! Старенькие, допотопные. Я схватил их, нацепил на нос. Теперь мне по барабану все ваши фонарики.

Следующим движением я вытащил обрез. Стреляете из арбалета? Хорошо. А как вам примочки из свинцовых шариков?

Действовал я быстро, и сдаваться не собирался. Внутри меня взматерело чувство непризнанного героя и разлилось по кровяным жилам доброй порцией адреналина, и вместе с адреналином ударила в голову злость. Нет, дорогие мои, просто так я себя убивать не позволю. Пусть я преступник и совершил злые деяния, — но не по своей воле, и потому имею право на адвоката.

— Горбуночек, ну-ка сделай мне кабриолет…

Крыша наполовину сдвинулась.

— …и подпусти их шагов на пятнадцать.

Горбунок проникся моими мыслями и настроением, и позволил врагу приблизиться почти вплотную. Я встал в полный рост. Фары слепили даже сквозь очки. Но это ненадолго. Я вытянул руку и послал оба заряда в прожектора. Несколько фонарей лопнули серебристым фейерверком, автомобиль заелозил, заходил из стороны в сторону. Не ожидали, сволочи, отдачи.

Возле уха свистнуло, не иначе ещё один болт. Но такие превратности меня сейчас заботили мало. Я перезарядил обрез и выстрелил, целясь на этот раз по колёсам. Картечь высекла искры из асфальта, водитель успел крутануть баранку и уйти к обочине. Я снова перезарядил. Встречный ветер сверлил затылок, голова онемела, пальцы превратились в сосульки, зато возросла ненависть к тем, кто нас преследовал.

— А что на это скажете? — прошептал я и выстрелил по лобовику.

Послышался явственный треск, стекло пошло трещинами, но не разлетелось, как я того ожидал. Бронебойное? Подготовились ребятки.

Третий болт чиркнул по крыше, оставляя в память по себе длинную царапину. Я нагнулся. Пристрелялись, гады. Стрелок у них, видимо, не из лучших, но рано или поздно один чёрт засадит в правильное место. Я поднёс пальцы ко рту, подул на них, отогревая. Взгляд мой снова сместился на болт в стекле. Надо бы его вытолкать наружу, а то Горбуночку больно.

Рукоятью обреза я выбил болт, и дыра моментально затянулась, а Горбунок тихонько бибикнул, благодаря меня.

Автомобиль снова приблизился на расстояние моего выстрела. Я выпрямился, разворотил дуплетом оставшиеся прожектора и снова присел. Видимость стала лучше. Без теребящего блеска фар и в свете занимающегося утра, я разглядел машину преследователей. Это был Додж пикап — огромный, как танк, и чёрный, как сама смерть. Стрелять из кабины было неудобно, и стрелок, видимо, находился в кузове. Что ж, подождём, когда он высунется, и попробуем сразить его дробью.

Я ошибся, стрелков оказалось двое. Первый поднялся над кабиной, я мгновенно вскочил, разрядил в него дробовик, и тут сбоку появился ещё один и запустил в меня болт. Я не среагировал. Я не ждал его появления, и только увидел арбалет. Среагировал Горбунок. Он резко вильнул, а я почувствовал прикосновение к правой щеке холодного железа. Голова дёрнулась, я упал на сидение и застыл. Господи… Великий Боян… он должен был попасть в меня. Должен…

Щёку жёг адов огонь, на правый рукав куртки капала кровь. Она капала быстро, почти лилась. Я снова потянулся к бардачку, отыскал бинт и широкими кругами стал наматывать его себе на лицо. На первое время сойдёт и такая перевязка.

Додж чуть поотстал, видимо, преследователи решали, что делать дальше, а я взялся за подсчёт боеприпасов. На отражение первой атаки у меня ушло десять или восемь патронов, да вчера на Верлиоку потратил четыре, итого по максимуму четырнадцать. Почти всё, что дал сосед Толик. Хорошо, что Петрович презентовал пачку, а то вторую атаку пришлось бы отбивать плевками.

А потом что? Если охотники напали на нас, то всяко не для того, чтобы отпускать, а при такой интенсивности боевых действий патронов мне надолго не хватит. Пусть вторую атаку я отобью. И третью. А потом… Можно, конечно, доскочить до ближайшего поста ГАИ и встать под защиту наших славных автоинспекторов. На них-то охотники всяко нападать остерегутся. Но, боюсь, времени на скачок не хватит.

— Горбунок, ты ещё прибавить сможешь?

Москвич обиженно чихнул мотором, и стало понятно — не сможет. Значит, надо искать иной путь решения задачи. Где только его искать?

Додж приблизился, и я разглядел застывшее над кабиной шестиствольное рыло Гатлинга. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Арбалетами они только разминались, теперь возьмутся за нас по-настоящему. Это не какие-то там болты разбрасывать, это крупнокалиберные пули до ста штук в секунду. Даже представить страшно, что они могут сделать.

Перед глазами поплыли строки некролога по мне:

…В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Весёлые прялки.
Был человек тот авантюрист,
Но самой высокой
И лучшей марки…[9]
Слово «был» в этих строках казалось наиболее обидным, ибо виновником всего происходящего я считал проклятого жабоида. Именно он заманил меня в Песчаную яму и обманными действиями и лживыми словами вынудил убить прекрасного мирянина Верлиоку Никодима Аристарховича. А ведь я только жить начал. Впереди столько новых открытий, новых впечатлений, новая любовь. Василиса, Василисушка, птичка моя райская…

И тут меня осенило.

— Горбунок, а ну прикинься дельтапланом!

Горбунок радостно заржал, и тот час крыша вернулась на место, салон сжался, а с боков начали расти крылья. Москвич подпрыгнул, будто на трамплине, приподнялся, крылья сделали взмах, второй и — блин буду — мы полетели. Полетели! Мы поднялись над дорогой, над лесом. Горбунок снова взмахнул крыльями. Слева всходило солнце; залитое его лучами небо казалось искрящимся и таким жизнерадостным, что возникало мгновенное понимание — это и есть счастье.

Снизу вдогонку нам ринулись золотистые трассеры, но поздно. Слишком поздно. Горбунок ушёл на вираж, сделал бочку, и трассеры проскочили далеко стороной. Вау! Я лётчик. Я лечу, в смысле, летаю. Господи, в смысле, Горбунок, ты настоящий Пегас! Только осёл.

Я развернулся к заднему сиденью и от всей души влепил жабоиду подзатыльник, и когда он заморгал зенками, приходя в чувства, сказал:

— Бюрократия, говоришь?


Изменение базовых параметров.

Стрелковый бой: 1 + 3 = 4.

Ловкость: 1 + 3 = 4.

Репутация: — 10 + 3 = -7.

Очарование: 1 + 1 = 2.

Дипломатия: 3 + 1 = 4.


За полученное ранение.

Ловкость: 4–3 = 1.


Жабоида я ругал долго. Я награждал его самыми скверными эпитетами, какие только мог вспомнить, и сравнивал его с вещами и местами, о которых нормальные люди даже не подозревают. Большинство из этих сравнений я почерпнул из лексикона старшины нашей роты прапорщика Заварухина. Помню, тот выстраивал нас перед казармой после каждого залёта, и проводил профилактическую беседу на тему любви к армейским порядкам и обязанностям. Командир дивизии однажды услышал такую беседу, после чего прапорщик Заварухин стал старшим прапорщиком, а мы поняли, что обязанности — вещь неоспоримая и неизбежная.

Ныне опыт пригодился. Но жабоид меня не слушал. Я понял это, когда он, дебильно улыбаясь, сказал:

— Игнатиус, друг мой, он же… летит! — и прилип носом к иллюминатору.

— Ну да, летит, — поджал я губы. — Что здесь особенного? Или ты на самолётах никогда не летал?

— Какие самолёты? Это он — он сам. Горбунок! Он же никогда не летал…

— Может, просто не пробовал? Кто угодно полетит, когда ему в задницу шесть стволов упрётся.

Довод я привёл довольно основательный, шесть стволов — это вам не помидорами гнилыми кидаться, но жабоид по-прежнему меня не слушал. Он улыбался — буквально, лучился — и жил где-то внутри себя, в своих мыслях. Лишь минут через десять он более-менее внятно сумел объяснить, что Горбунок никогда раньше в качестве летательного аппарата не использовался, да никто и предположить не мог, что он способен на такое, и жабоид от этого открытия залучился ещё ярче.

— А что у тебя с лицом? — наконец спросил он, когда понимание полёта сроднилось с действительностью, и ощущение реальности вернулось в его деревянную голову.

— Представляешь, пока ты находился в ступоре, я сражался с охотниками, — не без саркастических ноток в голосе поведал я, и кратко пересказал события двадцатиминутной давности.

— Вон как… Охотники, говоришь? Уверен, что с ними?

— А с кем ещё?

— С гномами.

Нет, гномы к случившемуся вряд ли причастны. Как они могли вычислить нас, если даже не знали, на какой вокзал мы отправились?

— Только не они. Матильда Андреевна сказала, что мы отверженные и что охотники…

— Ты больше слушай Матильду Андреевну, — перебил меня жадоид, — она говорить любит. И заговаривать тоже. Когда появляются списки отверженных, любой житель Мира может получить лицензию, взять ружьё и пойти на охоту. Но штука в том, что списки утверждаются в Соборе первых на общем вече. А там всегда такой хаос, что утверждение может длиться неделями. Да и лицензию получить тоже проблема. А здесь ещё и дня не прошло, — и вынес резолюцию. — Однозначно, гномы.

Что ж, может, Анатолич и прав. Гномы обязаны знать, на кого они охотятся, а значит, обязаны знать его родственников, друзей и прочую среду обитания, и устраивать там засады. Так что если смотреть на ситуацию с этой стороны, то явно они. Ох, и прилипчивые твари. А в мультфильмах такие милые, песни поют, за Белоснежкой ухаживают.

— Хорошо, пусть будут гномы, — согласился я. — А что за Собор такой?

— Собор? Ну… В переводе на людинский это нечто вроде кабинета министров. Правительство и Дума в одном наборе. Когда Боян создал Мир, он учредил совет старейшин из семи человек, по одному от мирян, от обывателей, от Яви, от Нави, от Прави, от старших богатырей и от младших богатырей. Функции у них исключительно политико-социальной направленности, экономикой они не занимаются, хотя есть бюджет и прочие денежные отношения. При Соборе состоят несколько приказов, например, библиотечный приказ или приказ артефактов. Я пытался устроится в один из них на работу, но не прошёл по конкурсу. Находится Собор в Бесконечных коридорах, вход — в подвале института магии. Если нам повезёт, в чём я сомневаюсь, нам удастся сходить туда на экскурсию.

— А институт магии это где волшебников готовят, да?

Жабоид посмотрел на меня с настороженностью.

— Гарри Поттера начитался? Наши дети учатся в обычных школах, а институт являет собой скорее дискуссионный клуб, чем образовательное учреждение, хотя при нём есть двухгодичные курсы повышения квалификации по определённым направлениям. Усёк?

— В общих деталях.

Что ж, весьма познавательно, теперь я был более-менее в курсе общественного устройства Мира. Я расслабил плечи. Чем дальше улетали мы от места последней битвы, тем спокойнее становилось на душе. Летающих артефактов у гномов точно нет. Напряжение спало, проснулся аппетит. Матильда Андреевна дала нам с собой в дорогу корзину всякой еды. В тот момент я подумал, на кой она нам, только лишняя ноша, а сейчас обрадовался. Корзина после трансформации Москвича в авиалайнер оказалась у меня в ногах. Я открыл крышку: бутерброды с колбасой, с сыром, жареная курица, свежие помидоры… О, бутылка Lafite-Rothschild. Неплохой вкус у мамы-кикиморы. В бардачке отыскался штопор — кто бы сомневался в этом? Я откупорил бутылку, поднёс горлышко ко рту… Господи, совсем забыл, у меня же лицо перевязанное.

Я стал разматывать повязку. Кровь успела ссохнуться и прикипеть к марле, и каждый новый снятый виток давался мне с болью. Проще было разрезать бинт и отодрать его одним рывком.

— Давай помогу, — предложил жабоид.

Он отстранил мои руки и поступил так, как я только что подумал — рванул повязку, а я заорал благим матом, аж Горбунок вздрогнул.

— …чтоб ты сдох, Дмитрий Анатольевич! — со слезами напополам с кровью вымолвил я, когда боль немного улеглась и дышать стало проще.

— А чё тянуть-то? — изобразил наивность жабоид. Он пощупал мою щеку. — Тебе ко врачу, конечно, надо, зашить. Да и укол заодно от бешенства… Как тебя задело удачно. Чуть левее — и конец нашей дружбе.

— Очень сильно? — скрючился я, но уже не от боли, а от страха за теряющуюся привлекательность.

— Как тебе сказать… Ровненький разрез от носа до виска сантиметров пять-шесть. Кончик чуть-чуть загибается вверх, как будто художник небрежно мазнул. И не поймёшь сразу, чем тебя — арбалетным болтом в неравной битве, или бутылочным осколком в пьяной драке. Тебе самому какой вариант больше нравится?

Мне не нравились оба. Все эти шрамы, мазки, родинки, особые приметы — лишнее. Обходился я без них до, хотелось бы обходиться и после.

— А убрать это как-нибудь можно? Щёлкнуть пальцами, наговор сотворить?

— Не, здесь магия минимум третьего уровня нужна. А то и второго. Василиса смогла бы.

— А сколь этих уровней у вас?

— Пять. Сразу предупреждаю, у меня пятый. Могу собак отгонять, могу свет в темноте зажигать. А лечить — это особое умение. Не каждый волшебник на такое способен. Поэтому обойдёмся традиционной медициной.

Жабоид достал из бардачка пузырёк с перекисью, промочил ею ватный тампон и начал обмывать рану по краям. Делал он это осторожно, лёгкими касательными движениями, словно боялся причинить мне новую боль и, признаться, я был ему за это благодарен. В конце процедуры он пришлёпал поверх раны пластырь, надеюсь, бактерицидный, и я, счастливо выдохнув, потянулся за бутылкой.

Во время завтрака мы говорили исключительно о деле. Нам предстояло отыскать меч-кладенец, а где он находится, знал только дед Лаюн, он же дед Кладенец или просто Кладник. Имя его жабоид производил от слова «клад», означавшее «то, что кто-то, когда-то, куда-то спрятал, потом забыл и ныне об этом знает только один вредный старикашка, который любит ругаться со всеми, то бишь — лаять». Очень интересное определение. Живёт этот дедок в деревеньке с чудным названием Куриный околоток, и вызнать у него местонахождение меча весьма проблематично, ибо старикан никому секреты свои не открывает, разве что на каких-то особых условиях, которые изначально невыполнимы.

Но это не беда. Дмитрий Анатольевич уверил меня, что у него есть способ разговорить дедушку. Я не стал допытываться, что конкретно он имеет ввиду, меня больше интересовало, какие преимущества может дать нам кладенец в деле спасения Василисы. Дожёвывая бутерброд с сыром, жабоид рассказал историю меча. По версии, доминирующей в Мире, меч так же был сотворён Бояном, и имел магические особенности. Нет, он не мог, как Горбунок, превращаться в самолёты, и как скатерть-самобранка не мог накормить голодных вкусным обедом. В конце концов, у каждого предмета свои преимущества и своё предназначение. Предназначение меча-кладенца — битва. В руках хорошего или даже среднего богатыря, он превращается в орудие возмездия и может даровать победу. В сказках сообщалось, что в рядах врагов он прорубает просеки, и я указал жабоиду на этот момент. В ответ Дмитрий Анатольевич усмехнулся и посоветовал мне не забивать голову сказочными сюжетами, а обратиться к классической литературе, например, к Чехову. Больше пользы получится.

Первым владельцем меча, как того и следовало ожидать, являлся князь Богумир. Сей муж сотворил множество беспримерных подвигов, о чём можно почитать в книге Бояна, которая хранится в библиотеке при институте магии. Правда, оговорился жабоид, саму книгу в руки никому не дают, но в свободном доступе находятся выписки из неё, сведения в которых весьма и весьма познавательны.

Далее меч исчезает почти на восемнадцать столетий, и появляется лишь в известиях о новом своём владельце — Вещем Олеге. Известия не очень чёткие и порой сомнительные, но достоверно известно, что князь Олег сумел объединить восточнославянские племена в единое государство, и сделал он это не путём дипломатических переговоров, а сильной рукой и твёрдой волей. В руке, разумеется, находился меч-кладенец, а воля — она и есть воля, её ни с чем не спутаешь.

А вот потом начались события, которые мировые учёные никак не могут объяснить. После смерти князя Олега меч снова пропал, и явился лишь во владении Ильи Муромца. Согласно преданиям, меч он получил от предыдущего его обладателя Святогора-богатыря. И тут возникает сразу два вопроса: откуда у Святогора меч, и как он оказался у Ильи, учитывая тот факт, что Святогор умер задолго до Вещего Олега? Если пытаться рассуждать логически, то Святогор каким-то образом восстал из мёртвых, передал меч князю Олегу, а тот в свою очередь тоже восстал из мёртвых и передал меч Илье Муромцу. Но тогда непонятно, почему по документам меч передаётся сразу от Святогора Илье, минуя Олега.

Ключом к загадке мог бы послужить дед Лаюн, но сколько его не призывали к Собору, он не пришёл ни разу.

— Может, меч не один? — предположил я. — Может, их несколько? Как Горбунок и Сивка-Бурка.

— Копии есть, и много, — согласился жабоид. — Штук шесть, наверное. Достаточно вспомнить иных владельцев меча: Ивана-царевича, Бурю-богатыря коровьего сына, Михайлу Потыку, Бову Королевича, того же Руслана свет Пушкина. Да, копии есть, — он приложился к бутылке и потянулся за следующим бутербродом. — Узнать бы, в чьих коллекциях они осели.

— А дед знает?

— О, дед знает всё. Нам бы половину его знаний, да что там половину — одну десятую, и даже правнукам правнуков работать не придётся.

Я почесал подбородок: дедок этот не иначе ходячая Википедия, не удивлюсь, если ему известно, кто на самом деле убил Кеннеди.

Когда мы съели бутерброды, а бутылку опустошили наполовину, Горбунок издал предупредительный рык. Это прозвучало как чих глохнущего двигателя, и мы в испуге потянулись к иллюминаторам. Внизу расползался лес. Между бесконечными рядами бледно-голубых деревьев, стремившихся к нам острыми вершинами, тянулась серая полоса дороги. Выгибаясь широкой дугою, она перепрыгивала через речку, шагов двести плелась вдоль по берегу, снова заворачивала в лес и упиралась, наконец, в деревеньку на три десятка домов. Дома были разбросаны в беспорядке, словно сказочный великан собрал их поначалу в ладонь, потряс да и бросил на землю, как игральные кости, и каждый дом замер в навеки отведённом для него месте. Или просто курица лапой погребла, отыскивая червячков, и пошла себе дальше, а свёрнутые её поисками избушки к прежнему порядку так и не вернулись. Кто в них живёт? Миряне? Обыватели? Бармалей? Чиполлино? Красная Шапочка?

— Это и есть Куриный околоток? — спросил я.

Жабоид кивнул.

— Где приземлимся?

— Давай подальше, возле реки. Гостей в этих краях не жалуют, и встречают весьма неприветливо. Не будем испытывать судьбу.

— Ну, тогда возле реки, — констатировал я. — Горбунок, сможешь?

— Хх-а, — презрительно чихнул двигатель.

Горбунок спустился по спирали и резко сбросил скорость, от чего у меня, да и у жабоида, думаю, тоже, завтрак едва не выбрался наружу. Но Горбунка это не волновало. Он завис над речкой, часто-часто замахал крыльями, как идущий на посадку пеликан, а потом ткнулся колёсами в лёд, прокатился метров десять и замер, и уже в следующее мгновение мы с жабоидом оказались выброшенными на свежий воздух, а Горбунок смотрел на нас и вилял хвостиком.

(обратно)

Глава восьмая, о крепкой дружбе и крестьянской смекалке

Я поднялся. Хорошо, что лёд оказался крепким, а то барахтаться нам в воде, и не ясно, выбрались бы мы или нет. Я погрозил Горбунку пальцем — не делай так больше. Он опустил мордашку и заскулил виновато. Я взял его на руки, погладил: ладно, ладно, не плачь, ты всё равно молодец. А между тем подумал: держу на руках собаку, которая на самом деле лошадь, но только что была самолётом. Боже мой, куда я попал?

Ну да чего уж теперь. Мы выбрались на берег и, пренебрегая дорогой, полезли по сугробам через лес в сторону деревеньки. Снег набился в ботинки, стало холодно и мерзко. Я предложил превратить Горбунка в снегоход или в самодвижущиеся сани — в каком-то старом фильме я видел такие — но жабоид сказал, что этим мы привлечём к себе лишнее внимание, а нам нужно оставаться незаметными. Сам Дмитрий Анатольевич старательно изображал из себя разведчика: шёл пригибаясь и прячась за деревьями, хотя с его ростом делать это было совсем не обязательно. В отличие от него, я шёл прямо. Плевал я на разведку и на то, что меня кто-то заметит. Ересь какая-то. Ничего не имею против, когда подобными вещами занимаются профессионалы или дети, и у тех, и у других есть к этому процессу определённый интерес. Но мы-то? Два взрослых мужика… Разведчики, мать его кикимору.

Пребывая в расстроенном настроении, я едва не уткнулся в толстяка на лыжах. Он вышел из-за кустов: синюшная морда, мешки под глазами, обвислые усы зелёного цвета. Если бы он просто лежал, я бы решил — утопленник, благо речка рядом и не важно, что покрыта льдом. А так… Стиляга?

Рука привычно потянулась к обрезу. Не знаю, насколько этот синий дядечка опасен, да и опасен ли вообще, но лучше грохнуть его сразу, чтоб душа не беспокоилась. Жабоид успел схватить меня за локоть, и показал взглядом, чтоб я глупостей не творил.

Толстяк некоторое время молча разглядывал нас, причём делал это откровенно, нагло, словно мы его собственность, с которой он ещё не решил как поступить: то ли продать, то ли выкинуть, то ли на комод поставить. Все эти сомнения легко читались в его мимике — в движениях губ, глаз, щёк и даже в подрагивании усов.

— Чё уставились, недоноски? — совершенно недоброжелательным тоном произнёс он. — Здороваться мамки с папками не научили?

Жабоид поклонился.

— Премногого вам здоровья, уважаемый старейшина.

Я сразу подумал: если Дмитрий Анатольевич кланяется, значит, это мирянин. Да ещё какой-то старейшина. Надо тоже поклониться — и поклонился.

— То-то же. А то глядите, я и по-иному могу. Знаешь, небось, кто я такой?

Вопрос адресовался жабоиду.

— Как не знать, уважаемый старейшина? Вас каждый знает.

— То-то же, — хмыкнул толстяк. — Со мной не балуй. Чего шляетесь тут, бездари неразумные?

— Да вот, — неопределённо повёл рукой жабоид, — гуляем. Любуемся, так сказать, окрестностями.

— По сугробам и в стужу? Однако непонятное любование у вас получается. Худое чего мыслите?

— Кто ж против вас худое мыслить будет? Мы себе не враги.

— Против меня может и нет, а против иного кого, так в самый раз. А ну признавайтесь в злодействах, покуда не осерчал я!

Последнюю фразу он сопроводил потрясанием кулаков, и жабоид втянул голову в плечи. Испугался. Или сделал вид, что испугался.

— Что вы, уважаемый старейшина, не стоит так волноваться. Мы деда Лаюна гости. Внуки мы его.

— Внуки? Один новик, другой леший… Ты кому узоры плетёшь, внук недоделанный? Рожа у тебя такая же ехидная, как у Мотьки Жабиной из Бабьей лужи. Ты, случаем, не сынок ейный будешь?

Жабоид вздохнул.

— Ничего-то от вас не скроешь.

— И правильно, не скрывай. А не то я мамке твой скажу, яко ты со старейшиной разговариваешь. То-то она тебе всыплет. Лжец. У Лаюна внуков отродясь не бывало, — и заиграл желваками. — Поди, выпытать у него чего хотите? Так? О кладе каком?

Мы молчали.

— Ладно, — старейшина сменил гнев на милость, — ступайте за мной.

Он развернулся и покатил на своих лыжах в сторону деревеньки.

— Что за мужик? — полушёпотом спросил я.

— Водянкин.

— Кто?

— Водяной. Главный над всеми водяными. Глава рода. Старейшина. Как тебе ещё объяснить?

— Теперь понятно.

Вслед за Водянкиным мы пришли к крайней избушечке. Избушка как избушка, ничего хорошего: приземистая, покосившаяся, убогая — день, благо, только начинался, и мы разглядели её вплоть до самой тоненькой трещинки на крылечке. Заходить в такое строение, признаться, страшновато. Возникало ощущение, что это квартира Толика 3.0. Под номером два, если кто запамятовал, был строительный вагончик Верлиоки. Стряхивая на крыльце снег с ботинок, я подёргал за балясину, постучал кулаком по перильцам, проверяя на всякий случай, крепко ли избушка держится, а то вдруг рассыплется, когда мы в сени войдём.

Внутри, как ни странно, всё оказалось намного лучше: широкая горница с лавками вдоль стен, крытый скатертью стол, печь, полати, половички на полу. Тепло, чисто, уютно, запах грибной похлёбки. Я сглотнул. Пусть мы и подкрепились бутербродами перед посадкой, но времени прошло достаточно, да и с мороза всегда кушать хочется.

Водянкин проследил мою реакцию, усмехнулся и кивнул на лавку.

— Садитесь, гости дорогие, — а сам взял ухват, вынул из печи чугунок и поставил на стол.

В чугунке и в самом деле оказалась грибная похлёбка. Ох, к ней бы майонезу и хлеба ржаного. И сала. И холодца можно. И молока свежего коровьего, и сыру, и сметаны. А на десерт свиной эскалоп с острым соусом, укропом и хреном!

Но довольствоваться разносолами Господь нам не сподобил, и пришлось обходиться тем, что было. Водянкин нарезал хлеба, разлил похлёбку по деревянным плошкам деревянной чумичкой, подал деревянные ложки. Вообще, всё у него было деревянное, кроме чугунка и телевизора в углу на стене, так что на содержимое избы можно было смело вешать ярлык: «Мечта краеведа».

Под ноги мне юркнул Горбунок и потёрся носом о голени. Есть что ли хочет? Я отломил хлебного мякиша, помочил в похлёбке, дал ему. Он понюхал, скривился и забрался под лавку. Не хочет. Не по нутру ему человеческая пища.

— Не принимает он людской еды, — подтверждая мою догадку, сказал Водянкин. — Он своё от воли берёт.

— Вы о чём сейчас, уважаемый? — не понял я.

— О Горбунке.

Я посмотрел на жабоида, спрашивая взглядом: откуда он узнал?

— Если ты не видишь очевидного, это не значит, что его не видят другие, — не скрываясь, ответил жабоид.

— И то верно, — кивнул Водянкин. — Я сразу заприметил собачку вашу. Стало быть, это вы Никодима Аристарховича — упокой Боян его душу — порешили? Он, конечно, чумной был и много дел чёрных сотворил… Но всё одно жаль. Помянем.

Он достал из-под стола бутыль самогону, разлил по чаркам. Мы встали, молча выпили. На вкус самогонка оказалась хуже скипидара. Я, правда, скипидар никогда не пробовал, но не сомневаюсь, что он вкуснее. Рука потянулась к ложке скорее заесть эту гадость, а Водянкин налил ещё чарку, опрокинул в глотку и сел, подперев щеку рукой. Если он сейчас запоёт, я в него выстрелю.

Петь он не стал, слава богу, но снова ударился в расспросы.

— Так на что вам Лаюн сдался? К нему многие приходят, секреты про клады выманить хотят. За день, почитай, кто-нибудь да бывает, а по выходным как на работу идут. Он уж и наговоры от них накладывал, и псов сторожевых завёл, один бес лезут.

— Что за наговоры? — не поднимая головы от плошки, спросил жабоид.

— Кто ж его знает, я рядом не стоял.

После самогона Водянкин заметно подобрел; его широкие щёки расползлись шире, зелёные усы вытянулись, распушились и скреблись острыми кончиками по столешнице.

— На двор к Лаюну вы, конечно, заберётесь, кто бы сомневался, — Водянкин наполнил третью чарку. — И собак обхитрите. Уж на что Мотька хитрющая, а сынок-то её хитрее получается.

Это уже тянуло на комплемент, понять бы только, что за ним кроется.

— Но где клад спрятан… — Водянкин одним глотком осушил третью чарку и утёрся рукавом. — Где клад спрятан… кхе… он вам не скажет. Хоть на куски его режьте, — и засмеялся тоненьким писклявым смехом.

Мы продолжали хлебать похлёбку.

— Но есть у него слабость, — отсмеявшись, продолжил Водянкин. — Пята, так называемая, Геркулесова.

— Ахиллесова, — поправил жабоид. — Геркулесова — это каша.

— Один бес. Назови как хошь, а я вам её не открою, — и снова засмеялся.

Жабоид облизнул ложку и сузил глаза. Ох, точно такой взгляд у него был, когда он Верлиоке про ЛГБТ задвигал. Чует моё сердце, сейчас тоже без этого не обойдётся.

— У вас, старейшина, телевизор новый? — кивнул в угол Дмитрий Анатольевич.

— Вот уж не нарадуюсь, — завздыхал Водянкин. — Это мне общество подарило. От всей души преподнесло как подарок к юбилею.

— Сколько же вам стукнуло?

— Да уж много. Тебе, бес ухватистый, половину бы такого прожить, — Водянкин снова потянулся к бутыли. — И зубы мне не заговаривай, я не Верлиока, на хитрости лешачонка не поведусь.

Жабоид закусил губу, кажется, его изощрённый ум дал сбой. Он искал, и никак не мог найти ниточку, за которую можно было потянуть и раскрутить водяного. Все они обрывались, едва Дмитрий Анатольевич начинал за них дёргать.

— Никто вас обманывать не хочет, уважаемый…

— Заткнись! — Водянкин хлопнул ладонью по столу. Плошки подпрыгнули; я едва успел подхватить свою и сжать пальцами за края, а вот Дмитрий Анатольевич остался без обеда. Его плошка перевернулась, и остатки похлёбки растеклись по столу жирной лужей.

Водянкин поднялся со вздохом, проковылял в упечь и швырнул оттуда жабоиду тряпку. Едва по лицу не попал.

— Надоело твои извороты выслушивать, головастик неразумный. Ей-ей скажешь ещё что не по делу, будет тебе выволочка… Вытирай!

Жабоид послушно заелозил тряпкой по столу. Он покраснел от смущения, и обиженно надул губы. Как ему, должно быть, неловко, находится в такой неприглядной ситуации, тем более передо мной, перед новиком и своим подчинённым. Ну да это его проблемы. Если уж захотел перехитрить того, кто изначально хитрее, будь готов стать уборщиком.

Водянкин вернулся к столу, посмотрел на бутыль, скривился, как будто не мог определиться: выпить ещё чарку или лучше не надо. Решил, что пока хватит.

— Давайте так, ребятки, — заговорил он, убирая бутыль обратно под стол. — Давайте по-честному. Что вы задумали у Лаюна выпытать, мне дела нет. Но добро за добро! С Лаюном у нас давняя вражда, и жить, глядючи друг на друга, терпения у меня боле нет. Так что я вам помогаю, путь лёгкий показываю и о слабости его говорю, а вы взамен его с глаз моих долой. Согласны?

Жабоид по-прежнему растирал похлёбку по столешнице, поэтому в разговор пришлось вступать мне.

— Предлагаете убить его?

— Тьфу на тебя, безбожник! — выругался Водянкин. — Что у тебя за каверзы на уме? Только бы убить кого. По-другому-то не можешь?

Я почесал небритый подбородок: какой сложный вопрос. Могу ли я по-другому? Спроси меня об этом три дня назад, и я сказал бы твёрдо: убивать никого нельзя, грех это. Было время, когда я даже подумывал стать вегетарианцем, проникнувшись несчастной судьбой бедных свинюшек и курочек, а в армии и вовсе старался прикинуться пацифистом, чтобы не брать в руки оружие и не ходить в караул. А сейчас… Убивать Верлиоку мне было не жаль. Представьте только: на вас идёт огромное чудовище, натуральный оборотень из фильмов ужасов, ревёт по-медвежьи и вот-вот растерзает. В такой ситуации будь ты хоть трижды вегетарианцем, а палец на спусковом крючке не дрогнет. А потом эти гномы на Додже, шестиствольный пулемёт, синюшная рожа Водянкина. Если так подумать… Да, я могу по-другому. Но могу и из обреза.

Я отодвинул пустую плошку.

— А что у вас за вражда, старейшина?

— Тебе какое дело, новик?

— Если у вас с этим стариканом недомолвки процессуального характера, баню он на вашем участке поставил или на хрен послал, то устраивать с ним разборки нам не разумно. Обратитесь к участковому. А если какой-то мотивационный аспект…

— Что ты мелешь, карась обугленный? Какой проспект?

— Я бы попросил без оскорблений.

— Каких оскорблений? Ты кому слова такие произносишь? Да я тебя!..

Водянкин поднялся и навис надо мной многопудовой тушей. Это выглядело вызывающе и страшно, и я мгновенно выхватил обрез. Жабоид открыл рот, да так и застыл, а Водянкин сглотнул, воткнувшись глазами в стволы. Из синюшного он вдруг стал бледно-голубым и заикающимся.

— Ты… это… Как тебя? Ты брось… Это же…

— Не надо, Игнатиус, — тихо попросил жабоид.

— Пусть извинится за карася! — потребовал я.

— Извини, — тут же извинился Водянкин.

Я самодовольно ухмыльнулся, так-то мне! — а то: кто ты такой, да я тебя. Проще надо быть, проще. И вооружённее.


Выполнено рандомное задание: обезвредь обывателя.

Репутация: — 7 + 1 = -6.


За проявление оправданной агрессии повышается.

Мудрость: — 1 + 1 = 0.


Ух ты, мудрость восстановилась, да ещё с описанием способа восстановления. Я снова стал умнее, почаще бы так.


За проявление оправданной агрессии понижается.

Дипломатия: 2–1 = 1.


За одно и то же действие в одном месте прибавили, в другом убавили, ничего себе теория относительности.

Водянкин снова достал бутыль и хлебнул прямо из горлышка, посмотрел на меня и ещё раз хлебнул. Переволновался.

— Стало быть, тебя Игнатиусом кличут? — спросил он, не выпуская бутыль из рук.

— И что?

— Да так, ничего… А Игнатий Лойола кем тебе доводится?

— Никем.

— Ага, понятно. А этот обрез у тебя откуда?

— Ядвига Златозаровна одарила.

— Ядвига Златозаровна, — эхом повторил он. — Вот как? Новику такое поднести… — он покачал головой. — Ядвигу Златозаровну я уважаю. И друзей её уважаю тоже.

— Так мы её друзья и есть, — мгновенно сориентировался жабоид. — Очень большие друзья, почти родственники.

— Что ж сразу не предупредили?

— Да мы связями своими не кичимся. Ни к чему нам это, — Дмитрий Анатольевич прищурился лукаво. — Ну что, старейшина, обсудим новый договор?

Водянкин посмотрел на него зверем, а я представил, что скажет Ядвига Златозаровна, когда узнает, что мы её именем прикрываемся.


До вечера мы из дома не выходили. Водянкин с жабоидом смотрели сериал про бандитов, а я лежал на полатях и сочинял стихи. Интересное это дело — сочинительство. С одной стороны всё кажется простым: берёшь слово, находишь к нему рифму, и вот вам стихотворение. Помните версификатора из Солнечного города? Я поэт, зовусь Незнайка, от меня вам балалайка. Но с другой стороны, балалайка — это не тот предмет, которым стоит разбрасываться, поэтому с рифмой нужно обходиться крайне осторожно. Все эти кровь-любовь, роза-мимоза, кошка-собака настолько приелись и настолько достали читающее население страны, что лучше вообще ничего не сочинять.

Но я решился. Для начала я нарисовал в голове картинку, на которой мы с Василисой идём по полю и наслаждаемся общением друг с другом, а где-то высоко над нашими головами парит жабоид в образе филина и ухает: Ух-Ух. Светит солнышко, ветерочек поддувает, на горизонте ни облачка… Красивая получилась картинка, осталось облачить её в правильную форму, и можно выкладывать в соцсеть на суд благодарных френдов.

Однако я никак не мог подобрать к Василисе рифму. Как я не ломал голову, как не напрягал творческие извилины, ничего не получалось. Нужное слово всё время ускользало от меня, вырывалось скользким угрем из мокрых рук. К тому же Водянкин, будь он неладен, выключил телевизор и сказал, зевая:

— Ну всё, хватит ляжки тянуть. Стемнело.

Я свесил голову с полатей и глянул в окно — мрак, только снег немного отсвечивает. Самая пора навестить дедушку Лаюна. Я слез, начал одеваться. Надел шапку, опоясался патронташем, сунул обрез под мышку. Надо придумать для него кобуру, чтоб легче доставать было. Водянкин сходил в сени, вернулся через минуту с новой бутылью самогона.

— На дорожку?

Мы отказались. Старейшина неодобрительно покачал головой, медленно, с наслаждением процедил сквозь зубы чарку — отчего меня передёрнуло — и, вытирая губы, сказал:

— Собрались? Идём.

На улице нас ждала тишина: ни скрипа, ни хрипа, ни кашля. Если днём где-то хлопала калитка, лаяла собака, тарахтел трактор, то теперь даже ветер не подвывал в трубах, и в этой тишине мы двинулись по тропинке вглубь темноты. Первым шёл Водянкин, за ним жабоид, третьим я и замыкающим Горбунок. Жабоид щёлкнул пальцами, и на ладони у него возник светящийся шар. Он выпростался из воздуха сначала малой искрой, а потом вырос до размеров теннисного мяча. Вокруг стало чуточку светлее, по снегу, по лицам побежали лазоревые волны, заколыхались полярным сиянием. Водянкин тот час обернулся и погрозил Дмитрию Анатольевичу кулаком. Свет погас.

Петляя вместе с тропинкой, мы обошли половину деревни и остановились возле глухого тына. Темнота за жердинами казалась ещё более тёмной и зловещей, чем по эту сторону. По правую руку находилась калитка, однако Водянкин проигнорировал её и двинулся влево. Как ни странно, но снег вдоль тына был утоптан, видимо, постарались многочисленные посетители деда Лаюна.

Шагов через сорок Водянкин остановился, похлопал по жердинам и легко развёл их в стороны. Открылся узкий проход, в который жабоид мог пролезть свободно, а я при некотором усилии.

— Всё, дальше я с вами не ходок, — старейшина тронул меня за рукав. — Слышь, Игнатиус… Ты того, сам понимаешь… Если уж по-иному не получится, так пристрели его, что ж теперь поделать.

Я не стал обещать. Мне, конечно, не сложно ещё одного мирянина на себя взять — одним больше, одним меньше. Но не слишком ли быстро я превращаюсь в монстра?

— Ты слабость его обещал назвать, — повернулся к Водянкину жабоид.

— Слабость… Да, есть у него. Как в избу войдёте, в углу возле печки увидите старый веник. Ценный он для Лаюна, подарок от бабушки. Так вы пригрозите в топку его бросить. Но помните, более одной тайны он всё равно не откроет, хоть всю избу сожгите.

Странная слабость — веник — ну да у каждого они свои. Я пожал Водянкину руку и первым сунулся в лаз. Жердины сдавили грудь словно тиски. Затрещали рёбра, от неожиданности и боли я едва не закричал. Водянкин и жабоид дружно начали проталкивать меня внутрь. Стало ещё больнее, я заелозил, выдохнул, и пусть с трудом, но пролез-таки на другую сторону, вернее, вывалился в сугроб. Лицо обожгло холодом, в рот набился снег. Пытаясь вдохнуть, я кое-как поднялся на колени, потянул воздух носом. Что это было? Боль продолжала давить на грудь по-прежнему, но уже понемногу отпускала.

Между жердями проскользнул жабоид и присел возле меня.

— Ты… как? — прохрипел я.

— Да я-то что, нормально, — он действительно выглядел нормально. — Заклятие только на первого действует.

— Какое заклятие?

— Сдерживания. Ну, помнишь Водянкин говорил, что дед Лаюн заклятие наложил? Для охраны периметра чаще всего сдержанность применяют. Ничего, сейчас отдышишься, и дальше пойдём…

Я почувствовал, как где-то внутри помятой грудной клетки закипает гнев, и вместе с ним ко мне стали возвращаться силы.

— Жабоид, ты дебил! — зашипел я на него. — Ты тупой, беспросветный дебил! А знаешь почему?

Он непонимающе замахал ресницами.

— Почему?

— Потому что ты дебил! Вот такой вот парадокс. У меня рёбра поломаны, мне воздуха не хватает. Ты заклятие, скотина, снять не мог?

— Как я его сниму? У меня пятый уровень — пятый, я же предупреждал. А чтобы снять заклятие, нужно иметь тот же уровень, что и само заклятие. А заклятие сдержанности — это четвёртый уровень.

— Поэтому ты меня первым послал?

— Э, нет, ты сам пошёл, я ни слова тебе не сказал.

— Вот именно, что не сказал.

— Ну, кто-то должен был пойти… Отдышался? Вставай, идём дальше, пока дед Лаюн нас не почуял.

Каждый день происходит такая ситуация, когда я хочу набить жабоиду морду. Вот и сейчас она снова произошла. Но каждый раз меня что-нибудь удерживает. Великий Боян, дай терпения дожить до того дня, когда меня ничто удержать не сможет.

Изображая святую невинность, жабоид помог мне подняться и, поддерживая под руку, повёл к выступающим из черноты контурам дома.

Внешне жилище деда Лаюна разительно отличалось от избушки Водянкина. Во-первых, оно было больше. Оно не жалось к земле, всячески стараясь принизить собственную значимость, а наоборот, тянулось вверх. Терем. Теремок. Кто в тебе живёт? Во-вторых, к задней стене примазалась хозяйственная постройка: то ли хлев, то ли курятник — я в этих моментах плохо разбираюсь. В-третьих, — и здесь Водянкин тоже оказался прав — навстречу нам вышли две здоровенные псины из породы кавказских овчарок. На мой взгляд, лучше ещё раз между жердями пролезть, чем оказаться в их зубах. Горбунок в испуге прижался к моим ногам, но жабоид с лёгкой ухмылкой выставил перед собой руку с раскрытой ладонью и сделал круг. Псины зевнули и убрались восвояси.

