Звезда заводской многотиражки 2 (СИ) [Саша Фишер] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Звезда заводской многотиражки — 2

Глава первая. Прелюдия

— Ох, мне так стыдно! — щеки Анны на самом деле неожиданно залил яркий румянец. — Я на самом деле не такая...

Эх, в который раз я уже слышу этот рефрен? Я прикусил язык, чтобы не смутить мою прекрасную комендантшу еще больше. Очень уж не хотелось, чтобы она натянула одеяло по самые уши и скрыла от меня свое умопомрачительное тело. Сейчас, в расслабленной неге, запрокинув голову и разметавшись на своем диване-кровати, она выглядела божественно... и совершенно беззащитно. Мне захотелось ее обнять. И я обнял, собственно. Зачем отказываться от таких простых желаний, когда их легко можно исполнить.

Она чмокнула меня в ухо и отстранилась.

— А когда приедет твой отец? — спросила она. — Уже ведь скоро, да?

Я мысленно сосчитал дни. Сегодня было двадцать первое декабря. До Нового года всего ничего, а про отца я наврал Анне что-то около месяца назад. Значит скоро придется врать что-то новое. Что именно, я пока не придумал.

— О чем задумался? — Анна Аркадьевна встала с кровати и подошла к журнальному столику. К моему восторгу, ничем не прикрывшись. Разлила по хрустальным бокалам остатки шампанского. Получилось всего по глотку, конечно.

— Придумываю способ, как бы вас с отцом не знакомить, — ухмыльнулся я.

— Это еще почему? — нахмурилась Анна и протянула мне мой бокал.

— Потому что он тебя очарует, ты в него влюбишься и забудешь своего Ваню, — сокрушенно продекламировал я, дурашливо размахивая бокалом.

— Вот выйду я за него замуж и стану твоей строгой мачехой! — Анна гордо выпрямилась. Ее тяжелая грудь колыхнулась, заставив меня на секунду забыть о предмете разговора. Внизу живота потяжелело, мысли снова свернули в игривую сторону.

«Я видел много порно, которое начиналось точно так же», — подумал я, но вслух этого не сказал. Боюсь, что до порно моя прекрасная комендантша еще недостаточно «повзрослела». Сначала ей надо перестать краснеть за собственные оргазмы и секс при свете.

— Я очень за тебя рада, Иван, — сказала она и снова приподняла бокал. — Ты же еще помнишь, что именно мы празднуем?

Конечно же, я помнил. В сегодняшнем номере «Новокиневского шинника» вышла моя статья аж на полторы полосы. Почти весь разворот, кроме подвала. Для новичка, без году неделя в редакции — немыслимый успех. Но тут было и стечение обстоятельств, и немного удачи, и то, что на самом деле я никакой не новичок.

«Серый человек» был склонен откладывать свою работу до самого дедлайна, чем я и воспользовался. Он готовил техническую статью про авиационную резину, и что-то запропал по своей всегдашней манере. А когда Антонина Иосифовна уже начала нервничать, я подложил к ней на стол парочку готовых материалов, которые можно было как взять по отдельности, так и скомпоновать в один блок. Тоже про авиационные шины, но немного с другого подхода. Я писал про людей, которые работают в цехе. Про творчество рационализаторов и героизм обычного рабочего. Даже за станком постоял ради такого дела, чем изрядно повеселил рабочих цеха. Они прониклись ко мне симпатией, поделились как на духу своими проблемами и чаяниями, ну а я навел на их рассказы социалистический лоск, ввернул парочку узкоспециальных анекдотов и — вуаля! Когда «серый человек» заявился с готовым текстом, очарованная Антонина Иосифовна оторвала взгляд от моих опусов и покачала головой. Даже читать не стала, что он принес.

«Серый человек» и так меня не особенно жаловал, а теперь, можно сказать, за дело не любит. Потому что я весь в белом и на коне. За белым роялем. Ничего плохого не хотел, просто проявил инициативу, захотел показать редактору свою работу на оценку. И так случайно совпало, что тема была та же самая, что и у него. Случайно. Совпало.

Сегодня в редакцию приходил начальник цеха и лично жал мне руку. Расчувствовался. Мол, я глаза ему открыл на то, какие замечательные и самоотверженные ребята и девчонки у него работают. А Федор Олегович скрипел зубами в это время. И пытался потом Дашу против меня настроить тоже, но Даша была занята тем, что разнашивала новые джинсы. Почти не могла дышать, но была так счастлива, что, подозреваю, разозлиться на меня она бы не смогла, даже если бы ей рассказали, что я Чикатила, и до нее трех юных журналисток съел на завтрак. С медом и сгущенным молоком. Запивая кровью невинно убиенных коллег.

Потому что это я попросил Анечку по тихому стукнуть по голове свою Аллу, которая обманула Дашу, подсунув ей тряпки вместо вожделенных штанов. Не знаю уж, что именно она ей сказала, но буквально вчера Мишка принес на работу сверток, в котором лежали новенькие джинсы. Правда, не левис, а монтана, но это было даже лучше.

В общем, не то, чтобы мне хотелось серого Федю унизить, но газета не резиновая, и место под солнцем заслуживает тот, кто лучше пишет.

— Спасибо, милая, — я поднялся с дивана и притянул ее к себе за талию. — И у меня есть еще парочка идей, как мы можем сделать этот день еще лучше...


К себе в комнату я прокрался уже сильно после полуночи. Босиком, чтобы не хлопать шлепками. И чтобы никто не заметил, что я ночью выхожу из комнаты Анны Аркадьевны. Думал, что все уже спят, но как назло, на Егора напала бессонница, и он читал книжку, подсвечивая себе фонариком. Чтобы остальным не мешать.

— О, явился, гулена! — громким шепотом проговорил он. — Опять будешь молчать, как партизан, к кому это ты бегаешь ночь через ночь?

— Настоящие гусары зазря не болтают! — таким же шепотом ответил я.

— Эх, Ваня, за что тебя только бабы любят, а? — он вздохнул и посветил на меня фонариком. — То тебя блондинка какая-то у входа караулит, то вертлявая подружка по делу забежала... Ну вот что они в тебе находят?

— Ты не понимаешь, Егор, — ухмыльнулся я, ныряя под одеяло. — Это не они меня любят, это я их люблю!

— И что? Я вот тоже люблю, но на меня они что-то не вешаются! — от возмущения Егор это произнес почти в полный голос.

— Да что вы расшумелись, спите уже! — подал голос со своей кровати Шурик.

Егор погасил фонарик, а я блаженно вытянулся под тонким одеялом. Попытался вытянуться, но ногой попал в дырку. Да как, блин, оно это делает? Я вроде стараюсь-стараюсь заправлять постель так, чтобы эта треклятая дырка была сверху, и все равно...

— Кстати, Иван, тебе там письмо пришло, — Егор завозился на кровати, сетка натужно заскрипела. — Из Москвы.

— Где письмо? — сонная нега, уже начавшая, было, затуманивать сознание, моментально слетела.

— На стол положил, — прошептал Егор.

— А дай фонарик? — я резко сел на кровати.

— Обойдешься, донжуан доморощенный! — Егор беззвучно захохотал, кровать под ним затряслась. — Утром прочитаешь!

Глава вторая. Детские мечты должны сбываться

— Ты чего смурной такой, Иван? — Эдик навис над моим столом и заглянул мне через плечо. — Психиатрия? А что у нас планируется какой-то материал о психах?

— Хм, что это такое я обнаружил в своих делах, а? — ухмыльнулся я. — Ого, кажется, это длинный нос Эдика!

— Ну мне же и правда интересно! — Эдик тряхнул своей гривой и выпрямился. Сегодня он был в яркой рубахе в огурцах и вязаной жилетке. И парфюм вроде какой-то новый, то-то он норовит все время вскочить из-за стола и подойти то к одному, то к другому столу. — И вообще, если ты псих, то о таком лучше сразу предупреждать!

— И что тогда будет, Эдик? — я сложил дурацкое письмо и сунул его обратно в конверт. Жаль все-таки... Это был совсем не тот ответ, на который я рассчитывал. Феликс так рекомендовал это светило, мол, свойский мужик, растолкует все по полочкам... — Ты начнешь на работу носить охотничье ружье и будешь со мной разговаривать только через прицел?

— Выдумаешь тоже, — фыркнула Даша. — Кто его с ружьем через проходную пропустит?

— Замаскирует под удочку! — Семен сидел на подоконнике и что-то жевал.

— А, я понял, что это! — Эдик расплылся в улыбке. — Внештатником где-то трудишься? В «Вечерке» или в «Молодежной правде»?

— О! — круглое лицо Семена вдруг озарилось вдохновением. — Ваня, а ты на лыжах бегать умеешь?

— Не очень, а что? — я поднял голову от чистого листа блокнота на своем столе.

— А в выходные чем занят? — Семен спрыгнул с подоконника, подошел ко мне и положил руку мне на плечо.

— Нууу... — я закатил глаза.

— Партия сказала, надо, Ваня! — с почти трагичным пафосом проговорил Семен.

Я молча склонил голову на бок в немом вопросе. Вообще-то у меня были планы на выходные, но не особенно конкретные. Мы с Веником договорились прошвырнуться до барахолки и немного обновить мой гардероб. А в остальном...

— Эй, ты же комсомолец! — Семен обиженно шмыгнул носом. Как ребенок. — Тебе положено взять под козырек и сказать: «Есть!»

— А что надо-то? — спросил я.

— Да ничего особенного, гонка на лыжной базе, первенство завода, — Семен невинно потупился. — Поехали со мной, а? Ты поучаствуешь, я напишу?

— Сеня, ты же раньше меня всегда приглашал! — возмутился Эдик.

— Ну и ты тоже поехали, — сговорчиво согласился Семен. — Там все желающие могут участвовать, на доске уже неделю объявление висит!

— Вот ты жук... — Эдик обиженно насупился. — Вот ты, значит, как...

— А давайте все поедем, а? — предложила Даша. — Погоду обещают хорошую, минус десять всего. Даже если не выиграем, то на лыжах покатаемся и чаю попьем.

— Чаю, ага... — Эдик многозначительно пошевелил бровями.

— Это в субботу или в воскресенье? — спросил я.

— Двадцать седьмого, в субботу, — с готовностью отозвался Семен.

— Добро, — я кивнул. Не то, чтобы я был большим любителем покататься на лыжах, особенно на беговых. Из зимних видов спорта как-то все больше сноуборд предпочитал, но, с другой стороны, чего бы за компанию не скататься за город, свежим воздухом подышать? Кроме того, на нашей лыжной базе, если что, есть бильярдный стол на втором этаже. Будет лень кататься, можно будет шары погонять... На барахолку мы все равно собирались в воскресенье.

— Так, мы отвлеклись, Ваня! — строго сказал Эдик и снова навалился на мой стол. — Что ты там такое прячешь от своих товарищей по работе? Да не делай ты лицо кирпичом, я тоже в свободное время для «Вечорки» фельетончики кропаю!

— У тебя новый одеколон? — спросил я, потянув носом. — Импортный?

Эдик аж расцвел. И, разумеется, сразу же забыл про свой вопрос, раз уж внимание на него переключилось. Одним оленьим прыжком подскочил к своему столу, с грохотом выдвинул ящик и принялся всем демонстрировать отчаянно импортный флакон парфюма в соломенной, кажется, оплетке.

— Пра-ста-ра... — прочитал Семен. — Какая интересная бутылочка. Где взял?

— Это подарок! — Эдик сиял, как начищенный профиль Ильича с тяжелой рублевой монеты.

Мои коллеги взялись радостно обсуждать модную современную парфюмерию, а я опять развернул листик письма. Пробежал глазами.

Я рассказал Феликсу Борисовичу историю своей бабушки, просто как некий интересный факт, о котором мне хотелось поговорить. Ну и как любопытную историю, которой мы можем зацепить читателей в своей серии статей. Мол, жил человек спокойно, потом вдруг забыл свое прошлое, назвался чужим именем и сбежал. Примерил, так сказать, чужую судьбу. Феликс о таком, разумеется, слышал, но посоветовал мне обратиться за консультацией к своему старому преподавателю. Из Москвы. Только попросил не ссылаться на него, потому что расстались они не в лучших отношениях. Я написал письмо, обрисовал ситуацию. Мол, пишу статью про такие случаи, хотелось бы получить комментарий.

Откровений я не ждал, но отписка была прямо-таки унизительная. «Все эти, как вы называете, фуги чаще всего вообще не имеют отношения к психиатрии. Девяносто процентов случаев — очковтирательство, обман и мошенничество. А оставшиеся десять — банальная белая горячка. Не гонитесь за сенсациями, молодой человек».

Я посмотрел на настенный календарь. Как быстро, однако, время летит... Судя по моим воспоминаниям, с бабушкой вот-вот должно произойти... это. А я до сих пор ничего по этому поводу не предпринял. Письмо не в счет. Я главного не сделал — не встретился с ней и не наладил контакт. И сейчас рискую пропустить момент, когда с «пришельцем» в ее голове можно будет пообщаться. То есть, до того, как она попадет в закорскую психушку.

Да, надо уже позвонить и назначить встречу. Повод?

А, ерунда, сымпровизирую что-нибудь...

Я встал и подошел к телефону на столе Антонины Иосифовны. Самой ее на месте не было, собственно, поэтому мы и пинали балду, а не занимались делом. Впрочем, мне и заниматься-то ничем было не нужно — материал в следующий номер уже сдан, три других — утверждены в плане.

— Алло, Наталья Ивановна? — серьезным тоном настоящего дипломата сказал я. — Меня зовут Иван Мельников, я корреспондент газеты «Молодежная правда».

— Тааак! — раздался в трубке звонкий и очень молодой голос моей бабушки. — Это что, розыгрыш какой-то? Опять скажете шнур свернуть вчетверо и сунуть себе в ухо?!

«Можете вытаскивать!» — чуть не ляпнул я. Стало смешно и стыдно одновременно. Про шнур в ухо — это же мы с пацанами звонили. Был у нас такой Борька, парень с очень взрослым голосом. Вот он у нас и работал то проверяющим с телефонной станции, то серьезным тоном просил посчитать на кухн всех тараканов, то еще какую-нибудь чушь. У нас была «двушка» на леске, вот мы и развлекались безнаказанно, пока один вредный дед не шуганул нас из автомата, я дернул леску слишком сильно, и монетка с дыркой осталась оборвалась.

— Не понимаю, о чем вы говорите, Наталья Ивановна, — нейтрально сказал я. — В будущих выпусках у нас планируется серия материалов о разных людях, и я хотел бы, чтобы вы стали героиней моей статьи.

— О, с какой это стати? — удивилась бабушка. — Я что, актриса какая-то? Или передовик производства?

— Вы меня, наверное, не помните, — я улыбнулся и продолжил. Улыбку по телефону не видно, зато хорошо слышно. — Я лежал в больнице в отделении, где вы работаете. В шинниках. И вы меня совершенно очаровали своим неподражаемым образом. И я понял, что вы лучше любой актрисы. И предложил редактору идею написать про обычных людей. Так что вы моя муза, Наталья Ивановна.

— Да вы льстец, как я посмотрю, — усмехнулась бабушка.

— Давайте встретимся и поговорим, — предложил я. — Например, сегодня часиков в семь в кафе «Сказка» на Профинтерна. Кофе и мороженое с меня.

— Вы назначаете мне свидание, юноша? — голос бабушки зазвучал кокетливо.

— Именно! — я засмеялся. — Вы же не откажете вашему поклоннику в удовольствии провести с вами один вечер?

— Значит, кофе и мороженое... — бабушка задумчиво хмыкнула.

— Я бы предложил поход в ресторан, но увы, я всего лишь начинающий молодой специалист, и на ресторан у меня нет денег, — доверительно признался я.

— В семь часов? — уточнила бабушка.

— Ровно в семь я буду вас ждать, Наталья Ивановна! — отчеканил я.

Бабушка театрально засмеялась, потом в трубке запищали короткие гудки. Я повернулся к остальным своим коллегам, которые, ожидаемо молчали и слушали внимательно мой разговор.

— Ах, как удобно! — рассмеялась Даша. — Эдик, признавайся, ты тоже так девушкам мозги пудришь?

— Я?! — громогласно возмутился он. — Да ни в жизнь! Чтобы я врал девушке, что собираюсь писать про нее статью...

— Ой, не отпирайся, у тебя на лбу написано, что ты именно так и делаешь! — Даша дурашливо толкнула Эдика в плечо. — Вот такенными буквами. Как вывеска гостиницы «Новокиневск».

— Так, ребята, хорошо с вами, но у меня дела! — сказал я, наводя порядок на своем столе. Письмо на фирменном бланке московской психиатрической лечебницы спрятал в карман. А рабочую тетрадь с заметками и идеями оставил. Федор Олегович, кажется, имеет обыкновение в мои заметки подглядывать, вот я и оставил там для него послание. Даже парочку. Одно неприличное, другое проверочное. Вот и посмотрим, в пушку у него рыльце или нет.


В ленинской комнате образцовой комсомолки Гали не оказалось. Странно, уже почти два часа дня, должна была вернуться с обеда. И спросить не у кого... Я заглянул в профком, но там тоже никого не оказалось, кроме секретарши, которая на мой законный вопрос: «А где все?» только покачала своей высокой прической из стороны в сторону. Ясно, она занята, конец года, отчеты-подотчеты, и прочая бюрократическая мишура. Без блеска, зато всем достанется. Я вышел в коридор и пошел искать.

Заглянул в столовую для начала, мало ли, вдруг еще обедает.

Поднялся в курилку в галерее. Но там сидела только компашка мужиков из планового отдела и обсуждала вчерашний матч не то по футболу, не то по хоккею. Разбираться не стал.

Галю я нашел в актовом зале.

Как и председателя профокома. Там вовсю кипела бурная деятельность — в центре уже стояла высоченная елка, а рабочие на стремянке развешивали на ней миниатюрные копии шин на красных бантах.

«С Новым 1981 годом, дорогие заводчане!» — гласили белые буквы на красном полотнище, растянутом над сценой.

— ...поощрять безответственность и безалаберность, — гнусавил профорг, который сегодня был похож на снулый баклажан еще больше, чем обычно.

— По-вашему, ответственность — это сидеть на стуле с протокольным лицом, да? — щеки Гали полыхали, а глаза метали молнии. Будь они настоящими, от председателя профкома осталась бы кучка пепла.

— А что тогда такое алаберность? — спросил я. — Привет, Галя. Здравствуйте, Вячеслав Климович.

— Он собирается превратить новогодний праздник в скучное собрание, — в голосе Гали зазвучали слезы. — А это же праздник! Надо, чтобы люди расслабились, потанцевали, выпили шампанского в конце концов.

— Вот пусть они дома свое шампанское и пьют, — унылым тоном заявил председатель профкома. — А на заводе новый год — это прежде всего подведение итогов.

— А что прикажете делать с творческими коллективами, которые мы пригласили? — тонкие ноздри Гали раздувались. — Вячеслав Климович, в конце концов у нас мероприятие во Дворце Культуры! Куль-ту-ры, понимаете? А не собраний...

— Галя, я уже сказал, что... — Вячеслав Климович вздохнул.

— А совместить никак? — спросил я с видом наивного юноши, только что спустившегося с горного пастбища. — Ну, скажем, первая половина мероприятия — это подведение итогов, а вторая — танцы и творческие коллективы. А?

— Так, молодой человек... — он посмотрел на меня, силясь вспомнить, как меня зовут. Видимо, память в его баклажановых мозгах была короткая. Хотя вряд ли, прекрасно этот хрен меня помнит.

— Иван Алексеевич, — любезно подсказал я.

— Иван... Алексеевич... — он шумно выдохнул. — Я понимаю, новогодние елки для детей. Мы их проводим в нашем Дворце Культуры. Но что еще за елка для взрослых? Что придумали-то?

— Но мероприятие же в директор утвердил! — сказала Галя и помахала тоненькой пачкой листков в своей руке.

— Вот что, Галя, вы, пожалуйста, успокойтесь, — председатель профкома посмотрел на Галю с укоризной. «Чем-то на осьминога еще смахивает, вот что», — подумал я. — Водички попейте. И перестаньте тут устраивать мне сцены. Иначе я поставлю вопрос о том, годитесь ли вы вообще для общественной работы.

— Ах... — Галя от возмущения задохнулась.

— Донесите, пожалуйста до начальников цехов и отделов, что им нужно будет подготовить выступление по итогам. Минут по пятнадцать.

— Но это же... Мы же... — на глаза Гали навернулись слезы.

— Мы все сделаем, Вячеслав Климович! — бодро заверил я, ухватил комсорга за рукав и потащил к выходу из зала.

— Да куда ты меня тащишь, Ваня?! — возмутилась она. — Я же еще не...

— Все отлично, пойдем! — прошептал я и приобнял ее за талию.

— Но что я скажу ребятам? — губы Гали задрожали.

— Ты только не плачь, — я склонился к ее уху и зашептал. — Говорю же, у меня идея. Ты смотрела «Карнавальную ночь»?

— Ну да? — она нахмурилась. — И что?

— Что он сейчас сказал? — я мотнул головой в сторону председателя профкома, который как раз взялся помогать советами рабочим, наряжающим елку.

— Про отчеты на пятнадцать минут от цехов и отделов, — Галя всхлипнула.

— Так вот, я повторяю свой вопрос, — я склонился к ее уху. — Ты смотрела «Карнавальную ночь»?

Брови Гали зашевелились, между ними пролегла морщинка. Потом она посмотрела на меня и прищурилась.

— Ты предлагаешь сказать, что... — уголки губ девушки поползли вверх.

— Пусть готовят отчеты в танцах, стихах и прочей самодеятельности, — сказал я. — До тридцатого еще вагон времени, успеют отрепетировать. Хочешь, прямо сейчас настучим на машинке высочайшее указание подготовить отчеты в виде номеров художественной самодеятельности?

— А нам потом выговор не объявят? — с сомнением проговорила Галя. — За такое самоуправство?

— Да и пусть! — я схватил ее за руку и потащил в сторону ленинской комнаты. — Зато у нас будет нормальный новогодний праздник, а не унылое собрание.


На площадь Октября я приехал примерно за полчаса до назначенного часа икс. Вытолкался из троллейбуса, битком набитого спешащих по домам горожан, выкинул в урну билетик и направился в сторону кафе «Сказка». Треугольная деревянная избушка посреди заснеженного сквера выглядела и правда очень сказочно. В детстве я там был всего пару раз, и это на меня произвело прямо-таки неизгладимое впечатление. Это было единственное кафе-мороженое, которое стояло отдельно от жилого дома и при этом не было обычной «стекляшкой». У него был собственный дизайн и декор. Столы и стулья были деревянные, из полированных половинок толстенных бревен, а сложная геометрия внутреннего пространства произвела на меня-ребенка совершенно неизгладимое впечатление. Я много раз пытался упросить родителей сводить меня сюда еще раз. Но они отнекивались и отмазывались обычным мороженым в стаканчике. Или молочным коктейлем из соседней «стекляшки». Мол, далась тебе эта «Сказка», вот такое же точно мороженое, ешь и помалкивай.

И я тогда еще обещал себе, что когда вырасту, буду обязательно ходить в кафе «Сказка» каждую неделю.

Вот только когда я вырос, это милое сооружение из стекла и дерева попала в зону бандитской разборки, его дотла спалили, а на его месте построили другое кафе. Которое сначала было рестораном «Элегия», потом арт-галереей, а потом его выкупил макдак... В общем, не смог я тогда выполнить обещание. Хато могу сейчас.

Я взялся за деревянную ручку двери и вошел.. Практически, с замиранием сердца. Все-таки, детская мечта моя исполнялась.

Я отвесил мысленного пинка внутреннему голосу, который попытался вякнуть что-то вроде «бедненько, но чистенько». И подошел к стеклянному прилавку стойки. Надо же, мороженого здесь было целых три вида — сливочное, шоколадное и пломбир. Можно было посыпать шоколадной крошкой, орехами или полить клубничным сиропом или сгущенным молоком. За стеклом стояли стройные рядочки корзиночек, лоснились бока эклеров, щетинились посыпкой пузатенькие шу. Милота...

— Кофе, пожалуйста, — сказал я и посмотрел на часы. До семи еще двадцать минут. Эх, гулять так гулять! — И пломбир с орехами. Сто пятьдесят граммов.

Тонкие бока креманки холодили пальцы. В чашечке плескался кофе с молоком. Слова «эспрессо», «капуччино» и «латте» здесь узнают еще через много лет.

Я устроился за столиком возле окна, смотрел вокруг и как дурак улыбался. Плафоны на поленьях, подвешенных к потолку. Резные деревянные панели на стенах. Понятно, что сейчас этот интерьер вовсе не выглядел для меня чем-то особенным. Но волна восторженных детских воспоминаний смыла циничный скепсис начисто. И еще я отчетливо осознал, что вовсе не скучаю по мобильному телефону.

Надо же, отвык, пары недель не прошло...

Я посмотрел на часы. Пять минут восьмого. Неужели не придет?

___________________________

Кстати, а вот и прототип кафе:


Глава третья. Некоторые уроки школы жизни лучше прогуливать

— Девушка, ну подумайте сами! — раздался вдруг от стойки знакомый звонкий голос. — Раз у вас есть камин, значит он должен гореть! А вы в него коробки какие-то сложили...

— Женщина, ну что вы тут устроили? — раздраженно ответила на претензию продавщица. — Камин мы разжигаем по выходным, а сегодня понедельник.

— И что, по-вашему, в понедельник людям радость не нужна? — моя бабушка оперлась на прилавок ладонями и подалась вперед. — А если вы дрова экономите, то хоть коробки эти уберите, не позорьтесь!

— Вы заказывать что-нибудь будете? — устало спросила продавщица.

«Привет, бабуль!» — чуть было не сказал я, но вовремя прикусил язык.

— Добрый вечер, Наталья Ивановна, — я остановился рядом с ней. — Это я вам назначил здесь рандеву.

— Рандеву! Надо же, какие слова вы знаете, молодой человек! — бабушка оглядела меня критическим взглядом с ног до головы. — А ведь я вас помню! Вы в четвертой палате лежали, с сотрясением мозга!

— Какое мороженое вам купить? — спросил я, подмигивая утомленной неожиданной разборкой продавщицы. Та кисло улыбнулась.

— Иван, вот вы скажите! — бабушка уперла руки в бока. — У них камин есть, а они его не разжигают! Раньше зимой здесь всегда горел камин, это очень красиво и уютно. А сейчас?

— Шоколадное с орехами? Я угадал? — спросил я.

— А что вы тему переводите? — бабушка ухватила меня за локоть. — Вам же тоже наверняка хочется, чтобы камин горел!

— Наталья Ивановна, зачем же девушку-то с этим тормошить? — я развел руками. — Ее работа — коктейли смешивать и мороженое орешками посыпать. Про камин — это до начальства нужно доносить. В жалобной книге, например, написать. Есть у вас жалобная книга?

— Ой, вот еще писать! — бабушка всплеснула руками. — Мороженое, говоришь? И кофе... А коньячка у вас нет?

— Спиртное не подаем, — хмуро ответила продавщица.

— Так что? Шоколадное с орехами? — снова спросил я.

— Я не ем сладкое, фигуру берегу! — кокетливо сказала бабушка и провела руками по своей талии. Изящной, надо признать, что уж. Она всегда была хрупкой и очень подвижной дамочкой. — Хотя черт с ней, с фигурой! Давайте шоколадное! С шоколадом. И эклер. И кофе.

Я подвел бабушку к своему столику и помог снять пальто. Зеленое, с зеленым же песцовым воротником. «Мексиканский тушкан», — подумал я и чуть не фыркнул. Бабушка этот воротник откуда-то притащила, соседка что ли старое пальто выбрасывала. А она его причесала, починила и покрасила зеленкой. Она это год назад примерно сделала, и периодически ей приходилось его подкрашивать — зеленка не особенно стойкий краситель, то выцветает, то в мокрый снег расплывается... Ее любимая белая блузка после мокрого снегопада покрылась зелеными разводами, и ее тоже пришлось красить. Пальто это тоже было переделано. Изначально оно было больше похоже на бесформенный мешок, но бабушке хотелось, чтобы оно было кокетливо-приталенным и подчеркивало ее тонкий стан. В общем-то, получалось у нее гораздо лучше, чем у той же Лизоньки.

Это было очень странно.

Ощущение нереальности зашкалило настолько, что хотелось себя ущипнуть. Я сидел в кафе мечты своего детства, а напротив меня сидела моя любимая бабушка. Та самая дамочка чьи закидоны не раз и не два заставляли судачить о ней всех соседей. Она кутала хрупкие плечи в цветастый цыганский платок, ее волосы были уложены в стиле «если бы кинозвезды ходили по красной дорожке в формовке». Шапку она снимать не стала, как и все остальные женщины в кафе, кстати. Так и сидели — кто в норковом «колпаке», кто в пушистой «папахе», как у Нади из «Иронии судьбы». Кто в вязаной с помпоном.

Моя бабушка была самой странной из всех бабушек, которых я видел. Бабушки моих друзей детства носили платочки, пекли пироги и заседали на скамейках, как им, бабушкам, и полагалось. Моя была не такая. Она трижды была замужем, а сейчас находилась в поиске четвертого мужа, но найти его не успела, потому что превратилась в другого человека, а вскоре после этого умерла. Она была взбалмошной, вздорной, любила выпить и не скрывала этого. Громко смеялась, вызывающе одевалась. При этом работала санитаркой в больнице. Она была как Веник. Только женщина. Детство ее пришлось на войну, а потом она закончила школу, вильнула хвостом и укатила из Новокиневска аж на Сахалин. Там она познакомилась с моим дедом, тоже, кстати, из этих мест. Родила двоих сыновей, потом они развелись. Она снова вышла замуж, на этот раз за актера театра. Но через год снова развелась. Потом сходила замуж третий раз, и этого «деда» я даже помню. Он был ее моложе лет на пятнадцать, чуть старше отца. И развелись, когда она неожиданно закрутила роман с музыкантом из ресторана «Новокиневск». После этого мы какое-то время жили все вместе, но потом она откуда-то взяла отдельную квартиру. Черт его знает, откуда. Она все делала как-то очень легко, с налетом небрежности и чертовщинкой.

Будто вокруг был вовсе не Советский Союз, страна строгих правил и догм, а... даже не знаю. Какой-то сказочный мир. «А что, так можно было что ли?» — тянуло меня спросить каждый раз, когда бабушка отчебучивала какой-нибудь очередной финт.

Я очень ее любил, когда был ребенком. Больше, чем родителей, точно. С ней никогда не было скучно.

И вот сейчас я сидел в кафе «Сказка», а она сидела напротив меня и кокетливо рассказывала, как играла в любительском театре на котельном заводе, куда ее каким-то ветром занесло поработать. Образования у нее никакого, кроме школьного не было. Но ей это совершенно не мешало. Она обожала читать и смотреть «трофейные» фильмы. Постоянно зарисовывала какие-то наряды, а потом пыталась из изобразить из подручных средств, до каких дотягивалась. Старые шторы и покрывала, уродливые платья из магазина, отрезы ткани, пылившиеся без дела на антресолях...

Любила она красивое, что уж. И покрасоваться любила. Стареть в сорок она категорически отказывалась, кажется, у нее жизнь только начиналась в любой день и в любом возрасте.

Нда...

Что же с тобой скоро случится, Наталья Ивановна?

Что за катаклизм встряхнет твои вздорные и удивительные мозги и превратит в другого человека?

Я любовался, как она ест мороженое и запивает его кофе маленькими глоточками. Держит отставленным мизинчик. Манерно смеется, запрокидывая голову.

Слушал рассказы о голодном детстве во время войны. Сказала, что помнит все, хотя ей и хотелось бы забыть.

Задал ей вопрос, который с детства меня мучил.

Сахалин? Почему, черт возьми, Сахалин? Как ее вообще туда занесло?

Ответ оказался в ее духе.

— Я прочитала книгу «Остров сокровищ» и поняла, что во что бы то ни стало хочу побывать на острове, — сказала она. — Потом посмотрела на карту Советского Союза и поняла, что ближайший доступный остров — это Сахалин. Тогда я разбила свою копилку, и денег мне хватило аккурат на дорогу.

Удивительная женщина...

Мы расстались отличными друзьями. Надеюсь, что в ее сумасбродной голове не возникло мысли примерить на меня роль ее очередного жениха... Как-то неудобно бы получилось.

И мы договорились встретится завтра. Потому что я наплел ей, что чтобы написать про нее отличный текст, мне нужно как можно дольше с ней пообщаться в самой разной обстановке. На работе, в кафе, на прогулке, в столовой, на лыжной базе... Интересно, если я привезу бабушку на лыжную базу, это нормально воспримут? Так-то она тоже, получается, работает на шинном заводе. Больница-то наша. Значит формально...


В общагу я вернулся в прекрасном настроении. Даже забежал по этому поводу в кулинарию и прикупил полкило «новинки», чтобы было с чем чайку попить за вечерними разговорами. В комнате нас сейчас осталось всего трое, правда Егор и Шурик уверяли, что это ненадолго. У Кирилла Григорьевича случился ренессанс чувств с бывшей женой, так что он вернулся в свою же квартиру. Правда, вещи забрал не все. Хоть и уверял, что на днях заскочит и все заберет.

— Да она просто выдерга, баба его! — объяснил Егор. — Ей на Новый год кавалер нужен, а на горизонте никого подходящего нет, вот она и приползла к Кириллу. Мур-мур-мур, мой кроличек... Тьфу. А потом он опять будет ходить, как в воду опущенный... До старого Нового года вернется, зуб на сало!

Но сейчас в нашей комнате было неожиданно многолюдно. Собралось человек, наверное, десять из местного «футбольного клуба». По причине случившейся тут у Шурика личной жизни.

А я-то надеялся посидеть в тишине и, может даже, поработать перед сном...

— Ты ей чересчур волю-то не давай! — наставлял закоренелый холостяк дядя Миша. Почему-то так повелось, что его гладкая лысина стала у мужиков талисманом перед свиданиями. Если, мол, хочется, чтобы все прошло чики-пуки, то надо потереть перед выходом из общаги его зеркально-сияющий череп. — Бабы — они такие! Ты ей слово — она тебе десять. И если ее сразу к порядку не приучить, то сядет на шею и ножки свесит.

— Дядя Миша, ты же сам женат не был, чего советы-то раздаешь? — вклинился Егор.

— А я потому и не был, что про баб все знаю! — дядя Миша захохотал, громко раскрыв рот.

— Красивая краля-то хоть? — спросил, цыкнув зубом, Волоха. Внешне он был гопник гопником — плечи ссутуленные, походка вразвалочку, на голове — кепончик. И курит много, в его комнату зайти нельзя, табачный запах просто с ног сбивает. Вот и сейчас он тоже сжимал в зубах сигарету без фильтра. Вот ведь нафиг. Теперь тут еще неделю вонять будет...

— Красивая, — смущенно ответил Шурик.

— А познакомились вы как? — спросил парень, имени которого я не запомнил. И, кажется, он вообще не работал на шинном заводе, а место в общежитии по блату получил. Или за взятку.

— Да я зайцем в трамвае проехал, а она контролером в депо работает, вот и поймала меня, — Шурик мечтательно улыбнулся. — Заставила меня до конечной ехать, протокол составила. Я штраф заплатил, а потом решился и позвал ее погулять.

— А она что? — Волоха снова цыкнул зубом.

— Сказала, что подумает, — Шурик внезапно помрачнел. — Надо же ей цветы какие-нибудь купить?

— Да погоди ты с цветами, она может и не придет еще, — по-соседски «успокоил» дядя Миша. — А денежки — тю-тю.

То, что девушка может не прийти на свидание после фразы «я подумаю», Шурику, похоже, в голову как-то не приходило.

— А ты что скажешь? — Шурик повернулся ко мне.

— А я что, по-твоему, эксперт что ли? — я спихнул рассевшегося на моей кровати парня и завалился прямо поверх покрывала. — Ты куда ее вести-то собираешься?

— Не знаю, думал, мы просто погуляем... — Шурик снял очки и принялся их усердно протирать, будто они запотели.

— Ну ты даешь! — я хохотнул. — Погуляем! Не месяц май на улице-то! Девушка, может, будет в колготочках капроновых и сапогах с каблуками, а ты ее в пешее путешествие потащишь. Вы встречаетесь-то где?

— У ЦУМа, под часами, — ответил Шурик.

— Ну так веди ее в ресторан «Центральный», он рядом, — я пожал плечами.

— Ага, в «Центральный»! — воскликнул Егор возмущенно. — Там мест никогда нет! Точнее, есть, но только для тех, кто червонец заплатит. И еще надо, чтобы одет был весь из себя прилично. А ты на Шурика нашего посмотри!

— А что Шурик? Нормальный у нас Шурик! — заявил дядя Миша. — Только рохля! И не вздумай эту кралю в ресторан вести! Вот еще, обрыбится! Сначала этсамое, потом ресторан. А то зазря только деньги потратишь!

— Да что ты заладил, дядя Миша, с деньгами со своими? — Егор даже с места своего насиженного поднялся. — Он так не женится никогда, если над каждой копейкой трястись будет. А так хоть в ресторан сходит. Значит, слушай. Подходишь к дверям «Центрального», за ними видишь протокольную рожу в галстуке. А на дверях табличка «мест нет». Показываешь ему через стекло червонец, тогда он двери-то и откроет. Ты ему этот червонец незаметно в карман суешь и — вуаля! — ты в ресторане.

— За червонец столик не дадут только, — подал голос молчавший до этого момента дядя Сережа. — За столик надо четвертной заплатить. Червонец — это в бар только.

— Так оно даже и лучше, если в бар! — Егор хлопнул Шурика по плечу. — Чинно посидите за стойкой, как в кино. И не надо позориться с вилками-ножами этими...

— А в ресторан обязательно? — жалобно проговорил Шурик.

— В кино еще можно, — сказал я. — Только там не поговоришь особо.

— А разговаривать о чем? — вид у Шурика становился все хуже и хуже.

— Слушайте, так это... Раз он на свидание идет, так может мы ему пустую комнату организуем, а? — Егор заговорщически всем подмигнул. — Дядя Миша, ты же сейчас один, может уступишь по-товарищески Шурику, а? Для устройства личной жизни?

— Так сами бы и уступили, раз заботитесь, — прищурился дядя Миша.

— Так у тебя уютнее будет, а у нас — какая романтика? Четыре койки и стол, тоже мне обстановка! — хмыкнул Егор.

— Вот пусть любую и выбирает, куда кралю свою заваливать, — дядя Миша захохотал.

Шурик покраснел и вскочил. Быстрым шагом двинулся в сторону выхода. Потом резко повернулся и подошел ко мне. Схватил за рукав и потащил за собой. Я чуть не навернулся с кровати от его резкого движения.

— Шурик, ты чего? — недоуменно спросил я, когда он выволок меня за дверь.

— Да ничего, — буркнул он. — Зачем я вообще сказал Егору про это свидание? Теперь мне под землю провалиться хочется от их советов.

— Ну пойдем тогда в комнату отдыха, телек посмотрим, — предложил я. — Пусть дальше без тебя тебе советы дают.

— Слушай, ты это... — Шурик покраснел еще сильнее, даже кончики ушей стали ярко-алыми. — Я у тебя видел эти штуки... В такой серебристой обертке...

— Какие еще штуки? — сначала не понял я. А потом как понял! — А, презервативы что ли?

— Ты где такие достал? — не глядя на меня спросил он.

— Где взял, там уже нет, — я вздохнул. Презервативы — это была прямо боль... Разумеется, чуть ли не первым делом я заскочил в аптеку и прикупил пару штук, изготовленных на баковском республиканском заводе резиновых изделий. Раскрутил щедро присыпанную тальком штуку... Нда, плодитесь и размножайтесь, как бы говорит этим предметом наша родная советская власть. Даже не представляю, как это использовать можно. Под краном перед надеванием что ли помыть?

Потом поговорил с Аней, чтобы та спросила у Аллы, есть ли что? На мое счастье у нее завалялся десяток цветных презервативов аж из Франции. Ну я честно их все и выкупил. Чуть ли не четверть получки истратил. Благо, первую из наших с Феликсом Борисовичем статью утвердили на публикацию, так что где-то завтра-послезавтра должны подкинуть еще деньжат. И теперь из этого запаса осталось только три.

— А можешь спросить, пожалуйста? — взмолился Шурик и бросил на меня короткий взгляд. Потом снова отвел глаза.

— Какие у тебя, однако, далеко идущие планы, — усмехнулся я. — У ЦУМа, под часами, погулять, первое свидание... Да ладно, ладно, не красней! Пойдем в комнату отдыха. Позвоню, спрошу.

Из комнаты раздался взрыв хохота. Шурик, только-только переставший быть пунцовым, снова залился краской. Я бодрым шагом направился к лестнице.

В комнате отдыха, к сожалению было совсем даже не пусто. Четыре дамочки сидели на диванах, две вязали, одна вышивала. А на экране показывали концерт в честь шестидесятилетия ленинского плана ГОЭЛРО. Даже не знаю, что это, наверняка что-то связанное с электричеством.

— Доброго вечера, дамы! — я широко улыбнулся. Самая старшая посмотрела на меня с неодобрением. Ну или может у нее просто лицо такое. — Нет-нет, на телевизор я не претендую. Я только позвонить!

Телефон Ани я уже помнил на память. Как и телефон Веника, собственно. И Феликса. Да уж, подалуй, стоило отказаться от мобильника, чтобы вспомнить, какой на самом деле обширный у нас объем памяти, если не забивать его все время всяким мусором.

— Анечка, привет! — бодро поздоровался я. — Не отвлекаю?

— Ваня, ты можешь приехать прямо сейчас? — вдруг сказала она. И голос у нее был... непонятный.

Глава четвертая. Вспомнить все

Промерзший автобус, дребезжа всеми своими запчастями, несся по пустому Закорскому тракту. Кроме меня пассажиров было всего трое — клюющий носом дедок с зажатым между коленями станковым рюкзаком и две женщины в одинаковых черных шубах и меховых шапках. Я устроился рядом с серо-синим ящиком кассы. На каждом ухабе эта коробка с ручкой для выкручивания билетиков подскакивала, монетки внутри немелодично брякали. А я заключал сам с собой пари, упадет мой пятачок, повисший на краю ленты, внутрь к остальным монетам, когда тряхнет следующий раз, или нет. Пока держался.

Масляно-желтый свет редких фонарей выхватывал из окружающей ночи то стенд с улыбчивым олимпийским мишкой, который поставили еще летом, и так до сих пор и не убрали. То кусок бетонного забора с темным нагромождением контейнеров за ним, то памятную стелу в честь какой-то годовщины Великого Октября. Автобус чуть сбавлял скорость рядом с пустыми остановками, но когда никто из имеющихся в наличии пассажиров не делал движения к выходу, снова жал газовал и мчался дальше.

Я выскочил на своей остановке. Водитель, зараза такая, тронулся, не успев даже остановиться. Меня обдало ледяной крошкой и облаком выхлопных газов. Я прошипел про водилу матерное и потащился по тропинке к тепло мерцающей окнами громадине дома.

Немного странно было. Я ехал в том же лифте, что и в прошлый раз. Только теперь к моим собственным воспоминаниям об этом добавились еще смутные образы, доставшиеся мне под гипнозом от предшественника. В какой-то момент даже как будто поджилки затряслись. Только не у меня, а у Ивана. Я тряхнул головой, прогоняя неприятное ощущение свободного падения и ледяного ветра в лицо.

В этот момент двери лифта разъехались и выпустили меня на сумеречную площадку. Напротив на стене — знакомая уже цифра 8. Двадцать ступенек. Пимпочка звонка.

Торопливые легкие шаги с той стороны, замок щелкнул, дверь открылась.

На пороге стояла Аня. Немного растрепанная, в коротеньком халатике, рыжеватые волосы схвачены красной ленточкой.

— Ваня, — она порывисто шагнула ко мне быстро обняла, отпрянула и затащила внутрь. — Спасибо, что приехал.

— Да нет проблем, Анюта, — я огляделся. — Что тут у вас произошло?

В квартире царил разгром. Верхняя одежда с сорвана с вешалки и валяется кучей на полу. Дверца шкафа оторвана и болтается на одной петле. Зеркало треснуло, будто в него стукнули чем-то, но не добили. Непонятно что ему мешает рассыпаться на тысячу осколков.

Через приоткрытую дверь спальни было видно, что там та же история — вещи в беспорядке валяются на полу, и выбрасывали их явно невежливо. Ящики комода вывернуты с корнем, дверцы всех шкафов и шкафчиков тоже безжалостно отоломаны. Дверь во вторую комнату была закрыта.

Аня за руку потащила меня на кухню.

Прямо на полу, привалившись к стене, сидела Алла. Та самая неприятная женщина, похожая на тумбочку. Она уткнулась лицом в колени, короткие волосы растрепаны. Разгром — тоже в наличии. Причем здесь все еще хуже — на полу валяются осколки тарелок и пустые жестяные банки с надписями «сахар», «мука», «рис». А содержимое этих банок возвышается грудой в раковине.

— Что тут произошло? — спросил я. Алла не пошевелилась, так и осталась сидеть, сжавшись в комок, на полу и слегка покачиваться.

— Я пришла час назад, а тут — вот это... — прошептала Аня.

— А Мишка? — я прикусил язык, не закончив вопрос.

— Я хотела позвонить, но не стала, — Аня вздохнула. — Он же не знает.

— Что-то искали? Деньги-драгоценности? — спросил я. Блин, какого черта? Я думал, вся эта фигня с рэкетом начнется еще нескоро, лет через десять, по крайней мере... — Милицию вызвали?

— Какая еще милиция, ты что, идиот? — раздался глухой голос снизу. Голову Алла так и не подняла, говорила себе в коленки. — Я в тюрьму не хочу!

— Так это же вас ограбили, — я пожал плечами.

— Чего ты вообще опять его притащила? — зло прошипела Алла. — Хахаля этого своего...

— Потому что кто-то другой может разболтать, чем ты тут занимаешься, — спокойно проговорила Аня.

— Так-то и я могу разболтать, — я скривился. — Напомнить вам, дамочка, как вы моей подруге подсунули всякое тряпье, забрав у нее всю зарплату?

— Еще учить он меня будет, молокосос! — Алла, наконец, подняла лицо. Красные глаза и опухший нос не сделали его привлекательнее.

— Можно подумать, вы не знали, что если обманывать людей, то в конце концов могут произойти всякие неприятности, — я сжал зубы. Ненавижу такие ситуации! Если бы не Аня, уже давно крутил бы 02... Хотя что Аня? Можно подумать, я точно знаю, что она — ангелочек с крылышками, только сестра у нее — барыга и мошенница. По большому счету, я все еще не знаю про нее ничего, кроме того, что мой предшественник в этом теле на нее подрачивал.

— Да много ты понимаешь в жизни вообще! — Алла вскочила на ноги и ринулась ко мне. Толкнула меня в грудь обеими ладонями. — Может быть, ты своим родителям дом в деревне ремонтировал? Или кооперативную квартиру сестре устроил? Осуждать он меня будет, щенок! Да на моей шее добрый десяток человек сидит, припеваючи!

— И это несомненно дает вам право грабить других людей, ага, — я осторожно поймал ее за запястья, чтобы она не затеяла лупить меня кулаками. Еще, блин, не хватало!

— Ваня! — прикрикнула Аня. — Я тебя не затем позвала, чтобы ты скандалил!

— Догадываюсь, — хмыкнул я. — Поссориться вы и без меня могли на отличненько.

— Он был здесь, — Аня сказала это одними губами. Но так, что я смог прочитать. А вот Алла стояла спиной. — Мне стало страшно, вдруг они вернутся. И бросать ее одну нельзя. Кого я еще могла позвать? Мишка не знает, а ты знаешь, но пока не разболтал. Надеюсь, и сейчас будешь помалкивать. Ты ведь будешь, да?

— Ты боишься, что они вернутся? — спросил я.

Продравшись через недомолвки, экивоки и периодически вспыхивающие пикировки между мной и Аллой, я сумел, наконец примерно понять, что произошло. Какой-то мужик заявился под видом покупателя, а когда Алла открыла дверь, в квартиру вломились двое. С шутками-прибаутками разнесли квартиру, выискивая тайники и захоронки. И саму Аллу немного побили, чтобы хотя бы намеками «тепло-холодно» подсказывала, где у нее спрятано все самое вкусное. Сначала Алла думала, что это просто ограбление, потому что всех троих впервые в жизни видела. Но потом, когда квартиру, наконец, выпотрошили, Аллу притащили на кухню и сели поговорить. И рассказали, что Алла-де слишком нечистоплотно работает. Берет товар на реализацию, а по ходу дела прихватывает всякие ценные вещи. И все бы ничего, но в последний раз она стырила уникальный антикварный перстень. Дорогой, конечно, но вещь памятная, надо бы вернуть. Алла клялась, что сроду ничего чужого не брала, тем более — этот перстень. И ничего такого у нее нет. Тогда троица сообщила, что не верит ни единому ее слову. Но готовы взять деньгами. А поскольку вещь была бесценная, то и платить она будет всю оставшуюся жизнь. По тысяче рублей каждый месяц. А прежде чем бежать в милицию, пусть подумает, на сколько лет ее саму упекут в тюрячку, как только любые опрошенные свидетели откроют рот.

Судя по многозначительным взглядам Ани, это было не все. Но сообщать мне подробности про загадочного «него» при Алле она явно не хотела.

Потом пришлось потратить некоторое время, чтобы навести хотя бы минимальный порядок. И в конце концов, Алла оставила нас, скрывшись за дверью в своей комнате.

— Рассказывай, — сказал я, усевшись на скрипучую раскладушку. — А то интрига начала затягиваться.

— Это был Прохор, — сказала девушка тихо.

— Это точно? — я посмотрел с недоверием. Понятия не имел, о чем она, но разговор надо было поддержать, чтобы вытянуть побольше информации. — Ты же говоришь, что не застала напавших.

— Это точно был он, я уверена, — Анна переплела пальцы. — Что вообще на тебя нашло? Зачем ты на нее так налетел? Ей и так плохо...

— Давай не будем сейчас спорить, ладно? — предложил я примирительно. — Прохор же в Москве, разве нет? Что у него за дела в Новокиневске?

— Ты заболел что ли? — Аня нахмурились.

Я смотрел на меняющиеся на ее подвижном лице эмоции. Недоверие, раздражение, гнев. Вот же, засада. И не скажешь ничего прямо. Придется врать изобретательно.

— Можно сказать и так, — хмыкнул я и скривил губы в горькой усмешке.

— Что ты имеешь в виду? — еще больше нахмурилась Аня.

— Понимаешь, тут такое дело... — я смущенно потупился. — Доктор сказал, что, видимо, от удара кое-какие вещи из моей памяти исчезли начисто. И память у меня сейчас похожа на рваное лоскутное одеяло. Тут помню, тут не помню, тут я рыбу заворачивал...

— И что в Москве было, не помнишь? — глаза Ани широко открылись.

— Частично и как-то... неконкретно так, — я неопределенно покрутил рукой. — Доктор сказал, что пробелы в памяти будут заполняться, и возможно, не всегда настоящими воспоминаниями. Так что будет лучше, если ты сейчас с самого начала мне все расскажешь, чтобы я ничего случайно не додумал.

— Но ты помнишь, что все это из-за тебя произошло? — спросила Аня осторожно.

— Догадываюсь, — я грустно усмехнулся. — Но лучше говори, а не спрашивай, ладно?

— А доктор — это что, психиатр? — она подозрительно прищурилась.

— Знакомый, ага, — кивнул я. — Я когда в морге проснулся, вообще был как чурбан. Сейчас полегче. Только ты не говори никому, ладно?

— Я никогда никому ничего лишнего не сказала, — неожиданно обиделась Аня. — Даже Алле сегодня...

— Ань, давай к делу, — я подался вперед. — Так что с Прохором? Почему ты думаешь, что это точно он?

— Да потому что... — Аня шумно выдохнула. — Я даже не знаю, с чего начать! Еще когда ты только закусился вывести его на чистую воду, помнишь, в прошлом году? Когда ты диплом писал, а он... — Аня многозначительно замолчала.

— Аня, перестань меня проверять, пожалуйста, — я посмотрел на нее исподлобья. — Ты же вроде знаешь, что я с балкона упал, думала это как-то без последствий что ли пройдет?!

— Ой... — она как-то резко побледнела. — Прости... Я так обрадовалась, что ты живой, что даже как-то не подумала... А как вообще так получилось? Ты же не... Ты же...

— Понятия не имею, Ань, — хмыкнул я. — Чудо какое-то, не иначе. Очнулся в морге, живой-здоровый. И ни черта почти не помню, но доктор сказал, что в моей ситуации это норма. Было бы странно, если бы вообще без последствий все прошло.

— А как это... Ну... — Аня замялась.

— Ань, давай не будем, ладно? — я отвернулся. — Не знаю, как, честно. Просто повезло. Поэтому я и хочу знать подробности, чтобы больше вот так не подставиться. Просто расскажи мне все по порядку, не надо без вот этих вот взглядов сложных, ладно?

— Ну, в общем, я пыталась тебя отговорить крутить шашни с его женой, но ты сказал, что все будет нормально. А, стоп, сначала был еще тот случай с твоей публикацией в комсомолке...

Рассказывать она не умела совершенно. Перескакивала с пятого на десятое, отвлекалась на какие-то дурацкие подробности и каких-то наших однокурсников и их отношения.

Но кое-какую картину из ее сбивчивого рассказа я уяснить все-таки смог.

Этот Прохор был какой-то шишкой среднего пошиба в минторге. Как и почему мы схлестнулись, я не совсем понял, но важно было то, что мужик был нечист на руку, что-то я про него такое узнал, но конкретного компромата у меня не было. Но я был настырный и идейный, и весь такой за справедливость. Попер как танк вперед, получил щелчка по носу, меня попросили поумерить прыть и сидеть на попе ровно. Ну и вот тогда я как раз закусился. Правдоискатель такой. Решил найти, что этот Прохор скрывает, и накатать разгромную статью. И заяву в прокуратуру заодно. Мол, непонядок, что у нас жулики в министерствах сидят, мы же Советский Союз.

Но у него все было везде схвачено, не подкопаешься. Я приуныл, а потом на каком-то мероприятии познакомился с его супругой. Случайно там закрутилось или нет, Аня сама не поняла, но я стал частым гостем в том доме на Котельнической набережной. Обычно в то время, когда самого хозяина дома не было. Чем я там занимался, я особенно не рассказывал, но зато именно Татьяна обеспечила нас проходками в Космос и внештатной работой за неплохую денежку.

Ну и в один прекрасный момент это открылось.

Прохор предложил замять дело без скандала, потому что никому не нравится выглядеть рогоносцем. А я...

Ну типа согласился.

Но в тот момент я уже что-то раскопал. И ниточки каких-то грязных историй, связанных с Прохором вели как раз в Новокиневск.

Снова был серьезный разговор, снова я уперся. И даже на меня вроде как повесили чуть ли не уголовное дело. Но вмешалась Татьяна, и так у меня появился новый паспорт. И распределение в Новокиневск, причем не куда-нибудь, а на шинный завод, который как раз как-то и связан с Прохором.

— То есть, получается, что меня попытались убить сразу же, как только я с поезда сошел? — спросил я.

— Не совсем, мы же с утра приехали, — сказала Аня. — Неужели не помнишь вообще ничего?

— Рассказывай ты, у меня какие-то отрывки только, — сказал я. — Особенно в этот самый день. Вообще, кажется, ничего кроме перрона не помню. Ну и подъезд еще.

— Мы поехали к твоему другу сначала, к Гарику, — Аня вздохнула. — Вы дружили еще с детства, ваши отцы в Новокиневск вместе переехали. Ты думал, что у него остановишься сначала. Но там у него жена и ребенку семь месяцев. Вы еще о чем-то долго говорили на кухне, ты сказал, что потом расскажешь. Потом мы поехали к Алле. И когда тебя позвали к телефону, ты вроде как обрадовался, потому что думал, что те двое от Гарика и пришли. Но потом вы вышли на балкон покурить, и...

— Так, примерно понял и даже кое-что вспомнил, — сказал я. — Так почему ты уверена, что квартиру Аллы разгромил именно Прохор?

— Ну может не он сам, но точно от него, — уверенно заявила она.

Прохор... Прохор... Совсем недавно кто-то мне говорил о Прохоре. Игорь! Хотел, чтобы я от него отцепился. Так что же это получается...

— Да блин, ну сам подумай! — Аня закатила глаза с видом «вот ты тупой!» — Ну а кто еще-то? Кому надо? Он в Москве со мной тоже ведь разговаривал. Тихо так, вкрадчиво, не кричал, не угрожал. Просто намекал на то, что если я тебя не остановлю, то неприятности будут у меня. Ну вот... А потом, получается, он узнал, что ты жив и работаешь. А потом... Да и перстень этот еще! Не может быть таких совпадений.

— А что перстень? — спросил я, и у меня почему-то похолодело в животе.

— Ты правда ничего не помнишь или издеваешься надо мной? — Аня уставилась на меня немигающим взглядом.

Глава пятая. От Ани до Анны

Я ушел от Ани совсем рано, как только увидел в окно, как по пустой дороге пролязгал всеми своими запчастями первый автобус. Не смог уснуть. И дело было даже не в неудобной и скрипучей раскладушке, на которой боишься пошевелиться. А во всем сразу. Какой-то Гарик. Какой-то Прохор. Какое-то кольцо.

И эта квартира еще, в которой у меня то в животе холодеет ни с того ни с сего, то колени подгибаются. В принципе, понятно, почему, так-то... Но не до сна. Так что когда Алла на нас прикрикнула из соседней комнаты, чтобы мы перестали шушукаться и мешать ей спать, я сначала просто смотрел в темный потолок, а потом встал и устроился на стуле у окна. Окна выходили на Закорский тракт, но дом стоял к нему не вплотную, а несколько в отдалении. Между домом и дорогой — обширный пустырь. По весне на нем образуется огромная глубокая лужа. Мы с пацанами как-то построили плот, чтобы быть как настоящие мореходы. Вот только он оказался непрочным, так что я явился домой по пояс мокрый...

Кольцо, да.

Кольцо появилось у меня одновременно с нашей с Аней работой в гостинице «Космос». Черненое серебро и изумруд с туманными пятнами внутри. Недорогое. Но очень заметное, потому что явно не советская фабричная штамповка, а чуть ли не семейная реликвия. Я таскал его на мизинце, практически не снимая. Но в подробности, как я его получил, Аню не посвящал. Судя по всему, мне его не то Татьяна дала. Не то она рассказала что-то важное про эту вещицу, а я ее незаметно стянул. Надеюсь, все-таки, не второе. Неприятно про себя узнавать, что ты мелкий воришка. Но, судя по тому, что таскал я его, практически не снимая, получил я его законным путем.

А вот когда это кольцо на моей руке заметил Прохор, то случился единственный эпизод, когда вальяжный чиновник вышел из себя и чуть ли не при всех готов был броситься в драку. После этого я кольцо снял и куда-то спрятал. И на все требования Прохора вернуть вещь, с ясными глазами утверждал, что не понимаю, о чем это он.

Почему-то мне было важно привезти это кольцо в Новокиневск. И в поезде оно у меня еще было. Но вот потом среди своих вещей я его не нашел.

На продуваемой всеми ветрами остановке кроме меня был только еще один дядька. То ли тоже возвращался домой после, загостившись за полночь. То ли врач, у которого смена начиналась раньше, чем у всех.


Селектор бубнил на половинной громкости, а я, чтобы не тратить зря время, листал подшивку «Новокиневского шинника» за прошлый год. Работать в советской газете оказалось совершенно нетрудно. Примерно как с механики пересесть на автомат. Вот, например, этот самый селектор. По своему давнему рефлексу я делал стойку и навострял уши в тот момент, когда там явно что-то шло не так. Раз обороты повышаются, значит есть вероятность скандальчка, достойного крупных букв в заголовке. «На цех вулканизации надвигается буря увольнений» или, скажем «Плановому отделу дали втык за мечтательность». Я даже разок написал подобную заметку, но Антонина Исааковна посмотрела на меня своим медленным задумчивым взглядом и мягко сказала:

— Не подойдет.

Потом я попытался отстоять свою точку зрения, но мне популярно объяснили две вещи. Во-первых, эту заметку снимут с публикации еще на этапе верстки. А во-вторых, задача советской прессы — это не кидаться какашками, а вдохновлять на свершения. А если мне непременно хочется покритиковать начальство или рассказывать о чем-то не очень лицеприятном, то мне пора на курсы тонкой иронии и навыка писать между строк. В общем, я признал себя ослом и снова закопался в подшивки старых газет.

Невзирая на предостережение профессора Преображенского.

На самом деле, если отвлечься от тяжеловесной поступи передовиц, то газеты были не такие уж и плохие. Ну, «Новокиневский шинник», конечно. Наверное, возьмись я вдумчиво изучать газету «Труд» или, скажем, «Правду», я бы приуныл гораздо больше. А наша многотиражка в целом очень грамотно и изящно создавала образ живого и дышащего коллектива, в котором постоянно что-то происходит. То спартакиада, то концерт, то награждение рационализаторов, то конкурс самодеятельности, то еще какие-нибудь общественные события. Первые лица — сплошь герои и подвижники, рабочие — энтузиасты и широко улыбаются. А редкие пороки в виде пьянства и прогулов, осуждаются и язвительно высмеиваются.

Планы выполняются и перевыполняются. Обязательства — берутся. Рекорды — ставятся и побиваются. Изящная и добрая показуха. Но почему-то негатива не вызывающая. Как школьная стенгазета. Вообще не мог отделаться от ощущения, что стиль газеты какой-то детский. Слегка восторженный, самую чуточку. Похож на отличника-семиклассника в первом взрослом костюме и с тщательно зачесанным пробором.

И когда я, кажется, ухватил наконец-то этот, говоря современным языком, вайб, в редакцию ворвался жизнерадостный Эдик. Гораздо более радостный, чем положено ранним утром после толкучки в троллейбусе. И вид он имел тоже весьма торжественный. Вместо всегдашних разноцветных рубашек и жилеток — кофейного цвета костюм и белая рубашка. И даже галстук. Он остановился у зеркала и достал из кармана расческу.

— А ты чего такой нарядный? — спросил я, захлопнув подшивку. От желтоватых страниц во все стороны полетели пылинки.

— Я же вчера говорил! — Эдик скорчил обиженное лицо. — Иду в ресторан вечером. Буду предложение делать!

А, точно. Был разговор. Он уже два года ухаживает за какой-то особенной девушкой, и последние пару месяцев все никак не мог выбрать момент, чтобы предложить ей руку и сердце. Коллеги к этой романтической истории относятся иронично, потому как Эдичка наш тот еще ходок. Но он всех все время осаживает, чтобы не смели шутить шуточки над его настоящей любовью.

— Отличный костюм, — дипломатично сказал я. — В какой ресторан идете?

— В «Калину красную», на Союза Республик! — он гордо подбоченился.

— Ого, ничего себе! — присвистнул я. — Как тебе удалось туда пробиться?

— Связи, друг мой Иван, связи! — многозначительно улыбнулся Эдик, продолжая любоваться на свое отражение в зеркале.

Дверь снова распахнулась, и в редакцию впорхнула Даша. Тоже явно в приподнятом настроении. Скинула пальто и тоже направилась к зеркалу, по-свойски отпихнув от него бедром Эдика. Сняла шапку и принялась приводить в порядок примявшуюся прическу.

— Ты тоже сегодня в ресторан идешь? — спросил я, хмыкнув. Ее изящную фигурку обтягивало очередное трикотажное платье, в этот раз ярко-вишневого цвета.

— Это приглашение? — она кокетливо подмигнула мне в зеркале.

— Увы! — я развел руками. — Это связи Эдички позволяют водить девушек в «Калину красную»! Я могу только в кулинарию на пироженки.

«Калина красная» была чуть ли не единственным заведением в Новокиневске, пережившим без изменений и распад страны, и лихие девяностые, и все то, что было вслед за ними. Времена менялись, а ресторан, окруженный уютным сквером, никак не менялся. И даже форма официантов не изменилась — они как при СССР ходили в красных ливреях и шапочках, так и дальше остались в них же. По идее, кабак с таким названием должен был быть очень «шукшинским». В сельском стиле что-нибудь, с деревянными скамейками и полосатыми ковриками. Но весь Шукшин на названии заканчивался. Внутри было сплошное дорого-бохато, хрусталь, позолота и белоснежные скатерти. И за столами восседают толстые и красивые деятели партии и культуры. И едят вовсе не котлеты с картошкой, а всякие там фрикасе, бланманже и прочее дефлопе.

Простому смертному попасть в эту «хрустальную шкатулку» практически невозможно. Даже волшебный способ показать швейцару купюру сквозь стеклянную дверь не сработает.

— На свадьбу-то пригласишь? — игриво спросила Даша, потрепав Эдика по только что тщательно расчесанной голове.

— Тссс, не торопи события, вдруг она еще откажется, — я приобнял Дашу за талию и заговорщически подмигнул.

— Эдик, не смотри так, мы на самом деле за тебя болеем! — сказала Даша и ткнула меня локтем в бок. — Ваня, скажи ему!

— Мы вообще за тебя-за тебя! — заверил я.

Тут дверь снова снова открылась и впустила в редакцию запыхавшегося Семена. Без верхней одежды, видимо он уже давно слоняется по заводу, и вещи оставил с полагающемся ему по настоящему рабочему месту шкафчике.

— Ваня, а почему ты до сих пор здесь? — спросил он, сфокусировав взгляд на мне. — Тебя Галя ждет на первом этаже и уже волнуется. Вы же собирались что-то там вместе делать!

— Ох, вот я балбес! — я хлопнул себя по лбу ладошкой. — И правда забыл же! Ладно, не скучайте тут!


Галя волновалась. И было понятно, почему. Мы затеяли практически шпионскую игру против нашего председателя профкома, и надо было сделать так, чтобы ни один из начальников цехов не пришел с ним обсудить странное распоряжение оформить годовой отчет в виде номера художественной самодеятельности. На нашей стороне играло то, что с баклажаном мало кто по доброй воле общался. Против — возможная случайная встреча в столовой или еще где и косность мышления некоторых «шишек». Вот с одного такого мы решили сразу и начать, чтобы остальное проскочило полегче.

Начальник цеха вулканизации представлял собой нечто совершенно монументальное. При взгляде на него начинаешь думать, что если остальные люди произошли от обезьяны, то в его предках явно были бегемоты. Он был не толстым, нет. Просто такие весь тяжелый, приземистый, надбровные дуги как у неандертальца, лоб как у него же. Полосатый костюм выглядит скорее как чехол для мебели, чем одежда для человеческого существа.

Его маленькие глазки пробежали взглядом по распоряжению, которое я вчера честно сочинил в самом что ни на есть официозном ключе. Потом брови его угрожающе зашевелились, и буравящий взгляд уперся сначала в Галю, которая тут же съежилась, а потом в меня.

— Что значит «номер самодеятельности»? — спросил он с нажимом. — Мы что ли будем серьезные вещи плясками показывать? Ничего не знаю, мой зам уже готовит доклад, выйду, прочитаю, и хоть трава не расти... Придумают тоже.

— Лев Игоревич, это же новогодний праздник! — возмутилась Галя. — Какой еще доклад?

— Девочка, ты мне указывать что ли будешь? — голос у него был завывающий, как будто с трубой разговариваешь. Я торопливо осмотрел его кабинет. Он был похож на остальные кабинеты начальников цехов, разве что почти вся стена шкафа была увешана всякими флажками, вымпелами и на полках стояли многочисленные кубки и награды. Победителю соцсоревнования. За рационализацию производства. Призерам спартакиады... — Все, не отвлекайте меня своими глупостями...

— Лев Игоревич... — Галя набрала в грудь воздуха, но я подергал ее за рукав и негромко сказал:

— Галя, видишь, человек занят? Значит вымпел и премию получит Дмитрий Сергеич.

Галя удивленно сверкнула глазами, но я сжал ее локоть, и она ничего не сказала. Так и осталась с молча открытым ртом.

— Вымпел и премия? — заинтересовался главный над всей вулканизацией.

— Ой, я надеялся, что вы не услышите, — я сделал притворно-виноватое лицо.