Разобравшись с охраной, мы подошли к хозяйственной постройке. Я похлопал по крепкому заиндевелому срубу, и услышал в ответ тёплое дыхание, как будто корова вздохнула. Возле ворот лежали клочья пушистого сена. Горбунок прилёг на него. Пусть лежит. Я с самого начала не хотел брать его с собой, мало ли какое непотребство мы с дедом Лаюном творить будем, незачем ему на это смотреть. Ничего плохого не случится, если он здесь побудет.

Возле крыльца мы на мгновенье застопорились. Водянкин предупреждал, что в избу можно смело идти с главного входа, дескать, дед Лаюн посетителей не опасается, потому что доверяет псам и заговору, и на засовы не запирается. Так и случилось. Поднявшись по ступенькам, мы тронули дверь, и она с осторожным скрипом приоткрылась. Я заглянул внутрь: темнее, чем на улице, и запах странный, похожий на квашенную капусту. Я потянул носом. Ничего страшного этот запах в себе не нёс, всего лишь намёк на домашнюю консервацию, но побеспокоиться о безопасности всё же следовало.

— Иди первым, — обернулся я к жабоиду.

— Не думаешь ли ты, что там установлены капканы? — жабоид поднялся на цыпочки и заглянул в темноту поверх моего плеча. Подобно мне он поводил носом по сторонам, и сказал более уверенно. — Не бойся, мой милый Игнатиус, вряд ли мы встретим там что-то более страшное, кроме кислой капусты.

— Иди первым, — настойчиво повторил я.

Спорить и настаивать на моём дальнейшем первенстве он не стал, наверное, понял, что в этом нет смысла, а может, решил пойти на уступку, на которую в будущем непременно сошлётся. Он смело шагнул в коридор, на ладони у него вновь засиял волнообразный шар, и сразу стало светло. Я присмотрелся. Обычные крестьянские сени. По стенам висело всякое барахло, вроде уздечек, хомутов и прочих предметов мне совершенно не знакомых и непонятных. В ближнем углу стояла бочка, именно от неё исходил запах капусты. Я поддел крышку, взял щепоть капусты, попробовал. Капуста захрустела на зубах, на языке застыла клюквенная кислинка. Вкусно. Я взял ещё щепоть.

— Ты сюда жрать пришёл? — сипнул на меня жабоид.

— Жрут свиньи, — ответил я. — А я ем.

Не люблю, когда процесс принятия пищи начинают оскотинивать, я человек, а не животное, но в том, что мы пришли сюда не за капустой, жабоид был прав, поэтому взяв ещё щепоть, я с сожалением опустил крышку.


За проявление этических наклонностей в вопросах принятия пищи.

Очарование: 2 + 1 = 3.


Возле двери в горницу мы снова остановились. Жабоид припал ухом к полотну и прислушался.

— Чего там?

— Телевизор, вроде. Кино смотрит или новости. Сколько времени? Может, шоу какое.

Часов у меня не было, но скорее всего дед Лаюн смотрел именно шоу. Сейчас их много развелось на телевиденье, на все вкусы и ориентации. После развода с Ольгой я сам на них подсел, и смотрел в основном те, которые про отношения и прочую любовь. Не удивлюсь, если от деда Лаюна бабушка сбежала, и он теперь тоже окунулся в слащаво-розовую голубизну всевозможных дрязг со счастливым концом.

— Ладно, — жабоид потушил свой магический фонарик. — Готов?

— Готов.

— Как зайдём, за обрезом сразу не тянись. Вообще, забудь, что он у тебя есть. Попробуем договориться по-хорошему. В смысле, я буду говорить, а ты будешь молчать. Но если я крикну волшебное слово «давай», вот тогда вытаскивай обрез и бери его на мушку. Понял?

— Понял.

— Готов?

— Ты уже спрашивал.

— Тогда заходим.

Жабоид резко потянул дверь на себя, и мы ввалились в горницу.

По телевизору действительно показывали шоу. На длинных диванах сидели эксперты и герои, и осыпали друг друга громкими словами. Суть слов была не важна — обвинения, похвальба, нравоучения, замызганные банальности — главное, реалистичность. Толстая тётка подскочила к молодухе в вызывающем наряде, и ну давай её колошматить. Двое мужиков ринулись их разнимать, редактора программы включили сплошное «пи», а со скамеечки возле печки раздалось благожелательное:

— Здравствуйте, гости дорогие. Ждём вас.

Я оторвался от телеэкрана. На скамейке у печи сидел плюгавый дедушка с бородой по грудь, лысый, рябой и с очень маленьким носом. Глаза вроде бы добрые, но вот прищур напоминал кого-то. Кого? Я перевёл взгляд на жабоида. Точно. Почти один в один. Они, случайно, не родственники?

Прислонившись плечом к печи стоял Водянкин. Водянкин? Он-то как здесь оказался? Впрочем, неверный вопрос, правильно будет: что он тут делает? На роже нарисовано самодовольство, в каждом кулаке по скалке. Он сюда тесто катать пришёл?

С трудом, но до меня стало доходить, что ситуация поворачивается не в ту сторону, на которую мы изначально рассчитывали. Водянкин поднялся, замахнулся скалками, дед Лаюн подхватил ухват, а жабоид заорал пароль:

— Дава-а-ай!

Однако выхватить обрез я не успел. Сзади по голове что-то ударило, и я выключился.

(обратно)

Глава девятая, о переменчивости госпожи Фортуны

Внимание — опасность! Внимание — опасность! Критическое понижение жизненной активности. Обратитесь в медицинское учреждение либо к магу второго-первого уровня. Примите выбор! Примите выбор!


Т…… ы…… у…… т…… к…… т…… ы…… у…… Хоп-хей…… Вчера во Франции произошли новые столкновения полиции с…… Валенки, валенки ох да не подшиты старенькиииииии……


Alarm! Alarm!


Изменение базовых параметров.

Ловкость: 1–3 = -2.

Здоровье: 1–1 = 0.

Рукопашный бой: 1–1 = 0.

Репутация: -6 — 1 = -7.


Что происходило в избе последующие несколько минут, я не знаю, и как вёл себя жабоид в создавшейся ситуации — героически или вновь застопорился — пусть гадают историки. Когда я пришёл в себя, голова болела неимоверно, буквально, раскалывалась. Что за день сегодня? Сначала щека, потом рёбра, теперь вот башка. Ещё не ночь, а я уже весь израненный.

Но это было не самое страшное. Когда я наконец-то ощутил себя, то понял, что сижу на стуле, вернее, что я к нему привязан, а ещё вернее, примотан скотчем. Жабоид, такой же примотанный, сидел напротив и таращился на меня круглыми от страха глазами. Сидели мы не там, где я отключился, а судя по запаху и окружающей температуре, в хлеву. Ну хорошо хоть на стульях, а то могли просто в навоз бросить. Где-то за спиной жевала жвачку корова. Бурёнушка, милая. Мне захотелось прижаться к ней и уснуть. Она, должно быть, очень добрая и очень тёплая…

Моим дальнейшим рассуждениям о корове помешала крепкая крестьянская длань. Она взяла меня за ворот и встряхнула.

— Откуда он у тебя?

Перед глазами появился обрез.

— Говорит, Ядвига дала, — услышал я голос Водянкина. — Врёт, однозначно.

— Врёт, — поддержал его дед Лаюн. — Незачем с ними возиться, Микулушка, всё и так ясно, как божий день.

— Как это незачем возиться? — всхлипнул жабоид. — Очень даже есть зачем. Мы же к вам со всей душой шли. Со всей своей открытой душой…

— А кто хотел Лаюна пытать? — снова послышался голос Водянкина.

— Пытать? — изумился жабоид. — Да как вам мысль такая крамольная могла прийти, уважаемый старейшина! И уж если на то пошло, так вы сами предлагали пристрелить его.

— Предлагал, — согласился Водянкин. — Но только в целях обмана, чтоб, значит, войти к врагам в доверие и выведать их дальнейшие планы. Я правильно говорю, Микулушка?

Тот, кто держал меня за воротник, кивнул. Я попытался смерить его взглядом. Крупный товарищ. Плечи шире моих в два раза, и стоит согнувшись, потому что высоты хлева, дабы выпрямиться во весь рост, ему не хватает. И очень сильный, хотя на вид лет семьдесят.

— Признавайся, где взял? — снова ткнул он в меня обрезом.

Мне ничего и никому не хотелось объяснять. Не верят? Их проблемы. Пускай сами доказывают, что я его украл. А у меня вообще голова болит. Мне сейчас горячего чаю выпить и прислониться к Бурёнке. Бурёнушка, подойди ближе… Я закрыл глаза и начал заваливаться набок.

— Сильно ты его, Микулушка, приложил, — причмокнул Водянкин. — Перестарался. Не добьёмся мы сейчас от него правды. Подождать надо, покуда оклемается.

— Пусть ночь здесь посидят, — предложил дед Лаюн. — Утром от них больше пользы выйдет.

Человек богатырского роста отпустил мой воротник.

— Не замёрзнут они здесь?

— Что ты, Микулушка, скотина не мёрзнет, а им с чего ж? До утра дотерпят, — отмахнулся дед Лаюн, и засуетился с хозяйской гостеприимностью. — Пойдём в избу, друг дорогой, я блинов напёк, попотчую тебя.

— Не, до дому надо, старуха ждёт. Ты Водянкина блинами потчуй, он блины любит…

Водяной закивал, дескать, люблю, верно, но его дед Лаюн приглашать не стал, сослался на усталость и на то, что спать пора. Водянкина это задело, он надул губы и запыхтел подобно паровозу. На мой взгляд, совершенно глупая реакция. Меня тоже на блины не позвали, но я при этом обиженку из себя не строю.

Поговорив ещё немного на крестьянские темы, троица стариков-разбойников покинула хлев. Мигнула и погасла лампочка, стало темно. Наконец-то. Я попытался устроиться на стуле поудобнее, чтоб хоть немножко дать упор больной голове и подремать. Что будет утром, честно говоря, меня интересовало мало. Что будет, то и будет. Не убьют же они нас в самом деле. А если и убьют…

— Игнатиус, ты только не спи, — послышался скулёж жабоида. — Мне страшно.

В темноте его глаза отсвечивали красным, словно две маленьких искорки, две маленьких капельки крови. Мне захотелось взять платок и вытереть их, а ещё лучше замазать цементом, чтоб не светили и не мешали спать.

— Игнатиус, — снова заблеял Дмитрий Анатольевич, — поговори со мной.

Вот же лист банный. Меня мутит, голова раскалывается, а он…

— О чём с тобою говорить?

— О чём-нибудь.

Ох ты, какой простор для фантазии. О чём-нибудь, это, получается, о чём хочешь или даже о чём угодно. Можно выбрать абсолютно любую тему, пусть неприятную или весьма личную, и попробуй отказаться, ибо сам сказал: о чём-нибудь.

Я вздохнул в унисон Бурёнке. Как много рассуждений вызвала обычная ничего не значащая фраза. Можно воспользоваться этими рассуждениями и вытащить жабоида на откровения, попутно выпытав все тайны о жизни Василисы, о её предпочтениях и увлечениях, но я не стал. Вместо этого я спросил:

— Что они с нами сделают?

— Что сделают? Дождутся, когда Собор издаст новые списки, и отправят нас на суд.

— Плохо.

— Плохо будет, если они нас гномам сдадут.

— А что гномы с нами сделают?

— Продадут.

— Кому?

— Вариантов много, — Дмитрий Анатольевич всхлипнул, глазки померкли.

Расспрашивать его про варианты я не стал, да он и сам вряд ли бы рассказал, потому что по голосу было ясно, что варианты не для слабонервных. Придёт время, и я о них узнаю, но надеюсь, что этого не случится никогда.

— Мама говорила, тут старичьё одно, пенсионеры, — то ли пожаловался, то ли попытался объясниться жабоид. — Зимой на печке сидят, летом рыбу удят.

— Ничего себе пенсионеры. Особенно тот, который меня вырубил.

— Это Микула Селянинович. Легендарная личность, русский витязь, сил не меряно. Но последнее время сдавать начал. Старость. В прошлые годы он тебя по плечи в землю вогнал бы. Это, разумеется, метафора.

— Хороша метафора. У меня ощущение, что я до сих пор из земли выбраться не могу.

Рядом заскулили. Я подумал, что Дмитрий Анатольевич снова начал грустить, но звук уж больно походил на натуральный и доносился вроде как из-за стены.

Горбунок?

Великий Боян! Во всех этих передрягах я о нём совершенно забыл. И даже Водянкин, этот жук подводный, этот подлый перевёртыш, шпион проклятый о нём не вспомнил и ничего не сказал своим приятелям. Зато Горбунок помнил всё.

— Горбуночек, милый мой, — позвал я, — собачка моя хорошая, помоги мне.

Визг по ту сторону хлева стал радостней, по брёвнам заскребли когти.

— Надо ямку выкопать, Горбуночек, — начал объяснять я артефакту. — Подкоп надо сделать. Понимаешь?

— Лапками земельку рой, лапками! — пришёл мне на помощь жабоид.

Визг сменился сосредоточенным урчанием, как будто Горбунок и в самом деле рыл подкоп. Но в образе собаки у него это вряд ли получится быстро, особенно учитывая, что земля смёрзлась и стала твёрже камня.

— В крысу превращайся, Горбунок.


Открыта новая характеристика.

Проницательность: 0 + 1 = 1.

Характеристика влияет на Вашу способность принимать верные решения в экстремальных ситуациях.

Максимальное значение: не ограничено.


Спустя несколько минут я услышал шуршание осыпающейся земли и шелест соломы, а ещё через минуту ко мне на колени прыгнуло нечто-то холодное и мерзкое. Ядовитым блеском мигнули глазки-пуговички, раздался довольный писк. Превратился-таки. С детства не люблю крыс, брезгую, но сейчас не тот случай, чтобы вспоминать детские страхи.

— Скотч перегрызай, Горбуночек.

Крыса взобралась ко мне на плечо, перепрыгнула на спинку стула и впилась зубами в скотч. Путы ослабли, плечи распрямились. Как хорошо снова чувствовать себя свободным; сразу полегчало, вернулись силы, отступила головная боль. Сейчас бы ещё стакан конька и дольку лимона, и можно идти совершать подвиги.

Пока я предавался мечтам о выпивке, Горбунок освободил жабоида. Дмитрий Анатольевич зажёг свет, и от брызнувших в стороны голубоватых волн я зажмурился, а когда вновь открыл глаза, увидел корову, ту самую, к которой хотел прислониться головой. Честно говоря, это была не совсем корова, это был козёл — с длинной бородой и одним обломанным рогом. Он монотонно двигал нижней челюстью, пережёвывая сено, и инфантильно вздыхал. Хорошо, что я к нему не прислонился.

— Идём, — подтолкнул меня к выходу жабоид. Куда только делись его горестный вид и тихий голос. Теперь он был полон решимости и благородной мести. — Удивим дедушку Лаюна своим внезапным освобождением.

Но дедушка не удивился. Если уж мне довелось отметить его внешнее сходство с Дмитрием Анатольевичем, то, как оказалось, внутренне они тоже почти не отличались. Дедушка испугался. Когда мы вторично ворвались в горницу, он ел блины и смотрел телевизор. На наши приветственные улыбки он ответил протяжным «ох-х-х-х», и даже не попытался схватить кухонный нож для самообороны, а просто поднял руки вверх.

В первую очередь я спросил:

— Где мой обрез?

Он не ответил, и я, не делая скидку на возраст, влепил ему подзатыльник. Подействовало. Дед перестал охать и забалаболил, тыкая пальцем в угол.

— В комоде, в верхнем ящичке. Будьте любезны убедиться, что с ним ничего не случилось. Я протёр его и почистил внутри ёршиком. Бить больше не будете?

Я выдвинул ящик. Обрез лежал поверх постельного белья и действительно казался чище, чем был.

— Пояс где?

Дед кивнул на вешалку возле входной двери. Ага, вижу. Вооружившись и опоясавшись, я почувствовал себя более уверенным. Жабоид тем временем подсел к столу, скатал блин в рулончик и макнул в сметану. Горбунок отошёл к порогу и лёг, вытянувшись во всю длину. Устал, бедный.

— Что, дедуля, встрял? — набитым ртом прошамкал жабоид.

— Ты о чём сынок? — дед Лаюн опустил руки и, убедившись, что ведём мы себя более-менее мирно, возобновил трапезу. Горка блинов начала таять.

— Ну как же, напал на посланцев Собора Первых, подверг угрозе их жизни.

— Посланцев Собора Первых? — ухмыльнулся дед. — Окстись, милый. Нечто я тебя не знаю? Вот его, — он кивнул на меня, — впервые вижу, а ты как был прохиндей Димка Жабин из Бабьей лужи, так Димкой Жабиным прохиндеем и остался. И мамку твою, голошлёпку сопливую, помню, она морковь с моего огорода таскала.

Да, они в самом деле стоили друг друга, не удивлюсь, если окажется, что дед Лаюн тоже из леших.

Я подсел к столу, взял блин. Рядом с блинницей стояли плошки со сметаной, с маслом, с земляничным вареньем. Я долго метался глазами между ними, выбирая, во что окунуть блин, наконец, выбрал варенье.

— И что с того, что прохиндей? — Дмитрий Анатольевич скатал очередной блин. — По-твоему, прохиндеи не могут быть посланцами?

— Могут. Но только знаешь куда?

Жабоид подавился и закашлялся, а я едва сдержал смех. Молодец, дедок, понятно теперь, за что его Лаюном прозывают.

— Осторожней со словами, уважаемый, — прокашлявшись, сказал жабоид. — Если ты ещё не понял, Ядвига Златозаровна лично — лично, понимаешь? — одарила моего напарника этим обрезом. А ты пытался его украсть.

— И что?

— Ядвиге Златозаровне это не понравится.

— Ох, плевал я на твою Златозаровну с Кудыкиной горы.

Он сказал это просто, без эмоций, а значит, ему действительно было плевать на бабушку Ягу.

— Расплевался, — жабоид подвинул к себе сметану и принялся наворачивать её ложкой. — Это ты смелый такой, пока в околотке своём киснешь, а как выберешься — тут я на тебя погляжу.

— А с чего мне выбираться? Мне в том надобности нет.

Разговор не клеился. На все аргументы жабоида дед Лаюн отвечал своими аргументами. Сейчас они походили на дуэлянтов, тыкающих друг в друга шпагами. Но выпады были вялые, потому что каждый заранее знал, какой удар нанесёт соперник и как его парировать. Слишком уж умным оказался дедок. То ли дело был Верлиока, два слова — и до свиданья. Здесь слова не действовали.

Что ж, зайдём с другой стороны. Я преломил обрез, проверил, как работает эжектор. Вынул патроны, снова вставил. Сухие щелчки оружейного железа способны отрезвляюще подействовать на самых упрямых упрямцев. Дед Лаюн скосился на меня.

— Чем занимаешься, сынок?

— Да вот, дедушка, проверяю, хорошо ли гильзы выходят. Это очень важный момент в перезарядке.

— А зачем?

— Перезаряжать? Как тебе объяснить… Допустим, выстрелю я в коленную чашечку какому-нибудь злобному старикану, и надо успеть перезарядиться до того, как набегут другие злобные стариканы. Они ведь не в лото играть прибегут, верно? Их валить придётся.

Дед Лаюн угрозу мою оценил.

— Весь околоток валить собираешься?

— Это, дедушка, настолько патронов хватит.

Дед взял пульт, переключил канал, заиграла умиротворяющая мелодия детской вечерней программы. На экране замелькали пластилиновые кровати, игрушки, тёплый голос пропел добрые слова: «…книжки спят». Под такие слова ни о чём плохом думать не хочется, особенно об оружии.

— Ладно, ваша взяла. Чего хотите?

— Меч-кладенец, — хлопнул жабоид ладонью по столу.

Старик некоторое время смотрел прямо перед собой, потом вдруг откинул голову и захохотал. Выглядело это чересчур театрально, даже я, не вот какой критик, отметил неестественность его позы. Ну да я денег за билет не платил, пускай смеётся, как умеет.

— Вы хоть понимаете, на что нацелились? — оглаживая бороду, спросил дед Лаюн. — Сознаёте, какую силу принять решили?

— Сознаём, дед, сказки читали.

— Читали они. Читатели, — и вздохнул глубоко. — Ладно, будет вам меч-кладенец. Один вопрос только: как из хлева выбрались? Вроде я крепко вас примотал.

— Горбунок помог, — кивнул я на болонку.

— Какой Горбунок?

— В Миру Горбунков много?

Дед Лаюн повернул голову к порогу, на котором развалилась большая серая крыса.

— Ох, мне этот Водянкин! Себе хотел прибрать, — и посмотрел на меня сквозь прищур. — А я, старый, думал, что то всё слухи про Верлиоку. Оказывается, нет. Растёт новый витязь.

Он взял нож со стола и швырнул его мне небрежно.

— Держи свой меч.

Я растерялся: что, вот так просто? Маленький, лёгкий… Это он и есть, великий меч из русских сказок? Господи, я-то думал это нечто двуручное, булатное и длинной метра в полтора, а тут — тут и пятнадцати сантиметров не насчитаешь.

— Меч-кладенец? Это и есть меч-кладенец?

— А ты что хотел? Как в звёздных войнах? Хренушки. Здесь всё по-настоящему, без прикрас.

— Но как же, — не унимался я. — Святогор-богатырь его… им… а он… и после… улочка… переулочек… Как вот этим, — я попытался подобрать синоним к тому, что держал в руках, — как вот этим переулки в рядах врагов прорубать? Да с ним даже тупика не сделаешь.

Жабоид покрутил пальцем у виска.

— Кому ты веришь, Игнатиус? Это обычный кухонный нож. Им только колбасу резать можно.

Старик снова захохотал, и на этот раз смех его выглядел более естественным.

— Ты чего ржёшь, дед? Весело тебе? — я бросил ножик и приставил обрез к его колену. — Думаешь, не выстрелю? Я через такое прошёл! Я за три дня такого насмотрелся, что три года теперь в санаториях отдыхать надо. У мне уже вот где всё ваше. Достало! Ты, твой жабоид, Водянкин. Да будь он проклят, ваш поганый Мир!

Дед заелозил, смех как рукой сняло.

— Остынь, новик. Я не виноват, если ты не видишь того, что под носом лежит. Будет тебе меч, — он осторожно, пальчиком, отодвинул дуло обреза от своего колена. — Меч в хранилище банка, ячейка девятьсот восемнадцать. Дерзайте.

— А кому ячейка принадлежит? — спросил жабоид.

— Моране.

Это имя мне ни о чём не говорило, вроде бы слышал его краем уха, или нечто созвучное, но где и в связи с чем, не помню. Гораздо большее впечатление на меня произвело словосочетание «хранилище банка» — и насторожило. Это намного серьёзнее малознакомых имён. Ворваться в банк, вскрыть хранилище, ячейку… Нам действительно так необходим этот меч?

Дмитрий Анатольевич встал из-за стола. Что было нужно, мы выяснили, пришла пора расставаться. За руки прощаться не стали, не к чему, я схватил Горбунка под мышку, взялся за дверную ручку.

— Эй, новик, — окликнул меня дед.

— Ну?

— А жабоид-то твой.

Я не понял, к чему он это, пожал плечами и толкнул дверь.

(обратно)

Глава десятая, немного о прошлом жабоида и моём происхождении

Открыв дверь, я нос к носу столкнулся с Микулой Селяниновичем. Тот, видимо, решил-таки блинов дедовых отведать, и вот вам встреча. От неожиданности мы оба замерли, а в следующее мгновенье я осознал — инстинкт, наверное — что мне конец. В прямом смысле. Я увидел, как губы витязя искривляются, как поднимается правая рука, сжимаются в кулак пальцы. Ещё пара секунд — и я в нокауте. Господи! А доставать обрез уже поздно, да и Горбунок под мышкой мешается. К счастью, тело среагировало быстрее разума. Я присел, одновременно подныривая под летящий в голову кулак, и снизу вверх запечатал старику в подбородок. Хорошо приложился! Микула Селянинович приподнялся на носочках, крутанулся вокруг своей оси и плашмя грохнулся поперёк порога.

Жабоид вскрикнул и вытаращился, а дед Лаюн молвил:

— Убил!

Я склонился над поверженным витязем, сжал запястье — пульс был ровный, спокойный, как у спящего человека. Жив. Но скоро он проснётся, и вот тогда никакой инстинкт мне не поможет. Рядом присел на корточки жабоид, тоже пощупал пульс.

— Жив, — подтвердил он мой диагноз. — Классный удар. Уходим.


Рукопашный бой: 0 + 3 = 3.

Проницательность: 1 + 1 = 2.

Репутация: -7 — 3 = -10.


Великий Боян, я когда-нибудь из минусов выберусь? Зачем вообще нужны эти показатели?

— Анатолич, что даёт репутация? — спросил я, выскакивая вслед за жабоидом в сени.

— Репутация? Репутация… Да на кой она тебе сдалась, репутация? Уважение в обществе. С минусовой тебя ни в один приличный дом не пустят.

— У меня минус десять.

— Ну и плюнь, в Горбунке тоже жить можно.

На улице мы с шага перешли на бег и не останавливались, пока не выбрались за пределы околотка. Горбунок снова стал Москвичом, я по привычке влез на место водителя, жабоид развалился сзади. Весь сегодняшний день прошёл под знаком напряжения и страха, и теперь, оказавшись в относительной безопасности, мы облегчённо выдохнули. Горбунок дал газу, юзанул на повороте. Я посоветовал ему налепить на покрышки шипы, он послушался, и дальше мы поехали без вихляний.

Наконец-то этот непонятный и непривлекательный околоток с его водяными и отставными витязями остался за габаритными огнями. С самого начала мне здесь не понравилось. Едва я увидел Водянкина, как душа затянула бурлацкую песню, а уж встреча с Микулой Селяниновичем и вовсе заставила её рыдать. Но хорошо то, что хорошо кончается. В лобовое стекло летел снег, дорога в блеске фар отражалась серебряной волной, и я замурлыкал под нос душевно-симпатичное:

Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная,
Видно, хоч голки збирай.
Вийди, коханая, працею зморена,
Хоч на хвилиночку в гай.
— Рідною мовою розмовляєш? — хихикнул жабоид.

— Просто нравится. Красивая песня. Имеешь что-то против?

— Упаси Боян, — повёл руками жабоид. — У меня вообще бабушка с полтавщины.

— Там тоже кикиморы водятся?

— Они везде водятся.

Я отвернулся к окну. Горбунок мчался километров под сто пятьдесят, словно боялся опоздать куда-то. В отголосках света фар мелькали силуэты деревьев и бетонных отбойников. Хотя куда нам опаздывать? К новой проблеме под банковской вывеской? И на что нам вообще этот меч сдался? Горбунок понятно — без него мы на электричках много не наездим. Но меч в эпоху индустриализации и огнестрельного оружия полнейший моветон. Мой обрез может наворотить в стократ больше, чем десяток кладенцов. Лучше уж раздобыть какой-нибудь пулемёт типа гномовского гатлинга. Вот это было бы добре.

На въезде в город Горбунок сбросил скорость и прижался к заду тентованной Газельки, делая вид, что он самый бедный и добропорядочный участник дорожного движения. Я вдруг вспомнил, что водительских прав у меня нет, и всей прочей атрибутики, которую положено иметь за рулём, тоже нет, и если нас сейчас остановят гаишники, отбрехаться будет сложно.

На обочину вышел инспектор, взмахнул жезлом. Я подумал, что лучше бы на нас напали гномы, но впередиидущая Газель обиженно замигала правым поворотником и начала парковаться. Горбунок включил левый поворот, обошёл её, и я счастливо выдохнул.

— Дмитрий Анатольевич, — повернулся я к жабоиду, — а есть какая-нибудь магия, защищающая от встреч с дорожной полицией?

— Разумеется, — провожая взглядом инспектора, произнёс тот. — Но это очень сложный процесс, минимум второй уровень.

— А проще не бывает?

— Бывает, денежно-договорные отношения называется.

— А с банком у нас какие отношения намечаются?

Жабоид зевнул.

— Грабить будем.

Грабить… Как у него всё просто. Банк банку рознь, не каждый ограбить можно. Если Сбер или нечто из той же плеяды, то лучше не соваться — порвут. А если что-то типа «Десять тыщ за пять минут и ещё чашечка кофе на сдачу», то почему бы не попробовать. Я, конечно, не банковский грабитель, однако, судя по событиям последних дней, с задачей взятия объекта средней руки вполне себе справлюсь.

— Что за банк хоть?

— Банк как банк, — пожал плечами Дмитрий Анатольевич. — На углу Грузинки и Большой Покровской.

Я воспроизвёл в голове карту города. Было бы проще сделать это на мониторе, но чего нет, того нет, поэтому пришлось ограничиться памятью. К счастью, и её вполне хватило. И мне сразу стало жарко.

— Ты охренел? Это же Центральный банк России!

— Ага.

Мне осталось только развести руками в ответ на его спокойствие.

— Ну, знаешь… Да мы только в фойе войдём, нас сразу завалят.

— Утро вечера мудренее.

— А жена мужа удалее. Мы с твоими поговорками минуя суму сразу в тюрьму, а я туда не хочу.

Жабоид зевнул.

— Вот ты вроде смелый, Игнатиус, с гномами сражался, шрам на рожу схлопотал, а такой ссыкун. Мы Горбунка добыли, деда Лаюна на карачки поставили, самого Микулу Селяниновича в нокаут отправили. Всё, ты уже по-любому конченый человек! Так чего бояться?

— Безнадёжных ситуаций, — и тут я вспомнил разговор жабоида с Василисой, и выпалил. — А те четверо, которые до меня… Они на чём погорели?

Даже в темноте салона я увидел, как Дмитрий Анатольевич покраснел. Обычно он зеленеет и становится бородавчатым, краснеют только глаза. А тут — или стыд, или страх, или ещё чёрт его знает что. Одним словом — волнение.

— А причём здесь те четверо? — проговорил он настороженно.

— А притом, что никого из них с нами нету. Один в психушке, другие ещё дальше. Ты их случайно не в банке угробил?

— Окстись, про банк мы вместе узнали.

Действительно, об этом я не подумал. Но всё равно что-то здесь нечисто, к тому же во мне проснулся конспиролог, и я продолжил выкладывать свои сомнения.

— Как знать, может ты специально меня в околоток привёз, чтоб проверить, готов ли я. Василиса же говорила, что я ещё не готов, вот ты и подстраховался.

— Глупость.

— Возможно. Но тех четверых с нами по-прежнему нет. Так что признавайся, что ты с ними сделал, или…

— Что «или»?

— Горбуночек, — обратился я к артефакту, — ну-ка, родной, прижмись к бордюру.

Горбунок остановился.

— Пошёл вон отсюда, дорогой Дмитрий Анатольевич. Надоел ты мне, без тебя как-нибудь проживу.

Это был блеф чистой воды, ибо расставание с жабоидом в мои планы не входило. Я по-прежнему плохо разбирался в общественных структурах Мира, не имел знакомых, связей, да и Василиса всё ещё маялась в плену. Но проклятый жабоид уж слишком сильно взял власть, и следовало немного его осадить. Одним словом, я пошёл ва-банк. Посмотрим, выгорит ли.

— Проживёшь? — хмыкнул жабоид. — Ага, гномам об этом расскажи, вот уж они посмеются. И Собору тоже. Думаешь, забыли они о твоих выкрутасах? И вообще, если я уйду, то вместе с Горбунком.

— А вот тут тебе хренушки, — выложил я комбинацию из трёх пальцев. — Горбунок мой. Мы с ним напарники. Это я его из лап Верлиоки вырвал, и от гномов мы тоже вместе отбивались. А ты в это время под сиденьем прятался. Так что знаешь — не тебе меня в трусости обвинять!

Горбунок, подтверждая мои слова, открыл дверцу и дёрнул задом, едва не вытряхнув Дмитрия Анатольевича на тротуар.

— Сговорились, — прошипел тот, хватаясь за спинку переднего кресла. — Ладно, ладно, чё так сразу?… Расскажу.

Несколько минут Дмитрий Анатольевич сосредоточенно разглядывал темноту за окном. Что он там хотел увидеть: ответы на мои вопросы, портрет моны Лизы или лошадь Пржевальского — я спрашивать не стал. Горбунок прикрыл дверцу, дабы холодный воздух с улицы не проникал в салон, а я терпеливо ждал, когда жабоид поведает мне страшную сказку о своих бывших боевых товарищах. Начал он, как и положено, издалека.

— Впервые я встретил Василису в институте магии, — он грустно выдохнул, словно прижатый фактами преступник в кабинете следователя. Говорить ему не хотелось; он потел, поминутно стирая пот со лба, и продолжал вздыхать. — Она шла по направлению мага, мечтала стать великим волшебником, а я обучался на общем курсе. Высокая, красивая, красивее наших кикимор. И вся такая неприступная. Многие пытались завести с ней знакомство, но удавалось не всем. Меня она, разумеется, не заметила. Ну ещё бы: урождённая мирянка из прославленного рода и нечистокровный леший. Жабоид! Всё, что мне светило по окончании курса, должность мелкого клерка при складе раритетов какого-нибудь мирянина или покрытое пылью и плесенью место в администрации Собора. И то, если повезёт. Закончив обучение, я пару лет сидел в Бабьей луже на мамином попечении. Семейный бизнес меня не интересовал, скучно. Я, как и следовало молодому амбициозному обывателю, мечтал о приключениях, победах и славе, о великих, мать их, свершениях. Лишь это могло помочь мне добиться статуса мирянина. Я пробовал устроиться в Отдел артефактов при Соборе, но чтобы попасть туда, нужны были влиятельные знакомые, а клан болотных кикимор и леших влиянием в Соборе никогда не пользовался, и каждый раз, когда в Отделе открывалась вакансия, меня опережали более устроенные соперники. Но однажды в группе в соцсетях мне попалась заметка о наборе сотрудников в небольшую компанию по поиску артефактов. Я решил попытать счастья и отправил по указанному адресу резюме, и через несколько дней получил приглашение на собеседование. Претендентов набралось с полсотни, в основном такие же неудачники, как я: лешие, упыри, людины. За прошедшие два года я несколько раз ходил на подобные собеседования. Как правило, наниматели ограничивались коротким разговором, по итогам которого принималось решение. На этот раз одними разговорами не обошлось. Требовалось показать способности. В программу общего курса института входило начальное обучение прикладной магии. Я продемонстрировал свои умения, и меня приняли. Я ещё не знал, что главой компании является Василиса. Набор сотрудников вела старая навка — очень строгая и придирчивая. Как потом выяснилось, она была Василисиной пестуньей, и пользовалась у неё большим доверием.

— Пестунья это…

— Няня. Ко мне она отнеслась благосклонно, и в итоге я оказался в штате. Кроме меня взяли ещё пятнадцать человек.

— С тобой получается шестнадцать, плюс Василиса, плюс пестунья. Но когда я пришёл, вас оставалось только двое.

— Это… — жабоид замялся, не зная, что сказать. — Не сбивай, я по порядку… Для любого предприятия необходим начальный капитал. Василиса им не обладала, хоть и происходила из знатного рода, поэтому первое время мы занимались контрафактом. Создавали подделки шедевров мирового искусства и втюхивали их под видом настоящих коллекционерам из людин и новиков. Ну там всякие брошки, кольца, картины и прочий антиквариат. Думаю, Фаберже, будь у него возможность дожить до сего дня, удивился бы тому количеству яиц, которое он сделал. Да и любая куриная фабрика позавидует. Однако производство подделок занятие довольно опасное, и пятеро из нас попали в руки законников.

Осталось тринадцать, отметил я для себя.

— Зарабатывали мы неплохо, но требовалось больше. Много больше. Понимаешь… как тебе объяснить… Для воспроизведения некоторых магических действий необходим азбикум. Это такое вещество… В средневековье алхимики называли его философским камнем, но на самом деле это липкая субстанция, очень густая, красного цвета и с запахом забродивших фруктов. Стоит он невероятно дорого. На рынке за малую склянку требуют десять золотых гривен. Великий Боян в своих наставлениях называет азбикум кровью земли. Именно при его помощи был создан Горбунок и прочие артефакты. Добывают его в Бояновых копях. О местонахождении копий знают только независимые копатели — это такая прослойка мировых жителей, по сути своей сброд, банда, людоеды. Собор пытался прибрать их к рукам и поставить добычу азбикума под свой контроль, но кончилось тем, что копатели попросту исчезли. Разразился кризис, магическая наука пришла в упадок, раздались недовольные голоса из весьма серьёзных кругов, и в итоге Собор оставил копателей в покое. Попасть в копи можно лишь по Бесконечным коридорам. Многие пытались найти вход, но копатели берегут его. К тому же коридоры постоянно блуждают, меняются, и можно оказаться в таком месте, из которого обратной дороги нет. Не существует. Василиса хотела найти вход и попытаться самостоятельно добыть азбикум, однако все попытки потерпели фиаско, а трое наших сгинули в тупиках и провалах.

Десять, продолжил я свой счёт.

— Четверо из оставшихся были новики.

— Дай угадаю: Кукушкин, Волков, Свиньин и этот…

— Петухов. Так и есть. Каждый из них получил отдельное приглашение.

— А мне почему не прислали?

— Тебе? Ну ты ещё… Не знаю, не я занимался рассылкой. В то время в мою задачу входило обеспечение безопасности предприятия. Если клиент, купивший контрафакт, вдруг начнёт подозревать обман, я должен был уверить его в обратном, — жабоид замолчал на мгновенье и пояснил. — Я пугал их. Я напускал на себя древний лик, становился зелёным с бородавками, ну ты видел…

Я кивнул.

— Вот… Неприятная процедура. К счастью, подобное случалось редко, и в основном я занимался поиском настоящих артефактов. Или хотя бы полуартефактов. А эти четверо — они как волшебный клубочек указывали верный путь. Дело в том, что есть категория людин, которые чувствуют артефакты, притягивают их к себе. Их называют чуткими. За ними охотится весь Мир — Собор, законники, копатели. То, что Василисе удалось найти сразу четверых — чудо. И второе чудо, что их не успел перехватить кто-то иной. Никто до сих пор толком не объяснил, откуда у них такая чувствительность, возможно, это реакция азбикума, при помощи которого артефакт сотворён, но достоверно известно, что все чуткие являются потомками древних волшебников, по разным причинам покинувших Мир и вернувшихся к людинам…

— Я такой же? — озарила меня догадка.

Жабоид кивнул, а я усмехнулся:

— И кто же мой предок?

Жабоид зажёг свет и нарисовал на оконном стекле улыбающийся смайлик — весёлая круглая рожица с узкими глазами. Я не сразу понял, в чём заключается аллегория. Что это? Мячик? Мои предки футболисты? Они придумали футбол? Или волейбол? Или они родом из Англии?

— Это Колобок, — сказал Дмитрий Анатольевич.

— Колобок? Я потомок Колобка?

Вот так новость! Я всхлипнул и затряс головой.

— Нет, нет, только не это!

— А что тебя пугает? Да, твой пращур Колобок. И что? Гордиться нужно. Про него целую сказку сочинили.

— Издеваешься? Какая сказка? Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл? Пыль мучная! Да ещё с таким бесславным концом.

Я расстроился. Совершенно не хотелось думать о том, что меня по сусекам помели и по амбарам поимели, а в довершении всего ещё и в печку сунули. Сказку сочинили? Знаю, читал. Но одно дело познавательная книжка с рисунками, а другое — генеалогическое древо. Нет, мне такое не подходит.

— Колобок — один из наиславнейших витязей Мира, — продолжал настаивать жабоид. — Если попадёшь в соборную библиотеку, попроси «Троянову летопись» или хотя бы «Краткий справочник витязей земли Русской». Там есть биография каждого витязя. Почитай, будет интересно.

Я отмахнулся: интересно — это когда про Евпатия Коловрата, Пересвета или матроса Кошку. Вот это были витязи! А то, что сватает мне жабоид — прямое оскорбление. Не хочу! А будет настаивать — получит по сусалам.

Дмитрий Анатольевич настаивать не стал, решил дать мне время смириться с новыми знаниями. Но смириться, значит, принять, а я по-прежнему не желал считать себя выпечкой. Какое-то время я сидел нахохлившись — без мыслей, без движений, с одними эмоциями в голове — потом сказал:

— С предком моим разобрались. Что с теми четверыми случилось?

— Поиск артефактов занятие опасное. Ты сам видел, во что превратился Верлиока. Да и в околотке не всё гладко прошло… Выбыли из игры все по очереди.

— Шесть, — констатировал я.

— Что? — переспросил жабоид.

— Вас осталось шестеро.

— А… Ну, да, шестеро.

— Куда девались остальные?

— Предприятие захирело. Кто-то уволился, пестунья вернулась в родовое поместье. Но сама Василиса — она же упёртая, если она за что-то ухватилась, будет тянуть до конца. Ну а я… Назад в Бабью лужу? Нет. Вот и остались вдвоём.

То, что рассказал жабоид, казалось правдоподобным. Горбунок ни разу не игогокнул, выражая своё несогласие или изобличая откровенную ложь. Оставались мелкие непонятки и нестыковки, но общего фона они не портили, и я подумал, что был прав с самого начала, когда рассуждал о нумерации в очереди. Лучше быть тысяча девяносто третьим, чем пятым. Не то, чтобы я боялся оказаться в психушке или сгинуть в когтях Нью-Верлиоки — в конце концов, не каждому из нас удаётся дожить до ста лет и помереть в объятьях правнуков — но дотянуть до девятого десятка хотелось бы. И на правнуков посмотреть тоже хотелось бы. Однако жизнь штука заковыристая, поэтому приходилось идти на риск.

Я махнул рукой:

— Чёрт с тобой, проклятый жабоид, грабить, значит, грабить. Когда идём на дело?

— Не торопись. Завтра встретимся с человечком, перетрём, чайку выпьем, а потом решим. Я же тебе сразу сказал: утро вечера мудреней.