— Здесь ничего не написано про вымпел, — маленькие глазки под низкими бровями сузились в щелочки.

— Вообще-то это секрет, — почти шепотом проговорил я. — Там же написано — концерт-сюрприз. Директор сказал, что это будет проверка ваших творческих способностей и служебного рвения. И особо отличившихся он наградит. Между прочим, начальник подготовительного цеха уже собрал творческую группу и готовит что-то грандиозное.

— Что ж вы мне сразу-то так не сказали! — он хлопнул по столу своими бегемотьими ладонями и снова схватил многострадальный листочек с распоряжением. — Самодеятельность, значит... А сколько человек должно быть задействовано?


Галя набросилась на меня, как только мы вышли из кабинета.

— Ты с ума сошел? Какая еще премия?

— Да ладно, зато теперь он из кожи вон вывернется, чтобы начальника подготовительного цеха уделать, — усмехнулся я.

— А потом что делать? Когда он премию начнет требовать? — Галя сделала круглые глаза.

— Ну не у нас же он будет ее требовать, — я пожал плечами. — Спросит у одного, его отфутболят. Второй ничего не знает, а директор... Ну мало ли, вдруг ему так понравится наша затея, что он и правда решит премию выписать.

Я думал, что пробежаться по начальникам цехов и отделов займет у нас час-полтора, на деле же мы бегали, как ужаленные, по территории завода практически до обеда. Одного не было на месте, пришлось ждать. Другой насел на нас с уточняющими вопросами, и для него чуть ли не сценарий выступления пришлось выдумывать. У третьего было совещание, пришлось топтаться на пороге и караулить, чтобы он не сбежал никуда. Любил он, понимаете ли, обходить с дозором владенья свои, прикладывать руку практически к каждой шине. Но вроде все получилось.

Интересно будет посмотреть как вытянется лицо председателя профкома, когда он увидит на сцене отплясывающих в присядку свой годовой отчет. Вместо того, чтобы чинно стоять за трибункой и гундосить в микрофон скучные цифры.


Из проходной я вышел, когда основная толпа уже покинула завод. Решил слегка задержаться, чтобы статью подправить. Ну и пихаться не хотелось. С одной стороны, в кулинарии почти все разберут, с другой — зато не придется стоять в километровой очереди. Зато у меня осталось время на подумать в одиночестве. Понятно было, что подходить с мерками свободы слова и «четвертая власть» к советской газете нельзя. Но можно же применить хоть что-то из моего опыта. Что-нибудь, что не противоречит строгим рамкам и нормам. Что-нибудь...

Почему-то вспомнилась газета «Спид-инфо». И ее стремительный взлет. Только ли в теме секса там было дело? Или все-таки кое-что еще?

Понятно, что раскрывать тему секса на страницах «Новокиневского шинника» мне никто не даст. Но что мне там говорила наша редакторша? Писать между строк?

Я еще раз открыл подшивку и полистал страницы, ни во что не вчитываясь внимательно. Женщины. Здесь не было ничего про женщин, хотя на заводе их работает очень много. И не только в бухгалтерии и в отделе кадров. В цехах за конвейерами тоже нередко стояли представительницы прекрасного пола. А газета их разве что с восьмым марта поздравляла раз в году. Может быть, взлет «Спид-инфо» случился не только из-за секса? Может быть, все-таки, дело в отношениях?

Я крутил эту мысль в голове, пытаясь придумать, с какого бы бока к ней подступиться. В контексте того, что работал я все-таки в советской газете. Да еще и заводской. Так вот просто не начнешь же писать про драму отношений со свекровью и десять советов как заполучить мужчину своей мечты. Надо как-то тоньше...

В кулинарии было пусто. На подносе сиротливо лежало три пирожка и пять подсохших рыбных котлеток, по форме похожих на жареных крыс. Ладно, пофиг. Жрать-то хочется, пусть будут рыбные крыски. На вкус они куда приятнее, чем на вид на самом деле.

Остановился у кондитерского прилавка и завис над последним куском сметанника, выглядывающим из-под промасленной бумаги. Я уже давал себе слово поменьше есть сладкого. А то моя идеальная юная фигура такими темпами может обзавестись ненужными архитектурными излишествами в виде круглого пузика и дополнительного подбородка. Типаж-то у меня семьи Мельниковых, а как они выглядят при неумеренном питании я отлично помню...

Хотя... Можно, конечно, и стрескать сметанник, если потом потратить немного калорий. Тем более, что моя прекрасная комендантша намекала почаще заходить на чай...


Анна блаженно раскинулась на диване, нежно поглаживая мое плечо. Все-таки она огонь, вот что. Когда мне удалось наконец сломать стену заученной советской стыдливости, ее настоящий темперамент наконец-то заиграл всеми оттенками страсти. Плюс эти умопомрачительные формы...

Вот только презервативы у меня закончились теперь. Вчера вечером я именно этим вопросом был озадачен, когда звонил Ане. Нда, забавно получилось. День начался с Ани, а закончился Анной.

— Вань, — проворковала женщина поднимая на меня все еще затуманенные негой глаза. — А когда приедет твой отец?

— Тебе так не терпится с ним познакомиться? — прошептал я ей на ухо и провел губами по ее шее. — Я начну ревновать еще до того, как вы познакомились...

— И все-таки, — голос ее зазвучал тверже. — Сегодня двадцать третье, прошел ровно месяц с нашего разговора...

«В календаре она отмечает, что ли?» — подумал я. Надо было придумать отцу какое-то важное дело и отложить его визит на неопределенный срок. Хотя... Я посмотрел на ее лицо. Нежная фарфоровая кожа, изящные носик, высокие скулы. Она была красива, она была умна, мне с ней было хорошо... Ей со мной явно тоже. Может, пора перестать ее обманывать? Не выгонит же она меня теперь. После всего, что между нами было.

— Милая, я должен тебе кое в чем признаться, — сказал я решительно.

Глава шестая. Что за день сегодня такой?

Анна толкнула меня так сильно, что я с грохотом навернулся с разложенного дивана. Она нависла надо мной, ее темные глаза метали молнии, а лицо стало как будто каменным. Как у древнегреческой статуи. Несмотря на неприятность ситуации, я ей залюбовался.

— Убирайся! — рыкнула она. — Собирай вещи, и чтобы завтра же духу твоего здесь не было!

— Анна... — нежно проворковал я.

— Я уже тридцать два года Анна! — она решительно встала с кровати и сдернула со спинки кресла шелковый халат. — Я думала, что ты особенный, а ты такой же врун, как и остальные!

— Если бы я не выдумал историю с отцом, ты бы выставила меня еще месяц назад, — я увернулся от увесистой пощечины и схватил свои штаны. — Милая, я же как раз и захотел сказать тебе правду, потому что врать больше не мог...

— Мне плевать, почему ты врал! — она стояла на фоне окна, уперев кулаки в крутые изгибы своих божественных бедер. — Ты слышал, что я сказала? Собирай вещи, и чтобы духу твоего не было в моем общежитии. Иначе я сдам тебя в милицию, как вора. Или...

— Тихо, тихо, милая, я уже собираюсь... — схватить свою футболку я не успел. Она стремительно сграбастала ее и рванулась к двери. Распахнула ее и выкинула в коридор. И если бы я не уклонился, то тоже полетел бы вслед за футболкой на пол. Дверь с грохотом захлопнулась. Мне на голову с потолка посыпалась сухая штукатурка. Скрипнула приоткрывшаяся дверь, в щель выглянул чей-то любопытный глаз. Ну да, частная жизнь такая частная...

Я натянул футболку и посмотрел на свои босые ноги. Минус одни финские трусы. И носки. Вряд ли Анна будет настолько любезна, что утром занесет мне мое белье. И тапочки.

Я шикнул ша любопытный глаз, и соседняя дверь захлопнулась. Ну что ж, значит общажным кумушкам будет о чем посудачить на общей кухне...

Я поплется в свою комнату. Босые ноги подмерзли на холодном бетоне лестницы. В темноте я юркнул под свое одеяло.

Нда, надо бы теперь придумывать, что делать с жильем. Похоже, придется сегодня идти на поклон к Феликсу. И активировать тему жилья на заводе тоже. Хотя последнее — дело явно небыстрое. Но если качнуть права, может быть...

— Ваня, ты спишь? — раздался громкий шепот Шурика.

— Прости, Шурик, не получилось достать, — прошептал я в ответ.

— Да я по другому поводу... — кровать под ним заскрипела. Он сел. На фоне окна появился его всклокоченный силуэт. — Слушай, а как точно понять, что можно... ну... это...

— Точно — никак, — я тихо засмеялся. — Только пробовать!

— А если она мне по роже вмажет? — шепот Шурика стал тревожно-свистящим.

— Ну тут ведь как, Шурик, — я тоже сел на кровати. — Можно и по роже получить, а можно и впендюрить, как говорил поручик Ржевский.

— Я думал, что женщина должна подать какой-то знак, — Шурик вздохнул. — Как это все сложно, вообще...

— Отлично было бы, если бы к каждой женщине прилагалась инструкция по применению, да? — фыркнул я. — Если будешь ждать знака, так девственником и помрешь.

— Когда у меня первый раз было, то она сама пришла и все сделала, — прошептал Шурик. — Она была медсестрой, а я в больнице лежал. А Света ничего такого не делает. Хихикает, глазками стреляет... Вроде бы можно, а вдруг нет?

— Шурик, ну что ты как маленький? — ухмыльнулся я. — Ну, откажет. Даже может по роже врезать. И что?

— Опозорит потом же! — Шурик встал и подошел к окну. — С подружками будет шушукаться, хихикать за спиной.

— Так и что? Ты от этого на кусочки что ли развалишься? Или у тебя пиписька отвалится? — сказал я, а про себя подумал, что мне бы его проблемы. — Она и так будет хихикать. Сам-то подумай, каково девчонкам? Прямо говорить нельзя, обзовут всякими нехорошими словами, а намеков ты не понимаешь. Так что сам решай, что лучше. Будет она шушукаться с подружками о том, что ты нахал и руки распускаешь, или о том, что ты чурбан бесчувственный.

Шурик молчал и смотрел в окно. Я растянулся на кровати обратно и уснул, так и не дождавшись его ответа.


— ...если не считать этих мелких правок от парткома, новогодний номер полностью принят и сегодня отправляется в печать, — закончила свою недлинную речь Антонина Иосифовна. — Все молодцы. Иван, тебе особенная благодарность, не ожидала даже.

— Рад стараться, Антонина Иосифовна, — я потупился. — Я пока только учусь...

— Страшное дело, что будет, когда ты научишься, — буркнул Эдик. — Это нам всем тогда можно будет увольняться, потому что ты один со всей газетой справишься.

Вид он сегодня имел смурной. На нем снова была цветастая рубашка и жилетка, а волосы его пребывали в привычном беспорядке. Неужели его зазноба отказала?

Что за день такой вчера был?

Я ткнул сумку под столом носком ботинка. Не звонил пока Феликсу. И Венику тоже не звонил. С Феликсом у нас есть договоренность на встречу завтра, надо тоже внести кое-какие правки в текст статьи, прежде чем она отправится в редакцию «Молодежной правды». А Веник и так меня много раз выручал.

— Иван, ты что такой смурной сегодня? — Даша заглянула через мое плечо на стол. — Ой, что это за чудище такое нарисовано?!

Я опустил глаза на тетрадную страницу, по которой почти бездумно чиркал ручкой. На меня смотрела гнусная рожа, отдаленно похожая на человеческую, если не считать рогов и волосатых ушей. Надо же, как неплохо я, оказывается, рисую, когда не задумываюсь. Небрежный набросок выглядел очень... профессионально что ли. Сам я рисовать никогда особенно не умел, мой потолок изображения человека на бумаге — палка-палка, огуречик. А тут — прямо хоть на стенку вешай...

— Дашенька, — я поднял на нее задумчивый взгляд. — А какой у тебя любимый фильм?

— «Д’ Артаньян и три мушкетера», а что? — девушка кокетливо подмигнула. — Если в кино хочешь пригласить, то я бы посмотрела какую-нибудь комедию с Луи де Фюнесом.

— Эх, такую подводку мне испортила! — хохотнул я и встал из за стола, закрыв обложкой свои жутковатые художества. — Вообще-то я хотел поговорить о новой рубрике в нашу газету. Для женщин.

— Кулинарные рецепты печатать что ли? — нахмурился Эдик.

— Вот что у тебя за домостроевские представления, а? — засмеялся я. — Можно подумать, у женщин кроме кухни других интересов нет.

— Ну... рукоделие, там... вязание... — Эдик скорчил недовольную рожу.

— Эдичка, тебе твоя дама сердца отказала что ли вчера? — язвительно спросила Даша. — Я вот, например, женщина. Ты можешь представить меня с клубками и спицами?

— Не твое дело, — буркнул Эдик, вскочил и вышел из редакции. Грохнув дверью.

— Точно, отказала, — вздохнула Даша. — Бедный Эдик...

— Кстати об этом, — сказал я. Надо было закинуть уже удочку насчет статей про личную жизнь. — Я надеялся, что ты скажешь, что твой любимый фильм — «Служебный роман», и тогда мне было бы проще подвести к тому, что я хотел сказать.

— Я люблю «Служебный роман»! — тут же отозвалс Семен. — Давай, говори уже, что ты там хотел предложить!

— Новую рубрику, — сказал я. — Жизненные истории или письма читателей. Чтобы там делились своими судьбами, задавали вопросы и рассказывали про свои отношения.

— Отношения? — до этого момента казалось, что Антонина Иосифовна погружена в свои мысли полностью и вообще не слушает, что происходит вокруг нее.

— Ну да, отношения, — кивнул я. — Такой раздел газеты, где можно поделиться наболевшим и спросить совета. Чтобы вот например тот же Эдик, у которого вчера неизвестно что произошло, мог написать письмо в газету, мы бы его опубликовали, а читатели могли выразить свое мнение и дать рекомендации, как поступить.

— Ну нет, я бы не стал письма в газету про свои отношения писать, — задумчиво проговорил Семен. — Чтобы потом меня все обсуждали, вот еще...

— А если можно будет анонимно опубликовать? — спросил я. — Чтобы историю твою прочитали, но не знали точно, чья это история.

— Иван, а какое это имеет отношение к нашему заводу? — спросила Антонина Иосифовна.

— Самое прямое! — решительно ответил я. — Завод — это одна большая семья. И чем лучше каждому из ее членов, тем лучше заводу. Ну вот подумайте, если у человека какие-то проблемы в семье, один с женой поссорился, другой муж изменяет, то будет он хорошо работать?

— Разве что в этом смысле... — редакторша подняла свой прозрачный взгляд к потолку. — А почему остальным про это должно быть интересно читать?

— Вот вам нравится тот же «Служебный роман», Антонина Иосифовна? — спросил я. — Или, скажем, «Экипаж»?

— Конечно, нравится, — вместо редакторши ответил Семен, но я смотрел на нее. Она помолчала несколько секунд и сдержанно кивнула.

— А ведь там как раз про отношения, — сказал я. — Про живых людей. Вот и мне кажется, что у нас в газете должна быть рубрика о том, что на заводе работают живые люди. И у каждого есть проблемы. С которыми они не одиноки, потому что в любой момент могут попросить поддержки, например, через нашу газету.

— Думаешь, кто-то будет писать про это письма? — с сомнением спросил Семен.

— Если показать пример, то будут, — я пожал плечами.

— В смысле, кто-то из нас сначала должен написать? — нахмурилась Даша.

— Ну куда вы бежите впереди лошади? — засмеялся я. — Мы же пока еще дискутируем. Просто мне сегодня пришло вот это в голову, вот и обсуждаю с вами.

— В этой идее что-то есть, Иван, — медленно проговорила Антонина Иосифовна. — Только в таком виде нам ее не защитить перед парткомом. А если без их утверждения поставим в номер, то они снимут это просто из принципа.

— Тогда другое предложение, — сказал я и прошелся между столами, заложив руки за спину. — Как насчет серии интервью с простыми работницами завода, а? Поставить в фокус наших героических женщин, Мишка сделает отличные фотографии, а в конце статьи — приписка. Что, мол, если вы хотите что-то сказать героине, стать героиней или дать совет, пишите письмо в редакцию.

— И что мы будем делать с этими письмами? — недоуменно спросил Семен.

— Как это что? — я приподнял бровь. — Возьмем всю пачку и пойдем в партком. Чтобы показать, что вот, мол, живые чаяния наших работниц. Надо идти навстречу.

На бледных губах Антонины Иосифовны заиграла легкая улыбка. Похоже, в яблочко!

— А почему только женщины? Вдруг мужчина тоже захочет дать совет или еще что-то... — Семен почесал в затылке.

— Антонина Иосифовна? — я вопросительно посмотрел на редакторшу.

— Ты от меня одобрения идеи ждешь что ли? — спросила она. — Статьи про работниц мне нравятся. Есть кто-то на примете?

— Если это случайная работница, можно лотерею сделать! — воскликнула Даша. — Сходить в отдел кадров, взять список всех женщин, которые у нас работают, сложить имена в шапку и вытащить. Кому повезло, с тем и интервью!


Я стоял на площадке и изучал «наскальную живопись». Судя по надписям и рисункам, соседи Элис ака Ирины не отличались высокими моральными качествами, имели массу дурных привычек и не очень-то дружили между собой.

Я решительно надавил на пимпочку звонка. Внутри квартиры раздалась трель. Только бы ты оказалась дома...

— Ивааан? — девушка подслеповато прищурилась. Она была без очков, закутанная в полосатый банный халат, на голове — высокая чалма из полотенца.

— Привет, Ириш, — широко улыбнулся я. — Гостей принимаешь?

Она отступила вглубь квартиры, пропуская меня в крошечную прихожую. Подозрительно покосилась на сумку на моем плече.

— Давно что-то тебя видно не было, — напряженно сказала она. Снимая ботинки и пальто, я прислушался. Вроде бы, кроме нее в квартире никого не было. За этот месяц она, конечно, могла наладить отношения с братьями, но я ни одной живой душе не сказал, куда собираюсь зайти, так что очень вряд ли кто-то меня здесь поджидал. Разве что, тут мог оказаться ее ухажер. Но ведь я все-таки брат, а не бывший. Так что никакого компромата, мой визит ее личную жизнь никак испортить не может. Разве что ее хахаль сбежит и не станет слушать, что я ее брат...

— Работал много, — вздохнул я. — Чаем угостишь? У меня есть вафельный тортик и пирожные...

— Тебе что-то от меня нужно? — буркнула сестра.

— Ириночка, чем я тебя прогневал, не успев на пороге появиться? — я уставился на нее открытым и честным взглядом.

— Ну а что я должна думать? — голос девушки звучал напряженно и все еще не очень приветливо. — Ты пропал на месяц, теперь появляешься тут с тортиком и улыбаешься до ушей.

— А вариант «просто соскучился» ты не рассматриваешь? — я подмигнул. — Я устраивался на новой работе, привыкал к новому графику и к новому городу. Череп забит был этим вот всем. А сейчас, наконец-то, все устаканилось, и я вспомнил про любимую сестричку. Да не хмурься ты так, морщины появятся раньше времени!

— Зубы заговариваешь, да? — Ирина подозрительно прищурилась и в упор смотрела на меня. Я не отводил глаз от ее лица.

— Ириш, ну ты чего? — мягко спросил я. — Не с той ноги встала что ли?

— Пожить к себе не пущу, — отрезала она. — Прописывать тоже не буду. Если нужна прописка, иди к родителям.

— Тьфу ты, — я бросил на пол сумку. — Да не надо меня пускать пожить, я правда только в гости. Я уже давно взрослый человек и со своими проблемами как-нибудь разберусь. Так чай-то мы будем пить или нет?

Вроде бы, после моих слов сестра расслабилась. Перестала стоять столбом и жечь меня подозрительными взглядами и пошла на кухню. Шаркая по полу домашними шлепанцами.

У меня и вправду была мысль договориться с сестрой о временном проживании, но, похоже, братья ее так достали, что она такие желания чует еще с первого этажа. Нет-нет, не буду тебя нервировать, сестричка. Лучше уж на вокзале переночую, а завтра с Феликсом поговорю. Но кроме этого у меня к сестре был еще один разговор.

Загудела вода в кране, потом шумно фыркнула газовая плита. Я вжикнул молнией сумки и извлек две коробки — одну с вафельным тортом за пятьдесят копеек, вторая — с корзиночками из «Лакомки». Я вроде аккуратно их нес, надеюсь, с кремом все в порядке.

Ирина плеснула на донышки чайных чашек чуть ли не по капле заварки из полосатого чайничка и долила до верха кипятком. Поставила на стол сахарницу, полную каменно-твердых кубиков.

Уселась на табуретку и уставилась на меня. Эх, похоже, все-таки, лед между нами все еще не сломан...

— Ириш, что с тобой, а? — осторожно спросил я. — Ну прости, что не заходил раньше, как-то закрутился... Не подумал, что ли. Может тебе помочь надо в чем-то, а?

— Ничего мне не нужно, — сестра шмыгнула носом и глотнула чаю. На глазах ее тут же выступили слезы, она зашипела и чуть не уронила чашку. Всхлипнула. Да что за день-то такой сегодня?

— Похоже, не только у меня день не задался, — криво усмехнулся я. — Представляешь, меня ночью моя девушка вытолкала за дверь. Голышом практически. Коллега по работе вчера девушку в ресторан водил предложение делать, а сегодня ходит мрачный, как туча. Сосед по комнате тоже что-то... нервный. Давай, рассказывай тоже, что случилось. Я же вижу, что ты переживаешь.

— Вот еще, из-за козлов всяких переживать, — Ирина гордо вскинула голову. Намотанное полотенце свалилось с мокрых волос.

— Он тебя бросил, да? — сочувственно спросил я.

— Не он меня бросил, а я его выгнала, — Ирина сжала губы тонкой ниточкой. — Представляешь, какой хитренький... Поженимся, говорит, побыстрее, а то мне прописку надо сделать. А сегодня пришла домой пораньше, а он по телефону трындит. Фа-фа-фа, милая-любимая, давай встретимся... Ну я его вещи с балкона выкинула, а самого за дверь.

— Пирожное? — спросил я, двигая ближе к ней коробку с корзиночками.

— Терпеть не могу корзиночки, — скривилась она. — Лучше тортик порежь, нож вон там, в ящике стола.

«Вот растяпа, надо было разные покупать! — подумал я. — Повелся на красивые грибочки...»

Мы снова пили чай, почти молча. Она смотрела на темную улицу сквозь окно, и было похоже, что в мыслях она сочиняет очередную версию гневной отповеди неверному жениху. Еще более язвительную и недобрую, чем раньше. Но про тортик она не забывала. Похрустывала вафлями только в путь. Никакие личные переживания ей не мешали.

— Так что все-таки тебе нужно? — спросила она через три куска торта. Уже гораздо более приветливым тоном, без наездов или испуга, что я пришел посягнуть на ее таким тяжким трудом доставшуюся жилплощадь.

— Милая, ну правда ничего, вот честно-честно! — я прижал руки к груди. — А, нет. Кое-что все-таки нужно!

Лицо ее сразу же похолодело и стало каменным.

— Помнишь моего друга детства? Гарика? — спросил я.

Глава седьмая. Временно неприкаянный

— Гарика? Конечно, помню... — Ирина посмотрела на меня исподлобья. — Еще бы я не помнила...

Она явно погрустнела. Драматическая история какая-то?

— Как он поживает? — нейтрально спросил я. — Я вдруг обнаружил, что в суете со всеми этими переездами умудрился потерять его адрес...

— Нормально, — голос ее звучал натянуто. Она сглотнула и быстро встала с табуретки. — Сейчас найду, у меня записан.

Всхлипнула. Шмыгнула носом. Вернулась обратно за стол и положила передо мной вырванный из блокнота листочек в клеточку с написанным крупными печатными буквами адресом. Ага, на Комсомольском. Понял, где это. Там элеватор еще недалеко.

— У него недавно родился сын, ты знаешь? — сказала Ирина, уже вроде бы взяв себя в руки. И торопливо схватила еще один кусочек торта.

— Ммм, надо же, как давно я с ним не виделся, — хмыкнул я. Вот тут вроде не должно быть никаких противоречий. Ирина вроде бы писала мне письмо, я сказал, что его не получил. С братьями она не общается. А значит подробностей наших отношений с Гариком (как, интересно, его полностью зовут?) она знать не должна. — Я даже не знал, что он женился.

— Вот как? — Ирина приподняла брови. Нда, знаю это выражение лица. Ей отчаянно хочется вывалить на меня всю историю от начала и до конца, а прологом и эпилогом. Только знака ждет. Ну что ж...

— Я ужасный эгоист, да? — спросил я. — Совсем не интересовался жизнью друга?

— Я думала, что после того, как он начал за твоей спиной ухаживать за Оксаной, вы перестанете быть друзьями, — язвительно сказала Ирина и поджала губы. Совсем как тетечка в строгом платье, когда видит девчонку в отчаянно короткой юбке.

— Так это когда было-то... — я неопределенно пожал плечами.

Ну да, точно драма. Моя младшая сестренка по всем традициям и канонам была влюблена в моего лучшего друга. Два других брата были старше, а я — в самый раз для первых нежных чувств. Да еще и Гарик, судя по всему, личностью был неординарной, увлекался всякими интересными штуками, светомузыку сам соорудил еще в школе, приемники паял, починить мог все, что угодно, до чего руки дотягивались. Вот только ответных чувств толстенькая Ирочка у него ну никак не вызывала. И даже приятельских. Конечно же, он заметил ее приязнь. И даже несколько раз беззастенчиво использовал. Когда ему надо было зашить разодранные на заднице штаны, например. Но самая большую обиду он нанес Ирине уже в Новокиневске. Когда женился на ее подруге. И она была вынуждена, глотая слезы, быть свидетельницей на их свадьбе. И драить квартиру, перед тем, как молодая супруга вернется из роддома с младенцем. Бутылки пустые выбрасывать. И прочие следы бурной радости по поводу рождения наследника.

Даже стало ее жаль. Но что тут поделаешь? Насчет красивой души у дурнушек это брехня из-под коня. Как правило, некрасивая подруга — это злобная и завистливая сучка, готовая распространять сплетни с каждым встречным-поперечным. Зато искренне убеждена, что она героиня. Потому что про чужие женские трусы своей подруге не рассказала. Чтобы семью не рушить. Хранительница очага, благородная, фигли. Зато мне сейчас выложила. И друзьям-приятелям Веника, я уверена, тоже. И двум кумушкам в очереди за колбасой. И соседке по купе в поезде. И на работе, стопудово.

Так, расслабься. Это твоя сестра, ты на ее стороне. Наорешь на нее сейчас, ночевать пойдешь на вокзал. Но блин, как же меня выбешивают такие дурищи. Ладно, ничего. Зато в полтос она будет выглядеть идеальной стройняшкой с улыбкой в тридцать два фарфоровых зуба и гладкой, как у силиконовой куколки кожей. Надо же, даже не верится сейчас, что из этого вот материала может получится что-то пристойное. Однако же я видел своими глазами.

— Просто ужас, Ириш, — сказал я, встал и приобнял ее за плечи. — Даже не думал, что он такой гнилой человек... Не зря, значит, я с ним не общался столько времени.

— А еще, представляешь, — Ирина как будто преобразилась. Она рассказывала про гнусности, которые творил в личной жизни этот незнакомый Гарик с таким огнем в глазах, будто ей это доставляло невероятное удовольствие. Как про подвиги какие-нибудь, что ли. Она издевается. Может это тест такой? Типа, давай, брательник, я сейчас буду отвратительной стервой, а тебе, чтобы я пустила тебя переночевать на диван, придется все это выслушивать...

Не выгнала. Даже выдала комплект постельного белья и предоставила в мое распоряжение продавленный и покрытый загадочными пятнами диван. Впрочем, об их происхождении догадаться несложно, учитывая то, чем мы здесь занимались в прошлый визит...

Я поворочался, устраиваясь поудобнее среди впадин и бугров. Перед носом оказался подлокотник. Ткань, его затягивающая, протерлась, в прорехе светлело некрашенное дерево. Я ухватил пальцами торчащую нитку и потянул. Тихонько захихикал. В детстве я тоже так делал, когда у бабушки гостил. А бабушка на меня ругалась. Другая бабушка, мамина мама. В отличие от вздорной и удивительной мамы отца, та была каноничной старушкой, с платочком и пирожками по выходным.

В комнате Ирины все еще горел свет. В своем времени я бы предположил, что она там в чатиках с подружками переписывается, а сейчас она чем занята? Книжку читает? Или в черненькую книжечку все, произошедшее за день записывает?

Я вспомнил, как прочитал в какой-то подростковой книжке, как герой вел дневник. И мне тут же захотелось тоже вести тайные записи. Наверное, это в классе четвертом было. Я сходил в канцтовары, купил себе блокнот в клеенчатой обложке, выдрал оттуда страницы для адресов и телефонов. Распанковал книжечку угрожающими надписями, типа «совершенно секретно» и «кто заглянет, тот чувырла». И даже примерно полгода записывал все, что со мной происходило. А потом забросил. Интересно, куда потом эта книжечка делась? И кто-нибудь читал ее, кроме меня?

Я провалился в сон как-то очень резко. Казалось, только моргнул. И вот я уже погружен в ватную тишину, руки и ноги прихвачены кожаными ремнями к неудобному деревянному креслу.

От неожиданности я даже дернулся. Безуспешно, правда. Ремни не отпустили. Ну или точнее, дело было не в ремнях. Я просто не мог пошевелиться. За пультом теперь стоял другой доктор. Я уже точно не помнил, как выглядит прежний. Но зато точно знал, что этот — другой. Он был длинный и кривой, как кочерга. Из под белой шапочки выбивались темные пряди. И брови были такие... внушительные. Не как у Брежнева, конечно, но тоже ничего так. На кармане белого халата — темное чернильное пятно. Ручка потекла, похоже.

А за пультом в этот раз сидит женщина. Совсем молодая и чем-то смахивающая на Аллу Пугачеву. Не то лохматой прической, не то верхней частью лица... Почему, интересно, она без головного убора? Это же медицинское учреждение, сюда пускают вот таких вот лахудр?

— Эксперимент номер восемнадцать, — склонившись к микрофону, произнес доктор. — Испытуемый в сознании. Старт эксперимента после слова «карандаш».

— Простите, а кто должен сказать слово, вы или я? — я криво ухмыльнулся.

— Испытуемый, вы меня хорошо слышите? — раздался из динамика искаженный голос доктора. А почему, кстати, я решил, что это доктор? Только потому что он в белом халате? А может это какой-нибудь инженер, например. И проверяет он вовсе не меня, а работу электрического стула...

— ...нейронных связей.

Доктор замолчал и вопросительно посмотрел на меня. А я понял, что прослушал, что он только что говорил. Да и ладно. Почему-то я был уверен, что ни в коем случае нельзя делать то, чего от меня здесь требуют. Не знаю, почему. Из врожденного чувства противоречия? Или это все-таки какое-то чутье меня берегло.

— Испытуемый? — недовольно проскрежетал в микрофон доктор-кочерга. Как можно вообще жить с такой сутулостью? Или это уже горб?

Я принялся разглядывать потолок. Как и стены, он был зашит фанерными квадратами. Под которыми, похоже, был какой-то звукоизолирующий материал. И если бы не ремни и кресло, то я бы решил, что это какая-то студия звукозаписи. На стенах светящимся пунктиром горели лампы дневного света. И гудели, как будто в школе во время контрольной. Когда тишина, и слышно только как ручки поскрипывают по бумаге...

— Протокол шесть, — проскрипел динамик.

Ассистентка принялась нажимать на какие-то кнопки и рычаги, но ничего не происходило.

— Испытуемый? Вы меня слышите?

Я молча смотрел на деревянные узоры на фанере. Интересно, это просто сон? И мое подсознание так вот метафорически хочет мне что-то сказать? Или?

Думать о том, что я попал сюда все-таки не случайно, было странно. Никогда не любил все разновидности конспирологии. В тайные заговоры, эксперименты над людьми и карательную психиатрию верил только частично. В тех местах, где мог сам проверить. О себе я был, конечно, высокого мнения, но представить, что моя персона вдруг заинтересовала каких-то рептилоидов, решивших зашвырнуть меня в прошлое с какой-то высокой целью, я не мог. Сразу хотелось шутить дурацкие шутки и саркастически ухмыляться. Хотя сейчас такая стратегия явно была неуместна. Со мной ведь и правда случилось нечто, из ряда вон выходящее...

С другой стороны...

Цвет ламп медленно сменился с мертвенно-белого на красный. Стекло залило чернотой, голос доктора, утонул в шипении помех. Потом их заглушил мерзкий, врезающийся в мозги, писк.

Я не сразу понял, что это будильник.

А когда открыл глаза, не сразу сообразил, где я.

Из-под прикрытой кухонной двери пробивался свет, Ирина уже проснулась. Зашумела вода в кране, пыхнул газ на плите. А будильник все пищал, зараза. Я нашарил его рукой рядом с диваном и наконец-то заткнул. Спустил на пол ноги. Что-то я как и не спал совсем. Ощущения как с похмелья. Я потряс головой, встал и побрел в ванную.


С работы я отпросился пораньше. Ехать нужно было в центр, к Феликсу, не хотелось толкаться в час пик. Но сказал я, разумеется, что у меня важная встреча, и нужно успеть до шести. А поскольку я был молодец последние дни, Антонина Иосифовна посмотрела на меня своими прозрачными задумчивыми глазами и сказала:

— Конечно иди, Иван.

Первым к пустой остановке подъехало маршрутное такси. Зеленый раф-2203 с белой полосой и шашечками на боку. Я мог бы и троллейбуса подождать, конечно, все-таки за проезд пятнадцать копеек, но глянул на пустую дорогу и намерзший на проводах иней и махнул водиле, который уже чуть было не тронулся.

Гулять так гулять, как говориться. Я же собираюсь новую жизнь начинать, более обеспеченную. Не знаю пока, правда, как, но из общежития я уже выселился.


Начать разговор про жилье с Феликсом сразу же у меня не получилось. Потому что он был взвинчен, в приподнятом настроении и размахивал какой-то бумажкой.

— Иван, вы представляете, нашу с вами работу обсуждали на консилиуме психиатров в Горьком, — выпалил он сразу после приветствия. — И эти закостенелые и твердолобые болваны считают, что мы с вами примитивизируем современную психиатрию! Превращаем ее из серьезной науки в балаган! Нет, вы только послушайте!

— Это значит, что мы прекращаем публикации? — тревожно спросил я. Еще чего не хватало! Я, можно сказать, на эти гонорары только и рассчитываю. На что-то же мне надо снимать жилье. И еще бы разобраться, как здесь это делается. В газетах что-то не видать обширных разделов об аренде квартир. Ну или я не там смотрю просто...

— Нет-нет, ни в коем случае! — Феликс Борисович демонстративно разорвал бумаги, которые держал, на мелкие клочья и подбросил их вверх. Бумажный снег осыпал его шевелюру, один кусочек зацепился за челку и повис над правым глазом. — Мы продолжим нашу с вами работу! И отправим ее еще в несколько газет. Выйдем на союзные издания! Я докажу, что мы правы, а они все — просто упертые бараны!

— Фух, — с облегчением выдохнул я. — А у меня как раз появилось несколько новых идей, и я хотел их с вами обсудить.

— Отлично! Отлично! — театральным взмахом Феликс пригласил меня в кабинет. Где на столе уже стояла дежурная коробочка эклеров, тарелка с нарезанным лимоном и бутылочка коньяка. Ну да, логично. Как можно работать без топлива?


Часа два мы обсуждали популярную психиатрию. Феликс вещал под мои наводящие вопросы, а я делал заметки. Потом какое-то время я терпеливо слушал, как он разговаривает по телефону и жалуется на проклятущих тараканов. Потом мы снова вернулись к разговору про работу. И только когда бутылка опустела на три четверти, фонтан красноречия и креативности Феликса иссяк, и я понял, что можно, наконец-то обсудить жилищный вопрос. Самым простым решением, конечно, было напроситься пожить к нему гостевую на неопределенный срок. Но мне самому почему-то эта идея не нравилась. Феликс был довольно специфическим человеком, мне было интересно с ним работать, но вот жить с ним на одной территории... Боюсь, в таком режиме я довольно быстро стану из его соавтора его пациентом.

— Феликс Борисович, я хотел с вами поговорить еще об одном вопросе... — начал я осторожно.

— Тебе нужен еще один сеанс с Ириной, я угадал? — встрепенулся он. — Она о тебе спрашивала сегодня утром.

— Это было бы очень кстати, но я не об этом, — вздохнул я. — Я столкнулся с ситуацией, в которой не очень хорошо себе представляю, что делать. Я хочу снять комнату. Или квартиру. В общем, отдельное автономное жилье, не койку в общежитии. Вот только, боюсь, что в университете нас не учили навыку искать себе места проживания.

Я замер, не дыша. Если сейчас он предложит мне пожить у него, надо будет прямо-таки извернуться ужом на сковородке, чтобы отказаться так, чтобы не обидеть моего соавтора-психиатра.

— Хм... Дай-ка подумать... — Феликс Борисович запустил пальцы в свою шевелюру и уставился на потолок. — Кажется Вера Андреевна сдавала комнату. И можно спросить у Генки Богатырева, тоже вроде что-то такое слышал. В крайнем случае, мы с вами прогуляемся до доски объявлений возле Дунькиной рощи, там всегда есть кто-нибудь, готовый помочь в этом вопросе.

Фух. Я испытал смесь облегчения и разочарования. Облегчения, что не придется сейчас ничего придумывать, а разочарования — ну вообще-то мог бы и предложить свои услуги! Так-то он живет один в совершенно великанской квартире! Для Советского Союза.

— А что у вас случилось, собственно? — нахмурился Феликс. — Вам негде жить?

— Можно сказать и так, — хмыкнул я. — Не сошелся характерами с комендантом.

— Понимаю, — с лицемерным сочувствием покивал психиатр. — Так, посидите здесь, я совершу несколько звонков, и мы решим вашу проблему...

В этот момент запиликал звонок на входной двери. Феликс Борисович начала недоуменно нахмурился. Потом лицо его просияло и он вскочил.

— Ох, совсем забыл! Сейчас я вас познакомлю с одним удивительным человеком!

Глава восьмая. ...был близок к провалу

Я встал и подошел к окну. Отогнул занавеску и посмотрел на площадь. В коридоре кто-то шумно снимал ботинки, голос незнакомый. А на улице суетились рабочие, растягивая между столбов красный транспарант с белыми буквами. Полного текста пока что было не видно, только вторую часть. «...годом,товарищи!». Еще двое рабочих раскручивали гирлянду из цветных лампочек. Доводили, так сказать, до ума новогоднее оформление площади.

— Иван, хочу представить тебе своего коллегу, Константина Семеновича, — торжественно провозгласил от двери Феликс. В комнату бочком просочился маленький щуплый человечек в сером костюме и черной водолазке. Он был прямо-таки антиподом Феликса. Говорил почти шепотом, никаких широких жестов руками. Да что там! Не то, что широких, вообще никаких жестов! Он вцепился одной рукой в другую, как будто даже случайно не хотел показать языком тела хоть что-нибудь.

— Здрассьте, — смущенно не глядя в мою сторону сказал он и бочком пробрался к стулу. Присел на краешек.

— День добрый, — сказал я и снова бросил взгляд за окно. У рабочих наконец-то получилось натянуть полосу ткани с белыми буквами целиком. Зато с гирляндой была явно какая-то проблема. Светиться она отказывалась категорически. И по этому поводу мужик в белой каске возмущался и размахивал руками.

— Иван, я нижайше прошу меня простить, но я рассказал Константину Семеновичу вашу историю, — Феликс откинул верхнюю часть глобуса и извлек из бархатного нутра географического бара бутылочку армянского коньяка. — Дело в том, что потеря памяти — это в каком-то смысле его профиль. И он чрезвычайно заинтересовался вашей ситуацией. Вы не могли бы...

— Вы решили, что мне нужен доктор? — прохладно спросил я. Ну да, ну да. Сейчас этот незаметный хрен начнет задавать вопросы, а под дверью уже дежурит бригада крепких парней со смирительной рубашкой. Будешь отвечать честно — точно псих. Будешь отпираться и все отрицать — что-то тут нечисто, отмазываешься, значит все неоднозначно, и надо бы проехать в стационар и полечиться галоперидолом. А потом, может быть...

— Доктор?! — возмущенно переспросил Феликс и вскочил. — Доктор вам?! Да вы один из самых здравомыслящих молодых людей, которых я знаю! Просто с Костиком мы дружны уже много лет, и это ему, в некотором роде, требуется ваша помощь!

Повисло неловкое молчание. Бледные щеки не в меру скромного доктора порозовели. Взглядом он продолжал сверлить собственные носки. Фу, блин, даже как-то неудобно стало.

— Раз так, то я всегда готов, — хмыкнул я. — Как настоящий пионер.

— Да вы садитесь, Иван, что вы вскочили? — с виноватыми нотками попросил Феликс. — Давайте по граммулечке, чтобы расслабиться, и продолжим разговор. Костик, ты не стесняйся, говори, как есть. Я уверен, Иван отлично все поймет.

Я мысленно вздохнул, отложил на время свой жилищный вопрос и приготовился с энтузиазмом принимать участие в скучной беседе.

Правда, уже буквально минуту спустя скука сменилась энтузиазмом и любопытством.

Костик, в смысле, Константин Семенович Ковач, был главврачом закорской психушки. Ввиду географического положения, занималось это заведение в основном разгоном чертей. Закорск в восьмидесятом по сути уже был городком, но по статусу все еще назывался рабочим поселком. Основное население — работники лесоповала, деревообрабатывающей фабрики и еще парочки производств. Отчаянно скучающее и много пьющее. Так что основной профиль психлечебницы сложился уже давно — побеждать последствия близкого общения с зеленым змием. И другие диагнозы в тех краях практически никогда не ставили.

А Константин Семенович, еще когда учился в мединституте, мечтал быть большим ученым, а не крутить чертям хвосты. Так что при любом удобном случае он закапывается в архив и шерстит там всякие разные медицинские карточки. Материал для диссертации собирает. Из всего потока однотипных пациентов закорской психушки он выделил несколько случаев, не похожих на стандартную алкогольную нечисть. Но все они произошли до того, как он начал там работать. И все были так или иначе связаны с амнезией. Первым был мужчина, в сорок седьмом году, возрастом сорок семь. Такое вот совпадение. Его привезли, прихватив из центра города. Он топтался в полной прострации у местной достопримечательности — памятника Ленину с топором. Привычно подмахнули диагноз «алкогольный делирий», положили на вязки и запустили стандартный протокол. Правда, никаких чертей, гигантских пауков или злокозненных бюрократов в его бреду не присутствовало. По большому счету, он просто не помнил, кто он такой и как сюда попал. Примерно через сутки его память прояснилась. Он сообщил свое имя, и выяснилось, что он аж из Мурманска. Работал в школе учителем труда, последнее воспоминание — за август сорок шестого года. Потом как будто медленно моргнул, и вот он уже лежит, привязанный к неудобной кровати, а сосед по палате вкручивает ему про злокозненных бюрократов в черных нарукавниках, следящих из-под стола. Расслабляться, мол, нельзя, тут же подсунут на подпись что-то нелицеприятное, вот и отмывайся потом...

Но нашлись те, кто здоровяка-бородача вспомнил. Все то время, которое он не мог вспомнить, он был бригадиром на лесоповале. Пел песни густым басом и был заядлым бильярдистом. Правда, в прошлой жизни у оного пациента не было слуха, а бильярдный кий он никогда даже в руках не держал. Его выписали, когда за ним из Мурманска приехала заливающаяся слезами счастья жена.

Был и другой случай. Тоже связанный с якобы потерей памяти. Женщина, тридцать два года, попала в больницу в шестьдесят третьем. Ее нашли без сознания на опушке леса. Привезли по скорой, потом она пришла в себя, без памяти и в растерянности, и ее перевели из обычной терапии в психушку. Тоже по привычке поставили алкогольный делирий, хотя она уверяла, что к алкоголю никогда в жизни не прикасалась. Буквально на следующий день за ней явился муж, но она его не узнавала и уходить из больницы отказывалась. На имя, которым он ее называл, не откликалась. Через денек память ее прояснилась, вот только заботливого мужа в ней не оказалось. Она вспомнила, была бухгалтером на одном из московских предприятий. Возвращалась с работы домой, ей стало нехорошо, она присела на скамейку, а очнулась в закорской психушке через три года. Женой местного цыганского барона. И с ребенком даже. Как в результате разрешилась эта история — неизвестно, в истории болезни не записано.

И третий случай, тоже очень близкий по смыслу двум предыдущим. Попал к ним мужик, на первый взгляд по стандартной «статье» — пил как не в себя, потом в один не особенно прекрасный момент из-под стола полезли фашисты почему-то с зенитками, он в неравной схватке проиграл, забился в угол кухни, где его и нашли сердобольные соседи по коммуналке и вызвали бригаду. Он пришел в себя, фашисты растворились в галоперидольных парах, вот только вспомнил он совсем не того себя, которого знали все в Закорске. Он приехал в шестьдесят восьмом и обосновался в местном кабаке. Пел песни, радовал публику. Но после встречи с фашистами выяснилось, что петь он вовсе даже не умеет, название Закорск впервые слышит, и вообще «как я сюда попал из Свердловска?».

— Как видите, у всех этих трех случаев вырисовывается довольно четкая картина, — сцепив пальцы на коленях и старательно избегая смотреть в глаза, говорил Константин Семенович. — Все эти люди в какой-то момент вдруг бросили свою привычную жизнь, назвались чужими именами и покинули привычную обстановку. Пожили чужой жизнью, забыв про свою. А потом память вернулась.

— Занимательно, согласен, — кивнул я, не моргнув глазом. — Но при чем здесь я?

— Иван, вы простите мою бестактность, но у вас никогда не появлялось мысли, что вас зовут как-то иначе? — щеки Константина Семеновича снова порозовели, будто ему ужасно стыдно задавать этот вопрос.

— Честно говоря, даже в мыслях не было... — я простодушно развел руками. Надеюсь, я не слишком поторопился с этим жестом. Я, конечно, врун опытный, но со мной все-таки два психиатра беседуют.

— Понимаете, какая штука... — Константин Семенович сжался, будто хотел стать еще меньше. — Я неофициально поговорил со своими коллегами, и выяснил, что подобные случаи бывали в практике едва ли не у каждого. Проследить их не сложно, каждый из пациентов попадал на учет. Но ни с одним не случалось рецидива. Понимаете? Все они попадали в больницу в момент прострации, когда «ложная личность» их покидала. И, в общем-то, это единственное отклонение от нормы. Получается, что пока человек жил и действовал под вымышленной маской, никому даже в голову не приходило, что он... гм... нездоров. Занимательный феномен, согласитесь?

— Пожалуй, — покивал я. — Знаете, я бы написал об этом статью. Правда, в таких случаях требуется хоть какое-нибудь разоблачение. Ну, в смысле — причины явления, как это лечится и все такое...

— Боюсь что... — Константин Семенович поерзал на краешке стула и чуть с него даже не соскользнул. Потом как-то очень торопливо и суетливо выхватил из внутреннего кармана пиджака блокнот на пружинке и ручку с погрызенным колпачком. — Вот смотрите, какая штука получается. Вот живет человек, скажем, Иван Иванов, — он провел длинную не очень прямую линию и подписал под ней инициалы И.И. — Вот тут он внезапно становится Петром Петровым: — линия резким изгибом скакнула вверх. — А вот в этой точке в память человека снова возвращается Иван Иванов. И для него как будто не было никакого Петра Петрова. Его память непрерывна. И вот эта самая петля... — доктор обвел кружочком инициалы П.П. — вообще не существует. Вроде бы и не было ее.

— Кажется, я краем уха читал что-то про подобное явление, — сказал я осторожно. — Когда учился в МГУ, мне попадалась переводная статья. Какое-то музыкальное явление, мне еще название понравилось. Диссоциативная фуга. Или что-то похожее.

Черт его знает, на каком этапе сейчас находится советская психиатрия. И в каких отношениях она находится с психиатрией зарубежной.

— Да, диссоциативные расстройства личности... — поморщился Константин Семенович. Досадливо так поморщился, будто у него внезапно зуб заболел. — Видите ли, какая штука... Никому из моих коллег ни разу не удалось столкнуться с... с личностью-паразитом.

И оба психиатра уставились на меня. Феликс с торжествующим вызовом, Константин — с испугом. Я внутренне заметался. Меня что, раскрыли? Как шпиона вычислили? Но почему, как?

Хотя что за тупой вопрос? Ирина меня по несколько часов держала под гипнозом, мало ли, что я там мог наболтать в числе всего прочего... Но сознаваться и раскрывать душу я не собирался. Как и сбегать по-быстрому, пока они меня не подловили на какой-нибудь ерунде.

Я мысленно собрался. Теперь надо тщательнее фильтровать базар, вот что.

— Прямо психиатрический детектив какой-то получается! — азартно воскликнул я и потер руки. — Мне даже захотелось самому почитать эти истории болезни. А как вы считаете, почему так вышло? Человек был настолько несчастным, что выдумывал себе другую личность и круто менял свою жизнь?

— К сожалению, у меня не случилось возможности самому вести подобный случай, — вздохнул Константин Семенович. — Гипотеза «сбежал от прежней жизни в новую» не лишена изящества, но обычно такие ситуации заканчиваются банальным неврозом. Здесь же мы имеем некую... гм... аномалию. Но увы, у меня недостаточно материала, чтобы делать какие-то выводы.

«Ничего, — подумал я, загадочно улыбнувшись. — Если я не успею отловить тот момент, когда бабушка сбежит прятаться за другим именем и личностью, то она как раз попадет в твои руки, тихоня-психиатр...» Ее же как раз в Закорске нашли.

Беседа свернула в безопасное для меня русло. Бутылка коньяка подошла к завершению, и два приятеля ударились в занимательные воспоминания из своей практики, и оставили меня, наконец, в покое.

Потом я насел на Константина Семеновича, убеждая его выступить консультантом одной из статей нашей с Феликсом серии. Профиль его клиники — алкогольные расстройства — был всегда актуален, не только в советское время, и занимательного материала у него в голове было предостаточно. Феликс сначала отнесся к этому предложению довольно ревниво, но потом тоже подключился к уговорам выйти из тени и помочь нам и дальше открывать людям глаза.

Когда дверь за гостем закрылась, Феликс вернулся в комнату с крайне задумчивым видом. Как будто пытался что-то вспомнить. Потом хлопнул себя по лбу и просиял.

— Мы же так и не решили вопрос вашего места жительства! — воскликнул он и снова выскочил в коридор. Оттуда раздались звуки вращающегося диска телефона. Я посмотрел на часы. Было уже без двадцати одиннадцать.

— Галочка? — нараспев произнес Феликс таким тоном, что мне сразу же захотелось добавить «ты сейчас умрешь!» — Милая, напомни мне, это ты говорила, что ищешь квартиранта или это была Людмила Павловна? Что? Я тебя разбудил?! Ах, какая жалость! Так что насчет моего вопроса? Вооот! Отлично, я же помню, что ты кого-то искала! А что за квартира? На Суворовской? А условия? Ну да, ну да... Ой, и не говори... Да, у меня как раз отличный юноша. Нет, не курит. Кошка? Не знаю, но думаю, что это не проблема... Когда можно заскочить посмотреть? Только в воскресенье? Ничего-ничего, милая, мы что-нибудь придумаем. Все прекрасно! Спокойной ночи!

Феликс снова вернулся в комнату. Вид у него был такой, словно он только что получил извещение о нобелевской премии.

— Ну вот ваша проблема и решена, Иван, — сказал он. — Мама моей ассистентки живет на Суворовской, и от нее не так давно съехал квартирант. Вот только она уехала до выходных к родственникам в Лебяжку, так что придется вам временно пожить у меня.

— Феликс Борисович, вы меня так невероятно выручили... — с облегчением проговорил я.

— Но это к лучшему, значит мы с вами можем плотно поработать, ведь так? — Феликс хитро посмотрел на меня. — Кстати, вы уверены, что непременно хотите посетить закорскую клинику? Это место... гм... гм... как бы это сказать... Не то, чтобы очень презентабельное. Здание старое, еще дореволюционной постройки, печное отопление, и пациенты... вы знаете...

— По вашим разговорам я понял, какого рода публика там собирается, — я усмехнулся. — Не переживайте, в наши с вами статьи ничего лишнего не попадет. Просто мне бы хотелось знать и темную сторону. Если вы понимаете, о чем я.

— Воля ваша, Иван, — Феликс картинно развел руками и принялся убирать остатки нашего нехитрого застолья. — Надеюсь, у вас крепкие нервы, потому что... Впрочем, сами увидите.

— Давайте я помогу, — я вскочил со своего места и бросился собирать стопки.

Мы переместились на кухню. Я включил воду и начал мыть посуду, а Феликс водрузил на плитку чайник и задумчиво посмотрел в холодильник. Выставил на кухонный стол, покрытый клетчатой клеенкой, блюдце с нарезанным лимоном и хрустальную вазочку с клубничным вареньем.

— Что-то захотелось чайку перед сном попить, — сказал он. — Вы же составите мне компанию?

— С удовольствием, — сказал я, закрутив кран. — Спасибо еще раз, вы мне так помогаете...

— Не за что, мой юный друг, не за что, — он бросил на меня длинный непонятный взгляд. Я поежился. Между лопаток пробежал холодок. Нет, все-таки хорошо, что он не предложил мне оставаться жить у него. С этими психиатрами не успеешь оглянуться, как превратишься в психа...

— А ловко вы все-таки нас обвели вокруг пальца, — как бы невзначай бросил он, вынимая из шкафа пачку печенья.

— Что вы имеете в виду? — с невинным видом спросил я, снова мысленно собравшись. Похоже, разговор наш еще не закончен...

Глава девятая. Какие планы на Новый год?

Я поставил точку в конце предложения и задумался. Грохнул по клавише еще дважды. Третья точка пробила в тонком бумажном листе сквозную дырку.

Что-то мне не нравилось в этой статье. Вроде бы, все в порядке. Антонина Иосифовна попросила написать ироничное эссе насчет потребительского отношения к досугу и разнести в пух и прах нытье «мне скучно». И я разнес. А заодно предоставил список из пяти небанальных вариантов скоротать вечерок. И даже эпиграф подобрал хлеский.

Но.

Не нравилось. Гладкий такой получился текст, идеальный практически. Я быстро выкрутил лист из печатной машинки, колесико обиженно зажужжало. Перечитал еще раз. Нда. Все хорошо, но плохо. Смял бумажку, прицелился и кинул в корзину для мусора. Не попал.

Знакомое ощущение. Значит внутренний голос считает, что я нашел удобную колею и топаю по пути наименьшего сопротивления. А это верный путь к стагнации, унынию и скуке. Для работы — никуда не годится. Значит нужна встряска, прогулка по тонкому льду и подергать кого-то за усы. Ну или...

— Что это ты вдруг бумагами кидаешься? — раздался от шкафа с подшивками голос Даши.

— Собираюсь участвовать по бумагоболу, тренируюсь вот, — отшутился я и встал из-за печатной машинки. — Кстати, как-то она тускловато печатать стала.

— Значит надо ленту заменить, — Даша вытащила из шкафа тяжелую подшивку с крупными цифрами «1978». — Посмотри там в столе должна быть запасная.

— Ага, — я выдвинул верхний ящик стола Эдика. Ну и хаос же здесь... Какие-то многочисленные ключи, старые блокноты, коробочка с «пятнашками», огрызки карандашей, скрепки россыпью, линейка, обрывки непонятных бумажек с заметками. Да где же эта... А, вот она. Красно-оранжевая картонная коробка с надписью «Лента для пишущих машин черная». И знак качества. Я глянул на механизм машинки. Никогда этого не делал, но вроде ничего сложного.

— Да ничего еще не бледно печатает, рано менять, — проговорила Даша, развернув лист со статьей, которую я забраковал. Быстро пробежала по нему глазами. — А чего ты выкинул? Тут вроде все отлично... Я бы лучше не написала точно.

— Можешь забрать себе, если хочешь, — я пожал плечами и сунул ленту в ящик стола обратно. Но тут мое внимание привлекло кое-что другое. Я ухватил за край листочка и вытянул его из-под кучи мелочей.

Это было короткое письмо, адресованное Эдику. Почерк незнакомый, да и с чего бы?

«Эдик, здравствуй! Хочу попросить о небольшом одолжении. У вас недавно работает новый журналист, И.М. Пожалуйста, разузнай о нем побольше? О его семье, о прошлом, что он любит, что не любит и т.д. Это не для меня, это для подруги, ты ее не знаешь, а сама она обращаться стесняется. Ну и напиши еще, что ты о нем думаешь.

Жду ответа, как соловей лета.

Н».

Конверта не было. Прямо-таки шпионские игры! Мне стало даже весело. Интересно, Эдичка написал ответ? И кто в принципе и по какому поводу мной интересовался?

— А где у нас, кстати, Эдик? — спросил я. — Вроде уже прийти должен...

— Его сегодня не будет, он сегодня в профилактории, пишет про новые процедуры, — задумчиво ответила Даша, все еще не спуская глаз с моего забракованного творения. — Нет, ну правда, Вань... Почему ты выбросил фельетон? Он же отличный!

— Можешь забрать себе, если хочешь, — махнул рукой я. — Отправишь в «Молодежную правду» или «Комсомолку», гонорар на булавки потратишь.

— Ты что?! Это же нечестно! Твоя статья, я не буду ее присваивать! — Даша смяла листочек и бросила его в корзину. — Просто понять хочу, зачем ты ее выбросил.

— Это все из-за колеи, — ответил я, перемещаясь за свой стол. Уже когда сел на стул понял, что письмо все еще держу в руке. — Понимаешь, иногда у меня возникает ощущение, что я иду по проторенной лыжне. Слишком легко и гладко. И тогда мне начинает не нравится моя работа.

— Это ты к завтрашней поездке на лыжную базу готовишься? — усмехнулась Даша.

— Ох ты ж... Я чуть не забыл! — я хлопнул себя по лбу. — Надо же какую-то одежду что ли подходящую... спортивный костюм или что-то такое...

— Слушай, я тебя давно спросить хотела, но у нас все время кто-то в редакции был, — Даша примостила свой изящный задик на краешке моего стола. — А что происходит между тобой и Игорем? Вы же братья. Но как будто друг друга сторонитесь что ли... Я его один раз про тебя спросила, но он так рыкнул, что больше не рискую.

— Так сложилось, Дашенька, — я натянуто улыбнулся. — Не сложились у меня отношения с семьей. Я поэтому в Москву и уехал, чтобы дистанцию поддерживать.

— А... А не можешь рассказать мне про Игоря? — осторожно спросила Даша, заглядывая мне в глаза.

— Тебя что-то беспокоит? — спросил я и снова посмотрел на записку, которую стащил у Эдика. Надо бы вернуть, нехорошо, все-таки я рылся в чужом столе... С другой стороны, у нас в редакции как-то неоднозначно сложилось понятие «свое пространство». Технически у каждого было рабочее место, на практике каждый мог его занять в любой момент и, если не взять оттуда что угодно, то по крайней мере, посмотреть, что у тебя где лежит, и какие заметки ты ведешь. С одной стороны — так себе уважение к личному пространству, с другой — не хочешь, чтобы про тебя узнали что-то компрометирующее, не храни это на работе. Значит Эдик не считал эту записку чем-то особенно секретным, раз бросил в ящик с мелочами. И вообще не факт, что удостоил его вниманием. У него и так сейчас проблем хватает.

— Даже не знаю, — вздохнула Даша. — Он такой хороший парень, подарки мне делает замечательные, билеты может куда угодно достать. Но иногда мне рядом с ним как будто страшно что ли... Вот например вчера мы ходили в «Лакомку» вечером... Ничего такого особенного, чай, пирожное. И я начала рассказывать, как проводила интервью с Малиниым из цеха вулканизации...

— Рационализатор? Рыжий такой, глаз еще косит? — уточнил я.

— Ага, — кивнула Даша. — Веселый парень, хохмач такой... Ну я шутку пересказала и засмеялась. А Игорь аж побледнел весь. Прошипел что-то очень злое и глазами зыркнул жутко. Будто Малинина этого уже заранее ненавидит.

— Он ревнивый очень, — хмыкнул я. — Всегда таким был.

— Нет, Вань, ревность — это другое, — вздохнула Даша. — Когда тебя ревнуют, это даже приятно. А тут — страшно. Причем не за себя, а как будто я хорошего человека подставила. И что если с ним вдруг случится что-то плохое, я буду думать, что это я виновата. Зачем вообще затеяла этот разговор? Могла бы и помолчать...

— Слушай, Даш... — начал я, но в этот момент в дверь уверенно постучали. И сразу же, не дожидаясь нашего ответа, дверь распахнулась.

— Игорь?! — Дашу как ветром сдуло с моего стола. Только что она расслабленно сидела так, что я мог с удовольствием любоваться изящным изгибом ее талии, затянутой в трикотажное платье, и вот она уже стоит в другом конце редакции.

— Привет, Дашутка, — никакой инфернальности в голосе Игоря не было и в помине. Он приобнял девушку, чмокнул ее в щеку и повернулся ко мне. — Иван, можно тебя на пару слов?

— Меня? — я удивленно приподнял бровь.

— А ты что, видишь здесь кого-то другого? — он широко улыбнулся. — Пойдем, выйдем, дело есть!

— Пойдем, — я поднялся, мысленно перебирая в голове, что именно ему могло от меня сейчас понадобиться. Узнал про мои ночной визит к Ане? И что? Вроде бы их пока что ничего не связывает...

Игорь прикрыл дверь и упер кулак в стену рядом с моей головой.

— Мама просила с тобой поговорить, — сказал он тихо. — Ты так и не зашел, она переживает. Понимает, что после того, что у вас с отцом случилось, ты не очень-то стремишься домой. Но это некрасиво как-то, не находишь? Приехал, и даже не позвонил ни разу.

— Закрутился как-то, есть такое, — пожал плечами я и мысленно выдохнул. Дела семейные, никаких темных тайн, угроз и шантажа. И то хлеб.

— Ты вот что, бросай эту ерунду всю, — Игорь посмотрел на меня, прищурившись. — И на Новый год чтобы домой пришел, понял? Мать порадуешь, с отцом помиришься.

— А если у меня планы? — я склонил голову на бок. Планов у меня пока что никаких не было, но и к семье идти иррационально не хотелось. Все-таки, это люди, которые знают Ивана Мельникова с самого рождения. Могут заподозрить неладное, и... Что именно «и», я придумать не мог. Но вчерашняя беседа с двумя психиатрами, которые меня, фактически, раскололи, заставляла как-то серьезнее относиться к возможным последствиям своих необдуманных действий и слов.

— Да плевать я хотел на твои планы! — по буквам произнес Игорь, глядя мне в глаза. — Ты придешь на Новый год, понял? И будешь вести себя как хороший сын, а не как всегда.

— А как я себя всегда веду? — криво ухмыльнулся я.

— Как чистоплюй в белом пальто, — фыркнул Игорь. — Ты не заговаривай мне зубы давай! Я все сказал. Ты услышал. Мать тебя ждет.

— А если не приду, то что? — спросил я.

— То будешь дураком, вот что, — Игорь почти дружески хлопнул меня по плечу. — Семья — это самое главное. Семьи надо держаться. А не за принципы свои дурацкие. Ладно, бывай, Ванята. Надеюсь, ты меня правильно понял.

Игорь быстрым шагом удалился по коридору. Я смотрел ему вслед, пока он не свернул на лестницу. Потом вернулся в редакцию.

— Что он тебе сказал? — побледневшая Даша бросилась ко мне.

— Дашенька, все хорошо, — я приобнял девушку за талию и легонько прижал к себе. — Он же мой брат. Позвал Новый год с семьей праздновать.

— И больше ничего? — девушка отстранилась и с прищуром посмотрела на меня.

— Ничего, — я честно смотрел в ответ. Красотка она все-таки. Интересно, что с ней случится? Жену Игоря Мельникова в будущем звали вовсе не Даша. Видимо, скоро они разбегутся...

— Честно? — продолжала наседать Даша.

— Мамой клянусь! — с кавказским акцентом заявил я в очередной попытке разрядить обстановку. — Ты мне лучше вот что скажи...

Я подошел к своему столу и взял с нее письмо от неизвестной «Н» Эдику. Протянул Даше.

— В столе у Эдика лежало, случайно увидел, — чуть виновато объяснил я. — Но пройти мимо не смог. Не знаешь, случайно, что это еще за «Н»?

— Хм... Знаю, — губы Даши растянулись в ироничной улыбке. Вызывающе уставилась на меня.

— Ну? — нетерпеливо спросил я. — И кто же?

— А ты, значит, по чужим столам шаришься? — голос Даши зазвучал игриво. — А может ты шпион, а?

— О ужас! — я в притворной панике схватился за лицо. — Ты меня раскрыла! Что же мне делать?! Наверное придется тебя убить!

Я угрожающе скрючил пальцы и медленно пошел к Даше. Там весело засмеялась. наконец-то.

— Так что там за «Н»? — снова спросил я.

— Да это Нонна Самохина из отдела кадров, — Даша подняла взгляд к потолку и скривила презрительную мину. — Сваха всего шинного завода.

— Сваха? — нахмурился я. — Так я вроде не просил меня ни с кем знакомить...

— Вот ты вроде умный парень, но сейчас-то что как валенок? — Даша уселась на стол Эдика и покачала ногами в изящных сапогах на каблуках. — Конечно, ты не просил. Даже если ты в ближайшие десять лет не женишься, то тебя никто старой девой не будет дразнить. И доставать с вопросами на каждом семейном обеде.

— Как-то да... — фыркнул я. — Замуж я точно не собирался. Погоди. Так она ненастоящая сваха? Ну, в смысле, не ходит по семьям с речами про товар и купца?

— Ох, не знаю, настоящая она или нет, но строгий учет всем неженатым мужчинам ведет такой, что участковый позавидует! — Даша засмеялась. — Я как-то видела ее тетрадку. Толстую, как большая советская энциклопедия. И на каждого там целое личное дело. С вклеенными записками и фотографиями, если есть.

— А дальше что? — с все возрастающим любопытством спросил я. Правда стало интересно. В кои-то веки история не про загадочный криминал и каких-то там небожителей с мрачными тайнами, а простая и житейская.

— Да очень просто, — Даша дернула плечиком. — Приходит к ней девушка и плачется, что вот ей уже много лет, а очереди желающих предложить руку и сердце под окнами не стоит. И тогда Нонна достает свою всемогущую тетрадочку, мысленно измеряет просительницу и подбирает ей подходящую пару. Причем, почти не ошибается ведь!

— Погоди-погоди! — я замахал руками, прерывая ее быструю речь. — Теперь мне стало как-то жутковато, что моя персона попадет к этой даме на карандаш! Но я все равно не понимаю, как это работает. Вот пришла какая-нибудь одинокая барышня. Вытерла платочком слезки и попросила подыскать ей кого-нибудь. Наша Нонна и говорит: «Работает такой Иван Мельников в газете „Новокиневский шинник“, он и есть твой суженый!» И дальше что? Допустим, девушка знает, что я ее суженый, а я-то ни сном, ни духом! И жениться у меня в планах не было. Так и смысл тогда той девушке в моих контактных данных?

— А вот это и удивительно, — сказала Даша. — Что Нонна наметанным глазом подбирает пару. И если она какой-то девушке из бухгалтерии тебя напророчит, то будь уверен, что когда эта фея со счетами появится на пороге редакции, у тебя в зобу дыханье сопрет... Взопрет... Или как там правильно?

— И никогда осечек не было? — усомнился я.

— Да были, наверное, — Даша пожала плечами. — Я не проверяла же. И сама к ней не ходила никогда, просто так рассказывают.

— Хм, а женского каталога соответствующего у нее нет? — хохотнул я. — А то как-то несправедливо получается. Женщины замуж хотят, а мужчины жениться — нет?

— Они тоже хотят, — Даша махнула рукой. — Только говорить об этом вслух не принято. Мужчина должен быть суров и независим. А свадьба — это девчачьи дела. Платье, там...