(обратно)

Глава одиннадцатая, о ведении переговоров с важными лицами

Переночевали мы в переулке возле площади Горького. Горбунок притулился с торца двухэтажного дома, навёл тонировку на стёкла и присыпался снежком, типа, давно здесь стоит. Мы поужинали остатками от запасов Матильды Андреевны и легли спать. Я скрючился на водительском месте, попробовал вытянуть ноги на пассажирское, но мешал рычаг переключения скоростей. Он упирался то под коленку, то ещё в какое-нибудь болезненное место, и я чертыхался сквозь дрёму, не понимая, на кой бес Горбунку сдался этот рычаг, если он им ничего не переключает. В общем, спал я в полглаза. В довершении всего, под утро загорелся соседний дом. Примчались пожарные и устроили дикий концерт своими сиренами, криками и брандспойтами. Великий Боян, сами не спят и другим не дают.

Я выругался, зевнул широко и повернулся к заднему сиденью. Жабоид лежал, свернувшись калачиком, и мерно посапывал. Вокруг бардак, хаос, а ему нет ничто. Сволочь! Я выбрался из Горбунка злой и раздражённый. Первым делом захотелось отвесить Дмитрию Анатольевичу затрещину, чтоб не только мне было плохо. Но мысль как пришла, так и исчезла, потому что вставшее перед глазами зрелище убирало все эмоции кроме восхищения. Загоревшийся дом полыхал единым костром, уносясь алыми языками высоко в тёмное небо. Звёзды померкли и поникли. Я стоял, открыв рот, как первоклассник перед школой, и откровенно наслаждался игрой огня и воюющих с ним людей.

Со всех сторон, как из рога изобилия, лились непонятные фразы.

— Где магистралка?

— Рабочую тяни!

— Трёхколенку стаскивай!

— Переход на пятьдесят один!

— Звено с линией в дом!

— Где магистралка?

Мимо пронёсся здоровяк в чёрной боёвке, за ним голодным удавом тянулся шланг. Куда он его? Мне стало любопытно, я наступил на извивающуюся ленту, и тут же услышал адскую трель из матерных глаголов и обидных эпитетов. Я резво отпрыгнул и спрятался за Горбунка, а здоровяк, погрозив мне кулаком, потянул шланг дальше.

С двух сторон ударили водяные струи, потом добавились ещё две. Возле подъезда встала троица в масках и с водолазными баллонами на спинах. Старший что-то прокричал, и вся троица растворилась в вырывающемся из дверного проёма дыму. Я невольно поёжился: вот так запросто в неизвестность, в невидимость.

Рядом всхлипнула женщина:

— Все оттуда, они туда. Что ж за работа такая…

Зевак собралось много. В толпе мигали огоньки телефонов, кто-то вполголоса наговаривал на видио обобщённые фразы о текущих событиях. Молодёжь фотографировалась на фоне колыхающегося зарева, смеялась, отпускала скабрезные шуточки в сторону бойцов со стволами. Неподалёку белугой ревел мужик бомжеватого вида, звал Кольку, обещал ему все казни египетские. Врач скорой помощи колдовал над бородачом в рваной тельняшке, тот пьяно щурился и отмахивался. Наверное, он и был Колькой, потому что на правом запястье у него синела татуировка из двух пирамид и восходящего солнца.

Минут через десять пожарным удалось сбить огонь и загнать его в дом. Несколько новых звеньев отправились за ним внутрь. Интерес зевак к событиям начал таять, а небо над переулком начало светлеть. Я вернулся к Горбунку, сел, громко хлопнув дверью, и вообще старался вести себя громко: кашлянул, шмыгнул носом. Жабоид зашевелился и вроде бы стал подниматься, но лишь зачмокал губами и, не открывая глаз, перевернулся на другой бок.

А у меня сон пропал, как будто всю ночь я провёл на лебяжьих перинах и ничто меня не тревожило. Однако настроение радостью не радовало. Я мрачно разглядывал предрассветную муть и думал горькие думы о Василисе, о Бояновых копях, о Микуле Селяниновиче и о предстоящем ограблении. Пожарные давным-давно собрали свои линии, сели в машины и укатили, оставив после себя угли и въедливый запах гари. Немного погодя подъехали телевизионщики, разбитная деваха в дутой куртке пощебетала перед камерой, потыкала пальцем в обгоревшие стены, в оплавленные сугробы и умчалась вслед за пожарными. А я как сидел, уткнувшись подбородком в руль, так и остался сидеть.

Чтобы скоротать время, ожидая, пока Дмитрий Анатольевич выспится, я решил изучить функциональную базу своего девелопера. Внешне он выглядел, конечно, новационно, не придерёшься. Прошло уже более двух дней, обещанных жабоидом для адаптации с гаджетом, и на руке он стал практически незаметен. Слова и цифры, плывущие по экрану, казалось, плывут по воздуху, а рука является лишь фоном для них. Не удивлюсь, если со временем весь видеоряд выйдет за рамки девелопера, переместиться выше и станет частью моих личных функций. Так будет удобнее.

Я пролистал экран, нашёл ярлык «Музыка» и кликнул по нему. Что бы такого послушать? Выбор оказался богатым, программа пообещала мне более ста тысяч треков. Я вбил в строку браузера название «The Road to Hell» и откинулся на спинку сиденья. Ударила дробь начальных нот мелодии, жабоид на заднем сиденье вздрогнул во сне, и девелопер тот час отозвался предложением:


Дабы не беспокоить окружающих и не нарываться на неприятности, можете выбрать наушники. Просто кивните.


Я кивнул, музыка зазвучала у меня в голове. Однако, сервис!

Решив дело с досугом, я открыл панель характеристик и критически осмотрел свои цифровые значения. Не густо. Более-менее нормальные плюсы у рукопашки и стрельбы, и ещё у выносливости и очарования, остальное по нулям, а репутация и ловкость глубоко в минусе, я бы даже сказал в а… Не важно, что бы я сказал, важно другое — всё плохо. Впрочем, внутренне я никаких изменений не чувствовал: ни положительных, ни отрицательных. Наверное, потому что цифры пока ещё маленькие и на меня никак не влияют. Это у Дмитрия Анатольевича они могут достигать двойных и тройных значений, а я пока ещё новик, у меня всё впереди.

Жабоид пробудился, когда в моих наушниках звучала «El Condor Pasa». Некоторое время он тёр глаза, зевал и тряс головой.

— Иди снегом утрись, — посоветовал я.

Он не пошёл. Сунулся к корзине Матильды Андреевны, пошуршал обрывками обёрточной бумаги, целлофановыми пакетами, ничего не обнаружил и разочарованно вздохнул.

— Сколько время?

Я посмотрел на панель приборов.

— Десять почти.

— Опаньки, ну я надавил. Надо бы пожрать чего-нибудь. Кафешка поблизости есть?

— Кафешки для людей, а тем, кто жрёт, в самый раз сойдёт свиное корыто.

— Ох, я и забыл, что вы у нас кушаете, — скривился жабоид. — Извините, пожалуйста, больше такого не повторится. Исправлюсь.

— А будешь хамить, получишь по рылу.

— По лицу.

— Лица у людей, у свиней — рыло.

Жабоид развёл руками:

— Вот тебе и с добрым утром.

Мы помолчали, в ожесточении глядя друг на друга, и вдруг рассмеялись. Жабоид опрокинулся на спину, хохоча во всё горло, а я склонил голову и прикрыл рот ладонью, издавая резкие клокочущие всхлипы. Даже Горбунок смеялся, подрагивая дворниками и качая бамперами. Проходившие по тротуару люди с подозрением прислушивались к доносящимся из Москвича звукам и ускоряли шаг.

— Но проблемы это не снимает, — сказал Дмитрий Анатольевич, отирая выступившие слёзы. — Кушать хочется всё равно. Так что там насчёт кафешки?

— В паре кварталах отсюда рынок, — указал я в направлении площади, — там чебуречная. Горбуночек, знаешь, где это?

Горбунок тряхнул задом, дескать, конечно, знаю.

— Тогда заводись.

В чебуречной мы перекусили пирожками и запили их растворимым кофе. Так себе еда, обычно-фастфудовская. После завтрака жабоид позвонил кому-то по маминому телефону. При мне он говорить не стал, отошёл в сторону. Разговор явно вёлся не с тех позиций, на которые рассчитывал Дмитрий Анатольевич, он периодически краснел и морщился. Мне даже показалось, что его послали, причём не один раз, но жабоид не сдавался, упорно настаивал на своём и что-то обещал. Закончив разговор, он сделал ещё два коротких звонка, и только после этого вернулся ко мне.

— Всё нормально, поехали.

Судя по недовольному лицу, нормально было не всё, однако лезть с расспросами и выяснять, с кем он разговаривал, я не стал.

— Куда едем?

— Здесь недалеко. Ресторанчик на набережной.

— Ресторанчик? На кой чёрт мы тогда в чебуречную ходили?

— Это не тот ресторанчик, где нам что-то подадут. Тут уж скорей…

Дмитрий Анатольевич не договорил, махнул рукой и полез в Горбунка. Я вспомнил его предупреждение перед встречей с Ядвигой Златозаровной про соус и диетическое питание. Видимо там, куда мы отправлялись, жабоидами тоже не брезговали.


Ресторанчик располагался не на самой набережной, а в узком переулке неподалёку, на первом этаже мрачного здания советской эпохи. Над дверями висели обтекающие кровью крупные буквы: «В тенётах». Странное название для заведения общественного питания. Тенёта, значит, паутина. Хозяин паук? Я порыскал в памяти, вспоминая, есть ли в славянской мифологии паукообразные персонажи. Вроде бы нет таких. Или я плохо знаком со славянской мифологией.

На входе стоял фейсконтроль. Паренёк в двубортном костюме и с глазами пиявки, в смысле, острыми и кровожадными, внимательно осмотрел нас и неодобрительно покачал прилизанной головой. Чего скрывать, после всех пережитых событий выглядели мы с Дмитрием Анатольевичем не самым презентабельным образом. Я мельком глянул в огромное зеркало и увидел двух затрапезных мужичков, которых не то что в ресторан, в автобус пускать стыдно, и паренёк имел полное право гнать нас вон. Однако не погнал, наоборот, вежливо указал направление, в котором следовало двигаться дальше.

Мы двинулись. Направо за контролем располагался просторный зал в золотисто-красных оттенках и с небольшой полукруглой эстрадой в дальнем конце. Гостей не было. За роялем сидел пожилой лабух и стучал пальцами по клавишам. Звуки выходили негромкие, протяжные, кажется, что-то из Морриконе. Прямо уходила лестница в подвал, прилизанный указывал на неё. Жабоид спустился первым, я за ним. Над головой загорелась гирлянда тусклых лампочек, в мерцающую полутьму потянулся коридор с техническими коммуникациями и бесконечным рядом дверей. Где-то я уже встречал похожее. Жабоид причмокнул, а я почувствовал опасность. Сердце ёкнуло и застучало быстро-быстро и громко. Я приложил ладонь к груди, успокаивая его. Помогло.

— Куда ты меня привёл? — шёпотом спросил я жабоида. — Мне здесь не нравится.

— Мне самому здесь не нравится, — так же шёпотом ответил жабоид.

Следом за нами спустился прилизанный. Он постучал в аляпистую дверь и, чуть приоткрыв её, спросил почтительно:

— Константин Константинович, позволите? Ваши посетители прибыли.

Внутри раздался звук лёгкого шелеста, как будто перевернули лист бумаги, и хриплый и в какой-то степени насмешливый голос произнёс:

— Заводи.

Сердце снова застучало, и я подумал, что ещё не испытывал ничего подобного, даже когда бился с Верлиокой или сидел связанным в хлеву у деда Лаюна. В те моменты я просто не успевал понять, что может произойти что-то плохое. Сейчас успел.

Дверь открылась шире, и мы вошли в комнату, я бы даже сказал, в кабинет. Вдоль по стенам протянулись массивные книжные шкафы из морёного дуба; на полу ковёр, предположительно, персидский; над головой огромная люстра с хрустальными висюльками. Окон не было, да и откуда им взяться в подвале, но у единственной не заставленной шкафами стены стоял письменный стол времён Людовика нанадцатого. Хозяин кабинета, мужчина лет… Очень сложно определить возраст — явно не мальчик, но и не старик. На лбу благородные морщины, седые волосы зачёсаны назад, впалые щёки, сам высокий, худой, осанистый, грозный. Одним словом — повелитель. Он держал в руках раскрытую книгу, древний фолиант весом в пару килограмм, и смотрел на нас сквозь прищур раскосых глаз.

Жабоид едва не бухнулся перед ним на колени и залепетал умильно-плаксиво:

— Константин Константинович, от всей души благодарю, что согласились принять меня… нас… двоих. Да благословит Великий Боян все ваши начинания и помыслы!

Я тоже поклонился, достаточно низко, чтобы не обидеть человека, у которого такой красивый кабинет в подвале. Не ошибусь, если предположу, что неподалёку находится менее красивая комната без ковров и книжек, а из мебели в ней разве что испанский сапожёк и костедробилка, и попасть в эту комнату за неподобающее поведение мне совсем не хотелось.

Константин Константинович положил книгу на полку, прошёл к столу и опустился в кресло. Некоторое время он продолжал нас разглядывать, потом ткнул в меня пальцем:

— А ты кто таков, новик?

— Игнатиус Круглов, друг вот этого, — кивнул я на жабоида.

— Игнатиус? А-а-а… — он поднёс палец к губам. — Игнатий Лойола…

— Не родственник, — сразу отрёкся я от основателя ордена иезуитов.

— Ну да, ну да, — Константин Константинович качнул головой, как бы соглашаясь с моим отречением, но подозрение по-прежнему гнездилось в его глазах. — Ладно, — он перевёл взгляд на жабоида, — чем обязан вашему визиту?

Дмитрий Анатольевич подобрался.

— Видите ли, многоуважаемый Константин Константинович, скрывать не стану, беда у нас с Василисой приключилась…

— Знаю, — небрежно отмахнулся хозяин кабинета, — всё знаю. И про Василису, и про ваши похождения, — он снова посмотрел на меня. Ох, как холодно посмотрел! — Хорошо ты с Верлиокой разделался, не такой уж ты новик получается. Убить мирянина… Не хочешь его место занять?

— Занять? — удивился я.

Я ожидал услышать угрозы, упрёки, возможно, нравоучения. За убийство обычно тюрьма полагается, в крайнем случае, что вроде вендетты, глаз за глаз, так сказать, а здесь работу предлагают.

— Видите ли, Константин Константинович… — вновь затянул свою песню жабоид.

Но хозяин резко остановил его жестом.

— Помолчи! Песочная яма — мои угодья. Управлял ими Верлиока, ныне место свободно, и занять его желающих предостаточно: сытно, ненакладно, полная свобода действий, новый статус. А то, что в глуши, так за то и плачу подобающе. Согласен?

Я не был согласен, я так ему и сказал — нет. Лицо Константина Константиновича напряглось, видимо, не привык он получать отказы, но я был настроен решительно, да и не интересовали меня карьерные вопросы, меня Василиса ждала.


Alarm! Alarm! Alarm! Alarm! Alarm! Alarm! Alarm! Alarm! Alarm! Alarm!


Дипломатия: 1–3 = -2.

Репутация: — 10 — 3 = -13.

Мудрость: 0 + 3 = 3.

Проницательность: 2 + 3 = 5.


— Не спеши отказываться, Игнатиус, — проговорил хозяин. Я не почувствовал в его голосе угрозы, для этого Константин Константинович был достаточно умным и дипломатичным, но мороз по коже у меня всё же побежал. — В Миру без покровителя не обойтись, будь ты хоть новик, хоть обыватель, хоть мирянин. В одиночку выжить нельзя. А ты человек справный, не глупый, мне такой помощник сгодится. Так что не торопись с ответом, подумай.

Я обещал подумать, и, в общем-то, мелькнула мыслишка: а может, в самом деле согласиться? Буду руководить песочными работами, поставлю нормальный домик, заведу кикимору, родятся жабоидики. В принципе, много ли мужику надо, даже в Миру? Дом, дети, дерево — всё просто, как везде. Три дня назад такая жизнь мне снилась… В ответ на моё обещание подумать Константин Константинович смягчился. Что-то похожее на улыбку скользнуло по его губам, но девелопер назад мои показатели не изменил.

— Говори, чего хотел, — милостиво позволил Константин Константинович жабоиду. — Только скорее, у меня и без твоих забот дел достаточно.

Дмитрий Анатольевич не стал тянуть.

— Константин Константинович, многоуважаемый… Нам бы в банк. В хранилище. Помогите.

Хозяин встретил просьбу спокойно. Ни один нерв по-прежнему не дрогнул, ни одна морщинка не разгладилась. Уточнять, в какой банк нам нужно и о каком хранилище идёт речь, он не стал, понял без объяснений, видимо, это считалось само собой разумеющимся.

— Вот как. В банк.

Голос прозвучал так себе, без энтузиазма, и если прислушаться и пошвыряться в интонациях, то не сложно обнаружить полнейшее нежелание помогать нам, что в принципе было ожидаемо. На кой бес такому человеку лазить по банкам, неприятности искать?

— Не о себе пекусь, — начал оправдываться жабоид. — Деньги что — пустота! Дело страдает! Василиса в лапах у врагов…

Константин Константинович продолжал хранить спокойствие, только поменял позу. Он сложил руки на груди и чуть склонил голову к левому плечу.

— Какая мне с того выгода?

— Выгода? — жабоид подавился. — Но как же? Ваша…

— Я не Ядвига, за спасибо помогать не стану. Ищешь помощи? Пожалуйста. Но что я буду иметь? Что в том хранилище?

Дмитрий Анатольевич потупил взор. По его обмякшей физиономии не сложно было догадаться, что говорить кому бы то ни было об артефакте он не рассчитывал. Ему по обыкновению хотелось и на троллейбусе прокатиться, и с кондуктором не встретиться, и если с Ядвигой Златозаровной подобное как-то прокатило, то в случае с Константином Константиновичем не работало совершенно.

— Что в том хранилище? — повторил хозяин уже с напором. — Говори правду, не юли, я всё одно узнаю.

— Кладенец Бояна, — потупившись, выдавил из себя жабоид.

Возникла тягостная пауза. Может быть, я не до конца понимаю значение кладенца для местного населения, я новик, и мне это простительно, но Константин Константинович самый что ни на есть урождённый мирянин. Он поднял палец к верху, потряс им, потом встал и сам тоже затрясся. Перевозбудился, болезный, куда только лоск девался. Широкими шагами он пересёк кабинет от стола к двери, вернулся, сел и снова поднял палец вверх.

Во время всей этой трясучей церемонии с поднятием пальцев ни один из нас не проронил ни звука. Я — потому что не понимал, что происходит, жабоид из почтения или страха перед хозяином, а Константин Константинович… Мне кажется, он пытался понять, что делать с полученной информацией. Жабоид рассказывал, что копий кладенца гуляет по Миру безмерно, штук шесть точно есть, от чего стоимость оригинала становилась воистину огромной, и завладеть истинным мечом жаждал каждый обыватель и мирянин. Хотя по мне без разницы оригинал или подделка, если подделка прорубает улочки не хуже оригинала, но для них, видимо, разница имела значение.

— Значит так! — Константин Константинович наконец-то принял решение. — Не тебе, — он уставился на жабоида, — убогому, владеть сим величественным предметом. Соплив ещё.

— Константин Константинович…

— Дослушай! Добудешь меч, принесёшь мне. Пришлю вам профессионала, он поможет. Взамен получишь копию. Тоже неплохо. И место… Ты в отдел артефактов попасть стремился?

— Стремился.

— Поспособствую. Ты! — это уже мне. — С тобой после. Ячейка в хранилище кому принадлежит?

— Моране.

— Вот же! — он едва сдержал рванувшееся из души негодование. — Мне клялась, что нет у неё. Ладно, разберусь. А вы покуда ступайте, Лёва за вами присмотрит.

Он щёлкнул пальцами, и на пороге возник прилизанный.

— Позаботься, — махнул на нас Константин Константинович и отвернулся, показывая, что аудиенция закончена.

(обратно)

Глава двенадцатая, отправляющая меня в очередной экскурс в прошлое

Прилизанный повёл нас не наверх, к выходу из ресторана, а дальше по коридору, в сорокаватную темноту. Впрочем, не далеко. Через десяток шагов он толкнул дверь и жестом пригласил нас войти внутрь. Я поёжился: ох как мне не нравятся эти незнакомые комнаты, никогда не знаешь, что там сокрыто и какое счастье ждёт тебя внутри. Однако сомневаться в добрых намерениях Константина Константиновича резона не было, во всяком случае до тех пор, пока мы не добудем ему кладенец, поэтому мы вошли. Прилизанный закрыл за нами дверь, а мы оказались в помещении, заставленном нарами. Тюрьма? Вряд ли. Для тюрьмы дверь была слишком хлипкая, я мог бы надавить на неё плечом… И я надавил. Она открылась. Прилизанный даже не удосужился закрыть нас на замок, значит, мы точно не пленники. Тогда кто? Состоявшийся разговор показывал, что Константин Константинович в сотрудничестве с нами заинтересован. Мы партнёры? Но какой смысл заселять своих партнёров в комнату, похожую на тюремную камеру?

Пока я ломал голову над нашим статусом, Дмитрий Анатольевич преспокойненько разместился на нарах, благо застелены они были как нормальная кровать, и вроде бы задремал. Ничего плохого в окружающей обстановке он не видел. Я прошёл к длинному столу в центре камеры. По бокам стояли такие же длинные скамьи. Если это помещение и не являлось сейчас тюрьмой, то, несомненно, когда-то в прошлом могло использоваться в таком качестве, или хозяин планирует сделать это в будущем.

Дверь открылась, вошли две девушки в белых передниках. Каждая держала в руках поднос с едой. Вроде бы мы недавно завтракали чебуреками, но вид настоящей еды разжёг во мне аппетит. В Дмитрии Анатольевиче он тоже загорелся, и тот уселся за стол едва ли не быстрее меня. Девушки поставили перед нами подносы, пожелали приятного аппетита и скрылись.

На вид еда казалась очень красивой, аж страшно прикоснуться, а на вкус — обычный суп, кусок плохо прожаренного мяса с рисом, салатик из кальмаров. Компот. Взгляд мой случайно зацепился за тонкую вязь на бокале: владелец К. К. Бессмертный. Господи, то бишь, Великий Боян!

— Так это Кощей Бессмертный? Константин Константинович — Кощей…

— Тс-с-с! — приложил жабоид палец к губам. — Хозяин не любит, когда его так называют.

— А как он любит?

— По имени-отчеству. А то, что ты назвал, даже в мыслях не упоминай.

— Убьёт он меня что ли?

— Если убьёт — считай, повезло.

Дмитрий Анатольевич оглянулся с опаской, словно кто-то мог нас подслушать, и заговорил, прикрывая рот ладонью. Я навострил уши. Из его слов выходило, что Кощей с детства ненавидел своё родовое прозвище. За сильную худобу и бледную кожу дети часто дразнили его чахликом невмирущим, а он злился и строил обидчикам каверзы. Точно неизвестно, но утверждали, что любимым его развлечением было отрывать у крыс головы и подкладывать их одноклассникам в портфели. Выращивая в себе злобу, маленький Констик изводил учителей глумливыми вопросами, привязывал банки к хвостам дворовых собак и продолжал отрывать головы крысам. Шуму из-за этого выходило много, дети жаловались родителям, учителя директору, но шкодливому подростку, вошедшему в раж, всё было нипочём, знаменитая фамилия защищала его от любых наказаний.

Однако когда Кощеюшка подрос и поступил в институт магии, поведение его переменилось. Отец Кощея, тоже, кстати, Константин Константинович, а до этого дед, а ещё раньше прадед, входили в верхний состав Собора Первых, и нашему Константину Константиновичу так же предстояло со временем войти в него. Родовые обязанности обязывают, поэтому папа весьма радикальными методами объяснил сыну, что вести себя подобным образом чревато для дальнейшего роста карьеры, и Кощей преобразился. Он стал послушным, прилежным и в какой-то степени приветливым. Учился он с той же отчаянной злобой, с каковой до этого издевался над школьниками. Он по-прежнему изводил учителей вопросами, но теперь они поменяли направленность и касались исключительно получаемых знаний. Он стал первым среди учащихся, и учителя, видя тягу юноши к учению, всячески поощряли его стремления к совершенству. На выпуске имя Кощея стояло первым в списках, а сам он, преисполненный особого воодушевления, обещал посвятить себя науке и отправится куда-то за Кудыкину гору за новыми географическими открытиями. Набрали команду, Кощея назначили руководителем экспедиции…

И тут случилось непоправимое. Один из витязей — жабоид не стал называть его имени — убил папу Константина Константиновича. Причина до сих пор оставалась невыясненной: одни говорили, что старший Константиныч увёл у богатыря невесту, другие говорили, что наоборот, а третьи утверждали, что его попросту заказали завистники. Юный Кощей плакал, произносил на похоронах грустные слова, обещал убивцу кару небесную и обещал не забывать своих обещаний, после чего под давлением родственников, друзей и просто сочувствующих выдвинул свою кандидатуру на выборы так внезапно освободившегося места в Соборе и, разумеется, выиграл.

О новых географических открытиях пришлось забыть. С экспедицией отправился другой руководитель и благополучно сгинул где-то в бескрайних снежных просторах то ли Арктики, то ли Сибири, а Константин Константинович целиком посвятил себя политике и махинациям с недвижимостью.

Род Бессмертных испокон веку славился богатством, и богатство это пришло к ним не вдруг. Первый из Кощеев был учеником Бояновым, не самым, правда, лучшим, зато везучим. Поспорил он однажды с беспутным Васькой Буслаевым, кто кого перепьёт. Ваське что, он перед обедом жбаном пива разговлялся, ему что на спор, что без спору — один леший пить. Согласился. А Кощей, никогда крепким здоровьем не отличавшийся, пошёл на хитрость. Наколдовал себе живот безмерный, пьёт пивко да нахваливает, а Васька после третьей бочки почувствовал, что полна кадушка, и пиво скоро из горла обратно полезет. Стыдоба, тощий чародей его перепил! И сговорились, что Кощей никому о споре не расскажет, а Васька ему за это короб камней драгоценных поднесёт. Ударили по рукам, а год или два спустя, проговорился Кощей, выдал по пьяни у кого-то на пиру всю историю гостям. Те Ваську на смех подняли, а Васька даром что в гневе страшен, насыпал Кощеюшке пригоршню люлей да ещё подзатыльников сверху добавил. Рука у Васьки с детства была тяжёлая, как Кощей выжил после такой экзекуции, только Боян ведает, зато именовать его с тех пор стали не иначе, как Кощей Бессмертный, и за потомками то же прозвище закрепилось. После ухода Бояна поднялся Бессмертный род выше прежнего, возымел власть великую, укоренился в Соборе Первых, а Васька Буслаев стрекоча дал в град Иерусалим, где и сгинул без вести и чести.

По Миру испокон веку гуляли слухи, что, дескать, жаждут Бессмертные единоличной власти, и каждый из них внёс лепту в осуществление сей великой цели. Нынешний Константин Константинович славился в мировых кругах особым коварством и хитростью. Подмял он под себя многие роды — кого подкупом, кого угрозой — и теперь ждал случая, дабы повернуть привычное течение жизни вспять. Законники пытались к нему подкопаться, но слухи к делу не пришьёшь, нужны весомые доказательства. А где их взять? Отступили. Только слухи витали по-прежнему и вроде бы даже усилились.

— Грядёт передел собственности! — жабоид, подражая Константину Константиновичу, поднял указательный палец.

Окончание рассказа наводило на мысль, что как-то не вовремя попал я в этот Мир. Если жабоид прав и здесь действительно намечаются грандиозные перестановки, то может в самом деле воспользоваться предложением Константина Константиновича и принять его покровительство? Мало ли что произойдёт в ближайшем будущем, и дружба мирянина явно не окажется лишней. Я не поборник подобных дружб, но иногда хочется вспомнить, что своя рубашка ближе к телу.

Я закусил губу.

— Как считаешь, не согласиться ли мне…

— На что?

— Поработать в Песочной яме.

Жабоид удивился.

— В Песочной яме? А как же Василиса? Ты передумал её спасать?

— Спасать? — на меня вдруг нашло великое раздражение, я поднялся с лавки и завис над жабоидом судебным обвинителем. — Спасать? А ты можешь сказать, где она сейчас? И от кого мы должны её спасти? Мы носимся на Горбунке по всему Миру, ищем артефакты, дерёмся со стариками, с гномами, а Василиса как будто фантом — всё время ускользает от нас. Она вообще существует? Иногда мне кажется, что она лишь предлог, который помогает тебе добиться своей цели.

— Василиса не фантом, и она в опасности, — жабоид подался навстречу мне. — Ты, конечно, можешь пойти в Песочную яму. Мне не жаль, я и один справлюсь. Эка невидаль! Только готов ли ты стать новым Верлиокой?

— Это ещё с чего?

— А с того! У нас, знаешь ли, всё по-простому: занял чьё-то место, извини, облик его тоже принять придётся. Или ты думал, Верлиока родился таким? — жабоид рассмеялся, увидев на моём лице брезгливость. — Правда, до сей поры только лешие такой чести удостаивались, но на крайняк и людин сгодится.

Я растерялся. Новым Верлиокой? Нет, это мне категорически не подходит. Грязный, рыжий и глупый оборотень? Фу!

Я пошёл на попятную.

— Ладно, про Песочную яму я так, к слову. Что дальше делать будем?

— Ничего не будем. Лежим, толстеем, травим анекдоты. Ждём, одним словом.

— Долго?

— Как получится.

Получилось недолго. Дверь открылась, я подумал, это официантки вернулись за посудой, но в комнату вошёл мужчина: смуглый, сухощавый, длинные волосы зачёсаны назад, пустые глаза отражают мрак, на губах скользкая улыбка, под носом тонкие усики. Дмитрий Анатольевич, до этого момента такой расслабленный, вдруг подскочил и низко поклонился. Ага, мирянин. Я тоже встал, склонил голову.

Мужчина прошёл к столу, плюхнулся на лавку. Одет он был по-спортивному: трико, кроссовки, золотая цепь на тощей шее — этакий аляпистый бандюган из девяностых. В детстве я достаточно насмотрелся на подобных типчиков. Они собирались у нас во дворе на детской площадке, пили пиво, зубоскалили, нас к каруселькам не пускали. В общем, вели себя по-хозяйски. Их всех потом разогнали по разным углам — кого в тюрьму, кого на кладбище. Думал, больше ничего подобного не встречу, однако вот вам привет из прошлого в полный фаз и профиль.

Мужчина хмыкнул, разглядывая нас в свою очередь, и криво усмехнулся, сверкнув золотым зубом.

— Ну чё, барахольщики, с вами чё ли базар базлать?

— С нами, Соловушка, — заискрился вежливостью Дмитрий Анатольевич. — Ждём тебя, надеемся на конструктивизм.

— На чё ты надеешься?

— На конструктивизм.

— Ты словечками мудрёными не сыпь, — нахмурился бандит. — Слышь, лешачёнок, я тебе не батан школьный, я мирянин, мне пальцами щёлкнуть, ты ковриком у дверей ляжешь. Созрел?

— Созрел, Соловушка, — закивал жабоид. — Как тебя увидел, так и созрел.

— То-то. Ну, вываливай, чё там за дело.

— А разве Константин Константинович тебе не сказал?

— Слышь, лешачёнок, ты братуху моего языком не задевай. Он сказал сделать — я сделаю, так что вали всё наружу, а я покумекаю.

Мне стало смешно. Этот новоявленный разбойник перемежал феню с древнеславянским, словно пшено с рисом, от чего речь его походила на забытый олбанский. Я прикрыл ладонью рот, чтобы хоть как-то сдержаться от смеха, но короткий всхлип успел-таки вырваться наружу.

— А ты чё скалишься, новик? — воззрился на меня новоявленный мирянин. — Ты другана моего близкого завалил по беспределу. К тебе, сиська баранья, в конце особый разговор будет. А покуда стой и надейся на лучшее.

Я встрепенулся: сиська баранья? Вообще-то, у баранов нет сисек, если только он не имел ввиду… Вот как? Ну, это уже слишком! Барана я ещё могу простить, мало ли чего по глупости не брякнешь, но сиську… Щекам сделалось горячо, и я набычился.

— Уважаемый, а ты рамсы не попутал? Я тебе не фраер лупоглазый. Есть тема — задвигай, нет темы — гуляй лесом, покуда сам сиськи не лишился!

Дмитрий Анатольевич икнул, а Соловей опешил. Хамства в ответ на хамство он не ждал, тем более от меня. Он привык, что мирянин — это такая величина, с которой говорят вежливо и предварительно кланяются, а здесь какой-то новик зубы показать осмелился.

— Ты-ы-ы-ы… — Соловей попытался подобрать слова, не подобрал и оскалился. — Ща как свистну!

Он сложил губки гусиной попкой и действительно свистнул. Свист прозвучал негромко — и не свист даже, лёгкая трель, но в голове будто бомба взорвалась. Свет выключился, уши заложило, душу окатила паника. Мне показалось, что я падаю в пропасть; я едва успел ухватиться за что-то — не знаю за что — и устоял на краю. И всё закончилось. Свет зажёгся, слух прорезался. На полу, обхватив голову ладонями, конвульсировал жабоид, а Соловей пучился на меня своими пустышками и снова складывал губки попкой.

Ждать нового свиста я не стал и резко выбросил левый крюк. Мой тренер часто сетовал, что получается у меня этот удар не очень хорошо, не докручиваю я его, однако сейчас докрутил по полной науке. Соловушка кувыркнулся через стол, смёл подносы с посудой и лёг рядом с жабоидом. Я приготовился добавить, если он вдруг захочет встать, и я бы добавил независимо от того, встанет он или нет, но тут в комнату влетел прилизанный, направил на меня ТТ и заорал блажью:

— Стоять, не двигаться! Стрелять буду!

Я замер. Судя по искривленным чертам лица, прилизанный в самом деле мог выстрелить, поэтому искушать судьбу лишними движениями я побоялся. Одно дело тощий свистун на расстоянии вытянутой руки, и совсем другое — продукт нашего отечественного ВПК в скользкой ладошке хрен знает какого отморозка, который находится за границей досягаемости моих возможностей. Я застыл изваянием. Стоять под дулом пистолета ощущение не из приятных. А вдруг у него палец сведёт судорогой? Лучше бы я позволил Соловью ещё раз свистнуть. Что-то мне подсказывало, что после свиста надежда выжить есть, а вот после девятимиллиметровой пули — кто знает.

В правом ухе зашелестел девелопер:


Рукопашный бой: 3 + 3 = 3.


Тьфу, тьфу, тьфу!


Рукопашный бой: 3 + 3 = 6.

Проницательность: 5 + 1 = 6.

Выносливость: 3 + 3 = 6.

Репутация: -13 — 3 = -16.


В заднее место эту репутацию! Мне теперь проще удалить её на хрен, чем поднять!

В дверном проёме возник Константин Константинович. Он словно выплыл из тумана и замер на пороге, с интересом разглядывая парочку на полу. Жабоид потихоньку приходил в себя. Стоны его становились менее громкими, а конвульсии более упорядоченными. Соловей обиженно всхлипывал и силился поднять голову, правая сторона его лица медленно наливалась синевой. Конкретно я по нему попал.

Константин Константинович перевёл взгляд на меня. Думаю, он вполне разобрался в происшедшей ситуации и кто из неё вышел победителем, но всё равно спросил:

— Что здесь происходит?

Так как говорить мог я один, то и отвечать пришлось мне.

— Э-э-э-э…

Константин Константинович жестом велел прилизанному убрать пистолет, и я продолжил.

— Вот он, — указал я на Соловья, — начал хамить и некрасиво обзываться. А я человек тоже себя уважающий, меня все эти оскорбления обижают. Что значит «сиська баранья»? За такие слова можно и…Ну я и…

— Да он… — открыл рот Соловей.

— Помолчи! — резко оборвал его Константин Константинович, и мне. — Продолжай.

— А что тут продолжать? Он свистнул, я врезал, результат вы видите. Жабоида я не трогал, это он от свиста упал.

В общем-то, вот и весь рассказ. Константин Константинович покусывал нижнюю губу, смотрел на меня сквозь тонкий прищур.

— А ты, стало быть, устоял.

Это была констатация факта, отвечать не было необходимости, но я ответил:

— А с чего тут падать? Ну, свистнул, и что? Я и то громче свищу.

Кощей покачал головой и сложил руки на груди. Вся его поза говорила: ничего-то ты, дурачёк, не понимаешь. Ну да, не понимаю. А как тут понять, если вы всё время загадками разговариваете? Жабоид, вроде, друг, во всяком случае, напарник, от гномов вместе убегали, а информацию выдаёт дозировано и со скандалом. Но дайте срок, разберусь, и уж тогда увидим, чьи в лесу шишки.

Константин Константинович ткнул пальцем в Соловья.

— Я тебе велел проблему решить, а ты мне новую создаёшь. Нехорошо.

Сказал он спокойно, вроде бы даже обыденно, но таким холодом от его слов повеяло, что Соловей сглотнул.

— Константин Константинович, поверьте, всё сделаю. В лепёшку разобьюсь, а к завтрему решим дело.

— Смотри. Завтра меч должен быть у меня.

— Будет, не сомневайтесь. Или можете меня в копи отправить.

Константин Константинович ещё постоял на пороге с минуту, полюбовался нашей дружной компанией и снова растворился в тумане.

(обратно)

Глава тринадцатая, особенности посещения банков в Миру

До сего момента я думал, что миряне между собой равны, как патроны в обойме, и хоть лазерной линейкой их меряй, а один другого не больше. Ан, нет. Соловей перед Кощеем заелозил, как недавно жабоид перед ним самим. Не только губы — вся мордочка в гусиную попку превратилась. Противно смотреть. Я и не смотрел. После ухода Кощея, они на пару с Дмитрием Анатольевичем сели на кровать и взялись обсуждать предстоящее дело. Я не вникал в суть разговора, но из смысла некоторых фраз и косых взглядов понял, что мне отводилась роль безмолвного наблюдателя. Плевать. Лавры Лёньки Пантелеева меня никогда не прельщали, при необходимости я могу и на шухере постоять.

Соловей позвонил кому-то, произнёс заветное слово «кладенец», потом долго слушал собеседника, начал объяснять ему что-то, настаивать. Мелькнули слова «охрана», «пушки», «взрывать». У меня невольно возникло впечатление, что он готовит не тихое изъятие ценного предмета из хранилища, а полноценный налёт со стрельбой и трупами. Не подумайте плохого, я не боюсь стрельбы, и недавний бой с гномами это подтверждает, но атаковать в наглую банк России — это не поле перейти. Если на шум пальбы прибегут дяденьки омоновцы, мало не покажется никому, даже волшебникам.

Жабоид меня успокоил. Он подсел ко мне за стол и сказал, что всё нормально, что пойдём вчетвером, ночью и без оружия.

— Обрез с тобой?

— Со мной.

— Заряди. И не говори о нём никому.

— Ты же сказал, без оружия?

— Бережёного Боян бережёт. Да и какое это оружие? Так, половина ружья.

И то верно. Я обещал молчать и по пустякам за обрез не хвататься.

Ближе к полуночи мы покинули ресторан. Горбунок успел заиндеветь под влиянием холода и времени, и теперь стоял под светом уличных фонарей искрящийся и обиженный. Соловей садился в него с опаской. То ли никогда раньше не ездил на артефактах, то ли боялся подвоха с моей стороны. Когда мы выходили из ресторана, жабоид успел шепнуть, что Соловей мне позора не простит и чтоб я за ним поглядывал. Если это так, если он меряет других по своему гнилому характеру… Ну и пускай меряет. А будет каверзы строить — пристрелю, опыт имеется.

К банку мы подъехали с задней стороны и остановились метров за сто в узком переулке. Вокруг, укутанные снегом по самые крыши, спали деревянные домишки вековой давности, создавая впечатление, что находимся мы не в центре современного мегаполиса, а в патриархальном городке императорской России. Соловей вышел первым, огляделся и только после этого разрешил выходить нам. Горбунок тот час обернулся крысой и юркнул мне за пазуху, не хотел больше оставаться один на морозе. Я подметил, что образ грызуна начинал ему нравиться всё больше, раньше он предпочитал становиться болонкой.

Шли мы, придерживаясь линии домов и стараясь оставаться в их тени. Выше по улице были хорошо видны массивные контуры здания банка, я бы даже сказал — мощные контуры. Никогда не думал о банке в таком духе. Каждый раз, проходя мимо него по Покровке, я любовался приземистыми очертаниями в стиле русского ампира, красочным вензелем над всходом, но никогда не представлял, что это есть нечто мощное, потому что не собирался его грабить. Теперь собирался, и потому смотрел на всё по-другому. Мне даже стало немножечко страшно, а в сознании зажёгся огонёк сомнения: а по силам ли нам, никчёмным, проникнуть в святая святых этой могучей крепости? Но сомнения мои уносились прочь, глядя, как уверенно идёт к цели Соловей. Он, конечно, бандит и хам, но профессионал и мастер своего дела, иначе Константин Константинович его бы не подрядил.

Череда домишек закончилась, и мы остановились перед засыпанным снегом газоном. С этой стороны банка я ещё не бывал, но ничего необычного не увидел: окна с решётками, фонарь над железной дверью и цветная плитка под ногами. Глухо. Как прорываться будем?

На периферии зрения мелькнула тень. Я резко обернулся. По дороге к нам шла женщина в драповом пальто и в беретке.

— Кто это?

Соловей оскалился, хотел по привычке брякнуть какую-нибудь гадость, но, столкнувшись с моим взглядом, пробурчал нечто неразборчивое и отвернулся. Ответил жабоид:

— Коклюшка, помощница Соловушкина. Ведьма, вернее, колдунья. Нам без неё не обойтись.

— А он сам колдовать не умеет?

— Он не-до-маг. Общее направление, как и я. А у неё второй уровень.

Последнюю фразу Дмитрий Анатольевич произнёс с придыханием, в котором слышалась не только зависть, но и боль за недополученное образование.

— Я думал, миряне все волшебники.

— Как же. Иной новик покруче мирянина будет. Волшебство не от статуса зависит.