— Дашенька, а ты сама разве не хочешь замуж? — вкрадчиво спросил я.

— Нет! — отрезала девушка. — В наш век эмансипации, свадьба — это какой-то дремучий пережиток. Я хочу жить самостоятельной жизнью и строить карьеру, а не мужу носки и трусы стирать!

— Да ладно, ладно, я же просто спросил, — примирительно улыбнулся я. — Как, говоришь, фамилия этой Нонны?


До Привокзальной площади я дотопал пешком. В раннее утро выходного дня и обычно многолюдная Молодежная, и проспект Союза Республик были пустыми. Только несколько дворников орудовали лопатами, с шкрябающим звуком сгребая нападавший на тротуары за ночь тонкий слой снега. Сделал крюк, чтобы пройти мимо городской елки, которую как раз закончили украшать. В восьмидесятом елка была еще живая, это с девяностых главное украшение новогодней площади заменят на громоздкую конструкцию из пластиковых ершиков. Украшенную одинаковыми красными и желтыми шарами. А сейчас на елочку вывешивали творчество школьников. И как раз в восемьдесят первом я, в тайне от остальных пацанов из класса, сшил с вместе с бабушкой из старого плюшевого покрывала и ободранного лисьего воротника льва Бонифация. И втайне гордился тем, что моя игрушка была признана годной, чтобы украшать именно городскую елку, а не просто одну из парковых.

Я обошел новогоднее дерево вокруг и нашел своего плюшевого льва. К его хвосту была пришита бирочка. Букв отсюда было не видно, но я знал, что там написано «Жан Колокольников, 10 лет».

Так, я молодец, а теперь надо ускориться, а то мы на электричку опоздаем!

Я перешел на легкий бег и прибыл на место встречи даже не совсем чтобы последним. Во всяком случае, из нашей редакции не хватало еще «серого». Хотя он клялся, что придет.

— О, ничего себе, какой шик! — заявила Даша и обошла меня вокруг. — Я о такой курточке мечтала, но достать не смогла!

Курточку мне «подогнал» Феликс. Когда я сказал про наш план поехать на лыжную базу. Даже просить ни о чем не пришлось, сам догадался, что меня надо переодеть. Курочка была практически новая, дутенький такой пуховичок ярко-красного цвета. Импортный, разумеется. А в комплект прилагалась яркая красно-белая шапочка с помпоном.

— Кого еще мы ждем? — спросил я, оглядывая собравшихся.

Глава десятая. А за городом — зима!

К остановке подъехал темно-желтый лиаз и с хлюпаньем распахнул двери. Оттуда вывалилась толпа парней и девчонок, кто-то сразу с лыжами, все в разных версиях спортивной формы — вязаные шапочки, короткие куртки, высокие горловины вязаных свитеров, штаны с начесом... Сразу же стало шумно, глаза разбежались на знакомых и незнакомых лицах. Молодые парни и девчонки, дядьки с седыми усами, корпулентные дамочки с химическими кудряшками, торчащими из-под шапок и платков... Редкие недовольные лица тонули в массе румяных и радостных.

Вслед за каким-то энтузиастом мы все гурьбой потянулись к пригородным кассам — стекляшке с летним навесом, нелепо прилепившейся к авторитетному краснокирпичному зданию новокиневского вокзала. А несколько других энтузиастов с заговорщическим видом направились к другой «стекляшке» — маленькому магазинчику, который я еще с детства помню. Мы с отцом когда на дачу ездили, все время заглядывали туда перед электричкой, и отец покупал мне какую-нибудь вкусняшку — коржик, сочень или пирожок. И там постоянно толклись мутные личности с синеватой аурой. Потому что в этом благословенном привокзальном ларьке продавали алкоголь на разлив. И не только.

Я проводил компашку добытчиков задумчивым взглядом, потом решительно догнал тех, кто пошел покупать билеты.

В некотором смысле, кассовый зал был примерно такой же, как и в двадцать первом веке — в одной стене мерцали стеклянные окошечки с живыми кассирами, и к ним выстроились длинные очереди. А на другой стене висели автоматы по продаже билетов. И возле них особой толкучки не наблюдалось. Платить только монетами, сдачи автомат не выдает, билет в один конец — десять копеек, туда-обратно — двадцать копеек. А для тех непредусмотрительных граждан, у кого в кармане не оказалось подходящих монеток, в уголке притулился еще один металлических ящик, на котором крупными буквами было написано «РАЗМЕН МОНЕТ».

Автомат вжикнул и выплюнул мне в руку бумажку с бледно-зеленым узором и набором чернильных циферок. Я привычно поискал турникет или еще что-то подобное, где нужно будет предъявить билетик, но ничего похожего не оказалось. Дверь на перрон из касс была закрыта. А чтобы никто ее не дергал, заложена поперек доской. А для умеющих читать на доске была прикреплена надпись: «ДВЕРЬ НЕ РАБОТАЕТ!!!»

Впрочем, никого это особенно не смутило. Рыжий хохмач-рационализатор, невзирая на доску и предупреждение все равно дверь подергал. А потом ожил громкоговоритель, и искаженный женский голос сообщил, что до отправления электропоезда Новокиневск-Сосновый лог остается пять минут.

Электричка!

Меня накрыло волной ностальгии в тот же момент, как я уцепился за поручень и взобрался на неудобные ступеньки! Даже не знаю, с чем у меня ассоциировался этот запах. Он ощущался металлическим привкусом на языке и отдавался стуком колес в ушах. Нигде не пахло так, как в электричках. И двери еще эти... Когда я был пацаном, для меня было делом принципа заскочить первым, ухватиться за отполированную множеством прикосновений металлическую ручку, упереться ногами, и заставить тяжелые двери разъехаться в стороны. Но главное — не дать им потом сомкнуться, пока папа, мама и все остальные пассажиры, которые пристроились к нашей семье, не войдут в салон. И только потом я отпускал дверь и торопливо проскакивал между ее хищными створками, так и норовившими ухватить меня до того, как я окажусь внутри.

Держать дверь я не стал, разумеется. Кажется, весь последний вагон был забит сотрудниками шинного завода, которые ехали на состязание. Рядом с дверью стояли несколько пар лыж с притороченными к ним палками. О, кажется одна компашка все-таки была не из наших. Они заняли целый отсек, свалили в середину громоздкие рюкзаки и достали гитару. Туристы. Явно расположились надолго. А нам всем ехать всего-то три остановки. И потом топать по заснеженному лесу до самой лыжной базы. Минут примерно двадцать.

Даша ухватила меня за руку и потащила к сиденьям, которые оккупировали все наши. Я уселся с краю и усадил девушку к себе на колени. Меховая опушка ее шапки щекотала мне щеку и ухо. Электричка загудела, и перрон за окном медленно пополз назад.

По вагону было заметно, что совсем скоро Новый год. С полок для багажа и ламп свисали блестящие ниточки дождика, окна были разрисованы снежинками, цифрами «1981» и снеговиками.

Над грохающей за спиной у каждого входящего дверью красными буквами было написано: «СОВЕСТЬ ПАССАЖИРА — ЛУЧШИЙ КОНТРОЛЕР!»

Ну да, логично. Никаких турникетов на входе на перрон не было. Никто не проверял билеты и не следил, чтобы в электричку не попадали зайцы.

Где-то за спиной хлопнула бутылочная пробка. Щуплый парнишка в сдвинутой на затылок вязаной шапочке тренькнул по струнам гитары и задорно запел:

— Отчего на голове не растут цветочки,

А растут они в траве и на каждой кочке,

Если волосы растут, значит, их сажают,

Отчего сажать цветы мне не разрешают?

Припев подхватила вся компания туристов и некоторые из других пассажиров:

— Хорошо бы сделать так, вжик, срезать все кудряшки,

На макушке красный мак, а вокруг ромашки.


Серое кирпичное здание лыжной базы шинного завода напрыгнуло на нас из заснеженного леса внезапно. Вроде бы только что мы растянувшейся толпой шагали по неширокой лесной дороге, окруженной сугробами и заснеженными деревьями, и вдруг уже топчемся рядом с трехэтажкой скучного вида. Входная дверь то и дело грохает тугой пружиной, выпуская на площадку из утоптанного снега очередного осторожно ступающего спортсмена в скользких лыжных ботинках.

Кто-то уже гнался за уехавшей в сторону лыжей. Троица в серых ватниках соображали на троих под наряженной к новому году елочкой. Строгая мамочка отчитывала своего нерадивого отпрыска за расхристанный вид. Девушка в красном костюме изящно рассекала коньковым ходом. Пузатенький мужичок в расстегнутой куртке наоборот едва удерживал равновесие. Что особенно забавляло, на груди у него был номер участника соревнований.

И над всем этим был растянут красный транспарант «ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ ЛЫЖНОЙ ГОНКИ!!!»

— Иван?! — передо мной возник расркасневшийся Семен в синей олимпийке и без верхней одежды. — Ты чего тут топчешься? Быстро пойдем регистрироваться!

— В смысле — регистрироваться? — слегка опешил я. А, черт! Забыл, что согласился участвовать в гонке. По дороге предвкушал, как мы сейчас в охотку покатаемся по лесу, потом хлебнем чайку, сдобренного коньячком, поиграем в настольный теннис на втором этаже, пирожков поедим...

— А кто будет честь газеты по-твоему защищать?! — возмутился Семен и потащил меня к дверям.

Семен приконвоировал меня к недлинной очереди к девочкам из отдела кадров, которые записывали всех участников и выдавали нагрудные номера. Потом я получил в прокате свою пару деревянных лыж «Быстрица» с парой черных ботинок с вытянутыми носами крепления.

— Раздевалка на втором этаже, давай быстрее переодевайся! — Семен подтолкнул меня к лестнице. Сменной одежды у меня не было, но обувь где-то же надо было оставить, так что я поплелся искать раздевалку и молча завидовать бездельникам, которые уже махали ракетками над зеленым столом для пинг-понга. А вокруг разливался едва заметный запах плодово-ягодного вина, который как бы намекал, что в граненых стаканах из буфета налит совсем даже не чай.

Раздевалок было две — мужская и женская. За деревянной дверью, пряталась длинная комната с рядами крючков для одежды, и деревянной полкой над ними. Я не без труда нашел свободный крючок, протиснувшись между суетливо переодевающимися мужичками. Один явно подготовился лучше всех, он менял всю одежду, включая трусы. Я же посмотрел на свои бессменные джинсы «Рила» и красную курточку и присел на корточки, чтобы развязать шнутки на ботинках. И сменить их на неудобные лыжные, которые вроде бы были моего сорок третьего размера.

Шнурки были короткими и почему-то мокрыми. Кто-то уже сегодня на этих лыжах катался что ли? Приехал в несусветную рань, чтобы пробежаться по лесу, потом быстро вернул лыжи в прокат, и они достались мне?

— Ну чего ты там копаешься?! — Семен засунул голову в раздевалку.

— Да не кипишуй ты, — отмахнулся я, пытаясь завязать узел на коротких будто бы обгрызенных шнурках. — Никуда уже не денусь. Правда, победы на обещаю, я же не лыжник...

— Ничего-ничего! — ободрил меня Семен. И его тут же оттер от двери суровый лыжник, гордо пришпиливший на грудь номер 72. А у меня-то, кстати, какой? Я посмотрел на два тканевых квадрата, соединенные двумя тесемками. На грудь и спину. Цифры вещали, что я участник под номером 134.

Ну ладно. Соревнование так соревнование.

Вроде бы, надо еще лыжи натереть какой-то мазью, чтобы лучше скользили?


Первых пять минут на лыжах я чувствовал себя даже не как корова на льду, а как верблюд, который этот самый лед впервые видит. Но в какой-то момент вдруг сообразил, что мое тело умеет справляться с дровами, пристегнутыми к моим ногам, гораздо лучше, если не пытаться им особенно управлять. Похоже, что в отличие от меня, Иван был как раз заядлым лыжником. И именно из-за этого вот внутреннего конфликта в самом начале ноги и разъезжались в разные стороны. Еще минут пять мне потребовалось, чтобы отвлечься от попыток командовать ногами и руками своего тела. Чтобы оно совершенно самостоятельно начало изящно рассекать коньковым ходом по накатанному снегу рядом с входом в здание лыжной базы.

Только на старте мельком увидел Мишку с фотоаппаратом, успел ему помахать до того, как тренер отправил мою группу участников в лыжный «бой».


Я не сразу понял, что заблудился и свернул куда-то не туда. Наша трасса была длиной пять километров и обозначена красными метками на деревьях. В начале мы шли довольно плотной группой, потом я оторвался и ушел далеко вперед, и только через какое-то время сообразил, что довольно давно не видел на деревьях этих самых меток. Меня даже накрыло легким дежа-вю. Во студенчестве я как-то уже сворачивал в снежном лесу куда-то не туда, возвращаться на базу пришлось на трамвае. А здесь так получилось, потому что я ну очень старался отпустить контроль над телом. Любовался заснеженными елками, глазел на сугробы, ну и вот... доглазелся.

Ладно, ерунда все, надо просто вернуться по той же дороге и найти эту клятую метку.

Я заскользил обратно, прислушиваясь к ватной тишине заснеженного леса. Интересное дело. Чем холоднее и снежнее лес, тем хуже в нем разносятся звуки. Будто замерзают. Или снег им мешает...

Наверняка, у физиков есть объяснение этому феномену. Но я не физик, поэтому для меня это была скорее магия.

Блин, ну и где хоть кто-нибудь, а? Я же не по целине качусь, тут и лыжня имеется, и трасса для конькового хода. И даже есть какие-то метки, просто не красные, как на нужной мне трассе, а синие и желтые. Не факт даже, что от нашей базы. Тут где-то по соседству еще база котельного завода есть. И еще какого-то вуза, кажется.

— Ау? — выкрикнул я, остановившись. Мне показалось, что я слышу чей-то плач.

— Ау... — жалобно отозвался женский голос.

Девушка сидела на снегу под небольшой горкой. В снег рядом воткнута одна целая лыжа и два обломка. Покрасневшие глаза. На варежках — намарзшая бахрома затвердевшего снега. На груди — номер 48.

— Привет! — я отстегнул лыжи и подошел к ней. — Тоже заблудилась?

— Я, кажется, ногу сломала... — всхлипнув, сказала девушка. — Съехала с горки неудачно, упала, и...

Губы ее задрожали. Бедняжку трясло от холода, зубы постукивали, но вроде пока ничего не побелело.

— Так, отставить панику! — я стянул с себя куртку и накинул ей на плечи. — Подняться можешь? Давай помогу.

Она ойкнула, поджала одну ногу и облокотилась на меня.

— Между прочим, меня Иван зовут, — произнес я, поглаживая ее дрожащую спину. — Я в газете работаю. А ты?

— Я Настя, — всхлипнула она. — Из бухгалтерии.

— Значит так, Настя, — я придержал ее за плечи и заглянул в лицо. Сейчас сложно было сказать, симпатичная она или нет. Покрасневшее от холода лицо и опухшие от слез глаза мешали составить верное впечатление. Но что я мол уже точно сказать, что с фигурой у нее все было в порядке. Ладони ощущали под моей же курткой упругие изгибы весьма аппетитных форм. Ну и еще это явно юная барышня, а вовсе не мегера, умудренная годами службы колонкам цифр, сверкам и сводкам. — Сейчас наши с тобой лыжи волшебным образом превратятся в санки, и мы покатим с тобой в тепло. К горячему чаю, пирожкам и доктору, который осмотрит твою ногу. Договорились?

Сначала у меня была идея бросить здесь ее сломанные лыжи, усадить ее на свои, а самому потопать пешком, таща ее за лыжные палки. Но идея оказалась говно. Лыжные ботинки — это худшая обувь для пешей прогулки по снегу, которую можно только придумать, так что пришлось делать санки из ее сломанных лыж, а самому все-таки ехать.

Казалось, что все это длится целую вечность. Вся эта возня на холоде, без куртки я моментально остыл, пока как-то пытался скрепить две лыжины между собой. Правда, когда поехал, снова согрелся, но уже все равно было ощущение, что в груди заворочался кто-то колючий и холодный. Простыл?

Надеюсь, что нет все-таки.


На базе меня от Насти моментально оттерли. Клуши-бухгалтерши утащили ее в медпункт вместе с моей курткой, а я отправился искать Семена, чтобы виновато развести руками и сообщить, что с дистанции я сошел. Правда, по уважительной причине.

В холле Семена было не видать, так что я со спокойной совестью пошел в буфет. Пить горячий чай. Было прямо реально надо. Остановился на входе, выглядывая знакомых. Но все, как назло, куда-то запропастились.

Ну и ладно.

Я пристроился в конец недлинной очереди к прилавку, за которым стояла седовласая мадама с пышной седой прической и в белом халате, наброшенном на синий спортивный костюм. Она ловко орудовала здоровенной поварежкой, зачерпывая из здоровенного аллюминиевого чана янтарно-коричневый компот. А чуть дальше серебрился бок титана с чаем. Чай — три копейки, компот — семь копеек. Пирожки с капустой — десять копеек, в картошкой — семь копеек. И бутерброды с сыром и колбасой по пятнадцать копеек. Бутеры меня на прельстили, так что я сцапал с подноса пару уже остывших пирожков с картошкой и сунул стакан под носик титана. Повернул краник. Стакан начал заполняться темно-коричневой жидкостью, над которой вился приятный парок. Ммм... Чай со вкусом опилок! Я даже сразу же ощутил его на языке. Почему-то на лыжных базах этой пойло ощущается как божественный нектар. В любом другом месте этот чай, оставляющий на стенках стакана коричневые маслянистые разводы, пить совершенно невозможно. Но когда щеки горят, а штаны уже в нескольких местах промокли, мммм...

Я похлопал себя по бокам, чтобы расплатиться, и только потом сообразил, что деньги остались в кармане куртки. Которая так и осталась на спасенной из леса Настеньке.

— Ой... — я виновато развел руками и просительно уставился на суровую буфетчицу. — А можно я деньги чуть позже занесу? Они в куртке остались!

— Много вас тут таких ходит, — она смерила меня ледяным взглядом снежной королевы. — Ты сбежишь, а у меня потом недостача!

— Я правда занесу! Честно! — я прижал к груди руку с зажатыми в ней пирожками в куске грубой серой бумаги. — Девушку в медпенкт забрали в моей куртке...

— Так, верните пирожки на место, молодой человек, вы задерживаете очередь! — сварливо рыкнул буфетчица. Я сунул руку в задний карман джинсов, ну вдруг завалилась какая-нибудь монетка?

— Давайте я заплачу! — раздался вдруг женский голос за моим плечом. — Сколько там? Вот, держите.

На тарелочку буфетчицы упали две десятикопеечные монеты.

Глава одиннадцатая. Никаких важных дел до ужина!

— Анна? — мои брови удивленно поползли вверх. — Какая неожиданная встреча!

— Почему неожиданная? — загадочно улыбнулась она. — Я каждые выходные на лыжах катаюсь. — Присядем?

— А я вот первый раз... — я развел руками и чуть не выронил пирожок. Настроена миролюбиво? Я изучающе посмотрел на нее. Улыбается, щеки порозовели. Впрочем, розовые щеки на лыжной базе, это такой себе признак волнения. Здесь они у всех розовые. Ну, кроме буфетчицы. Ее суровое лицо прямо-таки мраморной бледности.

— Сдачу забирайте, — сухо сказала она. — Не задерживайте очередь!

Я забрал трехкопеечную монету и свой стакан с чаем. И пошел вслед за Анной к одному из двух длинных деревянных столов буфета. К свободному месту в самом дальнем конце. Прямо под жизнерадостным лицом лыжника в дурацкой шапочке и надписью: «В нашем буфете порядок такой — покушал, посуду убрал за собой!»

Правда, плакат я заметил только мельком, взгляд мой был прикован к совсем другому зрелищу — величественно покачивающимся передо мной бедрам Анны Аркадьевны.

— Что-то ты меня совсем забыл, в гости не заходишь... — она опустилась на деревянную лавку и как бы невзначай коснулась моей руки. Заискрило у меня тут же, что скрывать. Как же она была хороша!

— Анна, я так рад тебя видеть... — прошептал я ей на ухо, коснувшись щекой ее горячей щеки. — Ужасно соскучился. Сегодня вечером ты занята?

— Какой ты быстрый! — она отстранилась и сурово посмотрела на меня.

— Быстрый? — я сел напротив нее так, чтобы коленом касаться ее колена. Она не отстранилась. — Мне нужно совершить какой-нибудь подвиг, чтобы ты простила мне мою маленькую ложь?

— Говори тише, пожалуйста, — сказала Анна и бросила взгляд на четверых парней, рядом с нами. Один из них поочередно забирал со стола наполовину заполненные чаем стаканы под стол, а возвращал полными, но чуть-чуть поменявшими цвет. Блин, чай, точно! Когда он остынет, он же станет совершенно непригодным для употребления! Я взял в руки стакан и сделал несколько глотков. Дааа... Тот самый «деревянный» вкус. Чай грузинский, второй сорт.

— Им не до нас, не переживай, — я подмигнул.

— Ты меня очень обидел, ты знаешь? — почти одними губами сказала Анна.

— Мне жутко стыдно, — сказал я, восхищенно глядя на ее ярко-красные губы. — Нет, вру, конечно. Если бы я тогда не навыдумывал с три короба, ты бы просто меня прогнала и не было бы ничего. Так что я ни о чем не жалею.

Я погладил ее пальцы. Она вздрогнула, но руку не убрала.

— Ну вот, опять ты меня с настроя сбиваешь! — Анна нахмурилась.

— Я много болтаю, да? — я широко улыбнулся, продолжая восторженно пожирать ее взглядом. Причем не играл нисколько, она и вправду была потрясающая. При одном только взгляде я вспоминал ее запрокинутую голову, прерывистое дыхание, и как она впивалась зубами в мое плечо, чтобы соседи не слышали ее стоны...

— Понимаешь, Иван... — она посмотрела мне в глаза, потом быстро отвела взгляд в сторону. И вот теперь она явно покраснела. Как будто прочитала мои мысли.

— Милая, я страшно соскучился, — я сжал ее ладонь. — Давай я загляну к тебе в гости сегодня, и ты выскажешь мне все, что захочешь. Купить эклеров? Или торт?

Ответить она не успела. У входа в буфет случилась какая-то возня, а потом громкий голос Семена перекрыл общий гомон.

— Ваня! Иван Мельников, ты здесь?

— Заррраза, — прошептал я и поднялся. — Да, я тут!

Помахал рукой. Семен начал пробираться через буфет к нам, таща за собой как на буксире прихрамывающую девушку.

— Вот! — Семен остановился рядом со столом и гордо ткнул в меня пальцем. — Это он?

— Да, — покивала девушка и протянула мне мою куртку. — Я забыла сказать спасибо, Иван. Вы меня от смерти спасли.

— Не за что... эээ... Настя, — ответил я, не сразу вспомнив ее имя. Сейчас, когда она привела себя в порядок и умылась, она оказалась очень хороша собой. Кукольное такое личико с синими наивными глазищами и остреньким носиком. Волосы светлые, почти платиновые. Похоже, даже свои, а не крашеные.

— Я так испугалась, что даже про вежливость забыла, — девушка смущенно улыбнулась.

— А что с ногой? — спросил я.

— Доктор сказал, ничего страшного, просто ушиб и небольшое растяжение, — сказала она.

— Настюш, ты чего стоишь тогда? — напустился на нее Семен. — Садись немедленно, твоей ноге покой нужен!

Он приобнял ее за талию и повел за стол. На место Анны, которая уже ушла.

Так быстро, что я даже не заметил.

Да уж, спасатель... Ладно, приглашение прозвучало, попробую уладить все наедине. А пока можно съесть, наконец, пирожки и допить уже подостывший чай.


Разъезжаться с базы народ не торопился. По крайней мере, его часть. Благо, наша база действительно была неплохим местом для отдыха, а не только для катания на лыжах. На третьем этаже имелись даже гостиничные номера для желающих провести спортивные выходные. Правда, на доске объявлений рядом с прокатом лыж висело объявление, что мест на сегодня там нет. Впрочем, ночевать я здесь и не собирался.

Я сыграл партию в настольный теннис в паре с Дашей против двух парней из планового отдела. Потом выпил еще стакан чая с пирожком. Принял участие в споре про семью. Ну как, принял... Постоял рядом со спорщиками в буфете и поделал важное лицо. Так и не решив, на чьей я стороне — тех, кто топил за домашнюю кухню или сторонников освобождения от кухонного рабства. А потом в холле третьего этажа устроили танцы. И вот тут я уже принимал весьма активное участие.

А потом я вышел из танцующего под катушечный магнитофон холла, чтобы сходить в туалет. Дошел до конца коридора, извинился перед уединившейся в сумраке парочкой, даже не разглядывая, кто это. Сделал свои дела, помыл руки, подошел обратно к двери...

— ...совершенно не то, что ты думаешь! — довольно громко сказал знакомый женский голос. Аня. Она-то что здесь делает?

— Тогда скажи мне, что это такое было! — сказал второй голос. А, теперь понятно. Михась просто позвал ее с собой, как свою девушку.

— Тебе же будет лучше, если ты просто забудешь об этом, правда, — уже тише проговорила она.

— Ах, как удобно! — язвительно проговорил Мишка. — Ты, значит, будешь обжиматься по углам с какими-то проходимцами, а потом, такая: «Ах, это другое!» Ты за кого меня держишь вообще?!

— Да не обжималась я! — воскликнула Аня со слезами в голосе.

— Тогда что это было? — набычился Мишка. Ну, то есть, я его не видел, но легко мог представить себе выражение его лица.

— Это... — Аня всхлипнула. — Миша, миленький, пожалуйста... Я не могу сказать, правда!

— Кто это такой был? Кто?! — почти выкрикнул Мишка, но тут из коридора раздались шаги, и парочка притихла.


Дверь туалета распахнулась, едва не стукнув меня по лбу. Но я успел отскочить и даже сделать вид, что не стоял стоял тут все это время, а только подошел. Я громко и нетрезво рассмеялся, хлопнул по плечу смутно знакомого парня. Явно же видел на заводе, сейчас тут уже только «свои» остались. И вышел, покачнувшись, в коридор.

— О, ребята! — я покачнулся, изображая пьяного. Как бы от избытка чувств обнял Мишку и Аню разом. Не обращая внимания ни на слезы в глазах Ани, ни на подозрительный прищур Мишки. — А что вы тут прячетесь в темноте? Пойдемте же танцевать, там же как раз эта песня... эта!

Из холла хор не то, чтобы очень трезвых голосов подпевал шведскому квартету «Абба». Как умел, в общем.

— Гими-гими-гими эмэн афтер мирнайт

Вонт самбади хелми чазе шедовэвэй!

— Иван, ты нам мешаешь, — почти голосом робота Вертера сказал Мишка.

— Михась, ну чего ты такой серьезный? — я облапил его сильнее и хлопнул по спине. Но попал, кажется, скорее по затылку. — Отличный вечер, ребята... ик... отличные. Кстати, кто принес это вино... как его?

Пьян я не был совершенно, разумеется. За вечер разве что глоток коньяка в стакане чая. Часа два назад. У меня и без этого настроение было отличным. Вот только этот разговор Ани с Мишкой слегка напряг. И нужно было что-то с этим делать, вот только лезть с серьезными щами точно было плохой идеей. Мишка мог кинуться в драку, с трезвым мной он может поругаться на вполне законных, так сказать, основаниях. Мол, я же сказал, не лезть, ты что, тупой? А вот с пьяного спроса никакого.

— Какие же вы прекрасные! — я скорчил умильную рожу и расплылся в пьяной улыбке. — вас так люблю... И так за вас рад, вы даже не представляете! Михась, когда уже будем свадьбу гулять, а? О! Так! Мишка, прости! Аня! Я приглашаю вас на танец, сударыня! Как друга и коллегу!

Я ухватил Аню за руку и потащил в сторону холла с грацией бульдозера. Мишка за моей спиной что-то протестующе вякнул, но догонять нас не стал.

— Нюта, прости, — сказал я вполголоса девушке на ухо. — Не знаю, что там у вас случилось, но подумал, что будет лучше тебя увести.

— Да, наверное, — Аня всхлипнула, но сквозь слезы улыбнулась. — Не знаю, он же еще больше разозлится...

— Не переживай, мы по-пионерски потанцуем, — усмехнулся я. — Чтобы даже такому ревнивому черту, как Мишка, придраться было не к чему.


Я вернулся домой, в смысле к Феликсу, уже ближе в девяти вечера. У меня была мысль сразу поехать к Анне, но после лыжной пробежки и танцев хотелось принять душ и переодеться. Как-то некомильфо являться к женщине потным, как козел. А в общаге, чтобы помыться, нужно топать в подвал, кроме того, сегодня же суббота. Женский день, вроде как. Так что я помчал в профессорскую квартиру, мое временное пристанище. Ключ он мне, правда, так и не доверил. Либо он открывал мне дверь сам, а если вдруг его нет дома, то запасной ключ у соседки, Эмилии Робертовны. Нужно ей постучать, она выйдет и меня впустит. А когда буду уходить, надо всего лишь захлопнуть дверь. Один из множества замков срабатывает автоматически. Ну, то есть, это тот самый случай, когда можно выскочить на лестницу голым и в пене и остаться там надолго.

Я нетерпеливо надавил на клавишу звонка. Мелодичная трель раздавалась явно в пустой квартире. Значит Феликс все-таки куда-то ушел. Ну что ж, вот сейчас-то мне и пригодится соседка-хранительница ключей. До этого я ее ни разу не видел, вот и будет повод познакомиться.

Еще разок я надавил на звонок, послушал, как надрывается внутри механический соловей в пластмассовой коробочке и повернулся к соседней двери.

— Кто там? — голос из-за высокой деревянной двери с вычурными латунными цифрами 43 раздался почти в тот же момент, как я надавил на кнопку звонка. Будто бдительная соседка стояла за дверью, подглядывала в глазок и только и ждала момента, когда я позвоню.

— Это Иван Мельников, — дисциплинированно ответил я, глядя прямо в выпуклую стекляшку дверного глазка. — Феликс Борисович сказал, что предупредил вас обо мне.

— Паспорт! — требовательно заявил голос с той стороны двери.

— Что? — опешил я.

— Паспорт покажи, говорю! — сварливо повторила женщина. — Откуда я знаю, что ты настоящий Иван Мельников, а не какой-нибудь проходимец, который назвался этим именем!

Хорошо, что у меня есть привычка носить при себе документ еще из прошлого. В смысле, из будущего. Работа подразумевала, что в любой момент может потребоваться выписать пропуск на режимный объект или, скажем, предъявить паспорт неожиданно решившим проявить бдительность полицейским.

Я вынул из внутреннего кармана куртки краснокожий советский документ и сунул его в развернутом виде практически прямо в глазок.

— Подальше отодвинь, мне не видно! — приказала суровая женщина. Да уж, настоящий цербер. Феликс Борисович может быть совершенно спокоен за свою недвижимость...

Заскрежетали механизмы нескольких замков. Дверь приоткрылась, звякнула цепочка. Из сумрака прихожей на меня уставился внимательный глаз. Разглядеть женщину целиком пока не было возможности, слишком уж темно было у нее в квартире.

— Давай сюда! — из щели между дверью и косяком вытянулась рука.

— Вот уж нет, дамочка! — я отдернул руку с паспортом, продолжая держать его в развернутом виде. — Вы не милиционер, чтобы забрать документ из моих рук. Я показал, что Иван Мельников? Вот, смотрите, моя фотография. А под ней написано «Мельников Иван Алексеевич». Я гость Феликса Борисовича, впустите меня, пожалуйста, в квартиру.

С одной стороны, тетка могла и полезть в бутылку. Сказать, ну и пошел нахер, мальчик. Захлопнуть дверь и сделать вид, что она здесь не стояла. С другой — у меня был не то, чтобы пунктик, не отдавать документы в чужие руки, но очень я этого делать не любил. Кроме того, она мне как-то по тону сразу не понравилась.

Но Эмилия Робертовна отреагировала неожиданно. Дверь захлопнулась, но совсем ненадолго. Ровно на то, чтобы звякнуть цепочкой. Потом она снова распахнулась, и я, наконец, увидел, кого Феликс назначил хранить свой ключ от квартиры.

По имени и голосу я представлял себе дамищу необъятных размеров, в жемчужных висячих серьгах и с дынеподобным бюстом, выпадающим из бархатного декольте.

И оказался чертовски прав!

В дверях стояла почти шарообразная мадама, чья необъятная фигура была туго обтянута темно-синим бархатом с серебряной тесьмой. Насчет жемчуга в ушах я не угадал. Он весь оказался на шее.

— Иван Алексеич, ну что же вы сразу не сказали, — медово запела она и, гремя ключами, величественно проплыла через площадку. — Феликс Борисович так много о вас рассказывал, говорит, что вы невероятно умный юноша...

Дверь квартиры Феликса открылась. Вот только женщина, вместо того, чтобы впустить меня и убраться восвояси, направилась внутрь. Продолжая ворковать что-то на радушно-хозяйском.


Я вошел следом, гадая, чем именно занимается дамочка с таким именем. Учитывая, что живет она не в хрущевке в Нахаловке, а в самом центре Новокиневска, в доме для профессоров, генералов и прочих важных людей. Поет в опере? Заведует рестораном? Или, может, она доктор какой-то прославленный? Ну... профессор по логопедии, например. Или, скажем...

— Ванечка, ты, наверное, голодный, — ворковала с кухни Эмилия Робертовна. — Ничего, что я вас так называю, да? Феликс просил меня о вас позаботиться, пока его не будет.

«Ну да, а позаботиться — это откормить до своего размера, не иначе...» — мысленно фыркнул я, стягивая с себя пропотевшую футболку.

— Эмилия Робертовна, мне надо в душ, а потом я убегаю, — сказал я, торопливо прошлепав босыми ногами по коридору.

— Без ужина я тебя никуда не отпущу! — безаппеляционно заявила дамочка. — Подождут твои дела еще двадцать минут!

Хотел поспорить, но махнул рукой и залез под душ.

В принципе, я не пожалел, что не стал спорить. Понял, что за день съел только несколько пирожков с картошкой и еще какой-то бутер. А запахи с кухни разносились прямо-таки божественные. Так что я решил, что и правда не обещал, что прибуду к точному часу. Так что ничего особенного не случится, если я сначала поем.