Вблизи я рассмотрел Коклюшку более внимательно. Лет двадцати, одета неряшливо, волосы из-под беретки торчат как пакля, во взгляде червоточинка. Если такой дать автомат, она пойдёт и всех расстреляет. Но улыбка обворожительная: мягкая, искрящаяся — счастье, а не улыбка. Глядел бы на неё вечно. Я на мгновенье представил, как она меня расстреливает, улыбаясь… Да и хрен, с ним, пускай расстреливает, лишь бы не прекращала улыбаться.

Жабоид незаметно ущипнул меня.

— Ты чего щиплешься? — всхлипнул я.

— Возьми себя в руки, — зашептал Дмитрий Анатольевич. — На улыбку не смотри. И не забывай: она подруга Соловья.

— И что? Я жениться на ней не собираюсь.

— Дурень, она тебя зачарует, и будешь ты её рабом навечно.

Я тряхнул головой и с трудом, но отвёл глаза от Коклюшки. Желание быть расстрелянным пошло на убыль. Вот же напасть! Волшебники, мать вашу, как вы задолбали своей магией.

Соловей прохрипел:

— Принесла?

— Вот, — Коклюшка протянула ему сложенный лист бумаги. — Я немного поскиталась по их сайту. Везде камеры, сигнализация, всё напрямую выходит на пульт вневедомственной охраны. Своих охранников трое. Сидят в загончике на первом этаже, контролируют мониторы. Фигня. Как зайдём, я их заблочу.

Соловей развернул лист. Я глянул ему через плечо — поэтажная схема здания.

— А хранилище где?

— В подвале, — Коклюшка ткнула пальцем в схему. — Попасть можно по лестнице мимо охраны. Ещё один путь через грузовую шахту лифта. Но это полный айпад. Лифт заблокирован внизу. Поднять можно, фигня, но шуму наделаем много.

— А как тогда?

— Соловушка, я всё одна должна делать? Напрягись.

— Ладно, тогда по лестнице. Вы двое… — он глянул на нас с жабоидом.

Собственно, мы двое ему были не нужны. По кой бес он потащил нас за собой — не ведаю, разве что в качестве балласта. Или Константин Константинович велел. На всякий случай. Чтоб не потерялись.

— Вы двое держитесь сзади. И не отставайте.

Банк явно принадлежал не волшебникам. Нет, я не спорю, Россия волшебная страна, но банк однозначно обыкновенный. Я ожидал на входе очередного заклятия сдерживания или иного какого свинства, однако обошлось. Коклюшка поколдовала над замком, поводила руками, пошептала волшебные слова и плюнула на замочную скважину. Раздался щелчок, нестерпимо громкий в ночном холодном воздухе, и дверь открылась. Камеры не среагировали, сигнализация не сработала. Если я когда-нибудь обзаведусь собственным банком, заведу мужичка с собакой, так надёжнее.

Из дверного проёма дохнуло теплотой помещения, и мы один за другим юркнули внутрь. Мерцающие лампочки дежурного освещения указали путь прямо и довели нас до распределительной коробки. Коклюшка приложилась к ней ладошками, постояла, закрыв глаза, и сказала твёрдо:

— Нормально, можно идти. Я им картинку с камер закольцевала, пусть любуются, — и посмотрела на меня хитро. — А если хочешь, могу порнушку поставить, то-то развлекутся. А, красавчик?

Мне было всё равно, чем она будет морочить головы охране, лишь бы до хранилища добраться, а вот Соловью её предложение не понравилось.

— Место своё знай, курица! — рыкнул он. — На каждого шелудивого кобеля броситься готова…

Коклюшка поцокала языком.

— Какие мы ревнивые, ох!

Соловей отвернулся, Коклюшка игриво хихикнула, а я хмыкнул: тоже мне Боня и Клайд.

Коридор привёл нас к фойе. На стене висел указатель: налево пойдёшь — к лифту придёшь, направо пойдёшь — к охране попадёшь, а прямо не ходи, потому что стена. Шучу, про прямо ничего не было, но всё остальное соответствовало действительности. Посмотрев направо, я увидел стеклянную витрину комнаты охраны, а за ней открытую лестничную площадку. Туда нам и предстояло попасть.

— Стойте здесь, — велел Соловей и мягко, почти по-кошачьи, двинулся вдоль стены к комнате охраны.

Как я уже успел убедиться, ограбление банка для Соловья и Коклюшки было не в новинку и, судя по их уверенным шагам, они совершали подобные деяния периодически и успешно. Коклюшка решала проблемы с электроникой, а Соловей действовал силой. Сила, как я имел возможность ощутить на себе, заключалась в свисте. Это была какая-то особая форма, ультразвуковая, которая влияла на мозг и прочие рецепторы, запросто исключая противника из схватки. При должной подготовке, подобная штука может быть на порядок эффективнее моего обреза, но было у неё два серьёзных изъяна. Во-первых, свист был исключительно направленного действия, и за границами диапазона мощь его резко снижалась, во-вторых, он получался короткий. В моём случае Соловью пришлось переводить дыхание, чем я не преминул воспользоваться для нанесения ответного удара.

— Слышь, свистун, — окликнул я бандита. Тот замер.

— Чего тебе?

— Я с тобой.

Он выругался, негромко, но матерно.

— Стой, где сказали!

— Их там трое, забыл? Если облажаешься, нас всех тут повяжут, — я распахнул куртку и продемонстрировал ему рукоять обреза. — А я прикрыть могу.

— Прикрыватель хренов, — Соловей снова выругался. — Тебя не для того взяли.

— А для чего?

— Чтобы потом… — он осёкся.

— Меч только новик из ячейки достать сможет, — быстро сказала Коклюшка.

— С чего вдруг? — удивился Дмитрий Анатольевич.

— А с того, что у Мораны первый уровень, и на ячейке её лежит заклятье Берегини. Ясно?

Жабоид кашлянул в кулак.

— Я о таком заклятье никогда раньше не слышал.

— Это потому что ты не-до-маг, ты о многих заклятьях никогда раньше не слышал.

Вот как… Что ж, вполне разумно. Ни жабоид, ни тем более я не могли похвастать познаниями в магии, поэтому нам пришлось дружно кивнуть. Соловей ткнул в меня пальцем, типа, стой, и я потерял желание его прикрывать. В конце концов, каждый человек кузнец своих ошибок. Хочется ему ещё раз получить по морде, пускай получает, а я со стороны понаблюдаю.

Соловей подкрался к окну, заглянул в него краем глаза, потом поднырнул и на карачках пробрался к двери. Собственно, мы все могли бы вот так на карачках один за другим прошлёпать мимо охраны, добраться до лестницы и спуститься в хранилище. Если, со слов Коклюшки, видео на камерах закольцовано и нас один бес не видно, то охрану валить смысла нет.

К сожалению, а может к счастью, утверждать не возьмусь, у Соловья были другие планы. Он встал возле двери, потрогал ручку и осторожно потянул её на себя. Я ждал скрипа — не дождался — вместо него фойе наполнилось стрекотом компьютеров и зудящим писком мониторов. Кто-то из охранников обернулся к двери, я услышал тревожный возглас: «Лёха, глянь!». Но глянуть Лёха вряд ли успел. Соловей свистнул, к писку мониторов прибавился звук упавших тел. Я насчитал только два шлепка, видимо, двое охранников стояли, а третий сидел.

Отголоски свиста долетели и до нас. Уши слегка придавило, как будто я нырнул в бассейн на глубину четырёх метров, в висках запульсировали вены, но этим воздействие на меня и ограничилось. Жабоид и Коклюшка отреагировали ярче. Дмитрий Анатольевич затрясся в ознобе и задышал часто, однако не повалился, как в прошлый раз, устоял, а Коклюшка выдохнула судорожно и тоже немного потряслась. На них, не смотря на расстояние, свист действовал сильнее, теперь понятно, почему прибежал прилизанный.

Не опасаясь, мы покинули коридор и подошли к сторожевому пункту. Я оказался прав. На полу лежали двое в чёрной форме, третий в виде обмякшего куля распластался на стуле возле консоли с мониторами.

— А чё они не двигаются? — спросил я. — Вроде трястись должны. Нет?

— Это же людины, — презрительно усмехнулась Коклюшка. — До утра они всяко не двинутся.

Четыре или пять дней назад, точно уже не помню, я сам был людином, и чувства солидарности с представителями своего бывшего рода ещё не утратил, поэтому слова этой девицы с мочалкой на голове мне показались обидными. Я промолчал, не ответил, но камешек в душе затаил.

Самая сложная часть пути оказалась пройденной. Хотя если считать сложным то, что было до этого момента, тогда дальше нас ждали водка, девки и Мальдивы, а меч из ячейки Мораны нам должна принести не иначе как сама директор банка. Подобная перспектива меня порадовала и я улыбнулся.

По лестнице мы спустились вниз на два пролёта и оказались в неком подобии заброшенной штольни: низкие давящие потолки, которые вот-вот упадут на плечи, воздух со вкусом плесени и пыли, ощущение потери. По бокам находились двери с номерами: «001 — 87», «88 — 163», «164–211» и так далее. Номера ячеек.

Соловей повернулся ко мне.

— Нам какой нужен?

— Девятьсот восемнадцать.

Дверь с этим номером оказалась последней. Коклюшка поколдовала с замком и открыла его безо всяких усилий, и ещё покосилась на меня, мол, я и не такое умею. В том, что она умеет и не такое, я не сомневался, но проверять её умения не хотел. Во-первых, могло прилететь от Соловья. То, что мне повезло один раз, не означало, что повезёт дважды. Соловей мирянин, витязь, опыт поединков у него большой. А во-вторых, я по-прежнему люблю Василису, и другие мне не нужны.

Массивные петли скрипнули, жабоид щёлкнул пальцами, зажёг свет, и я увидел помещение со сводчатым потолком и небольшим столиком посередине. Серо, мрачно. В кирпичную кладку стен были вмурованы ячейки, на крышке каждой крепился номерок. Коклюшка повела по ним пальцем и ткнула в один: наш. Соловей двинулся вперёд, жабоид наоборот отошёл на шаг назад, глаза загорелись красным. Коклюшка взялась за крышку.

— А как же заклятье Берегини? — спросил я.

— Ну открывай, — хмыкнула она, уступая мне место первооткрывателя.

Преисполненный важности, я потянул за ручку и вытянул ячейку целиком. Внутри было пусто.

(обратно)

Глава четырнадцатая, в которой мы становимся изгоями

Соловей оттолкнул меня, заглянул внутрь, над его плечом завис жабоид, и оба воскликнули в один голос:

— Где меч?

Я вскинул руки в защитном жесте.

— Меня не спрашивайте, я всё время с вами был.

Коклюшка, не менее удивлённая, тоже заглянула в пустоту.

— Может ячейка не та?

Мы кинулись лихорадочно вскрывать и осматривать остальные ящики. Чего только в них не было: деньги, драгоценности, документы, фотографии. Если сесть и разобраться во всём спокойно, то можно стать обладателем многих тайн и многих миллионов долларов, но не это нас сейчас интересовало.

— В других камерах смотреть будем? — спросила Коклюшка и, видя нерешимость Соловья, поторопила. — Думай скорей, а то время идёт. Нам ещё уходить.

Соловей достал телефон. Я усомнился, что сигнал пробьётся сквозь толщею местных стен, да ещё с высоты ниже уровня моря, однако пробился.

— Константин Константинович… Да… Нет. Но тут ещё восемьсот ячеек… Нет… Понял… Сделаю.

Он убрал телефон и посмотрел на Коклюшку.

— Уходим.

Девчонка моментально присела на корточки, зажала уши руками и открыла рот. Соловей надул щёки и засвистел. Знакомая трель ударила кувалдой по мозгам, и я почувствовал, как в душу хлынул ужас. Виски сдавило, глаза полезли из глазниц. Мне захотелось лечь на пол, завыть, а ещё лучше выхватить обрез и всадить себе в голову заряд дроби из обоих стволов. Ох, какое облегчение!.. От этой мысли мне действительно стало легче, я прыгнул к Соловью и засадил ему коленом в пах. Совсем не боксёрский приём, но не менее результативный. Соловей хрюкнул, согнулся, я добавил ребром ладони по шее, и на этом наш второй поединок закончился.


Ух, ты!

Рукопашный бой: 6 + 3 = 9.

Ловкость: -2 + 3 = 1.

Здоровье: 0 + 3 = 3.

Репутация: -16 — 3 = -19.


В голове осталось послевкусие шторма, во рту привкус крови. Я провёл пальцами по губам, действительно кровь. Вот гадство! Я выругался и окинул камеру взглядом. Жабоид лежал в ворохе бумаг и денег, без движения, наверное, обморок. Коклюшка по-прежнему сидела на корточках с раскрытым ртом и пялилась на меня круглыми глазищами, отказываясь понимать происходящее. По её представлениям я должен был лежать рядом с Дмитрием Анатольевичем, но рядом с ним, как и несколькими часами ранее, лежал её любимый Соловушка.

Я ухватил Коклюшку за шиворот, поднял.

— Тварь… Вы чего задумали?

Она начала щёлкать пальцами, высекать искры. Я встряхнул её, сунул под нос кулак.

— Только попробуй мне колдовать!

Она прекратила, из глаз покатились слёзы, не иначе, от страха. Мне стало жаль её. Я убрал кулак и сказал примирительно:

— Ладно, не бойся. Не трону. Ответь только: это ваша задумка или Кощеева?

Коклюшка сглотнула.

— Константина Константиновича. Он велел, как меч возьмём, здесь же вас и запереть…

— Не убить?

— Зачем? Нет. Что проку с дохлых? А так на вас бы всё списали, Морана на Константина Константиновича и не подумала бы.

— Это ты не подумала. Как начали бы мы с Дмитрием Анатольевичем матку-правду в полиции резать, всё бы наружу вылезло.

— Вот ещё! Кто поверит недоделанному лешему и новику? Да ещё с вашей репутацией. Да и не стали бы вы ничего говорить.

— Уверена?

— Я бы на вас оковы молчания наложила. Стёрла память, и идите в институт Склифосовского, вспоминайте, — она хихикнула, видимо, оправилась от шока.

— Ага, вот, значит как. Ну, сиди тогда, стирай память сама себе.

— Ты нас здесь бросишь?

— Это претензия?

Она промолчала, только посмотрела на меня осуждающе и склонилась над Соловьём, поцеловала в лоб. Вот же парочка влюблённых мирян — один больной, другая дура. У кого-то они, может быть, и вызовут сострадание, но мне, честно говоря, плевать было на них. После того, что они пытались сделать со мной и с моим другом жабоидом, пусть выкручиваются, как хотят.

Я приподнял Дмитрия Анатольевича, закинул на плечо. Хорошо, что он небольшой и лёгкий, проще выбираться будет.


Мудрость: 3 + 1 = 4.

Проницательность: 6 + 1 = 7.

Выносливость: 6 + 1 = 7.

Репутация: -19 + 3 (как отдельная благодарность за жабоида) = -16.


Когда я вышел на улицу, жабоид зашевелился, видимо, морозный воздух подействовал на него оживляюще. Он заелозил, застонал, но я не отпускал его, пока не отошёл дальше от банка. В переулке возле мусорных баков я аккуратно положил его на снег и немного потёр щёки. Жабоид застонал громче, открыл глаза.

— Выбрались?

Я кивнул, он вздохнул с облегчением.

— Это Кощей задумал, не иначе.

Я пересказал ему слова Коклюшки.

— Ты его убил?

— Кого?

— Соловья.

— Нет, конечно. Мне одного мирянина весь Мир поминает, а за второго всяко шкуру спустят.

— А Коклюшку?

— Что Коклюшку?

— Убил?

— Тьфу на тебя, проклятый жабоид! Что ж ты кровожадный какой? Тебя самого убить надо.

— Правильно, что не убил.

— Тебя?

— Коклюшку. За неё точно спустят, и не только шкуру, — он выдохнул. — А Соловья можно было. Он никому не нравится.

С улицы послышался кашель. Я осторожно подобрался к углу дома, выглянул.

— Игнатиус, ты куда? — жалобно окликнул меня жабоид.

— Погоди, — отмахнулся я.

По улице шёл гном. Господи! Я юркнул назад за угол, притаился. Что он делает здесь один и ночью? Насколько я уже понимал, данные создания в одиночку не ходят. Разведчик? Значит, где-то неподалёку орава этих тварей прячется. Надо что-то делать. Если он нас заметит…

Прислушиваясь к шагам и осторожно выглядывая из-за угла, я дождался, когда гном сравняется со мной, и резко ударил его кулаком по макушке. Он повалился, а я схватил его за шкирку и втянул в подворотню. Он застонал, я добавил, потом расстегнул на нём пальто, обшарил карманы. В одном нашёл телефон, в другом кредитную карточку. Очень странный гном, зачем ему кредитка? Да и на гнома он не очень похож. Одет по-людински: пальто, ботинки, шерстяная шапка. Точно разведчик. Замаскировался. Или всё-таки людин?

— Ты что натворил? — зашипел подбежавший жабоид.

— Я думал, это гном.

— Какой к бесу гном? Это карлик. Просто карлик! Ты их отличить не можешь?

— Да как их отличить? Этот маленький и тот маленький.

— По носу! У гнома он круглый, мясистый и большой!

— Теперь буду знать. С этим-то что делать?

— Что делать… Бежим!


Ну ты даёшь!

Репутация: -16 — 3 = -19.

Людин обижать нельзя.


Я бросил карлика и помчался за жабоидом со скоростью опаздывающего экспресса. Впереди замаячил светом фонарей и рекламных плакатов проспект Космонавтов, к остановке подъезжала маршрутка. Жабоид замахал рукой, водитель притормозил, открыл передние двери и мы ввалились в салон.

— Какой номер? — переводя дыхание, спросил я.

— Тебе не всё равно? — вопросом на вопрос ответил жабоид.

— Эй, за проезд передавай, да? — послышалось с водительского места.

Дмитрий Анатольевич вынул из кармана доллар и протянул водителю.

— Держи.

Водитель критически осмотрел портрет Вашингтона и сунул купюру в карман.

— Ты украл деньги? — зашипел я, когда жабоид плюхнулся рядом со мной на сиденье.

— Подобрал. Я имею право подобрать всё, что валяется.

— Это называется украсть!

— Это из ячейки называется украсть, а взять с полу один доллар, значит, подобрать. Чего ты взъелся? Банк грабить пошёл — слова не сказал, а из-за какой-то бумажки истерику устроил. Мы без денег сейчас никуда.

Я сомневался, что у него в кармане только один доллар, но устраивать настоящую истерику не стал. Что ни говори, а жабоид прав — деньги нам нужны.

— Ладно, куда мы сейчас?

— Спрячемся. Отныне нас не только гномы искать будут, но и Константин Константинович. И я вот что тебе скажу: лучше бы нас искал весь Мир, но только не Константин Константинович. Нет ничего хуже, чем стать врагом Кощея.

Этого он мог и не объяснять. Я ещё когда в первый раз увидел господина Бессмертного, сразу понял, что не хочу становиться его врагом. А ведь тогда я не знал, что он Кощей. А теперь знаю, и от мысли, что он мой враг — или я его — мне стало не по себе.

— Он сам всё замутил. Мы ничего плохого не делали. Пришли, рассказали. Ты сам говорил, что человек хороший, поможет. Помог, называется.

— Я не говорил, что хороший, я даже не думал так никогда.

— Но всё-таки пошёл?

— А куда деваться? Сам бы я с Соловьём никогда не договорился, не тот у меня статус, а кроме него и Коклюшки попасть в банк не поможет ни кто.

— Вот и попали. Теперь не знаем, как выбраться. И меч не добыли.

Я отвернулся к окну. Маршрутка по-прежнему мчалась по проспекту: раннее утро, пустая дорога, в домах только-только зажигаются огни. А справа тёмной стеной тянется парк. Летом он яркий и приветливый, мы любили гулять в нём с Ольгой. Однажды, ещё до свадьбы, мы сели на чёртово колесо и, пока оно крутилось по своему кругу, целовались и мечтали о будущем: дом, дети, а потом и внуки — свой след в жизни. Теперь это казалось таким мелким, незначительным, и не потому что Ольга отныне с другим мужчиной, а потому что я живу в другом мире.

— На кой вообще нам меч этот сдался?

— Я уже говорил тебе, меч — символ удачи. Враги с ним не страшны. Что бы они ни задумали, все их потуги обратятся прахом, и мы выйдем победителями. Удача! Удача! — жабоид повторил это слово дважды. — Каждый артефакт имеет свой смысл и своё предназначение. За ними охотятся, ради них убивают.

— Что-то я не вижу очереди из желающих отнять Горбунка.

— А многие ли знают, что он у нас, разве что Соловей да Константин Константинович. Но у Константина Константиновича есть Змей Горыныч, ему Горбунок без надобности. А вот Соловья отныне придётся опасаться.

Из-за пазухи выглянула крыса и уставилась на меня круглыми глазами. Ох, Горбунок, опять я про него забыл! Вместо того чтоб за маршруткой бегать, могли поехать на нём, сэкономить доллар. Я погладил крысу по головке, почесал за ухом.

— Горбуночек, — потянулся к нему жабоид.

Горбунок юркнул обратно и замер. Какой он невесомый. За всё время хождения по банку я ни разу его не почувствовал. Он дал о себе знать только сейчас, когда мы о нём заговорили.

Маршрутка резко затормозила; задние колёса пошли юзом, а наперерез лобовому стеклу ринулся фонарный столб. Нас с жабоидом бросило вперёд, и Дмитрий Анатольевич пребольно соприкоснулся лбом с поручнем.

— Эй, водитель, поосторожнее нельзя? — выкрикнул он.

Водитель не ответил, только всхлипнул испуганно и сиганул из кабины. Я встал. Чего он испугался? До столба мы не доехали, остановились прямо перед ним. Если сдать назад, можно дальше ехать. И морду ему бить за такую езду не грозили… Двери вдруг влетели внутрь автобуса, и на переднюю площадку взобрался гном. Из-под флисовой шапки сверкнули злые угольки, над головой поднялась кувалда. Откуда ты, сука, взялся?

Я руке моей вздрогнул обрез. Как я успел его выхватить — не ведаю, но грянул выстрел и гном разлетелся по салону сизыми ошмётками. Я махнул рукой, отгоняя пороховые дымы, и увидел как в дверной проём, мешая друг другу, лезут ещё двое гномов, а за ними на тротуаре стоит очередь из двух десятков этих злобных тварей, и каждый — каждый! — жаждет стукнуть меня кувалдой по голове.

— Стреляй! — заорал жабоид.

— Нечем, — сполна прочувствовав сложившуюся ситуацию, ответил я. — У меня последний патрон в стволе.

Все патроны, как ни печально это было осознавать, остались в Горбунке под задним сиденьем. Когда мы шли грабить банк, я посчитал излишним брать с собой патронташ, понадеявшись на Соловья, тому было вполне по силам разобраться с охраной и без моего участия. А теперь Горбунок сидел у меня за пазухой, и достать из него патроны я не мог.

Жабоид растеряно развёл руками и всхлипнул:

— Ты же не отдашь меня им?

— Хочешь, чтобы я тебя пристрелил? Один патрон ещё есть.

Нет, этого он не хотел. Он хотел, чтобы я его спас. Чудом. Но чуда не было и быть не могло. Дважды нам удавалось сбежать от гномов, а один раз улететь, но теперь они учли свои предыдущие ошибки и зажали нас в автобусе, куда ни сунься — то стены, то крыша, то пол. И Горбунок не поможет. Одним словом, трындец.

Двое гномов забрались в салон и встали в проходе, многообещающе помахивая кувалдами. Своего размазанного по стенам товарища они мне не простят. За их спинами встал третий, четвёртый. Пятый забрался на сиденье слева, шестой на сиденье справа.

— Игнатиус, пожалуйста, придумай что-нибудь, — заплакал жабоид.

И я придумал. Я направил обрез на заднее стекло и последним патроном проделал в нём запасный выход. Не дожидаясь, когда дым рассеется, я махнул в образовавшийся проём на улицу и через проспект рванул к домам. Взвизгнули тормоза, запиликали на десятки тонов автомобильные гудки. Я не обращал на них внимания. Страх быть сбитым машиной казался пустым в сравнении с ударом кувалды гнома по голове.

Дмитрий Анатольевич от меня не отставал. Он вообще никогда не отстаёт, если ему угрожает опасность. Он даже перегнал меня, и снова, как в первый раз, маячил перед глазами путевым указателем. Гномы тоже не отставали. Я оглянулся: они выстроились за нами в колонну по два и отсчитывали шаги на всю улицу:

— Eins, zwei links! Eins, zwei richtig![10]

Прохожие, которых мы обгоняли, смотрели большей частью на них, показывали пальцами, покатывались со смеху. Я их понимал. Когда по тротуару бежит толпа первоклашек с кувалдами наперевес и под немецкий счёт, трудно не засмеяться. Но нам с Дмитрием Анатольевичем было не до смеха. Жабоид поскользнулся, упал, я подхватил его за шиворот, потащил за собой. Он кое-как выправился, побежал сам, но дыхание сбилось, и гномы постепенно начали догонять нас.

Я снова оглянулся. Ещё пять минут, от силы десять, и они нас догонят. За последнее время я пристрастился к бегу, можно сказать привык, однако силёнок было маловато. Я задыхался. Будь я уверен, что они просто возьмут нас в плен, посадят в тюрьму, потребуют выкуп, я бы сам остановился. К сожалению уверенности такой не было. Они ни разу не попытались вступить с нами в переговоры, а если бы вступили, может и бегать никому не пришлось. Ну согласитесь, на кой ляд мне все эти погони в тридцать лет? Мальчик я что ли? Я уже на машине ездить должен, в крайнем случае, на санках.

Я достал на бегу Горбунка и взмолился, задыхаясь:

— Горбуночек, солнышко, ты можешь быстренько превратиться в какие-нибудь коньки-самодвиги и обуть меня в них? Ну право же, сил моих больше нет бегать.

Горбунок смотрел на меня крысиными бусинками и тряс головкой, словно просил сформулировать мысль точнее.

— Тогда в сапоги-скороходы! Понимаешь?

Нет, не понимал. То ли в Миру подобного приспособления не существовало, то ли это была не его компетенция.

— Хорошо. В снегоход. Нет! В мотобуксировщик! Знаешь, такой…

Договорить я не успел. Резко пахнуло перебродившим виноградом, и вот я держусь за рукоять мотобуксировщика, а тот весело перебирает широкой гусеницей и тянет меня за собой со скоростью тридцать километров в час. Жабоид успел обхватить меня за талию, и мы как два заядлых слаломиста понеслись по тротуару, виляя между прохожими, вперёд к своему спасению.


Ловко, ловко… Не ожидала.

Ловкость: 1 + 5 = 6.

Стрелковый бой: 4 + 5 = 9.

Меткость: 3 + 3 = 6.

Проницательность: 7 + 1 = 8.

Выносливость: 7 + 1 = 8.

Репутация: -19 + 3 = -16.


Гномы безнадёжно отстали. Их однообразно-солдафонский счёт стих вдали и на душе стало легко и вольготно.

— Чтоб я ещё раз сел в автобус! — в сердцах воскликнул жабоид и потряс кулаком. — Да чтоб вас… Чтоб вы сдохли! Откуда вы только берётесь?

Последние слова предназначались гномам, и плохо, а может и хорошо, что они нас не слышали.

(обратно)

Глава пятнадцатая, опускающая нас ниже плинтуса

Мы ушли в подполье. В прямом смысле. Нас приютили хозяева небольшой избушечки в частном секторе на городской окраине. Жабоид представил их как своих дальних родственников по отцовской линии. Пожилая пара оказалась исключительно радушной, не то что Водянкин и дед Лаюн. Нас покормили, пообещали истопить баньку и отвели для отдыха единственную в доме кровать. Последнее было лишним, и дабы не томить стариков своим присутствием, мы спустились в подпол. Воняло гниющими овощами и сыростью, а крысиные норы величиной с мой кулак отказывались создавать иллюзию комфорта. Для удобства нам скинули два старых матраса. Жабоид использовал свои познания в магии и сделал свет, повесив над полом тусклую звёздочку.

Я оттащил свой матрас подальше от ларя с картофелем, лёг и со скуки снова взялся сочинять стихи. Получалось как обычно не очень, где-то на уровне младшей группы детского сада. Я отыскал в полутьме отсвечивающие красным глаза жабоида и спросил:

— С чем рифмуется Василиса?

— Мелисса.

— Нет.

— Актриса.

— Уже ближе к сути, но всё равно нет.

— Твериса.

— А это ещё что такое?

— Ну, типа она из Твери.

— А она из Твери?

— Ну, — жабоид замялся, — как бы не совсем из Твери, но тварь редкостная.

Я не поленился, встал и дал ему в челюсть. Не люблю, когда моих любимых женщин оскорбляют. Он отлетел к картофелю, фосфор в глазах стал синим.

— Ты совсем голову от любви потерял? Это шутка такая была!

— Ещё раз пошутишь — зубы пассатижами вырву.

Дмитрий Анатольевич поднялся, потирая челюсть и бормоча:

— Пассатижи-то здесь причём?

Минут двадцать он обиженно пыхтел, а у меня пропало всякое желание к сочинительству. Стихи — это не моё. С детского сада мне нравилось драться, но задирал я почему-то лишь тех, кто сильнее. Собственно, заработанные люли и подвигли меня заняться боксом. На ринге я особого успеха не добился, мой первый и единственный тренер быстро смекнул, что толку из меня не выйдет, ибо я не чурался — что тут скрывать — грязных приёмов, и сделал из меня вечного спарринг партнёра для подающих надежды ребят. Иногда просматривая по телевизору боксёрские поединки, я узнаю своих бывших товарищей и радуюсь, что толика и моих трудов позволила им подняться так высоко. А я, наоборот, падаю всё ниже и ниже, и вот допадался до подпола.

Жабоид запыхтел громче, как маленький ребёнок. Мне стало жаль его. Он и в самом деле невысокий, и щёки постоянно надуты, как будто злой дядька конфету у него отнял. Переживает за Василису, за дело всей своей жизни проклятыми гномами порушенном. Столько всего на него свалилось, а тут ещё я со своими принципами.

— Ладно тебе, Анатолич, — виноватым тоном заговорил я. — Ну не сдержался, прости. Погорячился. Но ты тоже виноват, язык у тебя, что помело. Придерживай его немного.

Жабоид покосился на меня и сказал с укором:

— Вот ты меня всё время оскорбляешь, Игнатиус, гадости разные говоришь, а ведь я тебя уважаю.

Я заинтересованно приподнялся на локтях.

— Да, уважаю! — едва ли не выкрикнул Дмитрий Анатольевич. — Ты по сути кто? Ты — новик, ноль, пустое место. Может твой предок и великий витязь, но сам ты людин. Всех твоих подвигов — Верлиока и пара гномов. Да и это лишь с моей подачи.

— С твоей подачи? Вот как?

— Да, с моей! Не слушаются новиков артефакты, хоть тресни! А Горбунок от тебя не отходит. Факт?

— Факт, — согласился я.

— Чтобы у новика проявились определённые качества или, скажем, способности нужно время, много времени, несколько лет. Нужно учиться. Вот, например, Алёнушка, помощница Ядвиги Златозаровны, помнишь её?

— Та, что за ресепшен стояла?

— Именно. Она людинка. Она в обучении у Ядвиги Златозаровны с детства, лет десять, и уже стала явленной обывательницей. У неё четвёртый уровень магии, а скоро уже и третий будет. Или Лёва…

— Прилизанный?

— Можно и так.

— Тоже с четвёртым уровнем?

— Нет, он не-до-маг, как и ты…

— Как и мы.

— Ну… Как и мы, да. Но он явленный обыватель и витязь. Хреновенький, конечно, витязь, только с людинами воевать способен. А ты Верлиоку завалил. А почему?

— Почему?

— А потому что я тебе помог. Потратил на тебя драгоценный азбикум, ускорил, так сказать, процесс становления… А ты мне зубы пассатижами.

Я выпрямился, заинтересованный.

— Азбикум? Ты дал мне азбикум? Когда?

— А тогда. Когда мы из ангара в коридоры через переход прыгнули.

— Подожди. Получается, та красная таблетка аспирина — это был… Азбикум?

— Не в чистом, конечно, виде. В чистом бы ты не перенёс. Его и в таком-то редко кто переносит…

С каждой произнесённой жабоидом фразой мне становилось всё интереснее и интереснее. Какой только полезной инормации не узнаешь в моменты откровения.

— То есть, ты экспериментировал на мне? Я мог не перенести? Умереть? Так?

— Ну, не то чтобы совсем так, — жабоид начал мяться. — Не так это и страшно, но в целом… процент выживаемость… кхе… достаточно высок…

— На сколько достаточно?

— Ну… пятнадцать. Даже шестнадцать… кхе… с половиной.

— Дмитрий Анатольевич, ты дебил.

— Слышал уже. Придумай что-нибудь новое.

— А к тебе ничего нового не придумаешь. А знаешь, почему?

— Знаю-знаю, — поспешил заверить он меня. — Но об этом Василиса просила, а её просьба всё равно что приказ. Проще уволится, чем не исполнить.

— Василиса?

— У нас нет нескольких лет, поэтому и пришлось потратить на тебя последний азбикум.

— Получается, не будь той красной таблетки, я не смог бы выстрелить в Верлиоку? И в гномов не смог бы?

— Смог бы. Выстрелить и дурак сможет. Азбикум ускоряет реакцию, оценку текущей ситуации. Иногда нужно не просто выстрелить, а выстрелить в нужный момент, что ты и продемонстрировал.

Теперь многое стало понятно, и в том числе, почему Дмитрий Анатольевич при каждой опасности прячется за меня и просит придумать что-нибудь.

— Ага, с этим разобрались. А девелопер тогда для чего? Бахнул рюмку азбикума — и благодать на веки вечные. Иди хоть гномов бей, хоть ещё кого.

— А девелопер, — жабоид принял вид университетского преподавателя, — нужен для увеличения способностей.

— Что-то я не чувствую никаких увеличений.

— Это потому что показатели у тебя низкие. Дай время, всё почувствуешь.

Сколько уже раз он говорил мне про время, но я всё никак ничего не могу почувствовать.

— А что Василиса собиралась предложить мне перед нападением гномов?

— Она хотела, чтобы ты присоединился к нам, чтобы искал артефакты. Ты чуткий, ты чувствуешь их на расстоянии. Вернее, ты чувствуешь азбикум, а любой артефакт — это чистый азбикум, только переведённый в иное состояние. Это открытие Бояна. Он был первым чутким и первым понял, как использовать азбикум, а потом показал это своим ученикам. Но прошло много времени, учение о создании артефактов сначала попало под запрет, а потом было забыто, поэтому сегодня никто не может создавать новых артефактов, только полуартефакты. Однако согласно одной древней легенде, существует так называемая «Книга Бояна», в которой наш великий учитель подробно описывает процесс создания артефактов и некоторых запрещённых и забытых заклинаний…

— И вы с Василисой ищите «Книгу Бояна», — перебил я его.

— Вот именно, — подтвердил мою догадку Дмитрий Анатольевич. — Но без чуткого, сам понимаешь…

— Понимаю, — кивнул я, — теперь понимаю. Но ты говорил, что книга хранится в соборной библиотеке и доступна к свободному чтению.

Жабоид почесал подбородок.

— Говорил, — согласился он. — Но это не настоящая книга… Это… Это список. Один неизвестный переписчик давно-давно сделал выписки из настоящей книги и теперь их выдают за настоящую, а настоящая хранится неизвестно где. В общем… Какой ты занудливый, Игнатиус. Нам надо найти настоящую книгу, не список с неё. Понимаешь?

— Понимаю, — снова кивнул я. — Но книга не артефакт, я не могу её почувствовать.

— Чтобы найти её, как раз и нужны артефакты. Один у нас уже есть. Осталось найти кладенец, зерцало…

— Зерцало?

— Это такая вещица в виде четырёх стальных пластин на кожаной основе. Оно даёт защиту от любых заклинаний, от пуль, от злыдней.

— Бронежилет?

— В некотором роде.

— И что потом?

— Потом найдём Василису и отправимся в Бесконечные коридоры искать Бояновы копи, наберём азбикума побольше и станем самыми сильными волшебниками, — жабоид мечтательно улыбнулся. — Никто нам не будет указ.

— Как всё просто, — хмыкнул я, — найдём то, найдём сё, потом Василису, Бесконечные коридоры, всех победим, разобьём и сядем почивать на лаврах. Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец. И гори оно всё огнём! Одну вещь только забыли: если никакой книги не существует, кто будет самым сильным волшебником?

Жабоид поджал губы. Он был уверен, что мы найдём всё перечисленное и действительно станем самыми сильными волшебниками. Вернее, станет Василиса, а мы будем при ней почивать на лаврах.

— Ну и как мне начинать чувствовать?

— Не знаю, тебе видней.

Ещё одна загадка. Я почесал голову. Даже оттолкнуться не от чего, ни единой зацепки. Где искать Горбунка, подсказала Ядвига Златозаровна, про меч-кладенец наплёл дед Лаюн, теперь ещё зерцало неведомое из небытия выплыло. Потом возникнут какие-нибудь ботинки-скарлатинки, кольчуга-молодчуга и каска-безобразка. И что мне со всем этим антиквариатом делать?

Я лёг на матрас. Если исходить из простейших дедуктивных методов, надо выбираться из подполья и идти, куда глаза глядят, авось куда-нибудь приведут. В переводе на русский такой подход называется интуицией. Только я боюсь, что моя интуиция вещь малонадёжная, она всё время приводит нас к гномам. Кстати о гномах. Едва мы спустились в подпол, Горбунок, не выходя из образа, отправился путешествовать по крысиным норам. Занятие, наверное, интересное, но кто может мне объяснить, зачем это нужно сгустку чистой вытяжки магии из азбикума?

Едва я подумал о Горбунке, как тот запищал возле моего правого уха. Нагулялся. Я погладил его по головке и спросил:

— Конёчек Горбуночек, а нельзя ли достать пакет с патронами? Он под задним сиденьем. Мы когда…

Пакет материализовался в воздухе и упал рядом со мной. Лёгкая сиреневая вспышка — и пожалуйста. Получается, утром в маршрутке я вполне мог сделать подобный запрос, и не пришлось бы бегать по улицам, волновать народ видом школьников с молотками. Удобный сервис, запомним. Я снова погладил Горбунка и высыпал патроны на матрас. Не так уж много их осталось, пятнадцать штук. Я зарядил обрез, оставшиеся вставил в гнёзда патронташа.

— Горбунок, а ты можешь патроны делать?

Крыса издала виноватый всхлип — не может.

— Не расстраивайся, я просто так спросил, из любопытства. Я подумал, раз у тебя в бардачке лекарства валяются и всякая прочая ерунда, то может и патроны… Нет? Ну и бог с ними. Купим.

Я опоясался патронташем. Матильда Андреевна наложила на него заклятье скрытности, так что полицейские досмотры мне не страшны.

— Ты куда собрался? — забеспокоился жабоид, заметив мои приготовления.

— Куда я могу в подполе собираться? На волю.

— Ты что-то почувствовал? Азбикум?

— Ностальгию я почувствовал по свободе.

Жабоид затрясся.

— Нельзя нам выходить, Игнатиус, отсидеться нужно. Здесь ни Кощей, ни гномы нас не найдут. Посидим несколько дней, хотя бы парочку, потом дальше двинемся.

В принципе, я склонялся к тому же мнению и никуда выходить не собирался. Дёргаться нам действительно нужды не было, переждём. Сейчас буча уляжется, враги наши подумают, что мы слились из города, потеряют бдительность, а мы снова тут как тут: а ну-ка отдавайте меч-кладенец и зерцало-бренцало! И пусть только попробуют не отдать, мы быстренько назад в подпол ломанёмся. Ищи потом ветра в поле.

Крышка подпола открылась и старушечий голос прошамкала:

— Сынки, ступайте в баньке попарьтесь.

Мы сходили. Конечно, я предпочёл бы сходить с Василисой, а не с жабоидом, но всё равно банька показалась душевной. Потом нас пригласили за стол, поставили самовар, плюшки, варенье. Пока сидели и надувались чаем, я расспросил стариков о житье-бытье, чем занимаются. Попутно рассказал о себе, о своей жизни, но больше их слушал. Оба они были обыватели, и оба некогда служили при Соборе первых, а ныне на пенсии. Старик поведал незамысловатую историю о том, как он оказался в Миру. Совсем молодым парнишкой попал на войну, ходил матросом на корабле. В одном из сражений сбросило его за борт, и скитался он по волнам два дня, уцепившись за бочку, а когда, казалось, подступила смертушка к нему вплотную, явилась на его спасение краса-девица с рыбьим хвостом и вынесла на берег. И с тех пор они вместе, ни на час не расстаются. Людин и русалка. Одна беда, не дал им Боян детишек, вот и приходится коротать век вдвоём.

Вернувшись в подпол, я долго раздумывал над рассказом старика. Может и я так же, обычный людин, сближусь с моей русалочкой Василисушкой, но дети у нас обязательно будут: трое непослушных мальчишек и дочка — умница и красавица, как мама. Ах, как хорошо! Я размечтался о нашей с Василисой семье, представил дом, сад, беседку под яблонькой. Вечер, тепло, мы пьём чай, разговариваем, жабоид нам прислуживает. Что может быть лучше?

— Как зовут этих стариков?

Жабоид потянулся, рыгнул сыто.

— Просто зовут: Иван да Мавка, — он лежал возле ларя с картошкой, жевал соломинку. — Ты их особо не слушай. Это сейчас они милые да пригожие, а по молодости такого начудили, весь Мир до сих пор содрогается.

Я поднял голову.

— А чего начудили? Ну-ка поведай.

— Старая это история и долгая.

— Мне спешить некуда.

— Ну, слушай тогда. Было это… Давно это было, я тогда ещё не родился. Дед верно рассказывал, служил он царю-батюшке, но только не на флоте, а в береговом охранении, контрабандистов ловил. Границы в те времена были настолько дырявые, что контрабанда из-за бугра валила массово. Дед Иван к обязанностям своим относился прохладно, взимал мзду с преступного элемента, а вырученные деньги благополучно спускал в кабаках за игрой в кости. Однажды проигрался он сильно серьёзным людям, долг вовремя выплатить не смог, те его связали, бросили в лодку и отправили странствовать по волнам. Тут бы ему и конец, да встретила лодку баба Мавка. В ту пору она, конечно, не бабкой была, девой молодой и, как положено русалке, красоты неописуемой. Увидела она молодого Ивана, влюбилась, ибо он тоже не кочергой был деланный, и спасла красавчика от смерти. Любовь оказалась взаимной, и всё бы ничего, да только папа Мавки на тот момент заседал в Соборе первых выборным от обывателей. Должность великая и, соответственно ей, мечтал он о партии для дочки более солидной, нежели какой-то там бывший береговой охранник. Начал он агитацию против Ивана, однако Мавка на уговоры не поддалась, собрала вещички и укатила на пару с любимым в наш город. Папа отрядил погоню, договорился с законниками, объявил Ивана отверженным, одним словом, сделал всё, чтобы Мавка стала вдовой. Тогда эти двое взяли карамультук, пришлёпали в Собор и давай гонять папу по кабинетам. Дескать, нам жизни друг без друга нет — и тебе не будет. Догонялись до такой степени, что папа слёг с инфарктом, а заодно с ним десяток иных чиновничков. В общем, пришли законники, взяли нашу парочку за живое и отправили в Сибирь снег убирать.

— В Сибирь?

— Это метафора. Отправили их в Бояновы копи на пожизненное заключение. Потом, как водится, простили и вернули доживать век сюда.

— А почему их в Бояновы копи отправили? Ты же говорил, туда пути нет.

— Путь есть, но о нём только копатели ведают. А у Собора с копателями договор: всех преступивших закон отправляют в Бояновы копи на каторгу. Законники ловят, Собор приговаривает, а копатели карают. Разделение, так сказать, обязанностей. Дадут человеку червонец на Соборе — и на десять лет белым лебедем в копи. Выживешь — вернут, а не выживешь, стало быть, судьба такая.

— И многих возвращают?

Жабоид выплюнул соломинку, посмотрел на меня зло.

— Спи, милый мой Игнатиус. Утро вечера мудреней.

Он перевернулся набок и засопел, как будто в самом деле уснул. Я хотел попросить, чтоб он выключил свет, но огонёк погас сам собой, подпол погрузился во тьму, звуки затихли, жизнь замерла и я задремал.

(обратно)

Глава шестнадцатая, позволившая нам выйти из подпола и взобраться на балкон

В подполье мы жили неделю. Не самое, я вам скажу, тёплое место в доме, даже если периодически подниматься наверх и пить горячий чай с дедом Иваном и бабушкой Мавкой. Но к тому обязывали обстоятельства. Дед Иван сходил на рынок, где подрабатывал дворником, пообщался со знакомыми и сказал, что по улицам рыщут законники, а Собор объявил нас отверженными. У входа в институт магии с утра выстроилась очередь за лицензиями, в группе в соцсетях висят наши фотографии. Про гномов он ничего не сказал, у тех, по всей видимости, частный заказ, и заниматься поисками открыто они не могут.

Ситуация складывалась нестандартная. Дмитрий Анатольевич посетовал, что ничего подобного на его памяти не было, никого так быстро отверженными не объявляли. Обычно на это уходит месяц, а то и два, и ещё не факт, что объявят. А здесь всё случилось на раз-два. Он достал телефон, собрался звонить маме, но дед Иван сказал, что никуда звонить не надо, что все каналы прослушиваются и никакой оберег, кроме зерцала, не поможет.

— У вас есть зерцало, ребятишки?

— Нет, — честно признались мы.

Дед Иван забрал телефон и кинул в печь, а нас отправил обратно в подпол.

На следующее утро к старикам зашёл законник. Я не видел его, только голос слышал — и он мне не понравился: въедливый, завораживающий, как улыбка у Коклюшки. Законник долго ходил по комнате, словно искал чего-то. Глядя снизу на половицы, я видел, как они проседают под тяжестью ступающего на них человека, и мне становилось не по себе. Потом законник сел на лавку и начал разъяснять старикам их права и обязанности. Говорил, дескать, нельзя давать преступникам убежища, а в случае чего срочно сообщить о них, то бишь о нас, властям, то бишь ему, иначе непременно последуют карательные меры. Старики согласились, но нас не выдали.

Когда выпала возможность вновь подняться в избу, я попросил деда Ивана рассказать о законниках. От жабоида я о них почти ничего не узнал, тот всё время отговаривался неведением. Врёт, конечно. Всё он знает, всё ведает, но либо не хочет говорить, либо скрывает что-то, а скорее и то, и другое. Дед Иван оказался менее скрытным. С кем, с кем, а с законниками он был знаком прекрасно. По его словам получалось, что в их ряды шли в основном ненавистники рода человеческого: упыри и волколаки, а воеводил ими величайший витязь современности по имени Баюн. Страшный господин! Дед Иван хорошо его знал, это он приходил недавно и именно его голос мне так не понравился. Родом он был из упырей, умел оборачиваться котом и сражал противников своим природным магнетизмом ещё задолго до битвы. Полезная информация, надо запомнить. По праву воеводы он заседал в Соборе первых от Прави, дружил с Кощеем, со старшими богатырями и вполне мог быть причастным к внесению меня и Дмитрия Анатольевича в списки отверженных.

Так уж повелось изначально, что Собор придумывал законы, а законники следили за их соблюдением и наказывали ослушников. В принципе, законы состояли из совокупности десяти божественных заповедей и Русской правды от Ярослава Мудрого. За определенное преступление полагалось определённое наказание. За убийство мирянина назначалась вира в сорок гривен, гривна в Миру по нынешнему курсу составляла сто тысяч американских долларов. Я икнул, когда услышал это. Стало быть, за Верлиоку я должен заплатить четыре миллиона баксов! Или отправиться на Колыму, вернее, в Бояновы копи на восемь лет. Шикарный прилёт! Жабоиду за соучастие полагался всего лишь год. Ну и к чему мне такое счастье? В следующий раз отдам обрез ему, уровняем сроки.

Но за Верлиоку меня почему-то не искали. Опять же со слов деда Ивана, приходивший к старикам воевода Баюн сказал, что ищут меня за ограбление банка.

— Что вы там взяли? — спросил дед Иван.

— Ничего не взяли, — ответил я и перекрестился. — Вот те крест! Дмитрий Анатольевич, падла, спёр несколько долларов, может, фотку какую, а больше ничего.

— А Баюн сказал, вы кладенец к рукам прибрали.

— Врёт! — в один голос с жабоидом воскликнули мы.

Дед Иван сощурился испытующе, но настаивать на своём не стал.

За ограбление банка по мировым законам мне вообще ничего не грозило. Банк людинский, договора об охране с ним нет. Это прошлый директор был обывателем из овражных леших и пользовался защитой от магов и свистунов, а нынешняя начальница к Миру отношения не имела, так что я мог грабить его сколь угодно раз — хоть до посинения — и без последствий для себя. Однако последствия последовали незамедлительно, и отныне нам с жабоидом грозило по двадцать пять лет копей на брата.

Я просил рассказать деда Ивана про копи, но он не стал, сослался на незаживающие раны. Бабушка Мавка тоже отказалась говорить, сказала только, что ничего хорошего там нет, из чего я сделал вывод, что там действительно ничего хорошего нет.

К концу недели ажиотаж вокруг нас начал спадать. Дед Иван вернулся с рынка и сказал, что ни законников, ни охотников на улицах нет, а фотографии в группе укатили в такие безоблачные дали, что и с прожектором не найдёшь. Не уверен, что о нас действительно позабыли; хотелось бы, конечно, в это поверить, но не просто так Кощей напрягался, чтобы расширить списки отверженных за счёт наших имён. Тем не менее, эту новость мы восприняли с радостью, наступал конец нашему заточению. Жабоид засуетился, начал укорять деда Ивана за сожжение телефона и настроился куда-то идти.

Я никуда идти не хотел. Во-первых, слишком мало оставалось патронов. Судьба уже научила меня осторожности и даже отметину на лице оставила для лучшего запоминания, а на следующую встречу с гномами пятнадцати зарядов могло не хватить. Во-вторых, грызли меня сомнения относительно того, что законники поставили на поисках крест. Понимают, что притаились мы аки мышки в какой-нибудь норке, и ждут, когда выползем. Но чем больше они ждут, тем больше могли охватывать их сомнения: а вдруг мы действительно успели дать дёру из города? Поэтому повторюсь: идти я никуда не хотел.

Но жабоида было не удержать. Он снова начал апеллировать к старшинству, давить на мозг описаниями страданий Василисы в плену… Честно говоря, за прошедшее время Василиса медленно, но упорно улетучивалась из моей памяти, и спустя неделю подпольного заточения стала лицом абстрактным. Я уже не хотел сочинять стихи в её честь, не хотел бежать куда-то за тридевять земель в тридесятое царство ради спасения малознакомой царевны, которую видел-то всего-то пять минут и в положительные чувства которой ко мне сомневался. Сейчас на первый план выходила личная безопасность. Болт в голову, соловьиный свист и холодный подпол сделали своё дело — любовь закончилась. Я так прямо и сказал жабоиду. Тот опешил. Он вытаращил глаза, беззвучно захлопал ртом и развёл руками. Все его планы основывались на моей любви к Василисе, а теперь любви не стало, и если я завершу свои с ним взаимодействия — а отныне меня ни что не держало — он не знал, что делать. Василису не спасёшь, артефактов не добудешь, «Книга Бояна» вообще фантом…

Единственное, что он сумел сделать, это задать наиглупейший вопрос:

— Может, передумаешь?

— Что передумаю?

— Опять полюбишь Василису. Это несложно, она красивая.

— Алёнушка у Ядвиги Златозаровны тоже красивая, и, главное, проблем никаких. Никаких гномов! Так может лучше мне её полюбить?

Вариант с Алёнушкой ему не подходил, и он отчаянно замотал головой.

— Нет-нет, её не надо. Она не Василиса.

Аргумент. Она действительно не Василиса, да и в пример я её привёл только потому, что иных общих знакомых красавиц у нас с жабоидом не было. Но это не значит, что я вновь влюблюсь в Василису. И тем не менее Дмитрий Анатольевич настоял на своём. Он выдвинул ещё один аргумент, против которого я не смог устоять. Он задал второй наиглупейший вопрос:

— А как же дружба?

Вот чувство, способное из меня верёвки вить: настоящая мужская дружба! Нет, не так, с большой буквы — Дружба! Или даже со всех больших букв — ДРУЖБА! И три восклицательных знака в конце!!! Мне сразу захотелось убить жабоида. Верите? Он смотрел на меня со слезами в глазах. Сухонькое личико позеленело, обородавилось… Милый мой зелёный бородавочник, вернее Verruculoso-viridis zhaboid. Чтоб ты сдох, сука…

Понимая, что поступаю неправильно, я сказал:

— Чёрт с тобой, тварь зеленорожая, помогу.

И слёзы разом высохли. Дмитрий Анатольевич расцвёл, опять начал собирать вещи. Хотя, какие там вещи — два матраса, да и то не наши. А у меня настроение разом закончилось. Я уже настроился на возвращение домой, подумывал, куда устраиваться на работу. Платёжки за коммуналку, наверное, в ящик почтовый не помещаются. Дождусь, отрежут мне свет за долги, да и вообще…

Собираясь, жабоид поведал о наших дальнейших планах. Надо было встретиться с госпожой Мораной, чью ячейку мы вскрыли, и выяснить у неё правду о кладенце. Вряд ли она будет нам рада, но поговорить с ней мы всё равно должны. Потом нужно вернуться в Куриный околоток и надрать деду Лаюну одно место, чтоб в следующий раз говорил правду. Заодно узнаем, где меч сокрыт на самом деле.

Мы поужинали напоследок. Бабушка Мавка спросила, дескать, куда вы на ночь глядя, оставайтесь, но воодушевлённого и отдохнувшего жабоида было не остановить. Он уже видел цель, шёл к ней и тянул меня за собой. Дед Иван махнул рукой: пущай идут.

Я был согласен с бабушкой Мавкой. Разве нельзя подождать до утра? Дмитрий Анатольевич любит повторять, что утро вечера мудренее, а тут сам в ночь рвётся.

Выйдя из дома, я спросил:

— Пойдём или поедем?

Горбунок высунулся из-за пазухи.

— Пойдём.

Горбунок нырнул обратно, а мы дошли до остановки общественного транспорта и сели в троллейбус. Ехать предстояло в центр, в ночной клуб «Пава». В свою людинскую бытность я слышал об этом месте — большое серое здание более похожее на коробку из-под обуви, чем на развлекательное заведение. Когда-то это было кинотеатром, но с приходом в жизнь капиталистических отношений превратилось в клуб. Несмотря на свой не вполне красочный стиль, клуб считался элитным. На стоянке перед ним постоянно отирались дорогие иномарки, в сторонке на соседних улицах парковались иномарки подешевле, ну а российская автотехника скромно ютилась в безвестных далях по далёким переулкам. Если бы мы подъехали к клубу на Горбунке, нас бы не поняли, поэтому мы и воспользовались троллейбусом.

Внутри клуба я никогда раньше не был, не довелось. В общем-то, я и возле входа никогда не стоял, поэтому увидев рядом со стеклянными дверями двух охранников, немного оторопел. Два гиганта, одетые по случаю зимы в чёрные тулупы, валенки и шапки-ушанки, сжимали в руках увесистые предметы чем-то напоминающие ухваты. Ими они преграждали путь длинной очереди жаждущего веселья народа, и миновать их было нереально.

Протискиваясь сквозь очередь к дверям я услышал в свой адрес несколько нелицеприятных выражений, мол, лезут всякие мажоры, а люди на улице мёрзнут. Сомневаюсь, что мы походили на мажоров. Компашка подобных товарищей только что подкатила к подъезду на БМВ класса люкс и с хохотом и противными ужимками вошла в клуб, даже не заметив гигантов. Нам подобного свершить не удалось. Один из охранников чуть подался вперёд и мы остановились.

— Старшего позови, — потребовал жабоид.

— Ты чьих будешь, малец? — презрительно сморщился охранник. — Ступай домой, детям до шестнадцати вход запрещён.

Жабоид не производил впечатления шестнадцатилетнего подростка, он выглядел вполне созревшим взрослым мужчиной и, называя его мальцом, охранник хамил.

— Хамишь, уважаемый. Согласно действующего законодательства Российской Федерации, клуб не вправе отказать посетителю во входе, даже если по внутренним уложениям клуба существуют какие-то запреты, — сделал попытку осадить его Дмитрий Анатольевич. — Так что прочь с дороги. И вообще, если хочешь переквалифицироваться в дворники, то милости прошу. Я родственник хозяйки заведения, могу устроить протекцию.

Охранник призадумался. Он ни на секунду не поверил в кровную близость мелкого доходяги в стареньком пальтишке и владелицы заведения, таких родственников перед ним каждый вечер собирался не один десяток, но что-то кольнуло его. Он взял рацию и пропиликал:

— Подойдите, пожалуйста.

Я дёрнул жабоида за рукав и спросил, прикрывая рот ладонью:

— Ты родственник госпожи Мораны?

— С ума сошёл, нет, конечно.

— Опять наврал?

— Приходится. Надо же как-то внутрь попасть? Дед Иван телефон-то сжёг.

На зов охранника подошёл невзрачный лысый мужичёк, не иначе начальник охраны, глянул на жабоида и коротко кивнул: пусти. Ухваты раздвинулись, пропуская нас, и вновь сомкнулись за нашими спинами.

Раздеваться мы не стали, хотя услужливый гардеробщик и предлагал свои услуги. Мы сразу прошли в зал и утонули в грохоте музыки. Играло нечто современное и трудно выговариваемое. Я первым делом направился к барной стойке, чтобы согреться чем-нибудь с мороза, однако лысый подозвал администратора и велел проводить нас на балкон в ВИП-зону.

Ещё лучше. Наверняка там найдётся нечто крепкое и вкусное, что поднимет не только телесный градус, но и настроение. К сожалению, свободных столиков наверху не нашлось. Вдоль перил по кругу сидели шумные молодёжные компании, тихие влюблённые парочки, какие-то мрачные люди в деловых костюмах. Все они выглядели либо чересчур агрессивными, либо ужасно милыми. Сомневаюсь, что кто-то из них захочет уступить нам своё место.

Администратор подошёл к небольшой компании и попросил их спуститься вниз к барной стойке, обещая взамен выпивку за счёт клуба. Спора не возникло. Молодые люди, подогретые алкоголем и воодушевлённые обещанием дармовой выпивки, быстро освободили столик, и только темноволосая девушка посмотрела на нас с укором. Второй раз за пятнадцать минут я становился причиной несправедливости, и от этого взгляда мне стало неловко.

Юркая официантка убрала грязную посуду, протёрла столик, улыбнулась игриво. Я подмигнул в ответ и проводил глазами её крутобёдрую фигуру. Ух, какая! Жабоид тронул меня за плечо, напомнил, для чего я тут. Другая официантка поставила на столик вазу с фруктами, два коктейля. Мы сняли верхнюю одежду, бросили на спинки кресел. Мой не первой свежести вязанный свитер вызвал за соседними столиками презрительные усмешки. Я задрал свитер, демонстрируя рукоять обреза и патронташ. Смешки усилились, один мрачный человек в костюме распахнул полу пиджака, показав крупнокалиберный пистолет, и только после этого я вспомнил, что мой обрез для них — пустая пластиковая бутылка.

Мне снова стало неловко, но теперь из-за собственной глупости. Я взял бокал с коктейлем, глотнул — апельсиновый сок со льдом и укропом. Меня едва не стошнило. Руки бы оторвать тому бармену, который это сделал! Я неделю сидел в подполе, замёрз как мамонт в тундре, а мне вместо любимой водки укроповый настой под зонтиком.

За столик к нам подсела женщина. Я отвлёкся на мгновенье, разглядывал девиц на танцполе, и не сразу её заметил, зато заметив, резко вскочил и поклонился.

— Здравствуйте, Ядвига Златозаровна.

Женщина рассмеялась.

— И этот попался.

— Попался? — не понял я.

— Это госпожа Морана, — пояснил жабоид, — сестра Ядвиги Златозаровны. Они близняшки.

Вот оно как. Тонкие благородные черты, чёрные волнистые волосы, глаза с задумчивым прищуром. Женщина-вамп! Лицо один в один, только волосы другого цвета. У Ядвиги Златозаровны они каштановые, как у настоящей ведьмы, а у этой будто ночной мрак. Даже жуть берёт. Дать ей косу в руки, закутать в саван — и здравствуй, матушка Смерть.

Наверное, в моём взгляде появилось что-то схожее со страхом. Госпожа Морана снова рассмеялась и произнесла спокойным грудным голосом:

— Не бойся меня, новик, я тебе зла не желаю. Хотела бы извести вас, извела бы сразу.

Помниться, жабоид при посещении салона Ядвиги Златозаровны боялся быть съеденным. Я тогда его страхов не понимал, ибо ничего о Мире не знал и ничего не боялся. Теперь, две недели спустя, я знал достаточно, чтобы чувствовать опасность. От госпожи Мораны опасность исходила волнами — смертельная опасность.

— Я не боюсь, — стараясь держаться развязно, ответил я.

Госпожа Морана кивнула, дескать, оно и видно.

— Как тебя матушка кликала, новик?

— Меня зовут Игнатиус Лаврентьевич Круглов, Игнатий де Лойола мне никто, — я помолчал и уточнил. — Совсем никто. Мы даже жили в разное время. В смысле, он жил пятьсот лет назад, а я сейчас живу.

Зрачки госпожи Мораны сузились и стали похожи на кошачьи.

— Жить в разное время не значит жить в разное время, — словно выражая древнюю истину, сказала она.

Я немножко пришипился. Это каламбур или она на что-то намекает? На что? На возможность путешествий во времени? Сомневаюсь, что подобное допустимо каким-либо образом. Да, я попал в сказку, где существует то, что в принципе существовать не имеет права. Но путешествие во времени — это уже слишком. Это Герберт Уэллс. Это фантастика.

И тут я вспомнил свой переход из ангара в Василисину каморку в Бесконечных коридорах. Это, конечно, был прыжок в пространстве, а не во времени, но если такое возможно… Кажется, у меня закружилась голова. По рассказам жабоида и собственным впечатлениям я представлял Мир достаточно сложным сооружением, но вполне вероятно, что он ещё сложнее.

Пока я предавался внутренним рассуждениям, жабоид рассказал госпоже Моране о бедах, обрушившихся на наши головы за последнее время. Начал он с самого начала, с нападения гномов на ангар, и получалось у него весьма занимательно. В каких-то местах он преувеличил, где-то приврал, что-то опустил, но в целом получилась красивая история о великом жабоиде и трусливом людине. Я мог с лёгкостью уличить Дмитрия Анатольевича во лжи, но хозяйка ночного клуба и без моей помощи отделяла зёрна от плевел. Она и без этого рассказа знала всё о наших делах и слушала из чистого любопытства.

— Горбунок с вами? — спросила она, едва жабоид закрыл рот.

— В куртке, — ответил я. В подтверждение моих слов, куртка зашевелилась, из неё высунулась крысиная мордочка.

— Обрез тоже в куртке?

Я приподнял свитер.

— Можно?

Я вытащил оружие, протянул ей. Госпожа Морана приняла его на ладони, качнула, словно проверяя на вес, и вернула мне.

— Не понимаю, почему Ядвига тебе его отдала. Что она в тебе увидела?

Она говорила обо мне, но как бы сама с собой, и я не был уверен, что имею право вторгаться в этот междусобойчик.

— Сколько ты в Миру?

— Две недели, — ответил за меня жабоид и добавил самодовольно. — Это я его призвал.

Вот ведь прохиндей, всюду выскочит, лишь бы себя проявить, однако на этот раз ему следовало помолчать. Госпожа Морана смерила его плотоядным взглядом и сказала не без злости:

— А тебя, жаба болотная, надо бы повару отдать, чтоб вдругорядь в карман ко мне не лез.

Жабоид позеленел и вжался в кресло, только макушка над спинкой качнулась. Из темноты выдвинулся лысый, встал позади него. Если хозяйка прикажет, он схватит Дмитрия Анатольевича за шиворот и в самом деле утащит на кухню.

— Морана Златозаровна, скажите, а заклятье Берегини существует? — спросил я, стараясь разрядить обстановку.

Обстановка действительно разрядилась. Лысый вернулся в темноту, а госпожа Морана посмотрела на меня с вниманием.

— Ты от кого о нём слышал, новик?

— Коклюшка сказала. Типа, на вашей ячейке лежит заклятье Берегини, и взять из неё вещи может только новик.

— Вот же дрянь мелкая. Язык что помело! Кто вас вообще в банк забраться надоумил? Кощей?

— Дед Лаюн.

— А этому чего не хватило?

— Не знаю, сами его спросите.

— Спрошу.

Вернулся начальник охраны.

— Госпожа, к вам посетитель.

— Что-то много посетителей для одного вечера. Кто на сей раз?

— Воевода Баюн.

Госпожа Морана напряглась. Я увидел, как сжались её губы, а на скулы набежала краснота. Глаза резко метнулись к проходу и вернулись обратно, но уже медленно, словно успокоенные.

— Один?

— Один.

— Людей предупреди. Если что…

— Всё будет исполнено, госпожа.

Лысый пропал, а я увидел идущего к нам мужчину и сразу понял, почему Морана Златозаровна так напрягалась. Всё в нём было тяжёлое: взгляд, душа, подбородок. Даже походка. Пока он шёл, музыка начала звучать траурно, словно реквием, а темнота сделалась гуще. Не хотелось бы мне встретиться с этим товарищем на узком мостике через горную речку. Когда он увидел жабоида, на его лицо накатил древний лик: кожа сморщилась, обвисла, наружу из-под верхней губы выползли клыки — натуральный упырь! Ему бы в фильмах ужасов сниматься, отбоя от режиссеров не будет. Я потянулся за обрезом, но госпожа Морана гневно сверкнула глазами и прошипела:

— Сиди смирно.

Приблизившись к нашему столику, Баюн поклонился. Поклон, разумеется, предназначался госпоже Моране, а нам с жабоидом достался косой взгляд, от которого напитки в бокалах покрылись корочкой льда, а наши души испариной. Ох, как же мне хочется всадить в эту обвисшую рожу заряд дроби!

— Здравствуй, Морана.

— И тебе не хворать, законник. Какими судьбами в моей богадельне оказался? Вроде бы не любишь ты подобных увеселений.

Баюн огляделся в поисках места, куда бы присесть. Услужливый администратор тут же подвинул ему стул.

— Заботы о Мире не дают покоя, — присаживаясь и умильно складывая ладошки на коленях, сказал Баюн. — Где только не окажешься по делам службы, чего не насмотришься. Уж никак не думал, что ты с отверженными за один стол сядешь.

— Да и ты сел, не побрезговал, — отреагировала госпожа Морана.

— Верно говоришь, не побрезговал. Только я рассиживаться не собираюсь. Приберу этих голубчиков, — указал он на нас, — да и пойду себе дальше. Уверен, ты мне мешать не станешь.

Жабоид тоже был в этом уверен. С приходом Баюна он впал в полуобморочное состояние, а теперь и вовсе готовился выпасть в осадок. Меня от последнего удерживал обрез за поясом. И пусть госпожа Морана запретила им пользоваться, но если этот упырь хоть пальцем дотронется до меня или до моего друга Дмитрия Анатольевича, я непременно его пристрелю. Чисто из самоуважения.

Однако отдавать нас Морана Златозаровна никому не собиралась. Не знаю, чем мы ей так понравились, надеюсь, своей харизмой, иначе сложно объяснить, почему она вдруг решила вписаться за нас.

— Откуда такой интерес к новику и болотному лешачёнку? Не самые заметные фигуры в Миру.

— Что ж ты, мать, забыла? Сама список подтверждала. Чего спрашиваешь?

— Подтверждала, потому и спрашиваю: от чего вы с Кощеем так за них ухватились? Какая такая опасность от них исходит? Я тут на досуге покумекала. За банк вам предъявить им нечего, он не под нашей охраной. За Верлиоку? Но на Соборе вы о нём слова не сказали…

— Скажем.

— Вот когда скажете, тогда и приходи. Через недельку сойдёмся на новом Соборе, обсудим детали, а пока будем считать, что список упразднён.

— С чего вдруг?

— Подпись свою я отзываю.

Баюн такого не ожидал. На его тяжёлую морду вновь накатил древний лик, на голове у меня аж волосы зашевелились и шрам на щеке запульсировал. Из глубины зала резко придвинулись с десяток охранников, и я грешным делом решил, что сейчас начнётся бойня. Баюна они, конечно, завалят, но, боюсь, и он народу покрошит вволюшку!

Госпожа Морана кашлянула, охрана исчезла, Баюн вернулся в нормальное состояние.

— Людей не пугай, законник.

Баюн потянулся к вазе с фруктами, сорвал виноградину. Чёрная крупная ягода смотрелась в его пальцах мелкой горошиной.

— Ты не можешь запретить мне забрать их.

— Ещё как могу. В своём доме я хозяйка.

— Договор забыла, женщина?

— Это ты забыл, Баюн. Или разум от вседозволенности потерял? — госпожа Морана говорила очень тихо, мне приходилось напрягаться, чтобы расслышать её за грохотом музыки. — Жилище неприкосновенно. Ни законник, ни кто иной не может войти в дом без разрешения хозяев. Таков закон.

После этих слов, я вспомнил деда Лаюна. Мы, когда в избу к нему лезли, разрешения не спрашивали, а за это, оказывается, тоже прилететь может.

— Закон — я, — попытался уточнить Баюн, но госпожа Морана его и слушать не стала.

— Как Собор решит, так и будет, а ты лишь орудие его. Не зарывайся.

Баюн сдавил виноградину, брызнувший сок разлетелся по столешнице алыми пятнами.

— Я тебя услышал, Морана, — и встал. — А вот ты меня нет.

На том и расстались. Упырь ушёл, а мы долгую минуту пялились друг на друга. У каждого в голове наметился определённый круг вопросов, но у двоих из нас не хватило смелости задать их, и только Морана Златозаровна решилась озвучить свои:

— Вы на кой бес, два поганых отморозка, в хранилище полезли?

Я повёл рукой в сторону жабоида, дескать, он уже говорил почему, но на всякий случай повторил:

— Дед Лаюн сказал, кладенец там лежит…

— Лежал! Теперь ты его за поясом носишь.

— Обрез?


Дополнения по полученному предмету.

Наименование: меч-кладенец.

Статус: артефакт.

Прочие характеристики без изменений.


Изменение базовых параметров.

Меткость: 6 + 10 = 16.

Стрелковый бой: 9 + 50 = 59.


Ты понял, как тебе повезло?.


Я вытаращился, а госпожа Морана нависла над жабоидом.

— Ладно он, новик, не разобрался, простительно ему. Но ты-то? Охотник за артефактами! Да ещё сюда припёрлись. Ты хоть понимаешь, болотное отродье, во что я из-за вас вляпалась?

Она начала произносить разные громкие слова, большая часть которых касалась умственных способностей Дмитрия Анатольевича, а я думал и никак не мог сродниться с мыслью, что мой обрез — и есть меч-кладенец. Великий Боян, мы в поисках его пол Мира на уши поставили, банк ограбили, кучу гномов постреляли, а он всё это время был со мной. Оказывается! Теперь понятно, почему я с Верлиокой справился.

Дмитрий Анатольевич тоже пытался осознать эту мысль, поэтому оскорбления Мораны Златозаровны он пропустил мимо ушей, и только когда она замолчала, спросил:

— А вы не знаете где найти зерцало?

На этих словах красивое и в какой-то степени доброе лицо госпожи Мораны осунулось, и я понял, что шансы жабоида окончить жизнь на сковородке повысились.

— Вот что, ребятки, берите руки в ноги и вон отсюда!

Да, здесь нам определённо больше не рады, однако ни я, ни тем более жабоид покидать ночной клуб не хотели. За его толстыми стенами нас ждали законники, а у меня всего пятнадцать патронов оставалось. Хватит ли? А если там ещё гномы и прочие лицензионные волонтеры из охотников на отверженных, то мне и пулемёта мало будет, чтоб отбиться.

— Стоило нас защищать, чтоб вот так на произвол судьбы выкидывать, — с обидой в голосе проговорил я. — Мы и шагу по улице не ступим, нас в кандалы и в цугундер.

— Подпись я отозвала, никто вас не тронет, — устало вздохнула Морана Златозаровна.

— А кроме нас с вами об этом ещё кто-то знает?

Морана Златозаровна и без моей подсказки понимала, что пройдёт несколько дней, прежде чем охоту на нас отменят, а до тех пор из каждой подворотни, из-за каждого угла нам грозила опасность, и далеко не факт, что мы сможем благополучно покинуть город в тёмное время суток, когда всякая нечисть только и мечтает о встрече со мной и жабоидом.

— Хорошо, ночь можете провести здесь, — милостиво разрешила госпожа Морана. — Но утром чтоб я вас не видела!


Дипломатия: -2 + 3 = 1.

Репутация: -19 + 3 = -16.

(обратно)

Глава семнадцатая, в которой мы сидим на банкетке и думаем, что делать дальше

Остаток ночи мы провели в служебной раздевалке. За последнее время я успел привыкнуть к отсутствию комфорта, поэтому колченогая банкетка вместо кровати меня вполне устроила. Я нашёл старенький ватник, наверное от дворника, подложил его под голову и попробовал уснуть. В голове крутились яркие картинки боевых столкновений с гномами и законниками, и в каждой из них фигурировал мой обрез-кладенец. Но это был не сон — мечты. Сон, как я его ни звал, приходить отказывался.

Я достал обрез, провёл пальцами по цевью, заглянул в стволы, понюхал. Что там сказала Ядвига Златозаровна, когда дарила его мне? «Меч слишком громоздким будет, да и устарел уже. А это всяко лучше. Владей». Обратить бы тогда внимание на эту фразу, осознать её внутренний смысл — и как сильно могла сократиться наша история, и конец у неё был бы другой, более радостный. Ни банков, ни законников. Да и конфузов было бы меньше. Дед Лаюн неспроста расхохотался, едва обрез увидел. Он его сразу признал, потому и потешался над нами слепцами, потому и ячейку Мораны указал. Это он нас так подставить решил, шутник, мать его… Наступит время, и мы с ним ещё раз пошутим, а теперь другой вопрос решить надо: что сейчас делать?

Я повернулся к соседней банкетке. Жабоид тоже не спал, наверное, думал о встрече с Баюном, или о поваре, с которым его обещала познакомить госпожа Морана. Она женщина достойная, слово своё держит, так что Дмитрию Анатольевичу было о чём думать.

— Не спится? — спросил я.

Жабоид не сразу ответил. Перевернулся на бок, на другой, вздохнул удручённо и, наконец, подтвердил:

— Не спится.

— Я бы выпил.

— Я бы тоже.

Открылась дверь, в раздевалку ворвался ритмичный гул, задрожала люстра над головой. Кто-то зазвенел ключами возле личного ящика. Через минуту дверь закрылась и в раздевалку вернулась тишина.

— Знаешь, в чём смерть Кощея заключается? — спросил вдруг жабоид.

— Это как бы общеизвестный факт.

— А вот и нет, смерть его не там. Никакого сундука с уткой и прочими причиндалами не существует. Сказки это.

— А как же тогда?

— Его Василиса завалить должна.

Спать реально не хотелось, а после таких откровений и подавно. Я сел на банкетку.

— Каким образом?

— Самым непосредственным. Застрелить, зарезать, утопить в болоте, заморозить в холодильнике. Точный способ не знает никто, даже сама Василиса, но убьёт его именно она, — он облизнул губы кончиком языка и добавил. — Обязана.

— И давно об этом стало известно?

— Три недели назад.

Я провёл логистические размышления. Три недели назад Мир для меня был сборником русских народных сказок от издательства «Детская литература» за тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год. Эдакий однотомник на пятьсот страниц в потрёпанной картонной обложке. Но произошло нечто, внёсшее в Мир серьёзные изменения, и спустя неделю зеленомордый леший из этого однотомника припёрся ко мне домой под видом почтальона и вверг в круговорот событий, которые лишили меня книжных иллюзий и позволили разглядеть истину.

Кощея должна убить Василиса. Прекрасно. Кто-то изменил концовку известной сказки, поменял действующих лиц и обстоятельства, и начался отсчёт новой эры. Если я правильно размышляю, Василиса из-за этого стала объектом охоты, а вместе с ней проклятый жабоид и я, поэтому не нужно быть семи пядей во лбу, дабы понять, что гномы — исполнители в руках Константина Константиновича. Вот кто наш враг. Жабоид понимает это?

— Ты понимаешь, что это Кощей гномов на нас натравливает?

Дмитрий Анатольевич кивнул.

— Мы с самого начала предполагали, что он устроит нечто подобное. Он же должен защищаться. Но чтоб так открыто…

— Как бы там ни было, ему была нужна Василиса, — заговорил я, — и он её получил. Всё, конфликт исчерпан. Осталось понять, почему гномы от нас никак не отвяжутся. На кой мы им сдались? — и тут меня пронзило новое откровение. — Да потому что Василиса не у Кощея… Она прячется где-то! Я прав? Прячется? Где?

Я вскочил с банкетки, схватил жабоида за грудки и встряхнул.

— Пёс паршивый! Не нужно никого спасать! Ты использовал меня. Вы оба меня использовали! Вы хотели, чтобы я нашёл для вас артефакты!

Жабоид трясся в моих руках тряпичной куклой. Он не сопротивлялся, а только всхлипывал и косился на меня красным фосфором.

— Господи… Будь ты проклят, проклятый жабоид… Как же я сразу не догадался? Всё время в спешке. Куда-то бежим, куда-то едем… Я старший, ты младший… Бедная Василисушка… Страдает… Какая же ты свинья…

Запал ярости начал спадать. Я поставил Дмитрия Анатольевича на банкетку, сел рядом, склонился к коленям. Плечи колотились, в глазах сгустилась обида, душа опустела. Василиса… Я верил им обоим, старался, мечтал, я меня вот так запросто, втёмную, как последнего идиота. Игнатушка-дурачок. Ну что ж, всё правильно: новой сказке — новые персонажи.


Мужичок-чок-чок, дурачок-чок-чок. Два балла тебе за это в проницательность, Игнатушка.

Проницательность: 8 + 2 = 10.


Жабоид присел на корточки, погладил меня по запястью, вздохнул, и в этом вздохе было всё: сочувствие, жалость, понимание вины — только не раскаянье. Вот такой он — беспардонный, харизматичный и безгрешный маленький паршивый жабоид.

— Игнатиус… Я не мог… Всё так быстро случилось. Ты же помнишь: крыша, гномы, переход. Я не знал, как тебе объяснить. Это Василиса может подобрать нужные слова, но она не успела. А я просто брякнул первое, что на ум пришло.

— Ладно, проехали. Извини, что не сдержался. Где Василиса?

— Я не знаю. Правда, не знаю. Где-то в городе.

— А почему именно она должна убить Кощея? Более подходящих кандидатов не нашлось?

— Кощея должна убить дочь, а Василиса дочь Константина Константиновича.

Снова бревном по затылку! Этот вечер начинал нравиться мне всё больше и больше. Боюсь представить, какие откровения ждут меня ближе к утру.

— Если Кощей враг, да ещё враг своей дочери… Господи, зачем мы к нему попёрлись?

— Но он же не знает, что мы знаем, что он наш враг. А по иному забраться в хранилище возможности не было.

— А теперь он знает, что мы знаем?

— Вероятно.

— И как быть?

— А как тут будешь? Надо найти Василису, посоветоваться. Она скажет, что делать.

В это я поверил сразу, Василиса точно знает, что делать. Вот только где её искать? К Лаюну опять идти? Не хочу, там меня ждёт злой Микула Селянинович, а общение с ним в мои планы не входит.

— А как стало известно, что Кощея должна убить Василиса?

— Да как стало… Просто. У Василисы есть безграничный доступ в соборную библиотеку, и мы решили порыться в архивах. При удачном раскладе там можно много интересного нарыть: забытое заклинание или описание неизвестного артефакта. Знаешь как такие раритеты на рынке ценятся? Ого-го! Ну мы рылись-рылись и нарыли одну бумажку, вернее, дощечку с древним пророчеством, — жабоид снова облизнулся. — Там много чего понацарапано, но среди всего прочего нашлась строчка, дескать, дочь убьёт отца своего, и будет отец тот из рода своего последним.

— И что? Причём здесь Константин Константинович?

— Как причём? Сына у него нет, раз. В случае смерти род его прерывается, два. А дочь есть, три. Мало?

— Логика присутствует, конечно…

— Ещё как присутствует! Мы эту дощечку библиотекарше показали, та за голову и прямым ходом к Константину Константиновичу. Он почитал, расстроился. Итог ты видел.

— Не всяким пророчествам верить можно.

— Это точно. Но на дощечке стоял знак — раскрытая ладонь.

— И что?

— Это знак Бояна, — жабоид в третий раз облизнул губы. — Получается, что пророчество его.

Да, это аргумент. Если автор сам Боян, то, прочь сомнения, у Василисы стопроцентные проблемы с родственниками. Однако ответа на главный вопрос — в чём мы с жабоидом провинились и почему на нас идёт такая охота? — я не услышал. В конце концов, плевать на жабоида, пусть охотятся, это их мировые разборки. Но я-то здесь с какой стороны лепёшка? Я только один раз в тот ангар зашёл, толком ничего не понял, тайн никаких не услышал — и на тебе сверху батальон гномов в натовском камуфляже. Глупая ситуация, я бы сказал — наиглупейшая.

С полчаса, если не больше, мы просидели рядком на банкетке, обмусоливая каждый свои мысли. Жабоид периодически чесал себя за ухом, что ввергало меня в большое раздражение, но я на это не сказал ему ни слова. Пусть, падла, чешет, лишь бы придумал, как нам из всего этого бардака выбираться. Утром нас отсюда погонят, а за стенами законники, прочий сброд, а патронов всего пятнадцать, и будь мой обрез хоть дважды кладенцом, но отбиться мы один бес не сумеем. Попытаться улететь на Горбунке? Но для этого надо выбраться из города, найти ровную площадку, где никто не помешает ему разогнаться. Он аэроплан, а не вертолёт…

Голова болела. Горбунок, что бы я о нём ни думал, не всемогущий Боян, а у наших преследователей наверняка есть какие-то технологии, которые в состоянии ограничить возможности моих артефактов, и если до сих пор нам как-то удавалось держаться на шаг впереди, то это не значит, что матушка Удача и дальше будет оставаться на стороне добра и справедливости. Нужен неординарный ход, который поставит в тупик наших врагов. Найти бы его только.

— Придумал чего-нибудь? — толкнул я жабоида.

— Надо искать зерцало.

— Намётки есть?

Намёток не было. История с зерцалом выглядела ещё более загадочной, чем с кладенцом: где искать это изделие, у кого оно может быть — огромный знак вопроса. Оно как бы существовало, все как бы о нём знали и как бы представляли, как оно выглядит, но воочию не видел никто. Четыре стальных пластины на кожаной или войлочной основе, прошитые по углам кольчужными кольцами. Главное его предназначение — защита от любого вида магического и физического воздействия. Это единственный артефакт, у которого нет копий. Если с кладенца их сделали штук шесть или семь, со Змея Горыныча два, то с зерцала ни одного. Никто из последователей Бояна не смог повторить достижение учителя, и это наводило на мысль, что подобного артефакта не существует в принципе.

Однако жабоид предположил, что в своё время зерцало принадлежало Ахиллесу, чем и объяснялась его феноменальная неуязвимость, а вовсе не купанием в водах мифического Стикса. Что же получается: Боян отдал творенье рук своих какому-то греку? Зачем? Свои богатыри закончились? Или тот украл его?

Чтобы найти ответы на эти вопросы, нужно было попасть в соборную библиотеку и покопаться в её архивах. Наверняка там были какие-либо сведения об утечке отечественных артефактов за рубеж. Вполне вероятно, что раньше к подобным безобразиям относились спустя рукава: эка невидаль — зерцало! Утекло и утекло, его один бес никто в глаза не видел и в руках не держал, так что Боян с ним, у нас иных артефактов вдоволь. Ан нет, артефактов вдоволь не бывает, это вам не дураки на дорогах, так что пора начинать возврат национального антиквариата из заграничных коллекций в родные пределы.