Предполагаемая оперная дива почти влюбленными глазами смотрела, как я уплетаю истекающие сливочным маслом котлеты по-киевски и похрустываю замечательно вкусными солеными огурчиками.

Так, надо как-то остановиться.

А то я стану похожим на шар, буду перекатываться с боку на бок, а у меня еще есть планы заняться сексом этой ночью, а не просто лечь и лежать. Я опустил вилку на тарелку. И посмотрел на соседку с чувством искренней благодарности.

— Ох, спасибо огромное, Эмилия Робертовна, — сказал я совершенно честно. — Это очень, невероятно, фантастически вкусно!

— Вы очень милый молодой человек, — кокетливо улыбнулась она. — Между прочим, Феликс просил вам передать записку, когда вы вернетесь.

— Записку? Но почему вы раньше не сказали?! — я поднялся из-за стола. — Наверняка там что-то важное.

— До ужина никаких важных вещей быть не может! — отрезала Эмилия Робертовна и неспешно направилась к двери. — Подождите, я сейчас принесу вам это письмо.

Глава двенадцатая. Без суеты, пожалуйста... Все успеем!

Я сидел, как на иголках. Черт его знает, почему я вдруг так нервно отреагировал на записку Феликса, но прямо екнуло в груди предчувствие, что там что-то важное. Очень важное. Соседка это, похоже, тоже чувствовала, так что не торопилась. Мне показалось, что она уже целый час ходит до своей квартиры. Даже порывался в какой-то момент бежать за ней следом и проверять, не напали ли на затянутую в синий бархат даму вот такой окружности какие-нибудь грабители, и не украли ли ценную бумажку.

Удержался. Прямо-таки, собрал волю в кулак и остался сидеть за кухонным столом, прихлебывая чай из изящной фарфоровой чашки.

Эмилия величественно вплыла на кухню и положила передо мной запечатанный конверт. А потом села на табурет напротив и замерла в позе нетерпеливого ожидания.

Я проявил прямо-таки железную выдержку, распечатывая конверт. Даже поразглядывал на нам картинку немного. На нем была серьезная женщина-доктор с фонендоскопом, а перед ней голая спина грустного пациента. И надпись: «Советская медицина — лучшая в мире!»

Поля адрес-индекс-кому-от кого заполнены не были. Только лаконичное «Ивану» прямо рядом с картинкой. Марку Феликс тоже, разумеется, не наклеил. В принципе, было странно, что он прислал записку в конверте. Но я бросил еще один взгляд на Эмилию Робертовну, и кажется понял, в чем тут дело. Усмехнулся, извинился, вышел из-за стола и заперся в туалете. Успев заметить тоскливое разочарование на лице соседки.

Уселся на деревянную крышку унитаза и вскрыл, наконец, треклятый конверт.

«Иван, я вынужден срочно уехать!

Константин Семенович попросил меня помочь с одной чрезвычайно интересной пациенткой. На первый взгляд обычный алкогольный делирий, а вот на второй, кажется, это наш с вами случай. В смысле тот самый, который мы не так давно обсуждали. Могу не появиться все выходные, Эмилия Борисовна вас впустит, но на всякий случай я оставил ключ на кухне, в баре на верхней полке. За бутылкой из-под кубинского рома. Есть можете что угодно, кроме того что на верхней полке в холодильнике, это на Новый год. Ф.Б».

Наш с вами случай? Хм.

Константин Семенович — главврач закорской психушки. Если там «наш с вами случай», значит моя бабушка-таки сбежала и попала в больницу. И теперь у нее максимум неделя в живых, а значит...

Значит мне срочно нужно в Закорск!

Я выскочил из туалета и посмотрел на часы. Без двадцати десять. Нда. До Закорска можно добраться только автобусом, поезда в том направлении не ходят. Самый поздний автобус уходит с новокиневского автовокзала в девять с копейками. А следующий — в шесть утра.

Значит...

Я заметался. Может быть, попросить кого-то с машиной домчать? Позвонить моим родственникам? В смысле, настоящим родственникам, Колокольниковым. И сообщить, что бабушка в Закорске. Может, если они узнают об этом пораньше, то получится ее спасти?

Или...

— Иван, и что же написал наш Феликс? — спросила неожиданно возникшая на моем пути Эмилия.

Я подавил в себе желание грубо огрызнуться и осадить ее неумеренное любопытство. И как-то сразу пропало желание немедленно бежать и что-то делать.

Сам момент я уже пропустил.

А значит точно нет необходимости ставить весь город на уши или выскакивать в темную уже ночь на трассу, чтобы домчать до Закорска автостопом. Можно подумать, кто-то даст мне поговорить с бабушкой, или скорее, с личностью внутри ее головы, с глазу на глаз.


Выдохни, Жан Михалыч. Ты знал, что это произойдет, оно произошло.

Сегодня тебя ждет горячая и божественно прекрасная женщина. А утром ты обещал Венику... Кстати, во сколько утром? Вроде бы на эту самую барахолку надо приезжать совсем уж ни свет ни заря, иначе толку никакого не будет, все «вкусное» уже разберут. Мы договорились на...

Я почесал в затылке и понял, что не помню. Пришлось топать в гостевую, искать в своих вещал записнуху. Ага. Я должен зайти к нему в семь.

Ну что ж, значит к десяти утра я буду свободен, и смогу без лишней суеты сесть на автобус до Закорска и приехать. Под тем предлогом, что мне тоже жутко любопытно то, что рассказали мне два светила психиатрии. Потому что даже если у меня каким-то чудом получится добраться до Закорска сегодня, то я там буду уже после полуночи. Ага, очень живо себе представляю, как я колочусь в дверь запертой на ночь психушки и ору, что мне немедленно надо поговорить со своей бабушкой. То есть, с бабушкой мальчика Жана, десяти лет, который не имеет к Ивану Мельникову никакого вообще отношения.

— Еще раз спасибо, Эмилия Робертовна! — сказал я, уже натягивая пальто. — Простите мою торопливость, просто меня ждут, и я уже опаздываю. А Феликс Борисович написал всего лишь, что вынужден уехать в Закорск и вернется только завтра вечером. До свиданья, очень приятно было познакомиться.

Я прогрохотал ботинками по ступенькам и вышел на темную улицу, подсвеченную желтым светом уличных фонарей.


В общагу мне удалось пробраться сравнительно без приключений. Суровый Лев сначала не хотел меня пускать, но потом пришла подгулявшая компания с третьего этажа, и я проскользнул в коридор. Вахтер меня явно заметил, но по лестнице за мной не погнался, увлекшись отчитыванием других жильцов за антиобщественное поведение.

Я постучал в дверь Анны, в предвкушении. Потом постучал еще раз. Неужели ее нет дома? Потом спохватился, что забыл захватить из холодильника дежурную коробочку с эклерами. Она стояла не на верхней полке, так что можно считать, что Феликс разрешил, но...

За дверью наконец раздалось неторопливое цоканье высоких каблуков.

Дверь распахнулась.

— Я уж думала, ты не придешь, — величественно сказала моя прекрасная комендантша.

— Милая, я так спешил, что даже забыл пирожные, — сказал я, протягивая к ней руки. Она загадочно улыбнулась и отступила вглубь комнаты.

Блин, а ведь я и правда соскучился... Может, получится вернуться опять в общежитие?

Хотя нет. Лучше я обзаведусь своей жилплощадью, куда смогу ее сам пригласить. А не бегать на свиданки тайком от соседей по комнате...

Ночь получилась... неоднозначной.

Нет, все было прекрасно. И кажется, я выжал из своего молодого тела максимум возможного, чтобы не тратить времени на сон до самого утра.

Просто... Просто меня все время отвлекали мысли о том, что же сейчас происходит в Закорске.

Я их от себя гнал, но иногда Анна смотрела на меня странновато, конечно.

В шесть утра я осторожно переложил ее растрепанную голову со своего плеча на подушку, тихо оделся и вышел в темный коридор. Еще было рано даже для буднего дня. А в выходной тишина стояла прямо-таки гробовая.

На улице тоже было темно и тихо.

Правда грохочущие промерзшие за ночь коробки трамваев и троллейбусов уже вышли на утреннюю вахту.

— А, здорово Жаныч, — Веник стоял в дверях в одних трусах и почесывал спутанную шевелюру. — А разве уже семь?

— Без двадцати, — сказал я.

— А, — он сонно кивнул. — Тогда сейчас кофе попьем и поедем.

— Мамы дома нет, да? — хмыкнул я, споткнувшись в коридоре об его ботинки.

— Она в санатории еще две недели, — Веник душераздирающе зевнул. — Сейчас я... Подожди пока на кухне, ладно?

Похоже, Веник был не один. Не в том смысле не один, что у него девушка ночевала. В коридоре было сразу несколько пар лишней обуви. Значит они вчера после «Петушка» пришли продолжать банкет. Пользуясь предлогом «свободная хата». Но Веник оказался человеком слова. Не послал меня на хер за то, что слишком рано пришел. И даже вежливо не предложил отложить барахолку на какой-нибудь более подходящий день. Было слышно, как он шумно отфыркивается, умываясь.

Интересно, выгонит Веник гостей или по-рыцарски оставить досыпать?

— Ты голодный? — спросил Веник, приглаживая пальцами мокрые волосы. — Если да, то там в холодильнике есть масло и сыр. И что-то еще, кажется, осталось. А то я так рано жрать ничего не могу.

— Неа, — я помотал головой. Кажется, я еще не до конца переварил вчерашний ужин. Ну или действительно было слишком рано для завтрака. — Кофе попьем и погнали.

— Ага, — буркнул Веник. — Сейчас я только предупрежу всех, что убегаю.


В воскресное утро все автобусы, троллейбусы и трамваи в городе ходят пустые, как светящиеся погремушки. Кроме одного, под номером 32а. Единственного, который едет до Коловражского кладбища. А барахолка — это за остановку до конечной. Причем по этому маршруту ходит на полноразмерный городской лиаз, а куцый пазик. Чтобы забраться в который нам с Веником пришлось очень активно поработать локтями. Но ехать, конечно, пришлось в состоянии «ни вздохнуть, ни пернуть». Новокиневцы, отправившиеся в поход за шмотками, были настроены решительно и готовы были терпеть любые лишения.

В печень мне упирался локоть корпулентной дамочки, которая, несмотря на ранний час, была при полном боевом раскрасе — голубые тени, губы обведены красным карандашом по контуру и накрашены розовой помадой. А от ее духов меня разве что мутить не начало. Причем, духи-то может и неплохие. Просто она вылила на себя перед выходом из дома, кажется, полфлакона сразу. А остальную половину распылила по всем ворсинкам цигейковой шубы. И норковой формовке. Она всю дорогу зыркала на меня подозрительным взглядом, и каждый раз после этого ее локоть еще сильнее впивался в мои внутренности.

Разумеется, среди всей этой толпы нашлась парочка пассажиров, которым надо было выходить на несколько остановок раньше. И они, ясен пень, еще и умудрились как-то занять сидячие места. Поэтому, когда они принялись пробираться к выходу, это получился тот еще... гм... квест.

Официально остановки «Барахолка» не существовало. Там даже никакого павильончика не было, только желтая табличка с буквой «А» в кружочке. Официальной название этой остановки было «имени Красного Октября». Что это было такое — неизвестно, может тут неподалеку какая-то база отдыха, или в каком-нибудь тысяча девятьсот лохматом году посреди нигде установили памятную стелу в честь очередной годовщины революции, а потом как-то повелось, что ее стали использовать как ориентир разномастные торговцы и покупатели. Чтобы обстряпывать свои не вполне законные дела по переходу собственности из одних рук в другие в стороне от глаз служителей порядка в серой форме.

Мои детские воспоминания о барахолке были одним сплошным кошмаром. Ясен пень, мои родители таскали меня в это же самое место, и вспоминал я об этом, мягко говоря, с содроганием. Как оказалось, это моя память еще дорогу до барахолки милосердно не запечатлела.

Во всем же остальном барахолка была в точности такая, как я и помнил. Сначала здоровенный пустырь-парковка, а потом, собственно, само святилище спекулянтов и фарцовщиков всех мастей. На первый взгляд, никакой упорядоченности во всем этом столпотворении не было. Ну, кроме главного правила — если кто-то стоит на месте, как прибитый, значит что-то продает. А если топает и шарит глазами во все стороны — это покупатель. Здесь не было лотков, как на рынках. Большая часть торговцев вещи раскладывали прямо на земле, на тряпочках и картонках. Особо продумчивые приволокли с собой ящики из-под овощей и фруктов. А уже на них положили сверху газеты и тряпочки. Ну а сверху — вещи. Пальто и шубы лежали по соседству с радиодеталями. Здесь у нас были трусы-носки в картонной коробке, а рядом на газетке — помады, тени и еще какая-то косметическая мелочевка. Спортивные костюмы и детские платьишки. Мохнатые шапки и уродливые туристические ботинки. Грампластинки и вязаные кружевные салфеточки. Хрустальные салатники и... В общем, реально все подряд. Без какой бы то ни было системы. И чудовищная тьма народу при этом. Мы встроились в поток людей, медленно движущийся вдоль импровизированных прилавков. В отличие от меня, Веник тут явно разбирался лучше. Пару раз он останавливался и перебрасывался несколькими словами с продавцами.

А дальше...

Дальше все было, как я и с детства помнил.

— О, Жаныч, вот отличный джемпер! — Веник выхватил из окружающего пространства какой-то кусок цветного трикотажа и помахал перед моим носом. — И еще ботинки можно померить. Для таких не сезон, но в сезон будут дороже. Давай, снимай пальто!

И вот я балансирую на картонном квадрате, размером с носовой платок, пытаясь замерзшими моментально пальцами завязать шнурки на ботинках. Потому что рожка для обуви у продавцов обуви конечно же нет... Впрочем, может я и несправедлив, и где-нибудь у другого газетного прилавка стоит вежливый и предупредительный продавец, который озаботился зеркалом и стульчиком. Но найти такого нам, видимо, не судьба.

— Жмут, не подходят, — сказал я, скидывая ботинок.

— Это натуральная кожа, они разносятся! — тут же визгливо выступает продавщица, замотанная в пуховый платок поверх шубы.

— Барышня, а на размер меньше у вас нет? — спросил я, уже примерно представляя, что услышу.

— Что ты, что ты! — она замахала руками. — Для сына брала, но большие оказались. Из Москвы привезла, югославские! Бери, не пожалеешь! Три дня походить, и будут как влитые сидеть!

Эту чушь я перестал слушать уже довольно давно. Обувь не должна давить, жать и тереть. В ней не должно быть нужно поджимать пальцы и терпеть боль. И точка. Никаких «разносится», «надо привыкнуть» и «нужно покупать на размер меньше, а то растянутся и будут хлябать». Эту бабуйню придумали такие вот ушлые продавщицы.

— Не, Веник, я лучше в валенках буду ходить, — решительно сказал я и двинул дальше.

Мы вырвались из этого филиала ада на земле, кажется, через целые сутки. Во всяком случае, мне так показалось. Когда я глянул на часы, там было всего-то половина десятого.

Зато по настоянию Веника я купил себе тот самый джемпер и цветастую попугайскую рубашку. И от себя еще прикупил самый простецкий синий спортивный костюм. Штаны с лампасами и олимпийка с грубо вшитой белой молнией. Приценивался к джинсам, но мне продавец не понравился. Он все время смотрел куда-то вбок и был какой-то нервный. Наверняка с ним выйдет какая-нибудь такая же фигня, как и у Даши в тот раз получилось.

На радостях, что пытка барахолкой закончилась, я чуть было не согласился пойти к Венику и отметить покупки. Но вовремя вспомнил о том, что на самом деле у меня дела в Закорске. Так что поблагодарил приятеля за науку, хлопнул его по плечу и помчался на автовокзал. Автобусы до Закорска ходили каждый час, но вот в какое точное время, я не помнил.

Автовокзал Новокиневска я запомнил совсем другим, конечно же. Серым монументальным кубом с тревожно-красными буквами. Там еще с последней «К» были какие-то постоянные проблемы. Она то прямо целиком отваливалась, то повисала косо... Но построят это чудо архитектуры еще только через три года. В восьмидесятом автовокзал представлял собой уютный краснокирпичный домик размером чуть больше деревенского сортира и три пронумерованные платформы без всякого намека на крышу. Внутри домика пряталась билетная касса, а вторая представляла собой будку у дальнего края платформы. Если не знать, что она там есть, то можно было и не сообразить, что она там есть.

Билет обошелся мне в целый рубль, надо же, какой грабеж! Зато к платформе подъехала не трясучий пазик, каких на парковке стояло большинство, а элегантный красно-серый икарус. Ехать до Закорска часа примерно полтора, значит можно даже успеть вздремнуть...


На самом деле Закорск был довольно милым городком. У него имелся центр с полноценным проспектом и аллейкой, большая елка на площади перед местной управой, кинотеатр, несколько магазинов, в общем, все как надо. Только вот где местная психушка, я помнил плоховато. Вроде, на какой-то окраине...

Блин, а как просто в теории-то выглядело!

Ладно, ерунда, что я растерялся-то? Просто надо спросить в справочном.

Забавно, но автовокзал райцентра был куда внушительнее, чем в столице области. И касс было штук пять, и платформ добрый десяток, и навесы над ними имелись. Хотя, логично. Закорск — это такой автобусный хаб, соединяющий Новокиневск со всякими глухими отдаленными местами Новокиневской области, куда не ходят поезда и электрички. Тут еще где-то аэродром должен быть. Откуда рейсовые кукурузники летают...

— Девушка, добрый день! — я сунул нос в окошечко с надписью «Справочная. Администратор». — А как бы мне в Закорске психушку найти?

— Улица Кирова, дом двадцать три, — с интонацией механической гадалки произнесла девушка. Ну как, девушка... Ей, было, наверное, лет сорок пять уже. Если не больше.

— Это в какую примерно сторону мне нужно идти? — не отставал я.

— На северо-восток, — отозвалась сотрудница справочной. Вооот как, а у дамочки на самом деле не так уж плохо с чувством юмора...

Через несколько минут я уже знал, что чтобы добраться до местной психиатрической лечебницы, мне нужно либо сесть на автобус номер один (единственный маршрут, но номер обязан быть!) и ехать минут пятнадцать. Так долго, потому что маршрут был петляющий и объезжал практически весь город. А второй вариант — пойти пешком через дамбу. И займет это у меня минут примерно десять. Ну либо вон там рядом с вокзалом дежурят Петрович и Михалыч, один на голубом москвиче, другой на красной «копейке». Домчат за пять минут. Или даже меньше.

Я выбрал пойти пешком, и всю дорогу обдумывал, что бы такое сказать поправдоподобнее, чтобы меня пустили поговорить с бабушкой. И желательно наедине.

Здание психлечебницы стояло на отшибе. Приземистое, деревянное, похожее на двухэтажный барак сложной геометрической формы. В принципе, его можно было принять за школу старого образца, если бы не решетки на окнах. На других домах их не было. На обнесенной забором территории росли старые деревья и имелась обширная беседка со следами ярких красок. По зимнему времени явно неиспользуемая — засыпана снегом, тропинки к ней тоже не было никакой.

А на крыльце с резными перилами рядом с обитой дерматином дверью стоял Феликс Борисович в небрежно наброшенном на плечи пальто и курил.

— Иван? — он заметил меня как раз в тот момент, когда я готовился открыть рот. — Как неожиданно!

— Феееликс Борисович! — я широко улыбнулся. — Вы меня так заинтриговали в прошлый раз, что я всю ночь ворочался от любопытства. А как только проснулся, немедленно прыгнул на автобус и приехал сюда. Или зря? Тут очень строгие правила?

— Думаю, мы ошиблись, — горько усмехнулся Феликс. — Похоже, у новой пациентки действительно алкогольный делирий...

— Ничего не бывает зря, — я развел руками. — Значит можете просто провести мне экскурсию по этому... гм... заведению. В дальнейшем для наших статей понимание пригодится...

Блин, неужели, это не она? Обидно будет, если привезли просто какую-то бабку с белой горячкой, а я, как дурак, сорвался и прикатил. Не очень-то мне, на самом деле, хочется ходить по сумрачным коридорам и смотреть на сумрачных людей...

— Местная лечебница, не самый интересный объект... — задумчиво проговорил Феликс, сморщился и бросил недокуренную сигарету в урну. Та зашипела в свежем слое снега. — Хотя, вы правы. Все равно будет полезно. Жаль, конечно, что с Елизаветой Андреевной мы, похоже, ошиблись.

— Как-как вы сказали ее зовут? — оживился я.

— Елизавета Андреевна Покровская, — сказал Феликс Борисович.

В яблочко! Это она!

Глава тринадцатая. Желтый дом

Есть два типа заведений, которые вызывают у меня гамму сложных чувств. Это психдиспансеры и наркодиспансеры. Такое впечатление, что их специально размещают в зданиях, вгоняющих в мрак и тоску. Когда я получал свои первые права, сначала я пришел в психдиспансер, поблуждал по его запутанным коридорам и лестницам, пока нашел нужный кабинет. Тот самый, где впервые встретил Феликса и слушал его спич про отраву от тараканов. А потом, в некотором смятении чувств, пошел в наркодиспансер. И тут понял, что дом для душевнобольных — это были еще цветочки. Потому что заведение для наркоманов было ну совсем уж из ряда вон. Наркологов сунули в каменное здание дореволюционной постройки с очень узкими коридорами, и при этом очень высокими потолками. Внутренняя геометрия этого... гм... заведения даже совершенно трезвого и здравомыслящего меня вгоняла в тоску — тусклые лампы под сводчатыми потолками высвечивали паутину в углах и темные пятна неизвестного происхождения. А в никуда ведущие коридоры и перепады высот вообще казались чем-то из унылого ночного кошмара.

По сравнению с этими столпами новокиневской психиатрии-наркологии, местная лечебница была еще ничего так себе. Плиточный пол, стеклянное окно с трафаретными буквами «РЕГИСТРАТУРА». Дверь в гардероб. Кажется, когда-то она была обычной дверью, но для удобства ее отпилили до середины и сделали как в американских салунах. На двух окнах по обеим сторонам от крыльца — веселенькие занавесочки. Рядом с подоконником — два ряда стульев, как в старых кинотеатрах. Деревянных, со складными сидушками. На одном из них сидит женщина с коричневом пальто и сером пуховом платке. На лице у нее вся скорбь мира. С периодичностью раз в несколько секунд она тяжко и горестно вздыхала.

Задерживаться здесь Феликс не стал, сразу направился в правый коридор.

— Куда?! — из окошка регистратуры высунулась женская голова с зачесанными в безыдейный пучок волосами. — А, это вы... Простите...

Женская голова спряталась обратно.

В коридоре плитка всех оттенков коричневого сменилась на потертый линолеум. Мы прошли мимо нескольких бледно-голубых дверей с номерами, потом свернули в какой-то незаметный отнорок. До поворота все смотрелось как уютная сельская поликлиника или что-то вроде того. Наверное, и дальше бы так же выглядело, если бы не преградившая нам путь решетка. За которой сидел здоровенный детина смурного вида и сосредоточенно ковырял в носу.

— Павлик! — нетерпеливо окликнул его Феликс, когда тот не обратил на нас никакого внимания.

— Я Петя, — обиженно сказал он. — Павлик ночью дежурил.

— Ох, прости, пожалуйста... — Феликс с притворной виноватостью покачал головой. Театрально, как всегда. Замолчал, ожидая, что санитар нам откроет. Но тот продолжал сидеть на стуле и ковыряться в носу. — Петя? Может быть, ты откроешь нам дверь?

— А? — спросил детинушка и вытащил, наконец, палец из носа. — А вы к кому?

— Петя! Ты же сам меня выпустил десять минут назад! — Феликс всплеснул руками и закатил глаза.

— Да много тут желающих... — пробурчал Петя, но зад от стула оторвал и полез в карман за ключами.

— Ну да, очередь целая выстроилась, — язвительно заметил Феликс.

— А почему вы в верхней одежде? — неширокий лоб санитара покрылся морщинами тугодума.

— Потому что мы раздеваемся в кабинете Константина Семеновича, дубинушка! — взвыл Феликс, нетерпеливо притопывая ногой.

— А чего вы обзываетесь? — обиженно пробурчал Петя, вставляя наконец ключ в замочную скважину. Замок скрежетнул, решетчатая дверь со скрипом открылась.

— Подйемте, Иван, — Феликс устремился в пахнущий печным отоплением и сложной смесью каких-то лекарственных ароматов коридор.

Решетка за нами с лязгом захлопнулась. Я поймал себя на абсурдной мысли, что сейчас меня привяжут к кровати, накачают какой-нибудь психотропной бурдой и буду я лежать, пуская слюни и вращать глазами, как...

Брр.

Я тряхнул головой. Впереди раздался тоскливый стон, перешедший в булькающее бормотание.

— Трасовка! — заорал кто-то. — Трасовка, Тарас, трусы!

Кто-то засмеялся. Потом затопал. Забарабанил не то в дверь, не то в деревянную переборку между палатами. Потом кто-то завыл как волк. И вой этот подхватили сразу несколько голосов. Потом эти же голоса хором засмеялись. Будто это игра у них такая. Пароль-отзыв.

Я поежился. Было как-то не по себе, хотя я уже не в первый раз был в психушке.

— Иван, ну что ты замер? — Феликс потормошил меня за плечо.

— А! Ой, простите, задумался, — я виновато улыбнулся.

— Не обращай внимания, они в основном придуриваются, — махнул рукой Феликс. — В этом крыле уже на выписку почти все.

— А Елизавета Андреевна где? — спросил я.

— Так я к ней тебя и веду, — Феликс ухватил меня за рукав, и мы свернули в очередной узкий коридорчик. Мимо приоткрытой двери в туалет. Попали в небольшой квадратный холл. На одной из дверей красными буквами по тому же трафарету было написано «ГЛАВВРАЧ». Ощущение было такое, что это какая-то... ненастоящая больница. Примерно такое же ощущение у меня вызывал архив нашей многотиражки. Как будто детская такая газета, ненастоящая. Такое же ощущение было и здесь. Даже для самого себя объяснить не могу, блин... Просто вот эти вот буквы от руки, линолеум с заплатками на прорехах, занавесочки... Наверняка где-то тут есть еще и кухня с печной плитой и дородной такой поварихой...


В первый момент я чуть не отпрыгнул. Накрыло тем же жутким ощущением, как и на похоронах бабушки. Лицо было ее, но чужое. Как тогда у гроба. Десятилетний я вел себя как бесчувственный болван и даже не заплакал на похоронах. Всякие кумушки-тетушки это осуждали, но я отчетливо помню, как вышел из знакомой квартиры на площадку, где курили всякие мужики-родственники, и бубнил, что это не бабушка. Вообще не похожа.

Но это была она. И сейчас это была она тоже. Просто на мгновение мне показалось, что я опоздал. И что ее лицо застыло той самой восковой маской без капли жизни. Но нет. Она пошевелилась. Клеенчатые петли, притягивающие запястья к металлическому каркасу кровати натянулись. Да уж, даже они выглядели самодельными. Веревку обернули оранжевой медицинской клеенкой и прошили на руках. Наверное, чтобы не гнила, не знаю. Или чтобы не ранила запястья, когда дергаются.


Тут я понял, что она открыла глаза и смотрит на меня.

— Елизавета Андреевна? — тихо спросил я.

— Можно мне попить? — хрипло сказала она и пожевала сухими потрескавшимися губами. Она как будто ужасно постарела с момента нашей последней встречи. В этой уставшей пожилой женщине не было ничего от кокетливой дамочки, всегда элегантной и с макияжем. Спутанные волосы свисали сальными сосульками, между носом и губами — глубокие морщины. Взгляд потухший.

— Вы Елизавета Андреевна Покровская? — снова спросил я.

— Да! Да, я Елизавета! — неожиданно пронзительно заорала она. — Сколько еще раз нужно это повторять?! А ты кто еще такой?! Практиканта прислали меня допрашивать?! Почему меня вообще здесь держат?! Привязали еще, будто я буйная какая!

— Наталья Ивановна, вы меня не помните? — спросил я.

— Я требую, чтобы меня выпустили! — не обратив никакого внимания на мои слова заголосила бабушка. И задергалась так, что кровать начала подпрыгивать.

— Вы ее знаете? — живо заинтересовался Феликс.

— Да, — кивнул я. — Она работает в больнице шинного, санитаркой.

— И ее зовут не Елизавета Андреевна? — прищурился он.

— Все верно, — я снова кивнул. Бабушка продолжала кричать и метаться. Мне стало неуютно и захотелось уйти. Как будто я подглядываю за человеком, в тот момент, когда ему не хотелось бы, чтобы его видели.

Дверь распахнулась. На пороге, уперев руку в бок стояла суровая бабища размером примерно с этот самый дверной проем.

— Вы чего, одурели совсем?! — напустилась она на нас. — Девочке покой нужен, а они тут делегацию целую устроили! А ну выметайтесь быстро!

— Но Константин Семенович... — начал, было, Феликс, но договорить дамочка ему не дала. Она вихрем ворвалась в палату и оттерла нас обоих от кровати бабушки. Плюхнула на тумбочку рядом металлическую биксу.

— Константин Семенович ваш... — она с лязгом откинула крышку и выхватила оттуда стеклянно-металлический цилиндр шприца. Потом сунула руку в карман и достала ампулу. Ловко отломила ее кончик, сунула внутрь иголку. — Я кому говорю, пошли прочь отсюда! Написано же, в часы посещений только! И к лежачим в палату нельзя. Еще и в верхней одежде вперлись, чтоб вас! Быстро пошли отсюда прочь!

Огромной своей лапищей дамочка ухватила тонкое запястье мечущейся по кровати бабушки.

— Тихо, тихо, девочка! — заворковала она. — Сейчас укольчик сделаем, поспишь хоть... Иродов этих я прогнала, не волнуйся, маленькая...

«Девочка» попыталась вырваться, взвыла что-то совершенно нечленораздельное, но железная рука дамочки в белом халате и косынке даже не пошевелилась. Она собиралась сделать укол — она сделала укол. Я почувствовал, что Феликс тащит меня за рукав, тряхнул головой и отвернулся, наконец от своей бабушки. Черт, не думал, что это будет так сложно...

Мы выскочили за дверь и ретировались до того, как суровая дама со шприцем снова обратит на нас внимание.

— Куда вы меня тащите? — спросил я, вежливо высвобождая свой рукав из цепких пальцев Феликса.

— К Костику, — ответил он. — Вы говорите, что знаете эту женщину. Надо внести данные в историю болезни и сообщить родственникам.

— А, конечно! — сказал я и ускорил шаг. — А где ее нашли, кстати?

— Колотилась к кому-то в дом, — махнул рукой Феликс, видимо, показывая, в каком направлении этот самый дом был. — Кричала, что она тут хозяйка, чтобы немедленно открывали. Хозяева вызвали милицию, те сначала в вытрезвитель ее привезли, а оттуда уже — сюда.

С Константином Семеновичем мы столкнулись в дверях его кабинета. Поверх невзрачного серого костюма наброшен белый халат, руки держит навесу. Мокрые.

— Иван? Надо же, какая неожиданность... — пробормотал он.

— Добрый день, Константин Семенович, — бодро поздоровался я.

— Костик, наш Иван знаком с твоей английской королевой, оказывается! — воскликнул Феликс, входя вслед за Константином Семеновичем в его кабинет.

— Английской королевой? — нахмурился я.

— Ну этой, Елилаветой же! — Феликс опустился на обтянутую кожей кушетку. — Ее так в вытрезвителе прозвали. Она там всех крыла матом и называла быдлом необразованным. Как ее на самом деле зовут?

— Наталья Ивановна Колокольникова, — сказал я, секунду помявшись. Не знаю, почему я сомневался. Опасался эффекта бабочки? Мол, вдруг мои родственники раньше времени заберут бабушку из больницы, она останется в живых, потом десятилетний я не попадет на похороны, не получит какую-то порцию жизненно-важных впечатлений, не станет журналистом и не погибнет на заброшенном заводе в конце две тысячи двадцать второго года. И вместо меня на этом стуле очнется ничего не понимающий настоящий Иван Мельников. И умрет на месте от телесных повреждений, не совместимых с жизнью, потому что вообще-то он с девятого этажа месяц назад упал. Фу, блин, какой бред я сейчас думаю... Наверное, это место на меня навевает. Я тряхнул головой, отгоняя всю эту сложную конспирологию пополам с квантовой физикой уровня фильма «Назад в будущее» и взялся рассказывать все, что знаю про свою бабушку. Адрес, контакты родственников, место работы. Константин Семенович нацепил на нос квадратные очки и принялся записывать это все. Правда, не в личное дело, а просто в ежедневник.

По ходу дела я осматривался в его кабинете. Здесь было... уютно. Единственное, что напоминало о том, что он все-таки в медицинском учреждении, это была та самая кушетка, на которой сидел Феликс. В остальном это больше всего было похоже на дачный кабинет писателя. Деревянный книжный шкаф со стеклянными дверцами, письменный стол такой... массивный. Такой даже наверное подходил бы под определение «антиквариат», если бы не простота исполнения.


— А как вы познакомились, говорите? — подняв лицо от своего ежедневника спросил Константин Семенович.

— Я в больнице лежал, а она там санитаркой работала, — рассеянно ответил я. Хм. Она колотилась в какой-то дом и говорила, что она хозяйка... А что если пообщаться с теми, кто там живет? — Слушайте, а кто живет в том доме, куда она пыталась вломиться?

— Что? — встрепенулся главврач. И стал похож на встревоженного воробушка.

— Феликс Борисович сказал, что ее забрали в вытрезвитель от какого-то дома, — сказал я.

— А, — Константин Семенович стянул с носа очки и аккуратно положил их в одну из ячеек настольного прибора. — Да, это Копыловы милицию вызвали. С Правобережной.


Вырваться от приятелей-психиатров под надуманным предлогом забежать к дальним родственникам, мне удалось минут через тридцать. Когда задумчивый Петя выпустил меня из-за решетки, я испытал нешуточное такое облегчение. Будто до конца не верил, что меня вот так просто отпустят. Вроде как, ждал, что меня привяжут к неудобной железной койке в соседней палате от моей бабушки. И буду я тоже пытаться качать права и требовать, чтобы меня отпустили.

Я вышел на крыльцо, вдохнул холодный воздух и торопливо запахнул пальто. Внутри было даже жарковато, поэтому казалось, что снаружи тоже должно быть тепло. Но за время, которое я провел в психлечебнице, на улице успело похолодать. И теперь снег под ногами хрустко скрипел, а дыхание моментально оседало на ресницах и волосах кристалликами инея.

Фух. Правобережная, значит. Это мне надо вернуться на ту сторону дамбы и пройти вдоль пруда. Номер дома я выпытывать не стал. Закорск — это не Москва. И даже не Нижний Новгород, в смысле Горький. Да что там, даже не Новокиневск, который до миллиона даже в лучшие свои годы не дотягивал. По большому счету, Закорск — это всего лишь слегка разросшаяся деревня. Значит адрес Копыловых я могу спокойно узнать и прямо на месте.

Кстати, насчет родни в Закорске я не особенно-то и наврал. Здесь действительно жили какие-то наши дальние родственники. У меня даже были какие-то смутные воспоминания о визите к ним. Мы с отцом летом восемьдесят первого были в Закорске на какой-то ярмарке или что-то вроде и заходили к какой-то троюродной бабушке. Помню, что там были шторы во всех дверях между комнатам. И кровати с грудой подушек, стоящих друг на друге, а сверху на эти пышные горы еще и кружевная накидочка была наброшена. Полосатые дорожки и круглые коврики. И дом еще был какой-то запутанный, будто его достраивали-перестраивали.

Но мы недолго там были. Отец как-то торопливо свернул беседу, и мы пошли в пивной бар рядом с дамбой. Выглядел он как гигантская бочка. Мне в детстве она казалась совершенно циклопической. На взрослый взгляд она, конечно же, была ничего такого особенного. Вон она торчит на берегу, заваленная снегом. Похоже, этот бар не круглый год работает, а только летом.

В дом Копыловых мне ткнули пацаны, таскавшие ведрами воду на снежную горку. Ее явно уже заливали раньше, но, видимо, парням захотелось подновить скользящую поверхность.

Я остановился у калитки в заборе из посеревших досок. Адрес был написан зеленой краской. И не как попало, а явно кто-то старался. Буквы с завитушками, вокруг — листики-цветочки. Улица Правобережная, дом 12. И как у нас принято входить в деревенские дома? Никакой тебе кнопочки домофона или колокольчика...

Тут из-за забора раздался басовитый лай. Доски задрожали от удара могучими лапами, и над калиткой показалась мохнатая рыже-белая голова размером с автобус, не меньше. Ну да, точно. Дверной звонок и сигнализация в одной меховой упаковке.

— Сейчас, подождите, я Жучу привяжу! — раздался из за забора женский голос, а потом протестующее ворчание Жучи. Калитка скрипнула и распахнулась. Я открыл рот, собираясь рассказать хозяйке жизнерадостную историю про исследования родного края и семей, его населяющих. Но девушка в наброшенном на цветной фланелевый халат здоровенном тулупе вдруг приоткрыла удивленно рот.

— Иван?! — спросила она и похлопала светлыми пушистыми ресницами.

Глава четырнадцатая. Дело-то житейское

Никаких проблесков того, кто она такая. Или все-таки...

Сначала она мне показалась старше. Наверное, из-за серьезного и недовольного выражения лица, которое любую девушку превращает в тетку. Но когда она меня узнала, суровая складка между бровей разгладилась, и стало понятно, что девушке от силы лет двадцать. Или около того.

Вот только кто она? Она вообще рада меня видеть, или сейчас кинется глаза выцарапывать? Какая-нибудь дальняя родственница? Или просто знакомая? Или...

— Не стой на улице как дурак! — быстро проговорила она, схватила меня за руку и затащила во двор. Калитка захлопнулась, лязгнул засов.

Я снова открыл рот, чтобы хоть что-то сказать, но девушка поступила совершенно неожиданно. Она бросилась мне на шею и впилась в губы долгим поцелуем.

А, вот, значит, как мы знакомы... Ну это сильно упрощает дело... Я запустил руки под тяжелый тулуп и крепко сжал ее талию. Притянул к себе. С минуту мы страстно целовались, потом она отпрянула, толкнула меня обеими ладошками в грудь и снова схватила за руку.

— Пойдем в дом, а то он опять тебя увидит и взбесится! — сказала она.

Я потопал за ней, попутно оглядываясь. Дорожка из досок вдоль дома. Стеклянно-деревянная решетка сеней, в них даже неожиданный порядок, никакого сваленного инструмента или хлама, идеально чисто, по левую сторону от внутренней двери — здоровенный шкаф с грубоватой, но стильной резьбой на двери. Лосиная голова на деревянном щите. Ручка на внутренней двери тоже нестандартная. Громоздкая, резная и деревянная. Похоже, в этом доме живет кто-то с растущими откуда надо руками.

Гостиная, или как там называется главная комната в типичном деревенском доме? Беленая печь с изразцами голубой глазури, круглый громоздкий стол на толстых резных ногах, буфет. Длинные полосатые половики. И несколько круглых. Два дверных проема занавешены вручную вышитыми шторками. На окнах та же вышивка. Люстра с бахромой. Чучело коршуна, раскинувшее крылья в углу. На художественно изогнутой коряге — еще пара чучел, какие-то пестрые птички.

И идеальная, прямо-таки стерильная чистота. Печь сияет белизной, будто ее утром только побелили.

Пахнет свежим хлебом и клубничным вареньем.

Но стол, накрытый крахмальной скатертью с вышитым же краем, девственно чист. Сквозь занавески просвечивают какие-то цветы в горшках.

Эталонный дом. Уверен, что в спальнях стоят кровати с высоченными перинами и горой белоснежных подушек под кружевными накидками. Хотя вроде бы чего-то не хватает для полной картины...

Штора в одном из дверных проемов шевельнулась, и в гостиную вышел лохматый рыжий котяра. Уставился на меня зелеными глазами, потерся об ногу белокурой хозяйки и свернулся клубком на покрытой полосатым же ковриком низкой лавке возле печки.

Вот теперь идеально.

— Ты зачем здесь? — спросила девушка. — Мы же договорились...

— Милая, прости, не хватило терпения, — сказал я, снова обнимая ее за талию и притягивая к себе. Но она опять уперлась ладонями мне в грудь, и лицо ее стало суровым.

— Нет-нет, даже не начинай! — заявила она. — Я не такая, ты же знаешь! Я еще в Москве тебе сказала, что вот поженимся, тогда и.. Это...

— Я соскучился, сил нет! — сказал я, глядя ей в лицо. Поженимся? Гм... Она тоже была в каком-то смысле эталонной. Красивой, положа руку на сердце, я бы ее не назвал, глаза слишком близко посажены, носик такой... простонародный, похожий на крохотную картошечку, россыпь едва заметных веснушек по щекам, брови и ресницы светлые. На висках выбившиеся из косы светлые волосы закручиваются кудряшками. Но такая она вся уютная и сдобная, прямо хоть картины пиши.

— Ты мне голову лучше не морочь, — строго сказала она и сняла со своей талии мои ладони. — Договорились же, приедешь весной, попросишь у отца меня взамуж отдать.

— Ладно, ладно... — я примирительно поднял ладони. — На самом деле я по делу.

— По какому еще делу? — между ее светлых бровей снова пролегла вертикальная складка.

— Помнишь, несколько дней назад к вам в дом ломилась дамочка? — я подошел к столу, выдвинул деревянный стул с гнутой спинкой и сел.

— Пьяная-то? — девушка шагнула к буфету и смахнула с него невидимую пылинку.

— Ага, — кивнул я. — Говорят, вы еще милицию вызывали...

— Я вызывала, — нахмурилась девушка. — Отец в ночную смену был. А она устроила трам-тарарам, через забор как-то перелезла, я думала, что стекла на веранде побьет.

— Ты ее точно не знаешь? — я прищурился.

— Первый раз в жизни видела, — насупилась она. — И хорошо, еще знаться с такой... Ужас!

— А имя Елизавета Андреевна Покровская тебе о чем-нибудь говорит? — спросил я.

— Первый раз слышу, — отмахнулась девушка, но потом встрепенулась. — Подожди, как ты сказал? Покровская?

— Ага, — покивал я.

— Ну... — девушка покусала губу. — Нас в этот дом бабка Вера поселила. Его ее сын построил, но он несколько лет назад... В общем, нет его больше, не живет он здесь. А дом пустой. Она нас сюда и пустила, взамен на помощь по хозяйству. А у нее девичья фамилия как раз Покровская. Может, какая-то ее родственница?

— А с этой бабкой Верой поговорить можно? — с надеждой спросил я. — Она как, в здравом рассудке?

— Еще и получше нас с тобой, — огрызнулась девушка. — Мой отец шутит, что она тут всех в Закорске еще переживет.

— А где она сама живет? — я подался вперед, чувствуя уже накатывающий на меня охотничий азарт.

— Дальше по улице и потом направо, — девушка махнула рукой куда-то в сторону. — На Куйбышева, пять. Дом такой у нее... Странный. И забор расписной, ты его сразу узнаешь.

— А отчество? Не бабка Вера же мне ее называть! — я хохотнул.

— Германовна, — ответила девушка и вдруг спохватилась. — Ох, а может ты голодный? А я еще и обед не варила, отец только вечером придет...

— Нет-нет, не беспокойся, милая! — я поднялся со стула. — Я же правда только на минутку, по делу. А дальше — как договаривались, Весной приеду предлагать тебе руку и сердце.

Щеки девушки покрылись ярким румянцем, она потупила глазки, а потом снова бросилась мне на шею и впилась губами в губы. Связные мысли мою голову покинули, я сжал девушку в объятиях и притянул к себе. Кровь забурлила, голова наполнилась сладким туманом.

Который моя будущая жена безжалостно развеяла, внезапно вырвавшись из моих объятий и отшагнув назад.

Я отдышался и постарался снова вернуться к реальности.

— Буду ужасно скучать, милая! — сказал я. — Ладно, давай уже меня выпроваживай, а то у меня уже сил никаких нет сдерживаться.


Чем ближе я подходил к нужному дому, тем больше меня терзали подозрения. Мне кажется, или я тут уже был? Правда, не зимой, а летом. И не уже, а только еще буду... Там еще забор расписан детскими рисунками... Жутковатые улыбающиеся солнышки, корявые домики, папа-мама-я из палок-кружочков-огуречиков...

И дом странный, все верно. Будто его все время достраивали и перестраивали. Над палисадником нависает башенка-фонарь. Я стукнул, было, в калитку, но она оказалась открыта. Сначала я даже подумал, что что-то случилось, но потом глянул на засов, а он был притянут куском проволоки, чтобы не дай бог случайно не закрылся. Наверное просто хозяйке не хочется каждый раз бегать и открывать.

Я подошел к двери. На коричневой краске тоже был рисунок. Солнце в углу, зеленая травка штрихами, цветочки.

Я постучал в дверь, потом толкнул ее. Она тоже была не заперта.

— Вера Германовна? — спросил я. Переступил порог, постучал во внутреннюю дверь.

— Да уже входите, не заперто же! — раздался изнутри звонкий, совсем даже не старушечий голос.

Странный дом, да. За сенями вовсе не гостиная-кухня, а длинный коридор, застеленный полосатой дорожкой. Перед одной из дверей — лимонное дерево в кадке. Да-да, все верно. Я действительно был здесь следующим летом. Черт, все-таки, это до сих пор звучит странно.

— Добрый день! — сказал я громко. Все дверные проемы в комнаты занавешены. А дверей из коридора целых шесть штук. Надо же как-то определить, за которой из штор прячется хозяйка...

— Здесь я, идите на голос, — сказала Вера Германовна и засмеялась. Ага, понятно, вторая дверь справа.

Комната была квадратной и темной. Окно выходило на деревянную стену сарая или какой-то другой надворной постройки. Назначение этой комнаты я так сходу определить не смог. В ней стоял комод, трюмо с волнистым и потемневшим от времени зеркалом, и низкий диванчик, на котором в горе подушек возлежала хозяйка.

— Вы уж простите, что я вот так, лежа, — весело сказала она. — Артрит разбил, будь он неладен. Так что если вы хотите чаю с печеньем или еще чего, вам придется самому за собой поухаживать.

— Нет-нет, ничего не надо, спасибо! — я замотал головой. — Меня зовут Иван. Ваш адрес мне дали у Копыловых.

— А, Людка? — хозяйка поджала тонкие губы. Нет, вот ее я как раз не помнил. Дом был этот. Но вот та наша дальняя родственница, которая нас здесь принимала, выглядела иначе. Лицо этой старушки было похоже на печеное яблоко, которое по каким-то неведомым причинам при жизни любило смеяться. Цвета старого пергамента, покрытое морщинами. Только глаза были яркие. Синие, пронзительные. Когда человек лежит, трудно судить о его росте. Но похоже, эта бабушка была невысокой. И такой... сдобной. — Я ей уже тысячу раз говорила, что мне квартиранты не нужны, а она опять...

— Нет-нет, я не квартирант! — запротестовал я. — Я по другому совсем делу.

— А, ну хорошо тогда, — Вера Германовна слегка покивала.

— Забор у вас замечательный, — сказал я.

— Детишки мои рисовали, — тонкие губы растянулись в улыбке, глаза потеплели. — Учительница ведь я, Людка сказала, наверное. Вы если чаю хотите, то первая дверь направо от входа — это кухня. Там на столе...

— Нет-нет, спасибо! — отказался я. Хотя живот предательски заурчал. Вспомнил, что с самого утра я только чашку кофе выпил, а ночка выдалась бурная. — Не буду вас надолго отвлекать, давайте к делу...

— Ты если насчет дома что-то, то лучше сразу скажи! — стого сказала Вера Германовна. Какой-то у нее, видимо, пунктик на этот счет.

— История вот какая, Вера Германона, — я сцепил пальцы. Как бы так ей свой интерес объяснить, чтобы особенно странным не показалось? — На днях к Людмиле в дом пыталась женщина вломиться. Она милицию даже вызывала.

— Да, было такое, — покивала хозяйка. — Знаю.

— В больнице она сказала, что ее зовут Елизавета Андреевна Покровская. Людмила сказала, что это ваша девичья фамилия...

Глаза хозяйки неожиданно забегали. Лицо стало не то испуганным, не то озабоченным.

— Лизка? Да нет, не может быть... И с каких пор она Андреевной стала? Всегда была Петровной... — забормотала она. — А вы где ее видели? В какой она больнице?

— Видите ли, какое дело... — я с шипением втянул в себя воздух. — Она в психлечебнице. И ее зовут совершенно иначе, она моя знакомая. Но вот фамилия привлекла мое внимание. Видите ли, я журналист. И пишу материал о знаменитых уроженцах Новокиневской области. Андрей Иванович Покровский — знаменитый изобретатель, родился здесь еще до революции. Я пытался найти о нем какую-то информацию, а тут эта история. Людмила сказала, что ваша девичья фамилия — Покровская. Я обрадовался, и сразу к вам.

— Как-как вы говорите? — нахмурилась старушка. — Андрей Иванович? Ничего о таком не слышала...

Еще бы она слышала! Я его только что из головы придумал. В надежде на то, что сейчас она ударится в воспоминания и что-нибудь интересное все-таки всплывет.

— Я же Покровская по матери, — сказала она. — Она вышла замуж, меня родила, а муж сбежал от нее в город и бросил одну со мной на руках. Она фамилию обратно и вернула. И этого... из всех метрик вычеркнула. Так что я от отца только имя и знаю. Вроде немец... А еще сестра у меня была, но она тоже уехала в Новокиневск, и носу сюда уже лет тридцать не кажет. Софья.

Софья, точно! Баба Соня звали хозяйку этого дома! Тоже такая сдобная старушка с лицом доброй волшебницы.

— А сейчас моя фамилия Ивлева, по третьему мужу, — продолжала она. — Был еще четвертый, но я не стала больше менять, очень уж не хотелось мне после Ивлевой становится Тугодумовой.

— А Елизавета, которую вы упоминали? — спросил я.

— Лизка, оторва, — старушка поджала губы. — Дочка моя от первого брака. Замуж выскочила за какого-то вертлявого типа из Москвы. Сначала в подоле принесла, так я ее на порог пускать не хотела. А потом этот тип ее вместе с ребенком и увез. Только она не Андреевна. Да и не Покровская. Отца ее Петр Житинский звали. Умер он давно уже...


Я вышел от Веры Германовны, когда на улице уже начало темнеть. Голова пухла от имен ее многочисленных мужей, детей, племянников и прочих родственников. Я даже со счету сбился, сколько и кого у нее было. Сам не понял, узнал я что-то важное или нет. Если эта Елизавета Андреевна, которая вселилась в голову моей бабушки, похожа на меня, то вряд ли я найду ее в прошлом. Сам же я, получается, из будущего. Но фамилия... Не случайно же она ломилась в дом, который принадлежал женщине с той же фамилией? Значит какое-то отношение она все-таки к этой задорной училке с бурной биографией все-таки имеет. Сколько точно у нее было детей, я сосчитать не смог. Но как минимум трое. Сын, который построил дом, в котором сейчас живут Копыловы. Лизка-оторва. И Галенька, которая умерла от рака три года назад. А сын, судя по тому, как все старательно обходили тему того, куда он делся, изволит пребывать в местах не столь отдаленных... Что ж, жизнь — она такая.

Но кое-что я в клювике все-таки унес. Год рождения Софьи Михайловны, родной сестры Веры Германовны. Двадцать второй. Отчество «Михайловна» их общая мама вписала по своему отцу. Кто был настоящим отцом Сонечки, Вера Германовна не знала. «Болтают разное, но все врут!»

А раз я знаю фамилию, имя и отчество, значит горсправка мне в помощь. И если дамочка до сих пор живет в Новокиневске, то я ее найду.

Я запахнул пальто поплотнее. К вечеру усилился ветер и пошел снег. Постоял с полминуты на дамбе, обдумывая, не вернуться ли к своим приятелям-психиатрам. Феликс Борисович на машине, как раз бы доехали с ним вместе до дома...

Но потом решил, что нет. Поеду автобусом. Хотелось как-то привести мысли в порядок, а шебутной Феликс мне этого в дороге не позволит.

Икарус был на удивление забит битком. Я едва успел ухватить последнее место, в самом хвосте.

Собирался подумать? Ха-ха. Как только автобус, покачиваясь, отъехал от платформы, я как-то неловко медленно моргнул и открыл глаза уже когда мы проезжали светящуюся вывеску гостиницы «Новокиневск».

Вылез на платформу с замерзшими ногами и гудящей головой. В хвосте автобуса было душно и ужасно воняло солярой. А по ногам при этом тянуло холодом. Классика, блин. Если бы не бессонная ночь, хрен бы я отрубился, конечно... Думал, доехать до дома на автобусе, но при взгляде на желтый лиаз, к которому устремилась вся толпа с автовокзала, а следом еще и от пригородных поездов, решил, что прогуляться будет полезнее.

Заглянул по дороге в магазин «Продукты», купил треугольный пакет молока, батон и полкило докторской.

Еще раз прогулялся мимо мигающей теплыми огоньками новогодней елки. Постоял с минутку, наблюдая, как двое рабочих превращают единственный оставшийся бесформенный снежный куб в фигуру снеговика.

Перебежал проспект Ленина, свернул под арку дома, пошарил глазами по двору, высматривая «пятерку» Феликса. Хотя вряд ли он ее здесь оставит, наверное сразу в гараж поехал. Зашел в подъезд, мурлыкая какой-то навязавшийся по дороге мотивчик, поднялся по лестнице. Подошел к двери и занес руку над кнопочкой звонка.

— Никого дома нет, — сказал знакомый голос за моей спиной.

— Мишка? — я резко повернулся. — Ты что здесь делаешь?

Глава пятнадцатая. Родительский дом, начало начал...

Разговора не получилось. Как только Мишка открыл рот, чтобы задать мне свой животрепещущий вопрос, внизу хлопнула дверь, и послышался бодрый голос Феликса, напевающий о том, что «нам песня строить и жить помогает». Мишка сразу смутился и чуть не сбежал. Но я его не отпустил. Феликс был явно в хорошем настроении, а значит можно было попить чайку, а поговорить о проблемах Мишки чуть позже. Хотя у меня были подозрения, в чем там было дело, конечно...

— О, так вы фотограф, молодой человек?! — Феликс взмахнул зажатым в руке эклером как дирижерской палочкой. — Так может нам следует объединить усилия? Иван, как вы смотрите на то, чтобы создать иллюстрированный репортаж? Один мой давний друг работает в очччень уважаемом журнале, я с ним говорил насчет публикаций, но его интересовал вопрос иллюстративного материала... Михаил, как вы смотрите на небольшую подработку?

— Гм... Феликс Борисович, мне кажется, что фотографии могут несколько... отпугнуть читателей, а вовсе не наоборот, — осторожно проговорил Мишка.

— А разве это не вызов вашему профессионализму? — Феликс гордо выпрямил спину, его козлиная бородка возмущенно встопорщилась. — Кроме того... Вы же знаете, в чем основной посыл наших с Иваном публикаций? Он с вами делился?

— Эээ... Только в общих чертах... — пробормотал Мишка и бросил на меня быстрый взгляд. Ну да, логично. Его сейчас гораздо больше волновали проблемы в личной жизни, а вовсе не повседневная жизнь психушки в средней полосе СССР.

Феликс принялся, горячо жестикулируя, пересказывать наши с ним публикации. Те, которые уже вышли, и те, которые только в проекте. А я отвлекся на свои мысли.

Вдруг понял, что не знаю, что именно мне делать. Ну, кроме как искать призрачный след семьи Покровских в Новокиневске и окрестностях.

Сложность была еще и в том, что я понятия не имел, чего же в точности я хочу добиться от этого своего расследования. Мне было бы много проще, если бы у меня на руках было четкое техническое задание с конкретными целями и хотя бы парой вариантов возможных исходов. Но кто, интересно, мне мог здесь эти цели поставить?

Кто, кроме меня самого?

Перед глазами помимо воли появилась моя бабушка. В том самом жалком виде, в котором я сегодня ее застал. Спутанные волосы, потухший взгляд, притянутые к железной раме кровати тонкие запястья. А потом сразу же другое воспоминание. О нашем свидании в кафе «Сказка». Где она была другой, совсем другой...

В ее свидетельстве о смерти напишут «белая горячка». Прямо вот этими словами, я сам видел эту бумажку.

Отвратительно.

Если я ничего не предприму, то она вот так и умрет там. И вместе с ней тайна, которую сейчас старательно заливают лекарствами.

— Иван? — Феликс потряс меня за плечо, и я понял, что меня о чем-то спросили. И ждут ответа.

— Я задумался, простите... — я рассеянно развел руками.

— Как вы смотрите на то, чтобы еще раз посетить Константина Семеновича в его учреждении? — повторил Феликс. — Только теперь вместе с Михаилом. Я отвезу вас на машине.

— Хотите показать читателям отвратительный оскал белой горячки? — усмехнулся я. Но мысленно возликовал. Все пути снова ведут меня в закорскую психушку. Это хорошо. — Я готов. Когда мы собираемся это устроить?

— Думаю, послезавтра, — Феликс подергал себя за бороду. — Вы сможете взять отгул на вторник, ребята?

— Я могу, — уверенно кивнул Мишка. И снова бросил на меня быстрый взгляд.

— Тридцатое декабря? Прямо перед новым годом? — пробормотал я. Интересное дело, на самом деле. Здесь Новый год как будто и не прерывал особенно течение будней, как там, в будущем, откуда я прибыл. К Новому году готовились, копили продукты. Даже у меня была коробочка с жестяными и стеклянными баночками, бутылкой шампанского и коробкой конфет, полученными в новогоднем заказе. Колбасу я честно уже сожрал. И одну из банок шпротов тоже. Прямо святотатственно и безыдейно вскрыл ножом и уложил лоснящиеся жирненькие тушки подкопченых рыбешек прибалтийского производства на щедрый ломоть батона. Но в остальном жизнь не замирала, как там, откуда я прибыл. Никаких каникул, выходной только первого. Второго уже на работу. — Спрошу завтра у Антонины Иосифовны. Материалы у меня все сданы, так что, думаю, меня отпустят.

— Тогда договорились! — Феликс хлопнул ладонью по столу и поднялся. «Сейчас пойдет потрошить глобус», — подумал я и не ошибся. Ну да, очень логично и в нашем духе. Распланировать репортаж про ужасы белой горячки в районной психлечебнице и немедленно за это выпить.

Я фыркнул, подавив смешок.


Я остановился перед простой деревянной дверью, не решаясь нажать на кнопку звонка. Все было нормально, пока я ехал в битком набитом автобусе после работы по закорскому тракту. Я спокойно пересек знакомый двор под ослепительными лучами лампы-солнца. Совершенно равнодушно прошел мимо подъезда Ани и Аллы. И даже когда водил пальцем по надписи «Не курить сорить», ничего не екнуло.

И вот сейчас я стоял перед знакомой дверью. Я знал, что там в самом низу маленькими незаметными буковками вырезано «Квартира Жана Колокольникова». Их не замечали целых полгода, а потом закрасили. И мне влетело, разумеется.

А надписи «Жан-дурак» под звонком еще не появилось. Я так и не узнал тогда, кто ее написал. Хотя подозревал, что это была Ирка Соломатина. Она так громко и фальшиво отпиралась, что я был почти уверен, что...

Замок вдруг скрежетнул, дверь распахнулась, и я нос к носу столкнулся со своим отцом. В синих трениках от спортивного костюма и тельняшке. В руке — мусорное ведро. А из квартиры раздается неразборчивая речь голосом моей мамы.

— Ой, простите! — сказал я, отступив на шаг. — Я собирался позвонить, но вы сами открыли. Это квартира Колокольниковых?

— Да, — отец нахмурился и смерил меня подозрительным взглядом. — А вы, собственно, кто?

— Меня зовут Иван Мельников, — сказал я, поймав себя на том, что тараторю и не знаю, куда деть руки. — Я, собственно, работаю в многотиражке шинного завода, но пришел не по этому поводу. Видите ли, когда я лежал в больнице, я познакомился с Натальей Ивановной. А вчера я случайно...

— Что-то я ничего не понял, — отец потряс головой. И очень знакомо мелко-мелко поморгал. — Так, юноша, я уже понял, что у вас какое-то важное дело, так что давайте я сейчас донесу это ведро до мусоропровода, и мы продолжим разговор не на пороге, а как нормальные люди. Лады?

Я кивнул и выдохнул. Какого хрена я так волнуюсь?

— Миша, кто там? — раздался с кухни голос мамы.

— Что-то насчет Натальи Ивановны! — громко ответил отец, скидывая «подъездные» шлепки и засовывая ноги в войлочные домашние.

— О господи! — воскликнула мама. — Что она опять натворила?!

— Вот сейчас и узнаем! — весело проговорил отец, наклоняясь к шкафчику для обуви. Дверца знакомо пронзительно скрипнула. Значит я еще не пытался е смазать подсолнечным маслом и починить... — Вы раздевайтесь, юноша, сейчас я соображу вам гостевые тапки!

Я стянул пальто и повесил его на вешалку. Прямо поверх своего же собственного серого в рубчик пальтишка с потертым воротником из овчины. На черном мехе — прожженная проплешина. Это мы недавно с пацанами экспериментировали с самодельным фейерверком. Который оставил отметину и на пальто, и на щеке.

— Вот, эти должны быть почти как раз! — рядом с моими ногами шлепнулись зеленые тапки с резиновой подошвой. На правом вышит корявый цветочек. Это у нас гостила двоюродная сестра. Ей было восемь, и она до сих пор путала лево-право. А мой дядька, брат отца, научил ее, что надо просто пометить всю обувь, тогда не будет никаких проблем. Вот она и взяла на себя заботу обо всех на свете. Чтобы ни мы, ни наши гости не попали в неловкое положение, надев тапки не на ту ногу.

Тапки были чуть маловаты, на самом деле. Бортик упирался в пятку.

На самом деле я концентрировался на мелочах, чтобы собраться. Смотрел на длинные царапины на полу (это тащили холодильник, и из-под одной ножки выскользнул кусочек сала). На длинную полосу оторванных в углу обоев (место для моего старорежимного наказания, где я от нечего делать, стоя носом в угол, колупал эти самые обои). Втягивал носом запах маминого рассольника. Ох, как я его ненавидел в детстве! Называл презрительно «супом с тараканами». Мне казалось, что зерна перловки хрустят на зубах так, что если среди них окажется таракан, будет не отличить...

— Будете ужинать с нами, Иван? — спросила мама, развязывая на спине тесемочку фартука. А потом крикнула в сторону коридора. — Жан, ужин на столе!

— Спасибо, не откажусь, — сказал я, устраиваясь на табуретке между окном и столом. В этом доме я впервые узнал, что бывают батареи, которые не нужно мыть, прямо в стенах. Ни в одной квартире, где я жил ни до, позже таких не было.

— Так что там с Натальей Ивановной? — спросил отец, пластая ножом буханку хлеба.

— Миша, как не стыдно! — мама нахмурилась. — Видишь, человек ест! Нельзя что ли отложить на десять минут?!

— Фу, опять суп с тараканами! — сказал... я. Ну, в смысле, десятилетний Жан Колокольников, скрививший недовольную рожу. — Я не хочу есть, спасибо, мам!

И он громкими скачками удалился в свою комнату.

— Что значит, не хочешь?! — возмутилась мама. — Опять потом будешь куски таскать!

Она встала, но отец ее удержал.

— Пусть поголодает, ему полезно, — усмехнулся он.

Несколько минут мы молча ели. Мамин рассольник был все таким же гадким на вкус. Похоже, она просто не умела его готовить. Но папа дипломатично молчал, а мнение десятилетнего меня просто не учитывалось.

Потом мама собрала тарелки со стола и поставила их в раковину. А чайник все еще не закипел. О своей готовности он возвещал пронзительным свистом. Этот чайник нам подарил кто-то из родственников из Прибалтики. И ему все мои друзья завидовали, у большинства из них дома были обыкновенные эмалированные чайники с безыдейными цветочками на боках.

— Ну теперь-то он уже может говорить? — отец нетерпеливо потопал ногой под столом.

— Миша, ну что ты как этот самый... — недовольно пробурчала мама. — Можно подумать, соблюдение правил вежливости — это для вас пытка. А я как будто цербер над всеми вами!

Она встала и быстро вышла из кухни. В глубине квартиры захлопнулась еще одна дверь.

— Так и живем, юноша, — развел руками отец. — Так что все-таки случилось?

— Ваша мать в психушке, — быстро выпалил я, чтобы не тянуть уже кота за хвост. — В Закорске.

Улыбка сползла с лица моего отца. На несколько секунд повисло невыносимое молчание, которое мне захотелось немедленно заполнить.

— Мы познакомились, когда я лежал в больнице шинников, — быстро заговорил я. — Ударился головой, и меня отвезли туда по скорой. Я Наталью Ивановну очень хорошо запомнил, она... особенная. А вчера я волею случая ездил в Закорск по делам. И увидел ее там. В ужасных условиях. Думаю, ее необходимо оттуда забрать. Перевести в Новокиневск, если домой пока не отпустят. Понимаете...

— У вас были дела в психушке Закорска? — сухо спросил отец.

— У меня есть знакомый психиатр, с которым мы пишем серию статей для «Молодежной правды», может быть, видели? — да что за словесный понос на меня напал?! Может я ему еще про то, как в сортир ходил, расскажу?! — Так что дела в закорской психлечебнице у меня сугубо профессиональные...

— Таня! Таня, вернись к нам! — крикнул мой отец. И в этот момент заверещал свисток на чайнике, оповещая, что он вскипел и готов радовать всех ароматным напитком с печеньками и вареньем.

Дверь в родительскую спальню открылась, по коридору знакомо зашаркали мамины шлепанцы. И тут же раздался конский топот Жана. Черт, а ведь я и не думал, что в детстве был таким шумным! Я вообще считал, что был «книжным» ребенком и тихоней. Ха-ха...

— Ты можешь нормально ходить, а не скакать, как кенгуру?! — раздраженно сказал мама.

— Пааап, а можно мне бутерброд? — заныл я/Жан, не успев войти в кухню.

— Никаких бутербродов! — отрезала мама. — Суп не ел, значит бутербродов не полагается!

— Ну маааам... — протянул Жан.

— Хорошо, будет тебе бутерброд, — смягчилась мама, и Жан радостно запрыгал. — Но сначала тарелка супа!

— Уооооо.... — на его лице отразилось все разочарование мира. Я смотрел на ожог на его щеке. По форме он был похож на карту Африки.

— Тань, мама в больнице, — тихо сказал отец.

— Она же там работает, — мама отточенным движением открыла бледно-голубую дверцу кухонного шкафа, достала оттуда белый в красный горох заварник и жестяную коробку со слоном.

— Тань, она в психушке в Закорске, — еще тише сказал отец.

— Допилась до белой горячки? — язвительно спросила мама.

— Тань, ну что ты сразу... — отец вздохнул. — Надо съездить туда и забрать ее.

— Зачем забирать? — мама повернулась к отцу, держа в руках эту самую жестяную банку. Ох, как же долго и безрезультатно я пытался выпросить эту ценность! Какие планы и диверсии строил, чуть ли не сценарий ограбления квартиры придумал. По которому неизвестные грабители ворвались в дом и украли только эту вожделенную банку! — Миша, я не понимаю! Там она под присмотром врачей, ее лечат. А дома мы что с ней будем делать? И кто будет с ней сидеть? Ты? Мне в прошлый раз уже хватило... Блевотину ее вытирать...

— Тань! — отец повысил голос.

— Ну что, Тань?! — мама обиженно всхлипнула. — Куда ты ее привезешь, ну вот куда? К нам?

— У нее своя квартира есть... — тихо сказал отец. — Тань, мы даже пока не знаем, что с ней. Давай хотя бы навестим сначала. С лечащим врачом поговорим. Иван сказал, что она там в ужасных условиях...

— Это в Закорск тащиться?! — мама опять отвернулась к заварнику и принялась резкими движениями насыпать в него чай. Несколько крупинок просыпались на стол. — Можно подумать, у меня перед Новым годом дел никаких нет... Устроила опять подарочек...