Мысль хорошая, но для её воплощения надо проникнуть в архив. После выхода из подполья я получил независимость от Дмитрия Анатольевича и отныне мог сам решать, что нам делать и куда идти. Жабоид теперь мне друг, товарищ, компаньон, но никак не начальник. Я спросил:

— Сможешь провести меня в соборную библиотеку?

— Зачем?

— Хочу покопаться в документах. Если зерцало действительно существует, оно где-то обязано засветиться. Узнаем, кто владел им, где использовалось.

— Пройденный этап, — отмахнулся жабоид. — Мы с Василисой уже смотрели. Упоминаний много, но ни одного конкретного имени нет. Большинство документов не отсканированы и разбросаны по архивам и частным собраниям… Жизни не хватит проверить все.

— Я настаиваю.

— Да сколько угодно. Попасть в архив можно только по спецразрешению, без него не стоит и пробовать. Это тебе не банк, освистать охрану не получится. Нас даже близко не подпустят. Мы в списках, забыл?

Ничего я не забыл. Забыть подобное, всё равно что самому себе могилку выкопать. Однако сидеть на месте и думать, чем заняться, я не хотел. Раньше моими поступками руководило желание спасти Василису, а теперь, когда я узнал, что спасать её не надо, меня вдруг обуяла жажда приключений и поисков. Не знаю, откуда это взялось, может быть, потому что такова моя сущность — искать пропавшие вещи. Я как-никак чуткий. Да и Василисе опять же помочь…

— Ничего я не забыл. Это ты забыл. Госпожа Морана подпись свою отозвала, мы теперь снова честные, наши добрые имена восстановились.

— Это хвост у ящерицы восстанавливается, если его отдавить, — хмыкнул жабоид, — а здесь одних слов мало. Надо новый Собор созывать и обосновывать свой отказ, а до тех пор мы как были отверженными, так ими и остались.

— Бюрократия!

— А ты хотел, чтоб как в сказке: вари горшочек, вари? Увы, милый мой Игнатиус, здесь одним горшком весь город не накормишь. Другой путь искать надо.

Другой путь… Философ хренов, задолбал своими метафорами. Где я ему другой путь добуду? И Василиса тоже хороша, сидит, небось, в большом доме с толстыми стенами, чай пьёт. А может и не чай, может, коньяк, да ещё и не одна…

Мне вдруг стало тоскливо от осознания того, что Василиса сейчас действительно может быть не одна, а с каким-нибудь молодым человеком, наверняка умным и красивым, у них любовь и прочие близкие отношения. Они думают о свадьбе, о детях, а я кружу себе голову несбыточными мечтами, надеюсь на что-то. Зачем? Зачем я опять стал думать о ней? Вроде начал забывать, разочаровываться — и вот снова… Василиса… Самая прекрасная женщина в мире. Самая прекрасная. Женщина. В Мире.

В раздевалку вошёл лысый начальник охраны.

— Госпожа Морана просила напомнить, что уже утро и вам пора уходить. А иначе…

— Что «иначе»?

— Не знаю. Она просто сказала «а иначе» и замолчала.

Мы переглянулись. «А иначе» в устах Мораны Златозаровны могло означать только одно…

— Как нам выбраться отсюда?

— Идите по коридору направо мимо кухни. Там служебный выход. Охрана в курсе, пропустит вас.

Мы бросились к дверям так быстро, что лысый едва успел отскочить в сторону.

(обратно)

Глава восемнадцатая, о пользе пеших прогулок

Улица встретила нас брюзжанием просыпающегося города. Рычали автомобили, звенели трамваи. В домах загорались окна, по тротуарам шли люди. Для многих это был рабочий день, тягомотный и обыкновенный, а для нас началась пора испытаний. Едва покинув гостеприимные стены ночного клуба, жабоид ткнул пальцем в сторону парковки.

— Видишь?

Возле серебристого Майбаха тёрся мужичёк в пальтишке — на вид ничем не примечательный слесарь-сантехник из соседнего ЖеКа или кондуктор троллейбуса в отпуске. Ещё пара таких же отпускников равномерно распределилась по углам, удерживая в зоне видимости все выходы из здания. Обычно охрана гоняет подобный элемент от парковки подальше, мало ли, колесо отвинтят или неприличное слово на двери нацарапают, но эти гуляли меж рядов дорогой автотехники совершенно спокойно.

— Вижу.

— Законники.

Я расстегнул куртку, нащупал под свитером обрез.

— Не спеши, — остановил меня жабоид. — Нападать они не станут, не их профиль. Это ходоки. Сначала будут следить за нами, а потом постараются загнать в какое-нибудь безлюдное место. На заброшенную стройку, например, на пустырь. По устройству засад они мастера. Ходоки загоняют, ловчие хватают. Запомни: если гномы беспредельщики, и действуют в наглую и нахрапом, то законники шум поднимать не любят. Используют приёмы рукопашного боя, ножи, кастеты. Огнестрельное оружие применяют лишь в крайнем случае.

С действиями гномов я уже успел ознакомиться, Дмитрий Анатольевич мог этого не объяснять, а вот сведения о законниках пригодятся. Всегда полезно знать привычки врага.

Мы обогнули парковку по периметру и быстрым шагом двинулись в центр к Покровке. По левую руку тянулись к небу худые высотки жилого массива, справа выстроились в ряд дома частного сектора, сразу за которыми к Волге обрывался тягучий откос. Ходоки попытались остановить нас и заставить повернуть к откосу. Двое встали поперёк тротуара, третий пристроился позади. Мы не повелись. Я специально прошёл между законниками, одному нагло улыбнулся в лицо, второго двинул плечом, и тот едва не вылетел на дорогу. Ходоки на мою наглость не отреагировали, словно это их не касалось вовсе. Они потопали следом, оглаживая наши спины внимательными взглядами.

Жабоид под этими взглядами потёк. Пока законники находились на дальнем крае поля зрения, он вёл себя вполне адекватно, но стоило сойтись с ними вплотную, он тут же попытался с шага перейти на бег. Пришлось хватать его за руку и держать крепко.

— Пусти, — просипел он.

— Ты только что говорил, что они шум не поднимают, — урезонил его я. — Вон сколько людей вокруг! Оглянись и успокойся.

Мне очень не хотелось в сложившейся ситуации терять своего единственного товарища, пусть и истерично настроенного. Пользы как от боевой единицы от него практически никакой, но совет он мог дать дельный.

— Если хочешь, Дима, — я впервые назвал его по имени, — можем сесть на Горбунка. Верхом легче будет оторваться.

— Нет, не надо, — замотал головой жабоид. — Оторваться не получится, а вот устроить аварию или загнать нас в какой-нибудь глухой проулок они смогут. Лучше пешком.

Как скажешь, дорогой друг, пешком так пешком. Но куда пешком? В основе любого перемещения всегда лежит межпунктуальная регуляция потоков. Если ты вышел, выехал или вылетел из пункта «А», то просто обязан прибыть в пункт «Б». Это азы любых передвижений. А бродить бесцельно по городу глупо. Рано или поздно ты непременно устанешь, захочешь пить, есть, спать, и тебе всё равно придётся выбирать цель — хотя бы для отдыха. Так лучше выбрать эту цель сразу, пока ты ещё не устал, пока есть силы и решимость идти дальше. Жабоид не знал, куда идти. Он был расстроен и растерян, и вёл себя пассивно. С такой политикой мы определённо никуда не дойдём.

Мы бродили по центру до самого полудня, и успели основательно устать и промёрзнуть. Посмотрели издалека на ресторан Константина Константиновича, три или четыре раза прошли мимо салона «Баба Яга может!». Мне даже показалось, что возле стеклянных дверей я увидел кошку Ядвиги Златозаровны. Она вылизывала лапу и утирала мордочку, а потом в какой-то момент посмотрела на нас — презрительно и холодно. Мне снова, как и в первый раз, стало не по себе от её взгляда, а жабоид вдруг обернулся на сопровождавших нас законников и показал им язык.

— Пойдем, Игнатиус, пообедаем, — предложил он повеселевшим вдруг голосом, и кивнул в строну ближайшего кафе.

Судя по вывеске и отсутствию очереди, кафе было не из дешёвых, но в кармане Дмитрия Анатольевича шелестели доллары, так что беспокоится о ценах нам не пристало. Я обстучал ботинки о порог и первым вошёл в кафе. К нам подскочила официантка, девчонка лет восемнадцати, и заулыбалась. Ну ещё бы ей не улыбаться, кроме меня и жабоида внутри иных посетителей не было. Мы сели за столик у окна, взяли меню. Дмитрий Анатольевич попросил запеченную в фольге сёмгу с зеленью и отварным картофелем, а я заказал двойную порцию жареной картошки с сырным соусом, бутерброд с колбасой и сто пятьдесят виски безо льда и содовой. Жабоид посмотрел на меня и потребовал большую кружку пива.

Заказ принесли быстро, но едва мы взялись за вилки, в кафе вошли законники. Все трое сразу. Они сели за столик у дверей и попросили кофе.

Дмитрий Анатольевич поманил официантку пальцем.

— Шашлык у вас хороший?

— Лучший в городе!

— Тогда вон тем гостям, пожалуйста, три порции от нас. Но только после того как мы своё доедим. Сделаешь, голубушка?

Девчонка ответила с пониманием:

— Любой каприз за ваши деньги.

— Молодчинка. Чаевыми не обижу.

— С чего такая щедрость? — спросил я, когда официантка отошла.

— Увидишь, — подмигнул мне жабоид.

Мы чокнулись. Я сделал изрядный глоток из стакана и потянулся за бутербродом. Никогда раньше я не пробовал виски, предпочитая отечественный продукт иностранному и, видимо, продолжу отстаивать свои предпочтения, потому что по вкусу виски ничем от самогонки не отличается. Я закусил, навалился на картошку. Жабоид кушал медленно, с чувством достоинства, и пользовался не только вилкой, но и ножом. При таком различии в скоростях я завершил обед значительно быстрее его.

Законники всё это время молча давились кофе. Когда Дмитрий Анатольевич вытер губы салфеткой, официантка поднесла им три шампура с огромными кусками ароматного мяса. На их лицах попеременно отразилось удивление, непонимание, подозрение и, наконец, радость. Впервые в жизни объект слежки угостил их обедом, и этому, конечно, стоило обрадоваться. Но едва они приступили к трапезе, мы встали, расплатились и направились к выходу.

На улице Дмитрий Анатольевич благодушно вздохнул, увидев неподдельную злобу на лицах ходоков, выскочивших за нами следом. Его маленькая пакость удалась. Законники едва ли успели облизнуться на шашлык, и теперь их пучило от голода и ненависти к нам. Мне эта затея не понравилась: зачем лишний раз злить тех, кто и без того испытывает к тебе негативное отношение?

Мы продолжили своё шествие по многолюдным улицам городского центра, но теперь я начал понимать: жабоид что-то задумал. Он двигался в развалку, как будто гулял, и на лице его застыла маска абсолютной беззаботности, хотя всего час назад он трясся от страха. Поведение его было настолько непоследовательным, что я отказывался понимать что-либо. Впрочем, о какой последовательности я говорю, если он регулярно ведёт себя как человек, напрочь лишённый чувства логики?

Заканчивая очередной прогулочный круг, я увидел гномов. Они не прятались в подворотне, не пытались затеряться среди прохожих, а просто стояли на тротуаре, опираясь на свои кувалды. Они жевали жвачку и знали, что мы здесь появимся. Люди воспринимали их как группу школьников, переодевшихся гномами ради какого-нибудь флеш-моба или тематического шоу, и они не разочаровались в своих восприятиях. Едва гномы увидели нас, как всё пошло в обычном игровом режиме: они догоняют, мы убегаем. Со стороны это наверняка выглядело смешно — два взрослых дядьки спасаются бегством от кучки малышей — и люди вовсю потешались, указывая на нас пальцами. А вот нам было не до смеха. Стрелять я не мог, никто из зрителей не оценил бы шоу из разлетающихся на сизые ошмётки детей, и потому пришлось сворачивать с протоптанного маршрута в тихий переулок. Гномы свернули за нами.

Своими глупыми бессмысленными хождениями по улицам мы дали законникам возможность продумать ситуацию и выработать план по нашей поимке, и они его выработали. В переулке стояли ходоки и вопреки заявлениям Дмитрия Анатольевича намеревались схватить нас. Двое согнулись в боксёрской стойке, третий держал наготове наручники.

Не помню, я уже говорил, что с шестого класса занимаюсь боксом, но каких-либо успехов на данном поприще не достиг? Так вот, с шестого класса я занимаюсь боксом, но каких-либо успехов на данном поприще не достиг. Но это не значит, что тренер тратил на меня время впустую. Я провёл ложный замах левой, и пока первый ходок уворачивался, носком ботинка дал ему по голени. Он натурально взвыл и рухнул на ринг, то бишь на снег. Второй не понял, что случилось, и пока пытался разобраться, схлопотал от меня правой в челюсть. Интересная картина нарисовалась: один ходок орёт и укатывает снег на дороге, второй распластался в сугробе и безмолвно смотрит в небо. Третий бросил наручники, попытался занять стойку, но не успел. Я поцеловал его по-ливерпульски и отправил на отдых к первым двум.

Три — ноль, хороший счёт, но сзади уже набегали гномы. Стрелять я по-прежнему не мог, некоторые зрители сунулись за ними в проулок, создавая вокруг ситуации ненужный ажиотаж. Разглядев валяющихся ходоков, они завопили, как болельщики на стадионе, и защёлкали смартфонами — то-то сегодня будет потеха в соцсетях. Я увидел себя над поверженными законниками в позе удивлённого победителя и разглядел надпись под фото: чувак порвал троих как Тузик грелку. Приятно!

Однако думать о победе время ещё не пришло. Мы подхватились с места без разбега и отчаянно ворвались прямо в хитросплетение узких переходов, глубоких сугробов, заборов и мусорных баков. Жабоид по укоренившейся привычке бежал первым, а зря, привычки иногда надо менять. На очередном прыжке он со всего маху влетел носом в чей-то кулак и сделал сальто назад. Красиво получилось. Я имею ввиду удар. В очередной раз путь нам преградили законники. Они встали цепью, и если я правильно понял, это были ловчие. Шесть здоровяков, на вид совсем как ходоки, но в спортивных куртках и кроссовках.

Я затормозил хоккейным приёмом, только без каскада снежных брызг, и в конце тормозного пути выхватил обрез. Ловчие такого не ожидали, и против моего дробовичка смогли предложить лишь кулаки, хотя, чует моё сердце, в заплечных закромах у них крылось оружие посерьёзней. Но я оказался ловчее ловчих, и им пришлось дружно поднимать руки вверх.

Не опуская обрез, свободной рукой я потрепал жабоида по щекам — тот не отреагировал — взял его за воротник пальто и поволок в подъезд двухэтажного деревянного барака. Подбежали гномы, сунулись было ко мне, но законники их остановили, подтверждая версию, что все они из одной команды.

Из подъезда выскочила девица, взвизгнула, увидев нашу компанию, и присела со страха на обледеневшие ступеньки крыльца. Я улыбнулся ей, дескать, не ссы, не тронем, она не поверила и начала тыкать пальцем в телефон. Мне показалось, она набирает единый номер службы спасения. Что ж, правильный выбор, будь у меня телефон, я бы сделал то же самое. Законники с моим выводом не согласились. Один, наверное, старший, резко вскинул руку, и девица уронила голову на грудь, будто уснула. Магия? До этого момента я почему-то считал, что законники магией не пользуются — не умеют. Мне они казались неким силовым вариантом Мира, в котором магию не то, что не любят — не уважают. Я ошибся, что, впрочем, не удивительно. Симбиоз магии и меча куда как практичнее, чем то и другое по отдельности. Даже я при всех своих достоинствах и недостатках пользуюсь волшебным обрезом и волшебной колесницей — это я о Горбунке, если кто не понял.


Ну ты выдал! Выдал, так выдал! Класс! Лови плюшки.

Рукопашный бой: 9 + 3 = 12.

Выносливость: 8 + 1 = 9.

Ловкость: 6 + 3 = 9.

Здоровье: 3 + 1 = 4.


Пока ловчие усыпляли девушку, я втащил жабоида в подъезд. Дверь я оставил приоткрытой, чтобы видеть тех, кто подходит к дому. Законники замялись. Сложилась патовая ситуация: они не могли войти, боясь нарваться на картечь, мы не могли выйти. Я аккуратно положил жабоида на лестничную площадку, сам сел рядом, упокоив обрез на локте. Как выбираться из всего этого аншлюса я не представлял. Можно, конечно, попросить жильцов вызвать полицию. Вряд ли законники попрут на них, и мы с Дмитрием Анатольевичем под прикрытием наряда автоматчиков вернёмся на утренние позиции. Хотя это не лучший вариант. Законники могут усыпить их так же, как и девушку. И что тогда? Вызывать новый наряд? Рано или поздно у этого подъезда соберётся вся полиция города, и мы под прикрытием сонных тел свалим в безопасное место. Чушь! Какая полиция? Какое безопасное место? Для начала надо хотя бы жабоида в чувство привести.

Я снова потрепал Дмитрия Анатольевича по щекам. Нокаут оказался глубоким, уже прошло минут пять, а жабоид никак не мог вернуться в себя. Нос его превратился в сплошное багровое зарево и опух. Глаза тоже опухли и медленно обтекали тёмной синевой, не представляю, как ему будет видеться в них, когда очнётся. Очень хороший удар, даже мой тренер так не умел. Боюсь, при таком наглядном пособии я на кулаках против ловчих не выстою.

Дмитрий Анатольевич, наконец, зашевелился. Он чихнул, поднёс ладонь к носу и вскрикнул от боли. Нос однозначно был сломан. Теперь, кроме безопасного места, нам требовался врач-травматолог или бабка-знахарка с навыками костоправа. Я помог жабоиду сесть, он сразу обхватил голову руками и то ли застонал, то ли зарычал, но жалобно, и замер.

Я не стал его трогать, а поднялся со ступенек, подошёл к двери и выглянул наружу. Законники сбились в кружок напротив подъезда, совещались. К ним присоединился один гном, остальные сидели на корточках поодаль, поглаживали рукояти своих кувалд. Я уже не раз видел эти кувалды, но никогда к ним не присматривался. У тех, что сидели, они были гладенькие и неказистые, словно купленные на рынке по дешёвке, а у того, который разговаривал с ловчими, по рукояти вверх к набалдашнику тянулись узоры. От двери сложно было разобрать, что они собой представляют, как будто некая вязь виноградной лозы или вьюна, но без цветов и ягод. Встречал я нечто подобное в интернете на исторических сайтах, но что они означают и означают ли что-либо — не помню.

Законники увидели, как я выглядываю из дверей, и развернулись ко мне. Гномы мгновенно встали, вскинули кувалды на плечи и застыли в напряжении. Казалось, не будь рядом ловчих, они бы ни секунды не раздумывая, бросились на меня и заколотили кувалдами в пол. Я тоже напрягся. Спина моя взмокла, я высунул кончик обреза, показал им, мол, жду вас и встречу самым радушным образом. Гномы разом расслабились и вновь опустились на корточки, а законники возобновили совет. Хорошо, что никто из них не знает, сколько у меня патронов, а то бы взяли подъезд штурмом без всяких совещаний, и капут нам с Дмитрием Анатольевичем.

Я вернулся к жабоиду. Он уже не стонал, а ощупывал пальчиками лицо в поисках повреждений.

— Сильно меня? — спросил он.

— Как тебе сказать… В зеркало потом посмотришь, — грустным голосом сказал я.

Настроение было пораженческим, хотя сдаваться я не люблю. Бокс и дворовая кампания приучили меня идти до светлого пятна в конце тоннеля. Сколько зубов я из-за этого потерял и сколько костяшек разбил — одни врачи ведают. Зато ребята меня уважали, и свои, и чужие, и не знаю, которые больше. А сейчас я расстроился. Хоть вниз головой прыгай, но никаких светлых пятен рядом не видно…

Вниз головой? Слушай… Если забраться на крышу, попросить Горбунка превратиться в парашют и сигануть с тыльной стороны… Я посмотрел на жабоида. Дмитрия Анатольевича придётся сбрасывать силой, сам он ни за что прыгать не станет, а в остальном план шикарный.

Я схватил жабоида под мышки и потащил по лестнице вверх. Он опешил.

— Ты куда?

— Сброшу тебя с крыши.

— За что?

— За шиворот.

Дмитрий Анатольевич начал вырываться, я выкрутил ему руку, и дальше он пошёл самостоятельно. На чердаке мы долго и бесперспективно искали выход на крышу, но нашли только слуховое окно. Я расстроился: единственное, что я был в состоянии исполнить в своём плане, это поговорить с Горбунком о парашюте. Но о каком парашюте может идти речь, если на крышу попасть нельзя? Я расстроился ещё больше, когда услышал на площадке перед чердаком шаги. Дверь приоткрылась и тут же захлопнулась снова, но я успел разглядеть плотную морду законника.

— И чего ты добился своим перформансом? — скрипнул зубами жабоид.

Что такое перформанс я не знал, предположил только, что это культурная замена более крепкого выражения. Попытался обидеться — не смог. По сути, жабоид прав. Из-за моей глупости мы потеряли неплохую позицию на лестнице и загнали себя в тупик на чердаке. Отсюда уже точно не выбраться. Я выглянул в слуховое окно. До соседнего дома было метров пятнадцать — не перепрыгнешь — внизу топтались гномы. Им явно было холодно, но что-то я сомневался, что они уйдут куда-нибудь греться.

— Зато здесь теплее, — подмигнул я Дмитрию Анатольевичу.

В ответ жабоид презрительно фыркнул.

Дверь снова приоткрылась и простуженный голос прохрипел:

— Переговоры!

А вот это что-то новенькое. За всё время моего противостояния со злыми силами переговоров мне не предлагали, сразу били кувалдами или наставляли пулемёт, так что это даже интересно. Надо обязательно послушать, что они предложат.

Я подошёл ближе к двери и встал за стропилами. Если ловчие задумали какую-то хитрость и начнут стрелять, я хотя бы не буду для них лёгкой мишенью.

— Чего вы там придумали, говорите! — крикнул я.

Из-за дверного косяка выглянул ловчий, тот самый, который усыплял местную жительницу.

— Сдавайтесь. У нас нет приказа валить вас. Константин Константинович просто поговорит с вами и всё.

— А причём здесь Константин Константинович? — высунулся жабоид. — С каких это пор вами Кощей командует?

Усыпитель замялся, не сообразил сразу, что ответить. Законники не подчиняются никому, кроме своего воеводы, это знал даже я.

— Господин Баюн велел… Они поговорят с вами и всё. Отпустят. Вы им не нужны.

— Ага, отпустят, как же, — прошептал Дмитрий Анатольевич. — От Баюна ещё никто живым не уходил.

Он мог бы не говорить этого, я и сам прекрасно понимал, что из цепких лап воеводы законников нам не вырваться. Но вот зачем мы понадобились Кощею? Мы уже были у него, разговаривали, и он приказал бросить нас в банке. Про кладенец он вряд ли узнал, никто в Мире пока не в курсе, что его в обрез переформатировали. Так чего ему надо?

— Не верь ему, — снова шепнул жабоид.

— Я тебе не верю! — крикнул я.

Усыпитель некоторое время молчал, видимо, советовался со своими, потом снова выглянул в проём.

— У вас всё равно выбора нет. Сдохнете здесь от голода.

Я обернулся к жабоиду.

— Может нам дырку в нижнюю квартиру просверлить? А то и в самом деле сдохнем.

— Бесполезно, они уже там. Они уже весь дом контролируют.

— И что предлагаешь?

— Дождаться темноты и уйти через слуховое окно. Сломаем доски и спрыгнем.

— Ты же высоты доишься?

— Поэтому и предлагаю в темноте. В крайнем случае, столкнёшь меня.

Что ж, это тоже выход, чем-то даже напоминает мой первичный план, только враги внесли в него корректировку и расставили посты по периметру.

— А гномы?

— А что гномы? Тебе обрез на кой дали? Выстрелишь пару раз. Гномом больше, гномом меньше…

— Жалко.

— С чего это тебя на жалость пробило? Ты когда карлика по голове бил, не больно-то здоровьем его интересовался.

Да, карлик мой косяк. Я хоть и не признавался никогда, но мне было стыдно за тот поступок — и тогда было стыдно, и сейчас.

От двери снова раздался крик:

— Ну так что надумали? Сдаётесь?

Ответил жабоид, и ответил так, что я едва смехом не подавился:

— Русские не сдаются!

С лестничной площадки донеслись сдавленные смешки, там тоже оценили чувство юмора Дмитрия Анатольевича, но друзьями от этого мы не стали. Вместо добрых пожеланий мы услышали угрозу.

— Как хотите, а только уговаривать мы вас больше не будем.

На этом переговоры завершились. Законники явно к чему-то готовились, и вся их затея с переговорами наверняка была липовой.

— За спиной держись, — велел я жабоиду. — В случае чего пойдём напролом.

Я расстегнул куртку, перевязал патронташ поверх свитера, чтоб легче было доставать патроны из гнёзд. Если закон попрёт на рожон, двумя залпами не обойдёшься, тут все понадобятся.

Над головой послышался топот, лопнул старый шифер, внутрь посыпались щепки, куски рубероида, стало светло. Твою мать — гномы! Как у них получается сверху всегда заходить? С таким умением им в самый раз кровельщиками работать.

Я развернулся к отверстию в крыше, выстрелил, снова развернулся и выстрелил в сторону двери. Крикнул жабоиду:

— За мной!

И ринулся к выходу. На втором шаге надавил эжектор, вжал в стволы новые патроны. Над дверным проёмом зависло мучное облако пыли с запахом голубиных отходов, я вынырнул из него на лестничную площадку подобно гневному ангелу и дал залп дуплетом в потолок.

— Стоять, твари, убью!

С потолка посыпалась штукатурка, законники попадали вдоль плинтусов, прикрылись руками. Главное, ошеломить противника, остальное придёт само собой. Едва не кубарем я скатился по лестнице на нижний пролёт. Жабоид запрыгнул мне на плечи — в буквальном смысле — и единым образом мы выскочили на улицу.

На улице стояли ещё десять законников во главе с Баюном. Перезарядить обрез я не успел, не подумал, а теперь и думать не было необходимости. Приплыли, милый мой Игнатиус. Я остановился, замер в позе ганфайтера[11] и пальцами левой руки пробарабанил по патронташу. Умирать, так под звуки выстрелов. Законники наводили на меня револьверы. Одно моё неправильное движение и нам с жабоидом напишут эпитафию. Одну на двоих. Я был не против такого исхода, лишь бы прихватить кого-то из татей с собой. Ведь русские по-прежнему не сдаются!

Вот только жабоид с этим уже не был согласен. Он сидел у меня на закукорках и дрожал, и шептал в ухо: не надо, не надо… Он шептал так громко, что слышали его все и улыбались.

— Товарищ твой дело говорит, — кивнул на него Баюн. — Не надо, не усложняй ситуацию, Игнатиус, положи оружие.

— Всегда есть шанс, что десять подлецов с пяти шагов промажут, а ты не промахнёшься! — с отчаянной гордостью воскликнул я, внутренне понимая, что говорю глупость.

Это понимали все, кто стоял на площадке перед подъездом, даже спавшая в сугробе девчонка, и смешки усилились.

— Жаль, живыми вы нужны, а то посоревновались бы в меткости, — с сожалением покачал головой Баюн и приказал своим. — Стреляйте ему по ногам.

Законники взвели курки, а я сжался, приготовившись к боли.

В переулок влетела цельнометаллическая Газель и скрипнула тормозами напротив подъезда. Из фургона выскочил Фархунд с укороченным автоматом в руках, направил ствол на законников и заорал грозно:

— Руки верх, шайтан! Наҷунбед[12]! Всех стрелять буду!

Я сглотнул. Вот это да: чалма, АКМ, халат — не Фархунд, а полноценный моджахед. Откуда ты взялся, друг мой дворник? Да ещё с автоматом… Но продумать эту мысль до конца я не успел. С пассажирского места выглянула Василиса и произнесла холодно:

— Что смотрим? Быстро в машину!


Повезло тебе, однако….

Ловкость: 9 + 1 = 10.

Меткость: 16 + 1 = 17.

Проницательность: 10 + 1 = 11.

Мудрость: 4–3 = 1.

Стрелковый бой: 59 + 1 = 60.


Примечание: тебе патроны зачем выдали? В потолок стрелять? Ну и чем ты после этого умнее жабоида?.

(обратно)

Глава девятнадцатая, о том, что свалка вполне может оказаться дворцом

Едва мы вскочили в фургон, водитель надавил педаль газа, и Газель вылетела со двора. Законники, очнувшись от столбняка, открыли вслед нам огонь. Задняя стенка фургона промялась в нескольких местах, но выдержала — магия, не иначе, в противном случае пришлось бы смотреть на улицу сквозь решето. Водитель заложил вираж, и по инерции меня бросило лицом Василисе на колени. На какой-то миг я потерял себя. Не так давно я утверждал, что Василиса мне безразлична и я более не испытываю к ней никаких чувств. Врал. Я врал. Она мне не безразлична. Сердце моё зазвенело, дыхание перехватило, а пальцы вцепились в вожделенные колени так, как будто пытались погладить их, во всяком случае, именно так мне показалось…

Удар ладонью по щеке вернул меня на путь истинный. Я откатился к боковой стенке фургона и сделал вид, что ничего не произошло. Остальные пассажиры Газели сделали тот же вид. Впрочем, пассажиров было не много, кроме меня и Василисы, только Фархунд и жабоид. За рулём сидела древняя старушка с подстриженными под каре седыми волосами и с кошачьей реакцией. В зеркало заднего вида я разглядел её сосредоточенный прищур, направленный на дорогу. Пока я тыкался носом в Василисины колени, старушка провела Газель зигзагообразными переулками городских задворок и выехала на проспект Космонавтов. Вела она фургон довольно-таки агрессивно, перестраиваясь из одной полосы в другую и обгоняя автомобили, как заправский гонщик в голливудском боевике. Интересный способ вождения, но, главное, действенный. Спустя несколько минут такой езды Василиса сказала, что погони за нами нет.

Жабоид выдохнул и сжался в комочек, и, кажется, заплакал. Переживал из-за пережитого. Василиса подсела к нему, а я посмотрел на Фархунда.

— Не ожидал увидеть тебя в этой компании, да ещё с автоматом.

— Не держи зла, Игнатиус-ака, что скрывал лицо, — тут же откликнулся Фархунд. — Василиса тоже мой друг, просил смотреть за тобой, чтоб не обидел никто, я смотрел. Очень переживал, когда гномы гонял тебя.

— А ты, стало быть, тоже житель Мира.

Это была констатация, не вопрос, тем не менее, Фархунд утвердительно кивнул.

— Мирянин?

Он снова кивнул.

— А я новик. Раньше ты мне при встрече кланялся, а теперь я тебе должен.

— Ты не должен, ты друг мой.

— Ладно, разберёмся. За рулём кто?

— Бачабардор[13]. Э-э-э, женщина, который за детьми ходит. Старый навка, Василисин, очень душевный. Зовут тётка Кострома.

Я посмотрел на жабоида. Василиса колдовала над ним, приводила в чувства, врачевала. А по мне так утопить его как котёнка в ведре с водой. Лжец! Забивал мне память рассказами, дескать, пестунья Василисина в родовое поместье вернулась, от дел отошла, а она вон как баранку крутит. Верь после этого лешим.

Василиса закончила осматривать жабоида и повернулась ко мне.

— Теперь с тобой.

Со мной она могла бы в первую очередь. Не знаю, какова ценность Дмитрия Анатольевича, но моя несравнимо выше. Вполне достаточно того, что я чуткий. А ещё я симпатичный, не глупый и владею двумя артефактами. Это тоже кое-чего стоит.

— Не нужно ничего со мной, — оскорбленным тоном отказался я.

— А шрам откуда? — не обращая внимания на мои обидки, спросила Василиса.

— Это… На пути в Куриный околоток гномы арбалетным болтом зарядили. Нормально, уже не болит.

— Могу заживить, и следа не останется.

Она повела пальцами вдоль шрама, но я отпрянул. Я не хотел удалять этот след, пусть остаётся, и не ради какой-то ложной мужественности, а ради самой Василисы. Хочу, глядя в зеркало по утрам, вспоминать её колени, пальцы на моей щеке, и чувствовать, как от их прикосновений всё во мне взбухает и становится твёрдым…

— Пусть… — я сглотнул. — Пусть остаётся.

— Как хочешь.

Василиса отвернулась, а я вытер пот со лба. Ни одна женщина до сих пор не вызывала во мне столько сильных ощущений. Хотелось наброситься на неё, схватить, прижать к себе, а потом… потом… Что «потом»?… Желание наброситься и прижать схлынуло, голова стала ясной и чистой, как будто в меня укол успокоительного вкололи. Почаще бы такое случалось, а то рядом с Василисой я думаю не о том, о чём надо думать.

Я глубоко вдохнул, выдохнул и приник к окну. Газель подъезжала к городской окраине. Слева скоро появится тот посёлок, в котором среди разнообразного скопления частных строений стоит избушечка деда Ивана и бабушки Мавки. Я жил там неделю, и это было самое неплохое время за последнее время. Мы туда едем? Нет, Газель свернула направо на грунтовую дорогу и покатила бесконечно долгим трясучим пустырём. Несодержательное зрелище. Пустырь постепенно превратился в свалку строительного мусора и хозяйственных отходов. По обочинам выросли кучи бетонных и кирпичных обломков, деревянных ящиков, картонных коробок, прикрытых сверху толстым слоем снега и льда. Кое-где можно было разглядеть похожие на норы отверстия, а рядом людей антисоциального вида, таких же антисоциальных собак и таких же антисоциальных кошек.

Газель повернула за очередную горку блоков и свай и остановилась. Фархунд вышел из фургона первым, я за ним. Вокруг тот же пустырь, тот же мусор, прикрытая куском брезента нора, одним словом, всё та же антисоциализация, что и вокруг. Правда, эта нора от уже виденных отличалась чуть большими размерами, и вообще, всё здесь выглядело благообразнее. Не было мелкого мусора, а под ногами лежала прочная площадка из бетонных плит.

Почувствовав безопасность, из куртки выглянул Горбунок. Повёл крысиными глазками по сторонам, зевнул и спрыгнул на площадку. Василиса и навка уставились на него как на добычу. Обе оскалились и подались вперёд. Горбунок занервничал, попятился, и я поспешил к нему на помощь.

— Дамы, минуточку внимания, — взмахнул я рукой. — Представляю вам сие волшебное создание по имени Конёк Горбунок, — крыса вскочила мне на плечо и заняла позу любопытствующего суслика. Я погладил его по головке и продолжил представление. — Это мой друг, я его очень уважаю и готов защищать всеми доступными способами, в частности, при помощи данного предмета.

Я вынул обрез. Василиса и навка переключились на него. Без сомнения, они прекрасно понимали, кто есть крыса и чем на самом деле является обрез, и были готовы жизни за них отдать, или забрать мою — это я разглядел в глубине их глаз. Однако в Миру существовали правила владения артефактами. Жабоид однажды обмолвился об этом, когда мы сидели в подполе, но что это были за правила, он умолчал. Видимо достаточно серьёзные, потому что ни Василиса, ни тётка Кострома не посмели тут же на месте отнять мою собственность, а всего лишь премило улыбнулись. Фархунд в отличие от них интереса к артефактам не проявил, а откинул брезент и жестом гостеприимного хозяина предложил всем войти в дом.

Вошли. Исходя из картин, встреченных мною на пути сюда, я изначально был настроен на интерьер бомжеватого типа: грязный матрас, рваная клеёнка, дырявая кастрюля над кострищем. Однако внутри всё оказалось более чем обычно. Я увидел вполне себе комфортабельное жилище. Сначала был лифт. Мы спустились на нём вниз на один этаж и оказались в чудной прихожей с декоративной мебелью, персидскими коврами, немецкими гобеленами и электричеством. Вот что значит волшебники.

— Удивлён? — спросил жабоид.

— Более чем.

Встретил нас дворецкий, солидный мужчина средних лет с лысиной и гладко выбритым лицом. Эдакий Берримор, знаете ли. Он принял с поклоном верхнюю одежду, а горничная в белом чепчике и чёрном платье проводила нас в столовую. Ничего себе комнатка: венецианские столы, стулья на тонких ножках, шкафы с посудой, клавесин с подсвечником. Богато.

— Василиса женщина с достоинством, — с почтением произнес Дмитрий Анатольевич. — В убожестве она жить не станет.

Ну да, не станет. А я вот живу. У меня рядовая однушка без претензий и с совмещённым санузлом, и ничего — не жалуюсь. А если кто-то, не будем говорить кто, считает меня нищим, в сравнении со всем этим убранством… Да, я нищий, пусть так. Зато гордый.

Я попросил горничную показать, где можно помыть руки, она провела меня в ванную. Не правильно, ванная у меня, а здесь волейбольная площадка с бассейном. Я не стал разменивать по мелочам и принял бассейн с пеной и гидромассажем. Как хорошо после двух недель мытарств почувствовать кожей горячую воду и гель. Ещё бы одежду чистую… Словно по волшебству, что, впрочем, так и есть, моя одежда оказалась выстиранной, выглаженной и аккуратно сложенной на пуфике перед туалетным столиком. На столике в образе верстового столба застыл Горбунок, любовался собой в зеркало. Не удивлюсь, если фокус с одеждой его лап дело. Я поблагодарил его, сказал банальное «спасибо», он шевельнул хвостиком, дескать, пожалуйста, и продолжил строить рожи самому себе.

Вернувшись в столовую, я застал там всю нашу компанию. Василиса проводила время в кресле за чтением журнала с бокалом мартини. Она успела переодеться в узкое платье цвета беж, и выглядела более завлекательно, чем в фургоне. Старушка Кострома расположилась за клавесином и наигрывала лёгкие мелодии, кажется, что-то из Даргомыжского или Мусоргского, или из обоих вместе. Фархунд с жабоидом играли в шахматы. Перед Фархундом стояла чашка чаю, Дмитрий Анатольевич грел в ладони коньячный бокал. Ужин ещё не подали, хотя горничные уже сновали вокруг стола, раскладывая тарелки и столовые приборы.

Я вернулся чистый, бритый и в старой одежде. Василиса как будто не заметила меня, хотя я видел, как она косилась в мою сторону, жабоид целиком сосредоточился на шахматных фигурах и только Фархунд призывно взмахнул рукой. Я подошёл.

Комбинация на доске складывалась не в пользу белых. Король, изображённый почему-то в виде зайца в короне, нервно оглядывался на волка-ферзя и двух быков-тур. Оглядывался — это не игра слов, это реально. Шахматы были живыми. Волк облизывался, быки мычали и нервно били хвостами по бокам, остальные фигуры, в образах прочих представителей фауны, с интересом следили за происходящими событиями. В связи с этим у меня возник вопрос: как происходит поедание проигравших — фигурально или каким-то особым способом?

Белыми играл жабоид. Он краснел, шмыгал носом, хватался за одну фигуру, за другую и никак не решался сделать ход. Фархунд отхлебнул чаю и сказал ласково:

— Как говорил мой ишак: Зачем нам султан, если в конюшне ни одной ослицы? Плохой тебе эндшпиль, дорогой жабоид-ака, ходить никуда не можно.

— Сдаюсь, — состроив кислую физиономию, признал поражение Дмитрий Анатольевич.

Я вам клянусь, заяц снял корону и вытер пот со лба, а волк издал недовольный рык.

— Ещё партия? — предложил Фархунд и постучал пальцами по доске. Оставшиеся в живых фигуры разъехались по своим клеткам, а на пустых, словно из воздуха, возникли недостающие.

— Нет, — отказался жабоид, — хватит. С Игнатиусом играй.

Со мной Фархунд играть не стал, мы ещё у него в дворницкой договорились, что шахматы — это не моё.

Подошёл дворецкий, предложил на выбор коньяк или мартини. Сказал, что может приготовить чай. Я попросил квасу. Дворецкий вежливо поклонился, обещал порыться в закромах и пригласил всех к столу. Рассадка проходила по регламенту. Во главе стола села Василиса, по левую руку от неё Кострома, по правую жабоид. Нас с Фархундом разместили в самом конце, подальше от царствующих особ. И на том спасибо, что не за отдельным столиком в подсобке.

Из кухни вышел повар, поклонился Василисе. Следом горничные принесли закуски, расставили перед каждым гостем отдельные тарелочки, лакей налил водки. Василиса сморщила носик и отказалась, а я выпил. Ткнул вилкой селёдину, закусил и кивнул лакею, чтоб налил ещё. Фархунд неодобрительно покачал головой, но не он в этом доме хозяин, поэтому я снова выпил. Принесли горячее: утка с яблоками и черносливом. Мне досталось крылышко. Я мысленно выругался и вернулся к закускам.

Ужин проходил настолько чопорно, что есть не хотелось. Я ждал вопросов от Василисы или какого-нибудь рассказа о житье-бытье, где пропадала, как нашла нас, узнать о дальнейших планах. Тишина. Все сосредоточились на своих тарелках, как будто в них заключалась вся правда мира. Наконец, когда шкалик водки и моё терпение подходили к концу, Василиса встала и пригласила всех в библиотеку. Господи, здесь ещё и библиотека есть! Ничего себе дворец на свалке, хорошо живут бомжики.

Я хотел прихватить с собой остатки водки и пару яблок, но мне не позволили. Дворецкий проводил нас к лестнице на бельэтаж и указал, где находятся двери в библиотеку. Что ж, если нельзя водку, то хотя бы манускрипты почитаю.

Однако главной примечательностью новой комнаты оказались не книги, а камин. Он находился напротив входа, был высотой в рост жабоида и украшен по периметру всякими фигурками. В глубине камина полоскался огонь, вдоль стен свисали узорчатые портьеры, стояли глубокие кресла, между ними круглые столики с изогнутыми ножками, а в целом весь антураж походил на нечто итальяно-французское восемнадцатого века. Прикольно, жаль места для книг не хватило.

Но я не стал придираться — библиотека, так библиотека — сел подальше от камина, лакей поднёс мне ковш в виде только что съеденной утки.

— Будьте любезны-с, ваш квас, Игнатиус Лаврентьевич.

Василиса хихикнула в ладошку, это, видимо, с её стороны мне шутка прилетела. Не водки, так квасу. Ладно, мы люди не гордые, можем и квасу. Я хлебнул, поставил ковш на столик. Молодец Василиса. Я уж заподозрил, что она вся такая аристократичная — лакеи, бассейн, восемнадцатый век в библиотеке, на кобыле хромой не подъедешь, — а она ничего, шутит. Может и дверь в её спаленку сегодня открытой окажется?

Водочные пары слегка затуманили мой разум, и я начал надеется на то, о чём в трезвом уме даже подумать не осмелился бы. Василиса, пуховые перины, жаркие объятья. Жабоид посмотрел на меня нехорошим глазом. Злится? Да пошёл он. Не-до-леший. Пусть кикимор своих болотных охаживает, обыватель хренов. А мой предок сам Колобок, мирянин и витязь. Пусть кланяется мне. Пусть все кланяются!

Я зевнул, закрыл глаза. Почему-то стало холодно, я обхватил плечи руками, сжался, приник головой к спинке кресла. В небо поплыла красная лодка. Высокий старец махал мне рукой, рядом стояла женщина, красивая и гордая, но не Василиса. Почему не Василиса? Красивой и гордой может быть только… Птица. Размах крыльев с полнеба, яркий свет, золотые перья. Как красиво она летит. Как красиво…


Очарование: 3–2, итого в остатке: 1.

Опаньки, за что сразу столько?

Пить надо меньше!

А тебе какое дело? Ты кто мне: мама, папа? Я взрослый человек…

А ведёшь себя, как свинья. Постыдился бы: дверь в спаленку, жаркие объятья… Думаешь, Василиса ничего не понимает? Кукиш! Она мысли читать умеет.

Мысли? Ох ты… А я смогу?

Когда проницательность увеличишь хотя бы до пятидесяти, а покуда тренируйся загадки разгадывать.


Я открыл глаза. Отблески огня загадочно блуждали по портьерам, порхали бабочками с одного лица на другое: жабоид, старая навка, Фархунд, Василиса… Где Василиса? Ах, вон она, у камина, стоит, опираясь локотком на сказочную завитушку, в одной руке чашечка кофе, в другой свиток.

— А вот и герой наш проснулся.

Голос резкий, скрипучий, презрительный. Навка. Теперь буду знать, как звучит её голос. Я выпрямился. Голова была чистая и ясна, словно и не пил за ужином. Но в горле сухо. Я посмотрел на столик — ковша не было.

— Я спал? — осторожно спросил я у Фархунда.

Он показал пять пальцев. Что это значит: пять часов или пять минут? Впрочем, минут, конечно, но как будто часов, потому что чувствовал я себя хорошо, даже хмель выветрился и мысли дурацкие исчезли. В квас явно что-то подмешали, дворецкий или…

Василиса опустила свиток.

— В таком случае продолжим. На сегодняшний день у нас есть три артефакта: кладенец, Горбунок и Круголёт. Осталось зерцало…

— Что ещё за Круголёт? — перебил её я. — Про зерцало я слышал, а Круголёт что-то новенькое.

Ответил Фархунд.

— Это такой карта со звёздами. Много всякого сказать может, если спрашивать правильно.

— Как дед Лаюн?

— Лаюн-ака вещи знает. Круголёт другое показывает.

— Так это он вам показал, где нас с жабоидом искать?

— Игнатиус, помолчи, пожалуйста, — вторглась в наш разговор Василиса. — Да, именно он и показал, но мы сейчас обсуждаем другие вопросы.

— Да обсуждайте сколько угодно. Я хочу понять: если у тебя этот Круголёт с самого начала был, ты чё нас сразу не нашла? Нас гномы чуть на куски не порвали, у лешего твоего на всю жизнь психологическая травма. Он по ночам стонет.

— Я стону? — удивился Дмитрий Анатольевич.

— Стонешь! — это мы произнесли с Василисой вместе, но она тут же замахала руками. — Мы о чём вообще? Мы о другом говорить должны. Игнатиус, не сбивай, иначе наложу на тебя оковы молчания!

Но я уже завёлся и остановить меня было трудно.

— Да накладывай ты чего хочешь! Получается, ты с первого дня могла найти нас, а вместо этого позволила своему папе гонять нас по всему городу, как блохастых псов, и не только по городу, и не только твоему папе!

Василиса посмотрела на жабоида.

— Ты ему рассказал?

— Про папу? — спросил я. — Он. И ещё про городовых кикимор, которые красивее тебя.

— За кикимор мы отдельно побеседуем…

Жабоид закашлялся. Он так гномов не боялся, как испугался Василисиного взгляда, ещё немного — и полезет под кресло.

— Не ругай его, — вступился я за друга. — Он изворачивался, как мог. Я пригрозил, что уйду, и ему пришлось расколоться. Но всё равно осталось много белых пятен, и я намерен…

Василиса щёлкнула пальцами, и я замолчал, хотя рот продолжал двигаться, а разум по-прежнему выталкивал наружу слова. Но их никто не слышал. Навка ухмыльнулась, а Фархунд неодобрительно покачал головой.

— Ай, не хорошо, Василиса-джан.

Василиса наложила-таки на меня оковы молчания. Я не испугался, даже не обиделся, но было очень странно ощущать одновременное движение губ и мыслей, и не получать результата.

— На первый раз прощаю, — снова щёлкнула пальцами Василиса. — Но если перебьёшь ещё раз…

— Ты снова наложишь на меня оковы молчания, — кивнул я. — Прощай свобода слова, да здравствует тирания.

— Младший всегда подчиняется старшему, а старший в нашей…

— Да-да, я знаю, — заверил я её, понимая теперь от кого жабоид нахватался подобных формулировок. — Мы уже обсуждали этот вопрос с Дмитрием Анатольевичем.

— Очень хорошо, тогда я могу продолжить. Как я говорила, нам не хватает зерцала.

Я поднял руку. Василиса сделала вид, что не заметила и продолжила:

— Я пыталась навести справки, никто не знает, где оно.

— Или боятся сказать, — скрипнула навка.

— Няня, если бы они знали, то сказали. Поверь, я умею разговаривать с людьми. Но о зерцале действительно не знает никто, и боюсь, мы никогда его не отыщем.

Я затряс рукой, как отличник, который знает ответы на все вопросы, но которого учитель почему-то игнорирует. Со стороны это выглядело смешно, даже дворецкий едва сдерживал улыбку, но дело в том, что я действительно знал ответы.

— Чего тебе? — выплеснулось из Василисы раздражение.

— Прошу слова!

Её тучки, в смысле, бровки, сошлись, а в глазах полыхнула молния, однако Фархунд снова зацокал языком, и вместо очередных оков на меня сошла начальственная благодать.

— Говори!

— И скажу! Дмитрий Анатольевич обмолвился в приватной беседе, что зерцало могло принадлежать Ахиллесу, только этим можно объяснить его странную неуязвимость. Я понимаю, что данный персонаж давно почил в бозе, но может быть есть смысл съездить к нему на родину, отыскать могилку, пошуровать в ней…

— Нам ещё гробокопателями стать не хватало, — пробурчал жабоид. — Я это просто так сказал, как одну из версий.

Но Василиса неожиданно заинтересовалась моим предложением. Она скатала свиток в рулон, передала его дворецкому и прошлась в задумчивости по комнате. Приятно было за ней наблюдать: лёгкий шаг, шёлковый шелест платья, изящный поворот головы. Вообще приятно наблюдать за размышлениями красивых женщин, в этот момент они становятся такими сексуальными…

— Это надо проверить, — вынесла решение Василиса.

— Глупость какая, — фыркнула навка. — Девочка моя, ты ведёшься на домыслы новика. Выкинь их из головы.

— Он чуткий, не забывай этого, няня.

— Все предыдущие чуткие…

— Не нашли ни одного артефакта. А он нашёл два.

— Тоже мне поисковик, — скривился жабоид. — Первый атрефакт ему подарила Ядвига Златозаровна, на второй указала она же, а я привёл его на место, составил план, научил, что делать.

Василиса посмотрела на него, как на неразумного дитятю.

— Димочка, ответь мне, Ядвига Златозаровна хоть раз, хоть кому-то дала что-нибудь просто так? А ему, — она указала на меня пальцем, — кладенец вручила. И сказала, где искать Горбунка. И не будь его, — она снова ткнула в меня пальцем, — Никодим Аристархович, земля ему пухом, сожрал бы тебя в сыром виде.

Жабоид промолчал, крыть ему было нечем. Навка тоже промолчала, только Фархунд одобрительно кивнул.

— Василиса-джан верно говоришь. Греция ехать надо, искать могила героя.

— Почему в Грецию? — удивился я.

— Сына Греции должно хоронить в Греции.

— Я тебя уважаю, Фархунд, но нельзя ограничиваться знанием истории родного края. Мировую историю тоже знать надо. Ты Гомера читал?

— Зачем читал? Я писал. Э-э-э-э, переводил таджикский.

— Тогда ты должен знать, что Ахиллес погребён в золотой амфоре на берегу Геллеспонта под стенами Трои. Я предлагаю отправиться туда.

Василиса не согласилась.

— По древним преданиям, которые я обнаружила в архивах, Ахиллес был захоронен на острове Левка напротив устья Дуная, сейчас это остров Змеиный. Раньше там стоял храм, но его, как водиться, разрушили, а могилу перенесли на другой остров. Сделали это уже скифы. Они почитали героя, потому что по их верованиям Ахиллес был скифом и происходил родом из города Мирмекия возле Керчи, и увековечили его память таким же храмом, а сам остров назвали Березан, что значит высокий. Однако тот храм тоже был разрушен, а могила пришла в упадок и затерялась во времени. Найти её невозможно.

Я начал спорить. Я начал рассказывать Василисе о Сигейском холме и вообще всячески настаивать на том, что греки хоронили убитых там, где тех застигла гибель. Не было у них, как у египтян, технологий сохранения тел умерших, а за время плавания к северным берегам Чёрного моря герой так бы разложился, что вряд ли кто после этого считал его героем. Василиса продолжала не соглашаться, и апеллировала к тому, что мать героя, Фетида, была русалкой, и безо всяких сомнений владела магическими способностями, пусть не такими совершенными, как в нынешнее время, но вполне достаточными, чтобы без ущерба доставить тело сына на Левку. Да и Одиссей, говорят, тот ещё колдун был, и мог поспособствовать матери лучшего друга. В-общем, спор наш зашёл далеко и едва не до драки. Василиса плеснула в меня остатками кофе и снова попыталась наложить оковы молчания. Я выкрикнул, что молчать не буду даже с оковами, и в дерзкой форме попенял ей на то, что она использует в споре запрещённые приёмы. За меня был Фархунд, за Василису жабоид и, кажется, дворецкий. Он не говорил прямо о своей поддержке, но в очертаниях его лукавой улыбки скрывался огромный протест против моей версии.

— Да пошёл ты к чёрту! — выкрикнула Василиса, и на этой ноте наш высокоисторический диспут пришёл к логическому завершению: мы сами себя запутали и уже не знали, что делать и куда бежать. Выручила всех навка. Она то ли плохо знала историю, то ли хорошо разбиралась в мифологии, но предложение её прозвучало, как откровение от новоявленной апостольши. Она сказала:

— Надо искать не могилу. Надо искать самого Ахиллеса.

(обратно)

Глава двадцатая, разделяющая моих друзей на друзей и тех, кого надо в музей

Спать мы разошлись по разным комнатам. В Василисином Дворце-на-свалке комнат было хоть отбавляй. Мне отвели горенку глубоко под землёй, что в принципе выглядело логично, ибо все этажи дворца имели значение минус: минус первый этаж, минус второй. Меня отправили на минус четвёртый, ниже находился только минус чердак. В свете свечей горенка казалась вполне уютной, хоть и без претензий: кровать, тумбочка, эмитированное окно с занавеской. Я одёрнул занавеску и увидел бесконечную темноту.

— Потому что ночь, — резюмировал увиденное сопровождавший меня дворецкий.

— А почему нет звёзд?

— Потому что на небе тучи-с.

На всё у него были ответы.

— Ужин будет?

— Будет завтрак. Завтра. Что вы предпочитаете?

— А что у вас есть?

— Что вы предпочитаете? — настойчиво повторил он.

— Ну тогда… — в моей голове заиграло воображение. — Тогда мне лозаннских устриц и…

— Не сезон-с, увы. Формулируйте свои желания сообразно времени года.

— Если не сезон, тогда зачем спрашивать, что я предпочитаю? Несите, что есть. Яичницу с колбасой, стакан апельсинового сока. Или на апельсины в этом году не урожай?

— Урожай-с.

— Тогда большой стакан.

Дворецкий отвесил поклон и удалился. Я разделся, вынул из шкафа халат и вдруг осознал, что устал, как собака. Сутки без сна. Споры, стрельба, откровения. Руки опустились, навалилась слабость. Я дунул на свечу, но свеча оказалась магической, под моим дуновением она даже не трепыхнулась. Я провёл ладонью над огоньком — он и не обжигал тоже, значит, спать придётся при свете.

В дверь постучали. Дворецкий с завтраком?

— Войдите, — позволил я.

Вошёл Фархунд. Он скользнул по комнате подозрительным взглядом и быстро закрыл за собой дверь.

— Ты один, друг мой?

Он беспокоился. На его лице застыла озабоченность, и, стало быть, пришёл он ко мне не ради дружеской беседы.

— Как видишь.

Но глазам он не поверил и принялся шептать заклинания, аккомпанируя словам жестами рук. Через минуту, не обнаружив ничего плохого, он облегчённо вздохнул и посмотрел на меня уже своим обычным добрым взглядом.

— Как я беспокоился за тебя, друг мой…

— Фархунд, у тебя какой уровень магии? — перебил его я.

— Второй. Игнатиус-ака, я пришёл разговаривать с тобой. Очень нужный нам с тобой разговор. Не будем отвлекаться на мелочах.

— Второй? Значит, ты сильный волшебник?

— Не сильный, нет, — он призадумался на мгновенье. — Хороший.

— Ну так если ты хороший волшебник, то мог бы догадаться, что я хочу спать и мне сейчас не до разговоров.

Фархунд повёл рукой, и моя сонливость, а вместе с ней и усталость, исчезли. О, как! Я снова был готов сражаться с гномами, бегать от законников, спорить с Василисой. Хотя насчёт спорить с Василисой я поспешил, будет достаточно, если я просто побегаю от законников.

— Что ты сделал?

— Я дал тебе хушҳолӣ ва қувват — бодрость и силу, друг мой. Но это скоро пройдёт, поэтому давай говорить, пожалуйста.

В общем-то, я так и так был готов говорить с ним, друг всё-таки, а друзьям отказывать нельзя, но с бодростью наше общение станет лучше.

— Слушаю тебя, Фархунд, что ты хотел?

— Есть одно дело, Игнатиус-ака, который ты должен знать, — он говорил тихо, как будто боялся быть подслушанным. — Пройдёт время — день, два, неделя, и Василиса попросит отдать артефакты, который ты добыл. Не отдавай! Это плохо. Неправильно! Пока артефакты твой, ты сильный и здоровый. Шумо бехатар ҳастед[14]. Как заберёт артефакты, сразу жизнь твой не будет значить сломанный сомони, дирам[15], копейка.

— Грош, — уточнил я. — Не будет стоить ломаного гроша. Кто это тебе нашептал?

— Не нашептал, не правильно говоришь! Ты нужен Василисе-джан, только пока ищешь артефакты, потом не будешь нужен. Она тебя пользует, и меня пользует, всех пользует. Только жабоид-ака и навка Кострома-джан ей нужны. Понимаешь?

— Не понимаю. Послушай, Фасфуд, если ты хороший волшебник, так наколдуй себе говорить по-русски без акцента.

— Ай, не о том думаешь! Думай, как артефакты не отдать.

— Ладно, подумаю. А почему она попросит отдать их? Почему она не может просто взять? С её колдовскими штучками ей и просить не надо, только пальцем шевельнуть.

— Не правильно рассуждаешь, Игнатиус-ака. Артефакты отнять просто так нельзя. Надо чтобы хозяин сам отдал, по доброй воле, или убить его. Ядвига сам тебе отдал, Никодима ты застрелил. Только так артефакт признает другой хозяин, иначе он ничего не станет делать.

Вон оно что. Помниться, Дмитрий Анатольевич говорил что-то на эту тему, дескать, существуют правила владения артефактами, да и Василиса ещё у входа во дворец была готова отнять у меня обрез, но не отняла.

Я посмотрел в честные глаза Фархунда.

— Получается, если я не отдам Василисе Горбунка и меч, она меня убьёт? Так?

— Не так! Она не убьёт. Она заставит, она умеет заставить. Но не сейчас — потом, когда ты станешь не нужен, когда лишишься мозг. Вақте ки шумо девона мешавед[16]. Станешь без ума.

— Здрасти приехали. А это сюда с какой полки свалилось?

— Азбикум! — Фархунд поднял вверх указательный палец.

— Что «азбикум»?

— Азбикум возьмёт твой ум, тебя.

— Так это наркотик что ли?

Фархунд призадумался и покачал головой.

— Не наркотик. Хуже. Он злой, он начинает владеть тобой, и ты становишься безумен.

Час от часу не легче. Безумен! Я принялся допытывать Фархунда, и с горем пополам вытянул из него всю информацию. Когда жабоид рассказывал об азбикуме, он забыл упомянуть, что чувствительность к азбикуму всегда обоюдна: ты чувствуешь его, он чувствует тебя — такой вот, получается, круговорот чувствительности в Миру, и на этой основе азбикум постепенно, день за днём, шаг за шагом овладевает сознанием человека и подчиняет его себе. Ох, что только не вытворяют такие подчинённые. Каждый чуткий обладает определённой стойкостью к азбикуму, у одних она сильная, у других слабая, но исход всё равно один: рано или поздно они сходят с ума, теряют память, кончают жизнь самоубийством. Как точно выразился Фархунд — азбикум забирает их себе. Теперь понятно, почему один из моих предшественников загремел в психушку, а другой убежал в лес.

Жабоид лгал мне с самого начала. Скотина! А для Василисы я был всего лишь расходным материалом. Одно только не понятно по-прежнему: зачем мы полезли в банк и почему хотели украсть Горбунка у Верлиоки, если без официального отказа хозяина любой артефакт бесполезен? Ну ладно кладенец, его всё равно в ячейке не оказалось. Но Горбунок-то был! Получается, жабоид изначально планировал убить Верлиоку? Вот же великий актёр: Игнатушка, стреляй… два витязя… В следующий раз надо будет в него самого выстрелить.

Как же мне надоели эти открытия. Сначала я узнал, что Василиса дочь Кощея, что она должна убить папу, теперь азбикум, который должен убить меня. Мне точно надо поспать, а утром на свежую голову обмозговать всё заново и… И надо было к стакану апельсинового соку заказать стакан коньяку.

Ко мне вернулась усталость. Я широко зевнул, поблагодарил Фархунда за предупреждение и попросил его найти дворецкого и передать тому просьбу насчёт ста грамм армянского к завтраку. Фархунд обещал передать. Уже возле двери я окликнул его.

— Слушай, а как свечи потушить?

Фархунд щёлкнул пальцами, и свечи погасли. Интересный способ, надо будет потренироваться на досуге.


Спал я крепко. Я даже не слышал, как утром приходил лакей и поставил на столик поднос с завтраком. Мне снился какой-то бедлам, кто-то куда-то бежал, кого-то ловил, из чего-то стрелял. Я наблюдал за этим с высокого дуба и считал себя птицей. Странный сон, надо спросить Василису, что он может означать. Она волшебница, она должна знать… И тут я вспомнил разговор с Фархундом.

Я резко поднялся в кровати и уставился на столик. Фархунд сдержал слово — на подносе стоял бокал с заветной жидкостью золотисто-шоколадного цвета. Мне даже показалось, что я чувствую запах — лёгкий налёт ванили и свежей стружки. Я взял бокал, помял его в пальцах и поставил назад. Не хочу. Вчера вечером было настроение выпить, а сегодня утром его не стало. Я сходил в ванную, побрился. Вытираясь полотенцем и разглядывая себя в зеркало, подумал, что перед тем как идти куда-то, неплохо бы вооружиться. Если Василиса начнёт требовать артефакты… Как она начнёт требовать? Пытать меня будет? Привяжет к стулу и начнёт тыкать электрошокером? Фархунд сказал, что она умеет добиваться своего.

Я вернулся в комнату. Обрез лежал под подушкой, Горбунок бегал где-то по дворцу, знакомился с местными крысами. Если я приду с оружием, это будет выглядеть не вполне дружелюбно по отношению к хозяевам. Меня спасли, накормили, дали ночлег, а я к ним с обрезом под мышкой. Некрасиво. Да и неизвестно наверняка, что Василиса хочет завладеть моими артефактами. Использовать их с моей помощью — да, согласен, но отнять — это как-то несолидно.

В дверь постучали, и голос дворецкого позвал меня в библиотеку. Я ещё раз посмотрел на подушку, под которой лежал дробовик, быстро оделся и вышел из комнаты. В коридоре было пусто и тихо. Для такого большого дома подобная тишина кажется угнетающей. Прислушиваясь к каждому шороху, я прошёл к лифту и поднялся на минус первый этаж. Возле библиотеки меня встретил дворецкий.

— Как вам коньяк-с? — вежливо осведомился он.

Я не сразу понял, о каком коньяке идёт речь. Коньяк? Какой коньяк? Ах, да, коньяк…

— По запаху очень недурственно, ей богу. Но на вкус как-то… Не попробовал я. Желание пропало, торопился. Прости.

Мой ответ, казалось, его огорчил.

— Очень жаль, — вздохнул он. — Однажды мне довелось побывать на Всемирной выставке в Париже, и в одном из винных павильонов я приобрёл бутылку Rémy Martin тысяча восемьсот семьдесят восьмого года. Госпожа Василиса коньяк-с не потребляют, предпочитают авторские столовые вина из Крыма, и я весьма обрадовался появлению в нашем жилище истинного ценителя коньяков-с. А вы не попробовали…

Признаться, я не совсем понял, чего он добивался своим рассказом. То ли хотел ткнуть меня мордой в мою необразованность, то ли действительно сожалел о том, что я не выпил тот коньяк, который лакей принёс утром. Выражение его лица склоняло меня ко второй версии, и мне стало неловко.

— Слушай, хочешь, я вернусь и выпью твой коньяк? Мне не трудно.

— Никуда не надо возвращаться! — на пороге библиотеки стояла Василиса. На ней была светлая блузка свободного кроя с глубоким вырезом и парусиновые брюки; вполне себе домашний вид, от которого любого не слепого мужика в дрожь бросит.

— С бокала коньяку напиться невозможно.

— Лиха беда начало.

Я пожал плечами и прошёл в библиотеку. Из всей вчерашней компании в комнате собрались только я, Василиса и жабоид — дворецкий не в счёт. В камине всё так же потрескивал огонь, колыхались портьеры, вокруг люстры витала напряжённость — что-то новое. Я почувствовал её сразу, едва вошёл. Жабоид не поздоровался со мной, даже не посмотрел в мою сторону, как будто не было двух недель мытарств, позволивших стать нам друзьями. Василиса осталась возле дверей, заслоняя от меня единственный выход. Может, зря я не взял кладенец? Если эти двое задумали непотребное, без обреза я с ними не справлюсь.

— Садись! — указала Василиса на кресло.

Напряжение стало осязаемым. Оно закапало с люстры на пол и обволокло комнату бесцветным туманом, в котором каждое движение давалось мне с трудом. Я попробовал шевельнуть рукой, но лишь едва сумел приподнять её. Что это: очередной магический приёмчик? Если вчера Василиса наложила на меня оковы молчания, то теперь, она использовала какие-то кандалы обездвиженности.

Я мысленно призвал на помощь Горбунка: Горбунок, Горбунок, явись передо мной, как лист перед сосной… Нет, это, кажется, про Сивку-Бурку, а с Горбунком по-другому. Как? Не помню. Ох, зря я в детстве стихи не учил.

— Проверь его! — велела Василиса дворецкому.

Тот подошел, обхлопал мои карманы, сунул руку за пазуху, за брючный ремень.

— В трусах поищи, — посоветовал ему я. Язык, в отличие от всего остального, двигался у меня хорошо.

Дворецкий не отреагировал. Он посмотрел на Василису и покачал головой.

— Пусто-с.

— Сходи в комнату и посмотри там.

Дворецкий ушёл.

— Сразу надо было там смотреть, — пробурчал со своего места жабоид. — Ещё вчера.

— Ты вообще молчи! — огрызнулась на него Василиса. — Ты должен был сразу сообщить мне, а не сидеть неделю в каком-то подвале.

— Я же не знал, что обрез и есть кладенец.

— Если ты не можешь отличить артефакт от обычного ружья, тогда зачем ты мне нужен?

— Как же, я ведь… — жабоид привстал с кресла и застыл в растерянной позе.

— Если вы решили завладеть моими артефактами, — встрял я в их междусобойчик, — то зря стараетесь. Добровольно я вам их не отдам, а без моего согласия они ничего не стоят.

— Прибьём тебя, — пообещал Дмитрий Анатольевич.

Я воздел глаза к потолку.

— И это говорит тот, кто от вида гномов в обморок падает.

— В какой обморок? Да если хочешь знать…

— Уймись! — прикрикнула на него Василиса. Она прошла к камину — медленно и красиво, как модель на подиуме — постояла, глядя на огонь, и повернулась ко мне. — Всегда можно договориться. Чего ты хочешь, Игнатиус?

— Тебя, — ответил я, не раздумывая.

Жабоид возмущённо хрюкнул, а Василиса улыбнулась. Ох, как ей идёт улыбаться.

— Я спросила «чего», а не «кого».

— А мне «чего» не надо. Но если ты выйдешь за меня замуж, я отдам тебе артефакты в качестве приданного. Соглашайся, — посоветовал я. — Ты ничего не теряешь, всё равно азбикум скоро заберёт меня к себе.

Василиса сверкнула на жабоида гневным взором и тот подпрыгнул.

— Я не говорил! — замотал он головой. — Я клянусь тебе!

— Об этом мне сказал мой настоящий друг, — сообщил я Василисе. — А этот мелкий предатель, которого я несколько раз спас от смерти, мне действительно ничего не говорил.

Мелкий предатель посмотрел на меня из-под бровей, а Василиса сменила гнев на милость.

— Ну хорошо, — мягко выговорила она. — Я пока ещё не думала о замужестве, но твое предложение можно обсудить. В первую очередь надо обговорить условия передачи артефактов, а то вдруг я скажу возле алтаря «да», а ты потом скажешь «нет».

— Я похож на это зелёное пугало? — ткнул я глазами в жабоида. — Я мужчина, я держу своё слово. После первой брачной ночи я передам тебе все мои артефакты.

Жабоид зашипел, а Василиса снисходительно улыбнулась и протянула мне руку:

— Договор.

Кандалы спали.

— Договор! — воскликнул я, вскакивая с кресла.

Нежно, даже бережно, я взял её хрупкие пальчики в свои грубые ладони и поднёс к губам. Ах, какое наслаждение целовать их — все вместе и каждый по отдельности. Это настоящая сказка! Нежная кожа, длинные ноготки. Какое блаженство они способны подарить своим прикосновением…

Сзади меня кто-то пнул. Я вышел из сказки и оглянулся. Жабоид. Почему меня это не удивляет? Он принял свой бородавчато-зелёный древний лик и готовился повторить удар. Я отвесил ему леща, и он мячиком ускакал к двери. Тут же поднялся и снова ринулся на меня. Столько злобы и отчаянья в его глазах я никогда не видел… Господи, да он же влюблён в Василису! Ревность! Это ревность! А мне кричал, что никого красивее кикимор не существует.


На тебе.

Проницательность: 11 + 3 = 14.

Дипломатия: 1 + 3 = 4.


Жабоид взвыл и начал колошматить своими кулаками воздух вокруг меня. Получилась своеобразная мельница. Забавно. Лучше бы он такую агрессию в драках с гномами проявлял. Я качнулся вправо, зашёл ему за спину и поднял за шкирку. Он попытался извернуться и снова пнуть меня.

— Этот… как тебя… Дмитрий Анатольевич. Успокойся. Я ведь могу и по-настоящему засандалить.

Слов разума он не услышал и продолжил молотить окружающее пространство. Василиса смотрела на этот цирк с присущим в таких ситуациях женщинам равнодушием, типа, кто победит, тому я и достанусь. Я в победе не сомневался и уже видел себя в зале Дворца бракосочетания, но жабоид с моим виденьем не соглашался. Он взялся искрить пальцами, выкрикивать какие-то дикие заклинания. Ни одно из них, конечно, не сработало, но меня несколько раз шандарахнуло током. Это уже слишком. Я поднёс Дмитрия Анатольевича к камину и сунул его головой в топку. Вернувшийся в библиотеку дворецкий охнул, я понял, что переборщил и вытащил Дмитрия Анатольевича обратно, чуть-чуть только волосики на чёлке обуглились и щёчки в саже испачкались.

— Ну всё, кобеляки, разбежались, — скомандовала Василиса. — Наблюдать за вашей вознёй интересно, но времени на это нет. С тобой, — она посмотрела на меня, — договорились.

— Ага, — кивнул я.

— Ты, — это уже жабоиду, — иди умойся.

— Да я!.. — Дмитрий Анатольевич по-прежнему сохранял боевой дух и жаждал продолжить схватку.

Василиса щёлкнула, жабоид обмяк, двое лакеев унесли его в ванную.

— Принёс? — обратилась Василиса к дворецкому.

Тот развёл руками.

— Ничего, увы-с, нет.

— Как ничего нет? — взволновался я. — Обрез под подушкой лежал, а Горбунок по коридорам шляется.

— Под подушкой пусто.

— Да не может такого быть…

Василиса подняла руку, останавливая меня.

— А Фархунд ещё не вернулся?

Дворецкий отрицательно покачал головой.

— Откуда не вернулся? — спросил я.

— Ты сам когда его видел в последний раз? — вопросом на вопрос ответила Василиса.

— Вчера. Вечером. Когда разошлись. Он зашёл ко мне в комнату и…

— И?

— И сказал, чтобы я не отдавал тебе артефакты. Ты захочешь отнять их… И ты захотела…

Я растерялся и расстроился одновременно. В голову полезли чёрные мысли, но я погнал их прочь и попробовал вновь призвать Горбунка. Горбунок, милый, приди, приди… Обычно он сразу появляется, когда я его зову или просто вспоминаю, а сейчас до меня долетели какие-то рваные отголоски то ли мыслей, то ли крика.

— У меня плохие предчувствия, — признался я.

— У меня такие предчувствия с той минуты как тебя увидала, — съязвила Василиса. — Великий Боян, не хотела же тебя брать. Не готов ты.

Пришла тётка Кострома, оценила наши кислые физиономии и спросила от порога:

— Где Жабин с Фархундом?

— Дмитрий Анатольевич в ванной, — ответил я.

— Фархунд в бегах, — ответила Василиса.

Других пояснений не потребовалось. Кострома помрачнела и поменяла лик. Наконец-то мне довелось лицезреть навку наяву. До этого момента я думал, что ничего страшнее упыря не увижу. Отнюдь! Тётка Кострома переплюнула Баюна по всем показателям: лицо округлилось и приобрело зеленовато-мучную окраску, рот раздался вширь, губы сузились и стали видны тонкие острые зубы; нос провалился, остались только две дырочки на поверхности; глаза выползли на лоб, зрачки превратились в вертикальные полосы. Жуть… Я почувствовал дрожь в пальцах и огромное желание взять что-нибудь тяжёлое, а ещё лучше свой обрез и зарядить дуплетом в это… Господи, я даже не знаю, как это назвать!

Навка сбросила личину и снова стала просто злобной старушкой Костромой. Она подошла к Василисе, обняла её за плечи.

— Не отчаивайся, девочка моя, найдём мы этого бегунца, вернём артефакты.

Как же, вернём… Ах, Фархунд, ах, друг. Чаем поил, советы давал, а сам мысли чёрные в голове прятал. Как же мне не везёт, как не везёт. Что ни друг, то враг. Где ты, правда земная?

Из ванной вернулся жабоид, злой и мокрый. Сел подальше от меня, набычился. Василиса спросила, как он себя чувствует, — отвернулся, промолчал. Маленький обидчивый лешачёнок. Как же сильно надо любить женщину, с которой у тебя изначально ничего быть не может, но продолжать её любить.

Пока я разглядывал обиженного Дмитрия Анатольевича, дворецкий принёс карту и разложил её на столике. Василиса кивком подозвала меня. Я подошёл. Карта состояла из нескольких лоскутов кожи, наложенных друг на друга и имеющих прорези, расходящиеся от центра к краям подобно лучам солнца. При движении лоскутов в прорезях появлялись старославянские буквы и рисунки, скорее всего руны, хотя утверждать этого не возьмусь. Чтобы понять их значение, требовалось знать язык древних русичей и их верования, потому что рисунки явно несли в себе не просто эстетическое начало, но определённый смысл, возможно, сакральный, а при сопоставлении рисунков и букв наверняка получалась важная фраза.

Я сразу догадался, что это может быть.

— Круголёт?

Василиса кивнула. Она стала брать лоскуты за края и двигать их попеременно сначала по часовой стрелке, потом против и, останавливаясь, разглядывала рисунки. Навка стояла рядом, склонившись над Круголётом, и время от времени подсказывала, куда двигать лоскуты. Я не понимал значения рун, и только прислушивался к тихим переговорам Василисы и старухи Костромы.

Это таинство продолжалось около получаса и, судя по нахмуренному лбу Василисы, ни к чему не привело. Руны не складывались. Дворецкий принёс кофейник, разлил кофе по чашечкам, но к ним никто не притронулся. Навка села за клавесин, и по библиотеке разнеслись резкие толчковые звуки, постепенно сложившиеся в иллюзию сказочного действа. Я прислушался, это был танец маленьких лебедей. Мастерство исполнительницы было настолько ярким, что я начал водить плечами и притоптывать ботинками в такт мелодии.

— Чего расплясался? — нахмурилась Василиса.

— Да так, музыка хорошая.

— Не о том думаешь.

— А чего тут думать? Если Круголёт не может найти Фархунда, значит, он ушёл в коридоры. Где здесь ближайший вход?

Это вырвалось из меня непроизвольно, у меня даже мысли на эту тему не складывались.


А это, мой друг, уже иной уровень мышления. Поздравляю, растёшь.

Проницательность: 14 + 10 = 24.


Музыка оборвалась на полуноте, и навка посмотрела на меня как на… не как на гения, нет, но что-то уважительное в её взоре промелькнуло, а Василиса закусила губёнку, типа, могла и сама догадаться.

(обратно)

Глава двадцать первая, о бесконечной бесконечности

Ближайший вход в Бесконечные коридоры оказался у меня под носом. Василиса подошла к камину, повела руками и огонь растаял. Я заглянул внутрь топки — где-то там, в тёмной глубине угадывались очертания тоннеля. Узковато для человека с моим ростом и плечами, хоть при желании пролезть можно, значит, Фархунд тем более мог пролезть. Я сунулся вперёд, но Василиса удержала меня.

— Куда ты? Не торопись.

— А чего ждать? У него и так форы часов двенадцать.

— В Бесконечные коридоры идти без подготовки нельзя, — сказала навка. — Опасно.

— Да ладно, — отмахнулся я. — Были мы в них с жабоидом. Коридор как коридор.

— Вы были в Малой части, в ней и ребёнок не заблудится, — назидательным тоном заговорила тётка Кострома. — Фархунд не ребёнок, он в Заповедную часть пойдёт, там есть, где спрятаться, и есть, чего бояться. Без подготовки нельзя.

Рано или поздно наступит такое время, когда я буду учить всех, что делать, и все будут меня слушаться, а пока слушаться приходилось мне. Я принял из рук дворецкого чашечку остывшего кофе и вернулся к креслу.

— Хорошо, подготавливайте.

Василиса сразу начала распоряжаться.

— В коридоры пойдут Дима и Игнатиус…

Кто бы сомневался! Я кинул косой взгляд на жабоида, проверить, как он отреагировал — он никак не отреагировал. Сидел всё так же надувшись, пыхтел. Если в коридорах и в самом деле небезопасно, как утверждает навка, то как бы не подставил меня многоуважаемый Дмитрий Анатольевич. И оправдаться ему потом труда не составит, дескать, тупой новик не в ту дверь сунулся, а ведь я предупреждал…

— Мы с нянюшкой, — продолжала Василиса, — здесь будем ждать. Если у Фархунда своей норы в коридорах нет, долго он в них не просидит, выйдет, и мы его сразу по Круголёту найдём. Так что два дня вам на поиски — и назад.

— Два дня? — удивился я. — Что там делать два дня?

— Пироги есть, — пробурчал жабоид.

— Игнатиус, коридоры — это не подземная парковка, их за полчаса не обойдёшь. Малая часть имеет десятки квадратных километров территорий, а Заповедная вообще не исследована. Что кроется в её проходах и залах, не знают даже независимые копатели, — Василиса изобразила на лице ужас. — Там обитают жуткие монстры, блуждающие волшебники, азбиты, отверженные.

— Что за азбиты? — уловил я новое слово.

Василиса застопорилась, подпёрла пальчиком подбородок, но вопрос был задан, и нужно было отвечать.

— Это те, кого забрал азбикум.

Понятно, те, в кого я скоро обращусь. Или превращусь. Интересно будет посмотреть на своё будущее.

Василиса разгадала мои мысли.

— Игнатиус, это случится не скоро.

— Насколько не скоро?

— В твоём случае, пройдёт не менее года.

— А через год? Всё?

— Бывает и дольше: два года, даже три. Но ты должен понимать, что даже после этого ты не умрёшь, ты просто станешь другим. Не таким как… сейчас. Иным.

Меня охватило раздражение. Зачем она обо всём этом мне напомнила? Нельзя разве как-то осторожней, тактичнее? Я и так живу в предвкушении будущего безумства, а она как будто специально мне уксус на рану льёт.

— Иным? Вот как? А если я не хочу быть иным? А если я хочу оставаться самим собой, Игнатиусом Лаврентьевичем Кругловым? Если мне нравится быть таким, какой я есть? Ты говоришь так, как будто в этом нет ничего особенного, как будто это нормально. Но это не нормально. Не нормально! Как тебе вообще пришла в голову мысль призвать меня в Мир, понимая, что я превращусь в безумца, стану азбикумом!

— Азбитом. Это не мне пришла. Я не хотела тебя призывать, — Василиса глянула на жабоида. — Я говорила, что ты не готов. Но раз уж тебя призвали, то нет смысла разбрасываться ценным материалом.

Замечательно, теперь я ещё и ценный материал. Вот и проговорилась, голубушка, теперь ясненько, за кого ты меня принимаешь. Цинизм зашкаливает!

— А можно вернуть всё назад? — без особой надежды на положительный ответ спросил я.

— Увы, процесс запущен, — лицо Василисы стало кислее клюквы. — Хочешь ты того или нет, но азбикум уже в тебе.

Я вспомнил красную таблетку аспирина. Жабоид, сволочь, это он запустил мой процесс чуткости, это он мой убийца. И после этого он ещё смеет обижаться?

— Дмитрий Анатольевич, — повернулся я к лешачонку, — ну и сука же ты.


Продолжаешь расти. Молодец! Я в тебе не ошиблась.

Проницательность: 24 + 3 = 27.

Репутация: -16 + -3 = -19.

Не ругайся. Хотя бы вслух.


Жабоид втянул голову в плечи. Дать бы ему по этой голове! Самое бесполезное место в его организме.

— А девелопер не поможет?

— Девелопер? — переспросила Василиса. — Ты имеешь ввиду Единую Коммуникативную Систему?

— Кое-кто сказал мне, что это называется девелопером.

— Можно и так, но вообще мы говорим «Мирра». Нет, она не поможет.


Не помогу — подтвердил девелопер.

Или подтвердила? Теперь оказывается, что он — это она, и тогда получается не девелопер, а девелопера.

Просто Мирра. Так будет удобнее и тебе, и мне.

Пусть будет Мирра. Плевать. Я не особо-то и надеялся на твою помощь. Все женщины думают только о себе.

А все мужчины думают только об одном.

Не тебе об этом «одном» рассуждать, у тебя его всё равно нет. Ты кто? Буквы на дисплее и мысли в моей голове… Кстати, как ты в неё залазишь? Раньше только по экрану ползала, а теперь словно перед глазами стоишь.

Не скажу. Я обиделась!

Ой, ой! А мне и на это плевать.


Тем временем Василиса продолжала рассказывать о Бесконечных коридорах и их обитателях. С её слов выходило, что я видел только Малую часть. Она обихожена, приведена в порядок и периодически очищается от заползающих в неё тварей. Заповедная часть являет собой образец дикости и природного естества. Это уже не коридоры в привычном понимании, но бесконечная череда пещер и залов, соединённых между собой тоннелями, которые могут привести в тупик или оборваться в пропасть. В любой момент можно нарваться на монстра или банду отверженных, а то и вовсе угодить в неизвестный переход, который вынесет тебя неизвестно куда. Одним словом, бардак. Одна надежда на Дмитрия Анатольевича, который немного разбирается во всём этом хаосе.

Я слушал вполуха. Мне уже расхотелось куда-либо идти — настроение пропало. Внутри меня началась грызня между двумя вечными противоречиями — оптимизмом и пессимизмом — и я больше прислушивался к ним. Пессимизм орал, что мне пришёл кирдык, и всё, что я могу сделать, заранее не имеет смысла. На кой чёрт лезть в эти проклятые коридоры, мучить себя, изводить, рисковать здоровьем и нервами, если через год я так и так туда отправлюсь и стану их постоянным жителем? Ты уже азбит! Так не лучше ли потратить оставшееся время на себя, вернуться домой, продать квартиру и покуролесить напоследок? Оптимизм возражал, утверждая, что я уже зашёл достаточно далеко, чтобы вот так взять и всё бросить. Надо помочь Василисе добиться цели, оставить по себе хоть какую-то память.

Признаться, доводы пессимизма мне нравились больше: покуролесить — это звучит интригующе. Но память тоже не плохо. Хоть вспомнят на досуге добрым словом.

— Игнатиус, ты здесь или где-то в другом месте? — с укоризной спросила Василиса.

— Здесь, — отозвался я, отрываясь от своих мыслей.

— Вам необходима экипировка. В Заповедной части без некоторых вещей обойтись трудно, а порой и невозможно, особенно теперь, когда ты утратил артефакты. Ступайте, — это уже относилось не только ко мне, но и к жабоиду, — за Никитой Афанасичем, он всё вам даст, — Василиса указала на дворецкого.

Вот, значит, как зовут дворецкого. Нормальное имя, ему идёт.

На лифте мы спустились на минус четвёртый этаж и прошли на склад. Если принимать во внимание рассказы Василисы о монстрах и прочих тварях, поселившихся в коридорах, я ожидал увидеть стенды с оружием и боеприпасами. Собственно, так и случилось: пистоли, аркебузы, мушкеты, пищали всех времён и способов зарядки стояли по соседству с топорами, мечами, копьями. Выбор оказался богатый. Я ходил вдоль стендов с чувством благоговейного трепета в душе, и дрожащими пальцами прикасался к тронутым пылью и временем рукоятям, оскепищам, прикладам. Особое восхищение у меня вызвал оружейный ряд представителей Дикого Запада: револьверы, винчестеры. Если не ошибаюсь, у Дмитрия Анатольевича за пазухой прятался кольт-миротворец. Точно такой же лежал на полочке между кольтом Уокера и русским Смит-Вессоном.

— Это всё артефакты? — спросил я.

Никита Афанасич снисходительно улыбнулся.

— Что вы, молодой человек, никак нет-с. Азбикума на такое количества артефактов не хватит. Но смею вас заверить, что каждый экземпляр данной коллекции имеет свои положительные свойства. Например, — он взял топорик с похожей на вороний клюв боевой частью, — клевец. В тех местах, куда вы собираетесь, это весьма удобная вещь. Закованных в броню противников, как на Арене, вы не встретите, и с лёгкостью сможете поражать врагов, не боясь, что клюв застрянет в доспехе. Или вот это, — Никита Афанасич взял другой топор с утянутым книзу лезвием. — Так называемый «бородач». Лёгкий, отзывчивый, можно перекидывать из руки в руку, жонглировать. Враг никогда не догадается, с какой стороны вы ударите, — говоря это, дворецкий несколько раз взмахнул топором, резко крутанулся на месте и чиркнул лезвием возле моего лица. Потом вздохнул с сожалением и положил топор на место, из чего я сделал вывод, что Никита Афанасич не всегда служил дворецким.

— Что выберете, господин Игнатиус?

Я пожал плечами.

— Никогда не пользовался холодным оружием.

— Тогда, — дворецкий подошёл к следующему стенду, — осмелюсь предложить гладкоствольное боевое ружьё: неотъёмный барабанный магазин на двенадцать патронов, складывающийся приклад, увеличенная убойная сила. Единственный недостаток — вес, четыре с половиной килограмма в снаряжённом состоянии. Принципом действия схож с вашим обрезом, так что проблем при использовании не доставит.

Это мне подходило больше. Я взял ружьё, повел влево-вправо. Стрелять из такого удобнее навскидку, поэтому приклад лучше сложить или вообще снять. Перезарядка происходит посредством поворота упорной рукояти, гильза из барабана вылетает под давлением пороховых газов. Хорошая вещь.

— Беру, — согласился я. — И патронов к нему побольше.

В дополнение к ружью я хотел взять фонарик, мощный и энергоёмкий, однако Никита Афанасич предложил очки — вполне обычные на первый взгляд, с затемнёнными стёклами, но действующие на порядок эффективнее прибора ночного виденья. Они удобно сидели на носу, а при необходимости их можно было зацепить за ворот футболки или спрятать в карман.

Жабоид ограничился своим миротворцем, только попросил оружейный пояс с набедренной кобурой без клапана, чтобы быстрее выхватывать кольт.

— И вот ещё, — Никита Афанасич поставил перед нами два набитых под завязку вещевых мешка. — Здесь необходимый набор продуктов и медицинские аптечки. На два дня хватит.


Проведём инвентаризацию — ожила Мира.

Утерян предмет.

Наименование: Конёк Горбунок.

Негативные последствия: отсутствуют.


Утерян предмет.

Наименование: меч-кладенец.

Негативные последствия: стрелковый бой -50 итого 10, меткость -10 итого 7.


Получен предмет.

Наименование: Protecta.

Статус: обычный.

Вид: огнестрельное оружие.

Подвид: боевое оружие.

Форма: устойчивая.

Тип: гладкоствольное ружьё револьверного типа.

Калибр: устойчивый, 12.

Прицельная дальность: шестьдесят шагов.

Убойная сила: 40 грамм на 350 м/с.

Дополнительно: стрелковые параметры +10.

Итого.

Стрелковый бой: +5 единиц дополнительного умения.

Ничего не упустила?.

Очки и консервы.

Это рандомные предметы, они базового значения не имеют. Впереди вас ждёт новая локация и новые возможности прокачать свои навыки. Не упустите их. Пока вы не просто новик, а новик в минусе, так что старайтесь.

А жабоид в плюсе?

Дмитрий Анатольевич не является квестовым персонажем, поэтому сообщать его данные базовым игрокам я не могу.

Квестовый — это как?

Квестовый — это тот, на кого не распространяются обычные или рандомные задания, за выполнение которых начисляются единицы умения. Например, Водянкин, существо неряшливого вида, не является базовым игроком и в общую структуру Системы не внесён, поэтому его данные не засекречены. У простых игроков показатели, как правило, низкие или отсутствуют вовсе, исключение составляют….

А кто решает, кто есть базовый игрок, а кто нет?

Я, разумеется.

Исходя из?…

…Собственных соображений регуляции стабильности Системы.

Ничего не понимаю.

Ваше понимание на регуляцию потоков стабильности не влияет и значения не имеет.

А что имеет?

Рандомные либо целенаправленные воздействия из вне.


Разговоры с Миррой становились всё более продолжительными и заумными. Всё-то она усложняет. Базовые, квестовые, рандомные — на черта нам это? Было бы куда проще обозвать меня главным героем, дать хилера, в нашем случае Василису, она же бафф, группу поддержки с пулемётами и отправить покорять космос или громить зомбо-орков в каком-нибудь Вашингтонске. Для закрутки сюжета сунуть пару гриферов в чат, десяток боссов на локации, а дальше как госпожа Удача позволит. Нет, напридумывала потоков стабильности, думай теперь, что это такое и в каком виде их потреблять.

Мы вернулись в библиотеку. Василиса раскладывала пасьянс, навка лабала на клавесине нечто попсовое. Складывалось впечатление, что им дела нет до нашего общего дела. Могли бы, не знаю, всплакнуть на дорожку, всё-таки не в ресторан провожают, или хотя бы грусть на мордочках изобразить. Я специально с грохотом бросил вещмешок на пол да ещё постарался локтем сбить завитушку с облицовки камина. Навка ухом не повела, а Василиса поморщилась.

— Какой ты неосторожный, Игнатиус.

Но мой жест всё же возымел действие. Василиса подошла к нам, осмотрела экипировку, кинула недовольный взгляд на Протекту и повторила утреннее заклинание:

— Два дня — не больше.

И всё, даже не поцеловала на прощанье. А ведь замуж за меня собралась. Я нацепил очки и первым шагнул в камин. Зашуршала, осыпаясь, сажа, полезла в рот, в нос, за шиворот. С обеих сторон надвинулись стены, потолок опустился. Тоннель — если это можно назвать тоннелем — превратился в крысиный лаз, и чем дальше я пробирался, тем уже он становился. Как удобно было в первый раз: ощущение пустоты, страха — и ты на полу в обездвиженном состоянии. А здесь…

Я буквально вывалился в коридор и уткнулся носом в бетонированный пол. Выход из камина оказался на высоте метра от уровня земли, и когда следом за мной из него вывалился жабоид, исчез сам собою.

— А как назад? — удивился я.

— Выход никогда не бывает входом, — буркнул Дмитрий Анатольевич. Он по-прежнему дулся на меня, хотя в сложившихся обстоятельствах нам следовало, как минимум, быть товарищами. Ну ладно, хочет дуться, пусть дуется. Посмотрим, как он заговорит, когда встретим первого монстра.

Я снял Протекту с предохранителя, посмотрел по сторонам. Функции проводника в нашей команде однозначно принадлежали Дмитрию Анатольевичу, и только он мог указать направление, куда следовало идти. Он махнул налево, я пошёл. Очки позволяли видеть вдаль метров на сто, надеюсь, этого хватит, чтобы успеть среагировать на опасность. Я попытался заговорить с Мирой, хотел выяснить, что представляют из себя коридорные монстры, каковы у них показатели и какую тактику лучше всего против них применять. Мира молчала. Странно, она никогда раньше не отказывалась говорить со мной, правда, никогда раньше я не заговаривал с ней первый.

Коридор не был прямым, он вилял, как хвост у собаки, в стенах возникали двери, отходили боковые тоннели, над головой периодически мигали лампочки. На перекрёстках я оглядывался на жабоида, и тот каждый раз молча указывал направление. Не представляю, как он ориентировался в этих переходах и росстанях, ибо никаких указателей или знаков я не видел, разве что где-то в голове у Дмитрия Анатольевича хранилась карта.

Спустя час я обратил внимание на то, что коридор начал превращаться в пещеру. Сначала медленно и неохотно расширились стены; их гладкая поверхность вздулась буграми, повлажнела; потом вверх пополз потолок, принял аркадную форму и ощетинился сталактитами. Навстречу им с пола потянулись сталагмиты, пока ещё невысокие, в виде чаш, но чем дальше мы заходили, тем чаши становились шире и выше, а потом я понял: всё.

Исследованная часть Бесконечных коридоров закончилась, и мы встали на пороге Заповедной. Я вдохнул глубоко. Всё здесь было другим, и даже воздух: холодный, с примесью соли и отзывающимся пещерным хохотом на каждый шорох. Я чихнул, и чих мой, ударившись о потолок, разлетелся по окрестным коридорам. И сразу почудилось, что кто-то невидимый пожелал мне здоровья, вот только от этого пожелания волосы на затылке зашевелились и встали дыбом.

Коридор расширился ещё больше, и мы вышли в пещеру. Где-то капала вода; дробящий звон теребил нервы, хотелось подойти и завернуть барашек до упора. Впереди блеснул луч света, как будто от фонарика, и погас. Я обернулся к жабоиду.

— Отверженные?

Вряд ли монстры будут расхаживать по коридорам с фонарями, наверняка они давным-давно адаптировались к местным условиям и в осветительных приборах не нуждались, поэтому я и предположил, что это могут быть только отверженные.

Жабоид не ответил.

— Слушай, Дим, — скрипнул я зубами, — нравиться строить из себя обиженного — ради бога, строй, мне не жалко. Но только не за мой счёт. Подыхать в этих переходах я не собираюсь, так что сейчас я развернусь и пойду обратно, а ты потом объясняй Василисе, почему мы не нашли Фархунда.

И я развернулся.

— Погоди… Игнатиус! Ладно, всё… Я… Давай как прежде.

— Типа ты старший, а я выполняю, что твоей душеньке угодно?

— Мы команда, теперь мы команда. Снова.

Дмитрий Анатольевич то ли размяк, то ли растаял, даже попытался улыбнуться, хотя получилось у него не натурально, но это было хоть что-то, хоть какие-то положительные эмоции. Я протянул ему руку.

— Договорились — команда.

— Но потом, — жабоид принял мою руки и, не выпуская, выдвинул условие, — мы разберёмся. Один на один. И уж ты от меня схлопочешь.

— Согласен.

— Это не они.

— В смысле? — не понял я.

— Ты спросил: отверженные? Я отвечаю, нет, это не они. С фонарями только чистильщики ходят. Это те, кто зачищает коридоры от монстров и ловит отверженных.

— Получается…

— Надо уходить, чистильщики тоже законники. Сейчас давай вдоль стены до ручья, а потом направо. Там камера будет, в ней переждём.

Луч снова прорезал темноту пещеры, скользнул над нашими головами и резко вильнул вправо. Послышались голоса, слишком далёкие, чтобы понять, о чём говорят, но по интонации можно было предположить, что чистильщики что-то нашли. Или кого-то. В подтверждении этого мы услышали крик и глухой хлопок, словно ударили доской по голому телу.

Жабоид потянул меня за руку, и шагов через сорок мы вышли к ручью — тонкая полоска воды, сочившаяся из-под каменной россыпи и растворявшаяся где-то дальше в глубине пещеры. На стене справа разрослась колония геликтитов[17], похожих на поселение гигантских морских ежей в передаче «В мире животных». Я бы остерёгся подходить к ним близко, ежовые шипы на вид казались очень острыми, и при неосторожном обращении могли серьёзно поранить. Но жабоид знал дорогу и, ловко маневрируя, провёл меня между шипами.

Минуя ежей, мы оказались в небольшом каменном кармане шагов пять в ширину и с десяток в длину. На полу по центру я разглядел следы старого кострища, видимо жабоид останавливался здесь не впервые, а у дальней стены лежала куча тряпья. Запах стоял такой, что впору моего соседа Толика добрым словом вспомнить. Жабоид на запах не обратил внимания; он развязал вещмешок, достал консервы, хлеб. Собирается здесь ужинать?

Да, Дмитрий Анатольевич собирался здесь ужинать, и ночевать, видимо, тоже. Из жестяной подставки и таблетки сухого горючего он соорудил горелку, поставил на неё кружку, налил воды из фляжки. Потом нарезал хлеб, вскрыл банки. Что ж, запах запахом, а голод не тётка.

— По-твоему, Фархунд может быть где-нибудь здесь? — пережёвывая нечто похожее на свинину, спросил я. — Сомневаюсь, что мы его здесь найдём.

— Нам не нужно его искать.

— Для чего мы тогда сюда шли? Чтобы консервов поесть?

— Нам нужно выгнать его из коридоров. Пройдём по Окраине, он нас почувствует, испугается и выйдет наружу, а там уже Василиса с тёткой Костромой его возьмут.

— Вот как, просто пройти. А кроме него нас больше никто не почувствует?

Словно в ответ на мой вопрос тряпьё у стены зашевелилось и из него выползло нечто. Я едва не подавился. Хорошо, что Протекта лежала рядом, тянуться не надо. Я вскинул дробовик к плечу…

— Не бойся, не тронет, — удержал меня жабоид.

— Кто это? — прошептал я.

— Азбит.

Описать то, что к нам подползало, было сложно, легче пристрелить. Не-до-человек-не-до-животное, бурого цвета, когтистое. В общем, видели Голлума? Ну так вот он красавчик в сравнении с этим существом.

— Они не опасны? — всё ещё не снимая ладонь с Протекты, спросил я.

— Очень опасны. Видел бы ты, как они двигаются. По вертикали, по горизонтали. Взгляд не успевает за ними.

— А этот инвалид что ли? Едва лапами перебирает.

— Этот наш, — и добавил со вздохом. — Миша Свиньин. Мы с ним в этой коморке часто бывали. Он теперь здесь живёт.

Азбит подкрался к Дмитрию Анатольевичу и со вздохом положил голову ему на колени. В глазах отразились остатки разума. Жабоид погладил его, почесал за ухом, совсем как собаку. Неужели и меня он так же будет почёсывать?

— А чем он питается?

— А кого поймает, тем и питается. Если интересно, пошвыряйся в тряпье, увидишь, чьи кости там лежат.

Мне не было интересно. Единственное, что сейчас меня что-то интересовало, это как избежать подобной участи.

(обратно)

Глава двадцать вторая, где мы уходим в омут с головой

Азбит смотрел на меня.

Я открыл глаза, увидел склонённую надо мной готическую маску и почувствовал страх — липкий, как мёд; он ползал по телу жирными клопами и сосал из меня жизнь…

Или… не клопы — это азбит ковырялся в моём мозгу, проверяя, что в нём есть. Своею волей азбит подавлял мою волю, и я понимал, что не могу пошевелиться, не могу взять Протекту и всадить в него заряд дроби…

Свой, свой, свой — шевельнулась в голове чужая мысль. Он телепат. Они телепаты! Ты слышишь меня? Слышишь?

Ручей твой путь, ручей твой путь

Ручей? Мой путь пролегает по ручью? Вдоль ручья? Куда он меня приведёт?

Приведёт, приведёт

Азбит облизнул бледные губы и отошёл. Он сказал всё, что хотел сказать. Жду — был его последний посыл.

Я поднялся. Жабоид спал, свернувшись калачиком, а я смотрел на азбита и не знал, что думать. Оказывается, азбиты не такие уж безумцы, как рисовала их Василиса. У них есть разум, только он находится на ином уровне и подвластен другим законам, не тем, которым подвластны люди. Они — другие, и может быть, они лучше, может быть, когда придёт моё время, мне понравится быть азбитом.

Я вложил в горелку новую таблетку горючего, налил воды в кружку. Хочу чаю. Лучше, конечно, водки, но водки нет. Тогда чаю. Покрепче. Я заварил сразу два пакетика. Надо обдумать, обмозговать, переварить своё открытие. Сказать об этом жабоиду? Не буду. Ему знать не обязательно, ему знать не обязательно…

Я ли это подумал?…


Дмитрий Анатольевич проснулся минут через сорок. Я по-прежнему сидел возле горелки и тянул из кружки чай. Он уже остыл, но я продолжал пить его маленькими осторожными глотками, как будто боялся обжечься. Не глядя на меня, жабоид сходил к ручью, вернулся мокрый и довольный, сразу потянулся за консервами.

— Вода ледяная, — сказал он, делясь впечатлением от утреннего моциона.

— Ледяная? — переспросил я.

— В ручье, — пояснил он. — Я умывался.

— Ах, в ручье… Конечно…

Я всё ещё находился под мысленным давлением азбита.

— Игнатиус, случилось чего-то? — участливо спросил жабоид. — Если хочешь, можем вернуться.

— Всё нормально, — отказался я. — Спал плохо. Не привык на камнях спать.

В голове у жабоида сверкнула мысль: скоро привыкнешь. Я увидел её, — буквально, считал с мозга, как надпись с монитора. Яркая фосфорицирующая надпись тёмно-бирюзового цвета. Но сказал Дмитрий Анатольевич другое.

— Ничего, такое бывает. Когда первый раз.

Я не стал тыкать его мордой в неискренность. Многие люди говорят не то, что думают, я сам такой же. Но когда ты знаешь, что они думают… становится малость не по себе.

Позавтракав, мы собрали вещи и двинулись к выходу. Я ещё раз глянул на азбита. Он выглядел абсолютно безучастным, даже не посмотрел в мою сторону. Ему ни до чего не было дела, он просто сидел, глубоко вдыхая ртом прохладный воздух пещеры, и, кажется, дремал.

Когда мы пробрались меж ежовых колючек и вышли к ручью, я спросил:

— Куда теперь?

Дмитрий Анатольевич некоторое время оглядывался, словно искал приметы, которые могли указать наш дальнейший путь и только потом ответил:

— Сходим туда, где вчера свет видели. Там должно быть что-то интересное.

— Откуда информация?

— Не будут законники просто так в коридорах орать. Они не дураки, им лишнее внимание ни к чему.

Логика в словах Дмитрия Анатольевича присутствовала, но азбит советовал другой путь.

— Надо идти вдоль ручья.

— Зачем? В той стороне самая жуть Заповедья. Я туда даже под автоматом не пойду.

— Надо, — настойчиво повторил я.

Дмитрий Анатольевич собрался возразить, а я приготовился дать ему отпор, но ни он, ни я не успели вступить в перепалку.

— Прав ты, Жабин, нечего там делать, — раздался голос со стороны — сухой, с надломинкой. У Фархунда совсем другой голос.

С двух сторон вспыхнули фонари, и мы оказались как артисты на арене под перекрёстным огнём. Я развернул Протекту на свет, но бейсбольная бита ударила по руке, а следом второй удар обрушился на спину. Я вскрикнул, упал на колени. Нога в сапоге отшвырнула дробовик в сторону, а горло сдавила когтистая лапа, где каждый коготь был размером с кинжал.

— Не дёргайся.

Взяли нас профессионально. Это не Фархунд, нет, и, конечно, не гномы. Грубые пальцы содрали с глаз очки, и теперь ничего, кроме круга света и тьмы за ним, я не видел. Жабоид находился где-то сзади, и по глухому пыхтению я понимал, что он не в лучшем положении.

Всё тот же голос сказал:

— Вот и встретились, Жабин. А я говорил тебе, тварь болотная, сойдутся наши тропиночки. Ну, и кто прав оказался?

Я попробовал повернуть голову, чтобы посмотреть на жабоида, но когти на моём горле сжались сильнее, и я решил не рисковать.

— Это ты что ли, Вакула, бормотаешь? — достаточно бодрым тоном произнёс Дмитрий Анатольевич. Не ожидал я от него подобного в такой ситауции, да ещё и язвить вздумал. Видимо, конец нам пришёл, раз он страх потерял. — Не знал, что ты в чистильщики подался. Думал, сдох ты в каком-нибудь овраге.

— Смеёшься? Смейся. Послушаю я, какую ты песнь затянешь, когда с тебя живого шкуру сдирать начнут.

— Какой ты грозный, Вакула, стал. Осмелел. Ну да Василиса один бес узнает, что ты со мной сделал… Берегись тогда.

— Что мне твоя Василиса, если мне господином сам Баюн! Защитит он меня.

— Ой ли? Как бы господину твоему тоже не прилетело…

По этому разговору я догадался, что жабоид и некий Вакула не очень хорошо друг к другу относятся. Получалось, в прошлом у них были тёрки, кикимору, верно, не поделили, а нынче встретились на тёмной дорожке и давай угрозами сыпать. Только я-то здесь при каких делах? Ко мне кикиморы по ночам во снах не являются. А этот, который мне горло сжал, того и гляди последний кислород перекроет.

— Слышь, мужики, — прохрипел я, — вы базлать заканчивайте. Мне дышать уже нечем.

Тот, который Вакула, скрипнул:

— Осип, полегче. Придушишь этого новика ненароком, самим перед Баюном отвечать придётся.

Хватка ослабла, значит, нужны мы, значит, шкуру живьём с нас сдирать не будут. Пока не будут. Ну хоть это радует.

— Ладно, поговорили, — сказал Вакула. — В наручники обоих.

Один фонарь вдруг погас, я практически полностью оказался в темноте. Хрустнула под ногой каменная крошка, плеснулась вода.

— Эй, без шуток! Включи фонарь.

Я почувствовал, что меня никто не держит; когти, только что сжимавшие горло, разжались, и снова плеснулась вода, только на этот раз громче, как будто что-то тяжёлое бросили в ручей. Рядом грохнул выстрел и пошёл гулять по пещере многократным эхом. Грохнул второй выстрел, третий. С ума они посходили? От разгулявшегося грома уши мои лопнули, а в голове взорвалось назидание: Ручей твой путь, ручей твой путь

— Азбит! — возопили рядом.

Справа мелькнула бурая тень, и очередной законник, взмахнув руками как птица, улетел в воду. Я перекатился через плечо, подбирая на ходу очки, схватил жабоида за локоть и поволок его за собой.


Утерян предмет.

Наименование: Protecta.

Негативные последствия: стрелковый бой -5, итого 10.

А-а-а-а… появилась. Мирра, твою ж стрелковую дивизию… А мы вот бежим…

В вашем голосе, Игнатиус, слышится неудовольствие.

Ещё какое неудовольствие! Я бы сказал, в нём проскакивают отголоски злости… Хотя какие, на хрен, отголоски — самая настоящая злость!

Я не понимаю причин возникновения этой злости.

Да ты шо? Ты чего-то не понимаешь? Однако, открытие. Я думал, ты всё понимаешь…

Я не желаю общаться с вами в таком тоне!

Ох ты, она не желает.

Я вернусь позже.


По мне так может вообще не возвращаться. Плевать! Мне что с ней, что без неё, хоть в лес, хоть в КПСС — бежать всё равно надо. За нашими спинами по-прежнему раздавались выстрелы, и эхо — это протяжное, сумасшедшее бедствие — билось о стены и коробило уши. Несколько раз шум выстрелов перекрывали крики, очень неприятные по своему звучанию. Люди так без повода кричать не станут, да и вообще никто не станет, даже мой новый друг, в прошлом Миша Свиньин, а ныне…

И вдруг всё стихло. Не выстрелов, не криков. Тишина. Как будто радио выключили. И стало неуютно.

Мы остановились. Жабоид дышал тяжело, с присвистом, а я как будто не устал. Нет, устал, конечно, но не так, как в последнем забеге с гномами.


Это потому что у тебя ловкость выросла и превзошла первый уровень. Общее значение +13. На следующем уровне….

Отстань, не до тебя сейчас.

Грубиян!

Наслаждайся.


Дмитрий Анатольевич склонился к ручью, зачерпнул пригоршню воды. Несколько капель упало на камни — и это был единственный звук на все коридоры.

— Оторвались? — осторожно спросил я.

— Ага. Наверное, — прохрипел жабоид. — Даже если… — он снова зачерпнул воды. — Даже если они завалили Мишу… Если завалили, — он сел на камень. — Не скоро за нами соберутся. Миша их там хорошо потреплет. Я видел, как двоих или больше… Жалко Мишу.

— А кто это были?

— Чистильщики. Те же законники, только…

— Я о другом. У вас счёты какие-то?

— А, вон что… Дела минувшие. Вакула — вождь волколаков. Мы с ним на почве артефактов пересекались, я из-под носа у него один вытащил, вот он и обиделся.

Я хмыкнул: верить жабоиду — себя не уважать. За какой-то там артефакт кожу сдирать не станут. Здесь другое, личное. А раз так, то отныне для Вакулы я тоже враг, и значит кожа моя в опасности. И не важно, что Дмитрий Анатольевич сам мечтает меня за Василису на куски распилить, мы в любом случае с ним на одной стороне, а это определяет отношение.

— Волколаки — это как?

— Это люди-волки. Когда обращаются к древнему лику, становятся похожими на волков, только на четвереньках не бегают. Сильные, твари, и свирепые. Сейчас раны залижут и дальше за нами пойдут. Так что давай и мы.

— Раны залижем?

— Дальше пойдём.

По коридорам прокатился вой — аж мурашки высыпали! Мы вскочили. Все вещи и оружие остались на месте последней схватки, и защищаться нам в случае чего было нечем. Прятаться надо. Я предложил идти по ручью. Если чистильщики — волки, то хотя бы со следа их собьём. Пошли. Вода оказалась нестерпимо холодная. Ботинки моментально промокли, ступни заледенели, но приходилось терпеть. Я непрестанно оглядывался, боясь увидеть погоню. Очки свои я вернул, а жабоид периодически тыкался в мою спину как слепой щенок. Не хочу сказать, что в пещерах было беспросветно темно; по стенам висели гирлянды лишайников, дающих зеленовато-магический свет, но это была аллюзия видимости, позволяющая разглядеть лишь сами эти гирлянды, но не пространство перед ними.

Ручей вывел нас к озеру. Нескончаемая мокрота легла передо мною, не обойти её, не объехать. Азбит сказал, что ручей мой путь… Ну и где здесь путь? По воде я пока ходить не научился, а чтобы плыть, нужна лодка. Да и не известно ещё, какие секреты скрывают местные воды. Вынырнет какой-нибудь ихтиандр с клыками в палец — и сразу всё. Всем. Будь здесь Горбунок, могли бы превратить его в лодку, возможно, подводную, а вплавь или на подручных средствах, нет уж, увольте. Одно достоинство озера — видимость стала лучше. С потолка на поверхность воды падали косые лучи дневного света, разливаясь по её колеблющейся глади цветастыми блёстками. Стены лишились зелёных гирлянд, они как будто поскучнели и осыпались, зато воздух набух от свежести и посветлел до состояния сумрака.

— Куда дальше? — спросил Дмитрий Анатольевич, разглядев окружающую обстановку.

— Не знаю, — честно ответил я. — Ты у нас проводник.

— А кто говорил: вдоль ручья надо, вдоль ручья?

— Во-первых, не я говорил, а Миша, во-вторых, выбора всё равно не было.

Первое моё утверждение жабоид проигнорировал, потому что Миша разговаривал только со мной, и я никого об этом разговоре в известность не ставил. Со вторым утверждением Дмитрий Анатольевич вынужден был согласиться: бежать нам в самом деле было некуда, кроме как вдоль по ручью в темноту и неизвестность.

— Ладно, — вздохнул жабоид, — попробуем понять, куда двигать дальше. Прямо нельзя — вода.

— Думаешь? — съязвил я.

— Уверен, — вполне серьёзно ответил Дмитрий Анатольевич, — и повторил вслух мою недавнюю мысль. — Неизвестно, насколько там глубоко и какие твари могут в этой глубине прятаться. Могут, конечно, и не прятаться, но проверять желания нет. А у тебя?

У меня тоже не было.

— Хорошо. Раз прямо нельзя, направо-налево тоже нельзя. Назад… Когда бежали, ты боковых проходов не видел?

— Не видел.

Я действительно не видел, ибо смотрел совсем на другое, хотя утверждать, что их не было, остерегусь.

— Значит, возможно, были. Надо возвращаться. Будем смотреть и уже решать на месте, а здесь мы в любом случае ничего не высидим. Ты не мог бы дать мне свои очки? Мне так проще будет выход найти.

Отдавать ему очки я не хотел. Лишиться зрения в этой кромешной тьме не самая лучшая идея. Но делать нечего, из нас двоих в хитросплетениях коридоров разбирался только Дмитрий Анатольевич.

— На, — протянул я ему очки. — Веди меня, Сусанин.

Правильнее было бы назвать его поводырём, ибо я ослеп, но Сусанин тоже нормально, потому что Боян его знает, куда он меня заведёт.

Я шел, придерживаясь за плечо жабоида и притормаживая его, когда он ускорял шаг. Не хватало ещё споткнуться и разбить нос о какой-нибудь сталагмит. Жабоид не особо-то выбирал путь, и я то и дело сталкивался с этими пещерными наростами. Пришлось даже ругнуться, но в ответ Дмитрий Анатольевич сказал, чтобы я потерпел.

По моим предположениям мы уже прошли метров двести, а никаких боковых тоннелей не было. Я начал подумывать, не отнять ли очки у жабоида и не вернуться ли во Дворец-на-Свалке. Все эти коридорные походы меня изрядно утомили, хватит. Да и Василиса сказала, чтоб два дня, не больше. Сейчас как раз первый день заканчивается, а пока назад доберёмся, то и второй к концу подойдёт.

— Дмитрий Анатольевич.

— Ну?

И в этот момент снова вспыхнули фонари.

— Стоять!

Яркий свет ударил в глаза, и я зажмурился. Гадать, кто на сей раз вздумал изображать из себя электрика, я не стал — однозначно Вакула, его голос, да и кого-то другого встретить здесь вряд ли возможно, поэтому не дожидаясь удара битой, я опустился на колени и положил руки на затылок. На запястьях тут же щёлкнули наручники, а тяжёлая когтистая лапа пережала горло.

— Сильно только не нажимай, — попросил я невидимого противника. — Я же сдался.

Мною овладело равнодушие, даже зевнуть захотелось. Я настолько спокойно воспринял новую встречу с волколаками, что они сами немножко офигели. Видимо, им описывали меня как человека опасного и способного на неожиданные повороты, поэтому сжимавшая моё горло лапа не только не ослабила нажим, но сделала его сильнее.

— Поглядывай за ним, Осип, — велел моему охраннику голос Вакулы.

Свет фонаря переместился на жабоида. Он, как и я, стоял на коленях с заведёнными за спину и скованными наручниками руками. Он не казался, как обычно бывало в подобных ситуациях, не испуганным, не потрясённым, как будто знал, что этим всё и закончится, и мне закралась в голову крамольная мысль, что он специально задумал, чтобы так случилось. А почему нет? Договорился по-тихому с Вакулой, что приведёт меня сюда, дабы их лапами отомстит мне за то, что я собрался женится на Василисе. Отелло ты мой зеленорожий! А Василисе потом скажет, что я погиб от рук Миши Свиньина. Точно! Он потому и навёл всю эту стаю волков на Мишино убежище, чтоб они ещё и Мишу завалили — и не спросишь после этого ни с кого. Ах, он коварный…


В чём логика?

Что?

Логика, спрашиваю, в чём?

А при чём здесь логика?

Каждое преступление должно иметь логическое основание, иначе оно не имеет смысла.

Это ты правильно сказала: преступление!

Ты меня не слышишь…

А ты меня не понимаешь.

Не получается у нас тобою разговора, Игнатиус. Ты видишь только то, что тебе удобно…

Сама дура!


Мирра отключилась, а я ещё больше утвердился в своём предположении, и когда Дмитрий Анатольевич повернул ко мне личико, с трудом удержался, чтобы не вывалить вертевшиеся на языке обвинения, наоборот, кивнул ободряюще, мол, всё будет хорошо… Хотя какое, к чёрту, хорошо?

Вакула больше не стал тратить время на разговоры, велел поднимать нас и вести к озеру. Опять к озеру! Чего там есть такого, чего мы ещё не видели? Ну не топить же они нас будут, в самом деле. Вернее, меня, если жабоид действительно в сговоре с волколаками. Впрочем, на месте Вакулы я бы и жабоида утопил — так, на всякий случай, чтоб не оставлять свидетелей.

За те полчаса, что мы отсутствовали, озеро ничуть не изменилось. Всё та же ровная гладь и не одной лодки. Нас усадили на пол спиной друг к другу и накинули петлю на шею — одну на двоих. Получился поводок с ошейником. Свободный конец дали Осипу. При сумрачном свете я разглядел его. Человек как человек: узкий лоб, широкие брови, приплюснутый нос, одним словом, дегенерат. Зря ему поводок доверили, ещё затянет ненароком.

Вакула вынул из заплечного мешка телефон и отошёл, остальные волколаки встали между нами и коридорами широким полукольцом, всего пятеро. У двоих я заметил свежие повязки на предплечьях, у остальных на лицах красовались кровоподтёки — не иначе, Миша расстарался. Что они с ним сделали? Убили?

— С азбитом что сделали? — словно услышав меня, спросил жабоид. Надо же, интересуется. Сам навёл и сам…

— Так чё с ним делать — в колодки забили, — охотно поведал Осип. — Нешто такому добру пропадать? На арену сгодится.

— Куда? — задал я уточняющий вопрос.

— Так на арену, — повторил словоохотливый волколак. — Для побоищ. Не слышал о таком, новик? Ну ничё, вскоре услышишь. Ты, говорят, самого Верлиоку завалил? Иной бы кто сказал — не поверил, а вожак наш лжу не молвит: коли сказал, что ты, стало быть, ты и есть. А по виду дохлик, я б на тебя гроша не поставил. А так поставлю, будь уверен. Не иначе ты самого Ильи Мурамскаго потомок.

Последнюю фразу Осип произнёс с плохо скрываемым восхищением. Зрачки его при этом вытянулись, а белки пожелтели. Можно подумать, он действительно видел во мне потомка великого богатыря. Но в том-то и дело, что моим настоящим предком был другой богатырь, о котором я даже упоминать не хочу.

— А можно поподробнее об арене? — попросил я. — Очень мне интересно, чем там занимаются.

— А чё ж не можно — можно, — кивнул Осип. — Там народ друг с дружкою бьётся, али со зверьём каким. Жуть! Иные до крови, иные до смерти. Я люблю побоища. Ежели тебя выпустят, так непременно деньгу на тебя поставлю…

Видимо, у Осипа был дефицит общения, поэтому он воспользовался случаем и начал балаболить своим бескостным орудием, разъясняя мне правила боёв на арене, а вернее, их отсутствие. Он даже подошёл к нам вплотную и присел на корточки. Если бы руки не были скованы наручниками, я непременно придушил бы этого почитателя кровавых зрелищ.

— А лучше всего, когда древний лик напускают, — Осип придвинулся ещё ближе и зашептал. — Вакула так поступает. Только тс-ы-ы! Понял? Выйдет в древнем обличье, да в броне, да с боевым топором али с клевцом — вот же тебе сила! Никто против него выстоять не может. Единожды они с Баюном схлестнулись. Сеча была, скажу тебе — яростнее Мир не видел. Ох! Оба тогда при своём остались. Изранились — жуть. Но выжили! — Осип поднял палец. — А супротив Баюна до тех пор никто не выживал. Вот как всё происходит.

Если верить моему новому другу-волколаку, обитатели Мира просто обожали бои на арене и не чурались выступать сами. Особенно витязи. Занятие это было престижное, победители боёв становились героями и получали определённые привилегии. Но фишка заключалась в том, что средняя продолжительность жизни бойца не превышала трёх-четырёх выступлений. Нехватка биоматериала была существенной, поэтому основная доля участников приходилась на преступников и рекрутов из людин, которым затуманивали мозги различными обещаниями. Осип намекнул, что нас с жабоидом ждёт та же участь. Ну, слава Бояну, хоть не утопят. А там поглядим.

Вернулся Вакула. Осип сразу прыснул обратно, натянул верёвку и прохрипел с острасткой:

— Ну, не балуй там…

По знаку Вакулы двое волколаков сняли с нас петлю и потащили к озеру. Неужели всё-таки утопят? Я приготовился сопротивляться. Хоть в одного зубами вцеплюсь и утащу с собою на дно. Но я ошибся, первым в воду ступил вожак. Он шагнул смело, как будто знал, что никакая опасность ему не грозит и никакие ихтиандры из глубин не поднимутся. Следом вошёл Осип, но с оглядкой и кривясь от холода, потом уже мы с Дмитрием Анатольевичем. Озеро оказалось мелким, вернее, та часть, по которой мы шли. Вода едва доходила мне до колен и была настолько прозрачна, что я мог разглядеть неровности дна под ногами. Слева и справа крутым обрывом уходил вниз провал. Кинуть бы в него камешек и посмотреть, как долго он будет опускаться.

Шли мы долго, ноги уже начали коченеть, а конца озеру видно не было. Куда нас ведут? Хотели бы убить, не стали бы возиться. И жабоид молчит. Видимо, не лгал Осип, когда говорил, что наша судьба арена.

По озеру покатилась мелкая рябь. Вода впереди зашелестела, но не сильно, а как будто где-то неподалёку крутился водоворот. Стало холоднее, на стенах появилась наледь, изо рта при выдохе вываливался пар. Жабоид обернулся ко мне, посмотрел, и столько было в его глазах мольбы, что мне вдруг стало стыдно за то, что я думал о нём плохо. Не мог он сдать меня, и не потому что не мог, а потому что смысла в этом не было. Права Мирра, основание нужно. А я придумал какую-то ересь, типа, за Василису мстит. Ему проще было завести меня в какой-нибудь дальний угол коридоров и смыться втихаря, а с волколаками связываться, себе дороже. Ладно, как говорил старший прапорщик Заварухин: прорвёмся, пацаны!

— Долго ещё? — спросил я.

Ответил Вакула:

— Пришли.

Мы стояли возле водоворота. Глубокая воронка метра два в диаметре кружилась возле наших ног и с характерным причмокиванием засасывала самое себя, образуя внутри пенистый гребень. Водовороты обычно возникают там, где есть течение, и было непонятно, откуда здесь взялся этот. Снова магия? Впрочем, чему я удивляюсь? Весь этот мир пропитан магией, а это подземное озеро главное тому подтверждение.

Вакула шагнул в воронку и исчез. Ни брызг, ни волн, даже пена не разошлась под его телом. Однако, смело! Видимо, не впервые пользовался он этим переходом. Ну что, мой черёд? Интересно будет посмотреть, что ждёт нас на той стороне. Надеюсь не пекло.

Не дожидаясь команды, я закрыл глаза и шагнул следом за вожаком волколаков…

(обратно)

Примечания

1

Береги себя (тадж.)

(обратно)

2

Раз, два, три взяли! Раз, два, три дружно! (нем.)

(обратно)

3

в старину отрезок времени. Строгой фиксации не имел, поэтому относительно происходящих событий мог варьировать по длительности от двух до двенадцати часов.

(обратно)

4

Обрез гладкоствольного ружья, оружие сицилийской мафии.

(обратно)

5

Мой дорогой друг (тадж.)

(обратно)

6

Удостоверение (нем.)

(обратно)

7

Легендарный князь славян, живший примерно за 1000 лет до н. э.

(обратно)

8

Слава или Славуня. В народных сказаниях до сих пор предстаёт в образе Жар-птицы.

(обратно)

9

Есенин «Чёрный человек».

(обратно)

10

Раз, два левой! Раз, два правой! (нем.)

(обратно)

11

Профессиональный стрелок на Диком Западе

(обратно)

12

Не двигаться (тадж.)

(обратно)

13

Няня (тадж.)

(обратно)

14

Ты в безопасности (тадж.).

(обратно)

15

Сомони, дирам — денежные единицы современного Таджикистана.

(обратно)

16

Когда ты сойдёшь с ума (тадж.).

(обратно)

17

кристаллы или группы кристаллов, растущие на стенах пещер в произвольных направлениях.

(обратно)

Оглавление

  • Глава первая, в которой я понимаю, что гномы говорят не по-русски
  • Глава вторая, которая показывает, что лешие — это ещё не вся сказка
  • Глава третья, частично раскрывающая сущность пожилых женщин
  • Глава четвёртая, в которой я начинаю познавать Мир
  • Глава пятая, в которой я продолжаю познавать Мир
  • Глава шестая, немного об ослах, кикиморах и хромосомах
  • Глава седьмая, из которой становиться ясно, что мифы о Пегасах не такие уж мифы
  • Глава восьмая, о крепкой дружбе и крестьянской смекалке
  • Глава девятая, о переменчивости госпожи Фортуны
  • Глава десятая, немного о прошлом жабоида и моём происхождении
  • Глава одиннадцатая, о ведении переговоров с важными лицами
  • Глава двенадцатая, отправляющая меня в очередной экскурс в прошлое
  • Глава тринадцатая, особенности посещения банков в Миру
  • Глава четырнадцатая, в которой мы становимся изгоями
  • Глава пятнадцатая, опускающая нас ниже плинтуса
  • Глава шестнадцатая, позволившая нам выйти из подпола и взобраться на балкон
  • Глава семнадцатая, в которой мы сидим на банкетке и думаем, что делать дальше
  • Глава восемнадцатая, о пользе пеших прогулок
  • Глава девятнадцатая, о том, что свалка вполне может оказаться дворцом
  • Глава двадцатая, разделяющая моих друзей на друзей и тех, кого надо в музей
  • Глава двадцать первая, о бесконечной бесконечности
  • Глава двадцать вторая, где мы уходим в омут с головой
  • *** Примечания ***