— Тань, ну не устраивай опять при людях-то! — чуть повысил голос отец. — Сам съезжу. В какой она палате?

— Она там записана под именем Елизаветы Андреевны Покровской, — сказал я и поднялся. — Знаете, мне уже пора.

— А как же чай? — воспкликнула мама. — Я уже заварила!

— Правда некогда, спасибо большое! — я вежливо кивнул. Могу себе представить, что примерно будет дальше. Сейчас мама будет дуться и сверкать глазами. Потом они с отцом уйдут в спальню и будут там шепотом ругаться, чтобы я не услышал. Только мне будет слышно все, до единого слова, разумеется. Между нашими комнатами была одна розетка в сквозной дыре. И это «слуховое окно» было мне отлично известно. Что решат в результате, не имею ни малейшего представления. Но если мама решит расплакаться, то никуда они до Нового года не поедут. А если они не поедут, то Наталья Ивановна умрет. От белой горячки. Или от передоза того препарата, который щедро ей вливала дамочка размером с дирижабль и железной хваткой.

Но у меня появился план, как внести в этот сценарий небольшой разлад. Но для этого мне было необходимо покинуть кухню. Потому что Жан уже это сделал. Улизнул, паршивец мелкий, незаметно стянув пряник и пару овсяных печенек из корзиночки на столе.

— У нас есть замечательное варенье, вы наверняка никогда такого не пробовали! — с фальшивым радушием сказала мама. — И вы никогда не догадаетесь, из чего оно сварено!

— Я правда очень спешу, — мягко сказал я и шагнул к выходу из кухни. Правда для этого мне понадобилось протиснуться между стеной и сидящим на табуретке отцом. Так что отступление получилось несколько медленнее, чем мне бы хотелось. — Большое спасибо за ужин. И извините, что принес плохие новости.

Я вышел в коридор и, пока никто не успел за мной последовать, сунул голову в свою комнату. В смысле, комнату Жана, конечно.

— Пссст! — зашипел я, привлекая его внимание. — Есть дело. Выходи незаметно на площадку!

Глава шестнадцатая. Нам надо серьезно поговорить

Я спустился на полэтажа вниз и остановился за трубой мусоропровода. Сквозь замерзшее стекло окна снаружи проникал свет лампы-солнца и падал на потолок замысловатыми узорами. На подоконнике стояла стеклянная поллитровая банка, наполовину заполненная окурками.

Прошла минута. Интересно, сумею десятилетний я улизнуть от родителей? И захочу ли? Какой-то дядя шепотом предложил посекретничать в темном подъезде. Да нет, точно захочу. Меня же любопытство тогда сожрет, если я дома останусь.

Вторая минута.

Хотя мама на взводе. Может встать над душой и начать проверять домашку или еще что-то такое.

Третья минута.

Замок у нас довольно шумный, тихо не откроешь. Значит, чтобы выйти в подъезд, мне нужно придумать для этого легитимный повод. Раз я в такое время не болтаюсь на улице, как обычно, значит или болею, или наказан. Больным десятилетний я вроде не выглядел, значит это «до Нового года никаких прогулок!» Ну да. После взрыва, который мы во дворе устроили. А значит, мне надо быть паинькой и всячески выслуживаться. Виноватым настолько, чтобы есть суп с тараканами, я себя, видимо не считал, а вот...

Наверху щелкнул замок.

— ...мусор только выкину, мам! Ну правда! Я же в тапочках, куда я убегу?!

Дверь захлопнулась. На лестнице раздались шлепающие шаги. Замерли.

— Эй! — раздался громкий шепот. — Вы тут, дядя?

— Ага, — я вышел из-за мусоропровода. — Наказали и на улицу не пускают?

— Ага, — вздохнул Жан. — Главное, сначала хотят, чтобы мы были смелыми и изучали новое, а когда... Эх, эти взрослые! Так что там за дело, дядя? А то у меня пара минут всего, если дольше задержусь, мама выскочит меня искать.

— С твоей бабушкой случилась беда, — сказал я.

— С бабой Наташей? — уточнил Жан, откидывая ковш мусоропровода.

— Да, с Натальей Ивановной, — кивнул я. — Она попала в больницу в Закорске. И ее надо оттуда вытащить. Перевести. Хотя бы навестить. В общем, сделать хоть что-нибудь, а то там тихий ужас.

— А моим родителям вы сказали? — Жан опрокинул мусорное ведро над черным зевом мусоропровода. В ковш посыпались смятые бумажки.

— Сказал, — хмыкнул я. — Они поругались, и, кажется, из-за этого могут до Нового года ничего не предпринять. А потом может быть уже поздно.

— Мама не любит бабу Наташу, — кисло усмехнулся Жан. — А меня она не послушает.

— Слушай, ты же уже взрослый парень, — я подмигнул. — И изобретательный. Придумал ведь, как в подъезд выйти, чтобы мама ничего не заподозрила. И родителей своих знаешь. Вот и напряги извилины, что нужно сделать, чтобы спасти любимую бабушку.

— Можно дядьке Егору позвонить, у него запорожец... — задумчиво проговорил Жан.

Наверху снова открылась дверь. Я торопливо отпрянул обратно за трубу.

— Жан, ты что там копаешься?! — раздался сверху голос мамы.

— Счас я, — недовольно буркнул Жан и с грохотом захлопнул мусоропровод. Смятые бумажки с тихим шуршанием и шелестом посыпались вниз по трубе. Он посмотрел на меня и прошептал. — Я что-нибудь придумаю.

Он поплелся наверх, волоча ведро за собой. Нда, некоторые дети могут передвигаться двумя способами — или нестись, круша все на своем пути, или плестись, волоча на спине всю скорбь этого мира.

Я подождал, когда Жан зайдет в квартиру под ворчание матери. Подождал, когда дверь захлопнется и замок щелкнет. Сосчитал зачем-то до тридцати. И тихонько спустился вниз. Постоял рядом с лифтом, потом спустился еще на один этаж и только оттуда вызвал лифт. Конспирация, так конспирация!


Я вышел из автобуса на площади Советов и посмотрел на мерцающие на гостинице «Центральная» часы. Всего-то восемь вечера. Утром Феликс сказал, что встречу насчет жилья отложили до Нового года, так что пока я могу пожить у него. Но идти домой мне пока не хотелось, тем более, что завтра мы весь день проведем в обществе друг друга. И еще с Мишкой. Отгул мне дали без проблем, Антонина Иосифовна даже хотела и на тридцать первое меня тоже отпустить, но я сам отказался. Я же не не новогодние каникулы себе старался выправить, а действительно по делу. И даже результат потом смогу показать... Мишку отпустили еще проще. Он на заводе был вообще на особом счету — летописец-светописец. Главное, приноси очередную пачку героических фотографий.

Ладно, время реально еще детское, можно заскочить в «Петушок», чаю попить. Или молочный коктейль. Может, кто знакомый там будет...

Я решительно свернул на аллейку и потопал в сторону кинотеатра «Россия».

В «Петушке» все было уже новогоднее. В углу стояла елочка, зеленых иголок которой было не видно из за сплошного слоя блестящего дождика. Всякие панно и декоративные решетки увиты мишурой, а с потолка свисают многочисленный ниточки с нанизанными на них кусочками ваты. Рядом с дверью — сложенная стремянка. Похоже, украшать закончили только сейчас. Или собираются еще продолжать, хотя плотность украшений на квадратный метр и так зашкаливает.

— О, Жаныч! — Веник меня заметил до того, как я успел хоть кого-то разглядеть в блестящем мельтешении новогодних декораций. — А мы тут как раз о тебе говорили...

Я подошел к столу, пожал руку Венику. Потом парню, похожему на бобра. Потом двум ухажерам брюнетки с морковными губами. Как их всех зовут я благополучно уже забыл, конечно. Посмотрел на Лизавету. Она демонстративно отвернулась и поджала губы. «Ага, понятно, о чем вы тут разговаривали», — весело подумал я, взял стул от соседнего столика и с грохотом придвинул к этому. Устроился рядом с Лизой, приобнял ее за талию.

— Привет, любовь моя, — прошептал я ей на ухо и чуть не чихнул. Химические кудряшки защекотали нос. И еще у нее были новые духи какие-то. Тяжелые, приторно сладкие. Не люблю такие, вообще не понимаю, кому в голову приходит ими мазаться.

— Отвали от меня, козел! — Лиза дернулась и вскочила. У нее было очередное новое платье. Тоже явно самошитое. Сидело чуть лучше, чем прошлое, но все равно как-то... Как-то... Как будто она пыталась скопировать модель из какого-то глянцевого журнала, но использовала выкройки с уроков труда в школе.

«Ты придираешься, Жан Михалыч! — строго одернул я себя. — Как умеет, так и одевается. У тебя вообще до сих пор на жопе „Рила“, и ничего!»

Я заказал два молочных коктейля — себе и Лизавете. Откинулся на спинку, сделал глоток сладкого клубничного пойла и расслабился. Слушал треп приятелей-бездельников и чувствовал, как меня вот только сейчас отпустило. Все-таки, визит к родителям и разговор с самим собой оказались делом довольно нервным. Ну или, скажем так, тревожащим.

Треп опять крутился вокруг личной жизни тех, кто не присутствовал. Ощущение было такое, что мне пересказывают сюжет мыльной оперы с какой-нибудь сто двенадцатой серии. И предыдущие сто одиннадцать я прохлопал ушами. Так что особенно я не вникал. Мне просто было хорошо от самого факта, что вокруг меня люди беззаботные, что не надо думать о сложных проблемах мироздания и великой цели своего существования в этой вселенной.


Был соблазн пойти к Венику продолжать банкет после закрытия «Петушка», но я ему героически не поддался. Потому что ключ Феликс мне так и не выделил, а приходить за полночь как-то невежливо. Так что на пороге кафешки я сделал всем ручкой и направился домой. Через минуту услышал за своей спиной торопливый стук каблуков.

— Ваня, нам надо серьезно поговорить, — строго сказала Лизавета, ухватив меня под руку.

— Ммм, а я думал, что ты со мной больше не разговариваешь, — усмехнулся я.

— Ты меня очень обидел, — насупилась Лизавета. — Не хочешь попросить прощения?

— Милая, я всегда готов! — бодро сказал я. — Мне встать на колени, чтобы ты поверила, что я ужасно раскаиваюсь?

— Хочу! — в вызовом сказала она, остановилась и топнула ногой.

— Лизавета, я ужасно тебя обидел и очень раскаиваюсь! — я отвесил шутовской поклон и плюхнулся на одной колено. Черт, стукнулся больно об наледь! В чем именно я раскаиваюсь, я понятия не имел. Просто давно уже уяснил, что в таких делах с женщинами лучше не спорить. Или сейчас растает, и все будет хорошо. Или еще многократно повторит, в чем я там провинился. Кажется, задавал всякие вопросы неуместные, но это не точно.

— Вставай! Вставай! — внезапно зашипела Лиза и навала дергать меня за руку вверх. — Вот дурак, люди же смотрят!

— А ты меня уже простила? — спросил я, заглядывая ей в лицо.

— Какой же ты все-таки... — она дернула меня так сильно, что я думал, что рукав оторвется. — Да, простила, уже простила, только встань!

Я поднялся и оказался с ней вплотную. Обнял за талию, она прильнула к моим губам. Меня опять обдало приторным запахом ее духов. А на губах я почувствовал парафиновый вкус ее помады. Вряд ли отпечатается, холодно...

— Ваня, пойдем ко мне? — положив голову мне на плечо сказала Лизавета.

— У меня встречное предложение, — прошептал я. — Давай начнем заново. С конфетно-букетного периода, а? Цветы, свидание, ммм?

— Давай Новый год вместе встречать? — выпалила она и посмотрела мне прямо в глаза. — Только ты и я?

— Боюсь, что... — начал я, вспомнив про настойчивое предложение Игоря, от которого, пожалуй что, отказываться не стоило. — Постой, а ты разве одна собираешься быть? А как же ребята?

— Они собираются у Элис, — ответила Лиза. — Но если мы будем с тобой, то я не пойду.

— Понимаешь, какое дело, Лизавета, — медленно проговорил я. — Я должен встретить Новый год с семьей. Но тридцать первого после работы мы можем с тобой встретиться и устроить... репетицию. Как ты на это смотришь?

— С семьей? Тебе что, тринадцать? — Лиза скривила губы.

— Тсс! — я снова приобнял ее и прижал к себе. — Мы начинаем заново, помнишь? Так что тридцать первого в семь часов в кафе «Сказка». У камина. Я закажу столик. Договорились?

Она с минуту молча сверлила меня глазами. Такое впечатление, что она с самого начала хотела устроить скандал с разборкой, но все пошло не по плану, и теперь она чувствовала какую-то недосказанность. Нехотя кивнула.

— Ну вот и славненько, — я чмокнул ее в щеку и сделал шаг в сторону дома Феликса. — Ладно, мне уже правда пора. Сладких снов тебе, милая.

Я торопливо ретировался, перебежал дорогу на последних секундах зеленого и нырнул под арку. Бросил взгляд в сторону девушки, уже почти скрывшись. Она все еще стояла на той стороне перехода и провожала меня глазами. Охохонюшки, вот же засада! Никогда не умел посылать женщин прямым текстом. Даже таких, как Лиза. Ясно же, что она за глаза уже всем прожужжала уши, какой я козел, но в покое меня точно не оставит. С другой стороны, да и пусть... Надо только как-нибудь ей намекнуть, что эти ее духи ужасны. Подарить ей что ли нормальные? Хотя бы какой-нибудь «Дзинтарс»...


Я сидел на стуле напротив знакомой регистратуры и болтал ногой от нечего делать. Феликс уволок Мишку делать фотоснимки, а поскольку общую концепцию этих кадров я уже знал, мы их и по дороге обсуждали, и при первом обходе больницы тоже, то решил, что мешаться под ногами не буду, и остался в фойе у входа. Самом, наверное, пустом месте всей психлечебницы. Собирался делать заметки в блокноте, но вместо этого нарисовал два скрещенных ножика и стилизованную букву «К». Закрыл блокнот и сунул его во внутренний карман пальто. А пальто сдал в гардероб. Медленная и сонная, как будто под транквилизаторами, гардеробщица, выдала мне алюминиевый номерок с цифрой девять, и теперь я как раз сидел и бездельничал. Обдумывая, как бы мне попасть в палату бабушки без присутствия там кого-то еще. На железных воротах сегодня дежурил другой санитар, Павлик. От Пети он не особенно отличался, выглядел как родной брат. Я бы даже сказал, близнец. На улице бы встретил, не отличил. Могу попробовать проскочить...

Вообще, дурак я. Надо было снова идти с Мишкой и Феликсом по палатам. Просто отстать в какой-то момент и нырнуть в палату к бабушке. Одна только беда. Палата закрыта на замок. И нужен ключ, чтобы попасть внутрь.

— А ты что не пошел с ними? — раздался из окошечка регистратуры женский голос. — Вы же вместе статью пишете, разве тебе не надо видеть, что этот твой щеголь фотографирует?

— Сначала посмотрю, что он наснимает, потом напишу, — бездумно ответил я.

— Ох, не нравится мне эта затея, — женщина вздохнула. — Несчастных больных же снимаете. Может он один раз оступился, а позор на всю жизнь.

Отвечать я не стал. Не хотелось сейчас спорить и еще раз объяснять идею наших публикаций. Вспомнил, как однажды меня уже упрекали в беспринципности. В том, что я пишу о том, во что сам не верю. Честно говоря, я и сейчас не был на все сто уверен, что эффект от наших статей будет такой, как нарисовал себе в голове Феликс. Тем более после этого фоторепортажа. Мишка предложил поделить его как бы на две части. Белое-черное. Счастливые и здоровые люди, которые вовремя обратились к врачу, невзирая на предрассудки. И трэшовые безумцы, которые тянули до последнего. Не знаю уж, как он здесь первую часть будет снимать... Хотя, он талантливый чертяка, так что вполне может представить убогость местных интерьеров как скандинавское хюгге. Про которое здесь пока никто не слышал, и услышит еще нескоро.

В глубине коридора лязгнула железная решетка. Павлик что-то неразборчивое пробубнил, потом раздались шаги, и из-за поворота вывернул Мишка. На шее черный чехол камеры, в глазах — отрешенное вдохновение. Он плюхнулся на стул рядом со мной и пошарил в кармане. Достал пачку сигарет «Ту-134». Протянул мне. Я покачал головой.

— Слушай, я же с тобой поговорить хотел, — вполголоса сказал он. — Про Аню. Вы в каких вообще отношениях?

— В приятельских, — ответил я. — Боевые товарищи по работе.

— Я... это... — Мишка замялся. Стрельнул глазами в сторону замолкшего окошечка регистратуры. — В общем, я тут увидел кое-что. Иду одним вечером домой, а у нас по дороге стекляшка есть. Закусочная. Там постоянно всякие мутные личности трутся. Один раз туда заходит, сока попить, больше не захожу. А тут иду и вижу — Аня. Улыбается, весело ей. А за столиком напротив — какой-то мужик. Я сначала думал, обознался. Мимо прошел. Потом вернулся, встал в темноте, наблюдаю. А этот мужик ее еще и за руку держит. И разговаривает как со старой знакомой.

— Может, родственник? — спросил я. — Мог бы у нее спросить просто.

— Я спросил, — Мишка насупился. — Потом. На следующий день. Она в отказ, мол, это просто дела. Я тогда говорю: «Познакомь!» А она опять в отказ. Мол, тебя не касается. Потом я за ней проследил у подъезда, и видел, как ее на машине подвезли.

— Тот же тип? — спросил я.

— Не знаю, — Мишка сцепил руки в замок и зажал их между коленями. — Может и другой. Вообще не знаю, что думать.

— А лицо первого-то ты видел? — я мысленно хмыкнул. Эх, Мишка... Отличный ты парень...

— Я не зашел тогда, а он спиной сидел, — ответил он. — Здоровый такой, волосы светлые. В свитере.

— Слушай, ну это и правда могут быть дела, — медленно проговорил я. — Причем даже не ее, а ее сестры.

— За руку он ее держал тоже потому что сестра попросила? — огрызнулся Мишка.

Я промолчал, обдумывая ответ. В этот момент внешняя дверь распахнулась, впустила внутрь клубы морозного пара и две фигуры — повыше и пониже. Тот, что повыше, был в коричневой дубленке и мохнатой собачьей шапке. Тот, что пониже — в сером пальто в рубчик и ушанке из кролика. Уши завязаны под подбородком. И тот, что повыше подошел к окну регистратуры и знакомым голосом произнес:

— Девушка, милая, а вы не подскажете, у вас ли лежит Наталья Ива... Ой, то есть Елизавета Андреевна Покровская?

Глава семнадцатая. Свет мой зеркальце, скажи...

А я молодец... Убедил-таки своего дядьку завести свой ушастый драндулет и поехать в Закорск. Правда, я явно сделал это вместо уроков, за что вечером мне влетит от мамы.

Хм, интересное дело, а ведь я ничего такого не помню. Настоящая история была совсем другой. И историю про то, что бабушка умерла от белой горячки, назвавшись чужим именем, я узнал только на похоронах. Значит что? Я меняю историю?

— Так вы уже определитесь, мужчина, про кого вы спрашиваете? — сварливо отозвалась тетка из окошечка регистратуры.

— А вы посмотрите обеих! — громко сказал мой мужчина. Младший брат отца был личностью специфической, конечно. Работал он не пойми кем, но при этом был мастером на все руки, умел почнить что угодно, что сломано, резал по дереву как заправский скульптор, таксидермией в какой-то момент увлекся и дарил всем родственникам и знакомым чучела разной живности в меху и перьях. Ну и был склонен к авантюрам, конечно. Я бы тоже к нему пошел, если бы такая ситуация случилась. Не стал бы лезть в родительскую ссору. Хотя я же к нему и пошел...

— Заняться мне больше нечем, ага, — буркнула тетка.

— А вы разве здесь не для этого сидите? — дядька сунул голову в мохнатой шапке прямо в окошечко. — Между прочим, она моя мать!

— Да что вы себе позволяете?! Вы читать что ли не умеете?! — заверещала тетка. — Никаких посещений! У нас запрещено!

— Так вы даже не сказали, есть у вас такая пациентка или нет! — заявил дядька. Голос его звучал весело. Впрочем, он всегда так разговаривал.

— Таких справок без указания главврача не выдаем, — отрезала регистраторша. Во стерва... Блин, где их таких набирают вообще? Почему самые мерзкие тетки всегда сидят именно на тех местах, где требуется человеческое сочувствие и участие?

— Так зовите вашего главврача, будет вам указание! — наступал дядька. Жан подергал его за рукав и что-то прошептал. — Не переживай, Жанчы, прорвемся! И не такие крепости брали!

— У него планерка! — отбивалась регистраторша, которой явно не хотелось даже пальцем пошевелить.

Интересное дело... Я вдруг вспомнил, что забыл сказать десятилетнему себе, под каким именем здесь лежит бабушка. Значит он или подслушал разговор родителей, или все-таки пытался с ними поговорить и запомнил. Молодец. Внимание к деталям — десять баллов!

Скандал, тем временем, набирал обороты. Тетка в регистратуре уже принялась угрожать, что сейчас вызовет санитаров, и они покажут буйному посетителю, как тут хулиганить. А дядька кричал, что давай, мол своих санитаров. Он их одной левой, а потом с милицией придет. Пусть разбираются, почему вы сына к родной матери не пускаете.

На лице Жана появилось тоскливое выражение. Он взялся озираться по сторонам и заметил меня. Я незаметно ему подмигнул, показал большой палец и поднялся.

— Ты куда? — спросил Мишка.

— Ты где Феликса оставил? — шепотом спросил я. — В кабинете Констанина Семеновича?

— Ага, — кивнул тот. На лице его тоже было тоскливое выражение, но другое. Он был явно расстроен, что его серьезных разговор бесцеремонно прервали какими-то дурацкими проблемами. Никому, конечно же, неинтересными. Эх, Мишка...

Я двинул в сторону коридора, перегороженного решеткой. Дородный Павлик уже встал со стула и явно прислушивался к скандалу в регистратуре.

— Павлик, впусти меня к Константину Семеновичу, пожалуйста, — вполголоса сказал я.

— А что там за шум? — спросил он.

— Клара Ильинична скандалит, — я равнодушно пожал плечами. — Обычно дело же, не?

— А, ну да, она такая у нас... — Павлик горестно вздохнул и загремел ключами. Надо же, получилось преодолеть цербера вот так просто! А я уж заготовил штуки три аргумента, почему меня нужно впустить внутрь, не тупя и не докапываясь.

В кабинете главврача приятелей-психиатров не оказалось. Я остановился в коридоре и прислушался. Было довольно тихо. Наверное, после завтрака и утренней порции вкусных таблеточек, психи ненадолго успокоились и прикорнули. А вот дверь в комнату моей бабушки была приоткрыта. Я подошел ближе, стараясь не топать.

— ...и имя Наталья Ивановна вам ни о чем не говорит? — тихонько и вкрадчиво спросил голос Константина Семеновича.

— Впервые слышу, — грубовато отрезала моя бабушка. — Я уже вам говорила тысячу раз! Когда меня отвяжут? У меня все болит уже!

— Тише, тише, женщина, это для вашей же пользы, — сказал Константин Семенович. — Иначе вы можете повредить себе и... и другим.

Я тихонько стукнул в приоткрытую дверь. Главврач выглянул наружу.

— Там приехали ее сын и внук, — шепотом сказал я. — Но их не пускают.

— Клара Ильинична? — лицо сухонького главврача стало обиженным. — Сколько раз я уже с ней ругался, а она опять...

Он вышел из кабинета и с решительно зашагал в сторону выхода. Я сначала собирался последовать за ним, но замер. Дверь в комнату бабушки осталась открытой. И внутри никого кроме нее не было. Феликс, похоже, отвлекся на какие-то другие дела.

Похоже, вот он, мой шанс поболтать без свидетелей! Другого может не быть.

Константин Семенович скрылся за поворотом.

А я тихонько прошмыгнул в бабушкину «одиночку» и прикрыл дверь.

— Тсссс! — прошипел я и быстро приложил палец к губам. Моя бабушка явно собиралась как-то выразить свое возмущение моим бесцеремонным вторжением на ее территорию, но передумала. Ее внимательные глаза прищурились. — Другого шанса поговорить у нас может не оказаться, а мне очень надо!

— Ты кто еще такой? — спросила она. Нормальным вполне тоном.

— Сложно объяснить, — я махнул рукой. — Елизавета Андреевна, у меня странный вопрос. Но очень важный. Какой сейчас год?

— Это проверка какая-то, юноша? — насупилась она. — Или вы правда в датах запутались?

— Просто ответьте, пожалуйста, это очень важно! — я серьезно смотрел ей в лицо. Да, она однозначно была нормальной. Присутствовала некоторая расслабленность, уголки губ опущены, но это, похоже, действие успокаивающих. Я насмотрелся за сегодня на настоящих психов, было с чем сравнивать.

— Девяносто восьмой, — нехотя сказала она. — Скоро наступит новый девяносто девятый. С этими уколами не знаю, через два или три дня. Слушайте, юноша, а меня выпустят отсюда вообще? Или хотя бы сыну моему сообщите, что меня тут держат!

— Еще один вопрос можно? — спросил я и мысленно возликовал. Постарался пока не показывать вида только. Черт, как бы ей в двух словах объяснить, что произошло? У меня явно не так много времени, как хотелось бы...

— Вот прицепился... — пробурчала бабушка.

— Пожалуйста, это очень важно! — я умоляюще уставился на нее.

— Давай свой вопрос, — нехотя сказала Наталья Ивановна, в смысле, теперь уже явно Елизавета Андреевна из девяносто восьмого.

— Что вы помните, перед тем, как сюда попали? — спросил я. — Ну...Случилось что-то опасное или странное, а потом как будто провал в памяти... Подождите, не сердитесь! Я не врач, честно. Я вам потом расскажу свою историю в ответ, только не кричите и не ругайтесь! Елизавета Андреевна, вспомните, ну пожалуйста!

— Ну как... — лицо моей бабушки стало сосредоточенным. — Я навещала приятельницу в больнице. В Новокиневске, в шинниках она лежала. Потом вышла на крыльцо, покурить остановилась, а на скорой привезли кого-то. С фанфарами, народу высыпало. Я поближе подошла, посмотреть, а тут два джипа подкатили. И вокруг началось светопреставление — тра-та-та, бум, выстрелы. Бандиты разборку устроили. А потом... Потом я уже в автобусе в Закорск очнулась. Голова чугунная. Ну это понятно, я перед тем, как домой вернуться, заглянула в бар, нервишки успокоить. Прихожу домой, а там заперто, ключ не подходит, а внутри еще девка какая-то наглая. Верещит, что милицию вызовет. Ну я кричу, чтобы вызывала, они разберутся... Вот и разобрались. Наверное, девка им на лапу дала, сучка крашеная.


— Елизавета Андреевна, вы хорошая актриса? — спросил я.

— Чего? — нахмурилась она, между ее бровей пролегла глубокая складка.

— Чтобы отсюда выйти, вам нужно будет кое-что изобразить, — быстро сказал я, услышав в коридоре чьи-то шаги. — Мне сейчас некогда объяснять, правда. Так что придется просто мне поверить на слово.

— А иначе? — прищурилась она.

— А иначе вас так и будут накачивать уколами до самой смерти, — жестко сказал я. Очень тихо. Шаги вроде бы начали удаляться.

— Угрожаешь? — тоже тихо сказал она.

— Не поверите, но нет, — сказал я. — Просто говорю правду.

Очень бы сейчас помогло зеркало, конечно. Но ничего похожего в палате не было. Только тумбочка и вторая кровать. Пустая, с болтающимися на железной раме такими же жгутами, какими и была привязана моя бабушка. Веревками в оранжевой клеенчатой обмотке.

— Я в самодеятельном театре играла на заводе, — сказала она. — Что там надо сыграть, говори!

— Значит так, — начал я и с шипением втянул в себя воздух. — Представьте, что все вокруг думают, что сейчас не девяносто восьмой, а восьмидесятый. И послезавтра наступит восемьдесят первый. И что на самом деле вас зовут Наталья Ивановна Колокольникова. Только вам по голове стукнули, и что-то в разуме помутилось. А никакой Елизаветы Андреевны вы не знаете.

— Чего? — протянула бабушка и еще больше нахмурилась. Черт, как же ей не идет быть этой самой Елизаветой... Выглядит, как бабка. Хотя... — Кстати, а Вера Германовна Покровская вам кем приходится?

— А ты откуда ее знаешь? — зло прошипела бабушка. — Матерью. Внука она, видишь ли, хотела забрать, грымза старая... Я по метрикам была Елизавета Петровна Житинская, по отцу, но чтобы от нее отвязаться, дала кому надо на лапу и поменяла метрику. Стала Елизаветой Андреевной Покровской, когда в Новокиневск из Москвы вернулась. Так представляешь, она все равно меня разыскала и хотела с нами поселиться. Мол, дом свой Соньке отдала, а сама в город. Мол, артрит у нее, не справляется она. Ох, натерпелась я с ней...

В голове все как-то резко и запуталось, и распуталось. Значит, ты и есть Лизка-оторва. Нерадивая дочь деревенской училки, которая принесла в подоле и сбежала потом с кем-то вертлявым в Москву. И в конце девяносто восьмого тебя убили в последней бандитской перестрелке. Эту историю я помнил. Киллер подстрелил одного Игоря Мельникова, но тот выжил и его привезли в больницу. Туда прикатили какие-то борзые ребята и устроили фарш прямо напротив приемного покоя. Погибло человек восемь, и еще десяток раненых. А сам Мельников, кстати, выжил. В скорую швырнули гранату, но она не взорвалась. На какую-то долю секунды у меня в голове мелькнуло озарение, что все мы как будто кусочки одного пазла. Игорь, я, погибшая на крыльце больницы Лизка-оторва, моя бабушка, в чье тело она попала, Иван, в чье тело угодил я... Накатило и исчезло. Некогда размышлять. Потом, все потом. Устрою себе майнд-мэп, как в детективах, и постараюсь во всем разобраться. А сейчас нужно как-то вдолбить этой упертой дуре, что она не та, кем себе кажется.

— Сейчас сюда придет главврач с двумя людьми, — сказал я. — Взрослый мужик и пацан десяти лет. Ваш сын и внук.

— Никаких внуков у меня нет! — запротестовала Елизавета Андреевна, но я снова приложил палец к губам.

— Подождите, не возражайте! — умоляюще попросил я. — Ну правда нет времени! Надо сначала вытащить вас отсюда, потом разберемся, хорошо?

Она сжала губы в ниточку и кивнула.

— Значит так, ваш сын и внук, — повторил я. — Вы их не узнаете, но нужно, чтобы вы сделали вид, что знаете их. Просто у вас что-то с памятью, травма головы, что угодно еще. В общем, начните умолять, чтобы они вас забрали и перевели в Новокиневск. Ни в коем случае не оставляли здесь, где с вами обращаются плохо и все такое. Но только вы — Наталья Ивановна, запомнили?

— Что-то не пойму я, чего ты добиваешься, — голос бабушки зазвучал сврливо. Совсем по-старушечьи. — Хочешь, чтобы меня в психушку забрали, когда я буду чушь эту всем втирать?!

Я фыркнул. Она икнула и вздрогнула. Поняла, какую глупость сморозила. Но и то хлеб.

— Едизавета Андреевна, вы не психичка, — как можно убедительнее постарался сказать я. Хотя сам уже начал в этом сомневаться. Черт, ну и дура же эта Лизка, что ж такое... — С вам произошло одно очень странное событие. Если что, точно такое же, как и со мной. Давайте вот как поступим. Ничего особенного не изображайте, только заторможенность. И попросите зеркало, когда к вам придут.

— Зачем еще? — уже не очень уверенно спросила она.

— Просто попросите, — твердо сказал я. — И когда увидите свое отражение, вспомните, что именно я просил вас сыграть. Наталья Ивановна, и вас пришли навестить ваши сын и внук. Больше вы ничего не помните. Хорошо?

— А что я там такое увижу? — Елизавета Андреевна заворочалась, как будто пытаясь подняться с кровати. Веревки на ее запястьях натянулись.

Я приложил палец к губам и отступил к двери. Прислушался. Вроде снаружи пока было тихо. Я сделал Лизке-оторве ручкой и выскользнул в коридор.

Вовремя.

В коридоре загрохотала решетка, что-то забубнил Павлик, раздался звонкий мальчишеский голос. Я быстро огляделся и шмыгнул за дверь с надписью «ТУАЛЕТ». Облокотился на серо-голубой фаянс раковины и отдышался. Сердце колотилось, как бешеное. В висках стучало. Нелегкая это работа, убеждать сварливую бабку, что вокруг сейчас не кошмарный девяносто восьмой, а почти наступивший восемьдесят первый. Хотя, будем честны, я не был уверен, что убедил. Теперь все зависит от ее упертости. Начнет эта дурища опять орать, что она Елизавета, чтобы выгнали из ее дома ту крашеную сучку, которая ее сюда закатала, и что знать не знает никакого Егора и никакого Жана.

— ...только я вас сразу предупреждаю, не ждите слишком многого, — раздался в коридоре тихий голос Константина Семеновича. — Нам уже сообщили, что, скорее всего, она Наталья Ивановна Колокольникова, но она считает иначе. И может вас не узнать. Может разволноваться и повести себя агрессивно. Мальчик, ты уверен, что хочешь зайти все равно?

— Это моя бабушка! — запальчиво ответил Жан. — Конечно же, она меня узнает, вот увидите!

— Константин Семенович, вы уже все это нам проговорили, — сказал дядька Егор. — Мы вас услышали и постараемся ее не тревожить. Просто посмотрим, чтобы убедиться, что это точно она.

— Я должен был убедиться, что вы меня поняли, — виновато сказал Константин Семенович.

Скрипнула, открываясь, дверь палаты бабушки. Захлопнулась. Стало тихо. Ну, насколько в принципе может быть тихо в отделении психиатрической больницы.

Я поднял голову и посмотрел на свое отражение в зеркале. Там был все тот же красавец с коммунистических плакатов. Косая сажень в плечах, открытый взгляд, героический подбородок. Включил воду. Набрал в пригоршню ледяной воды, плеснул себе в лицо.

Снова посмотрел на себя в зеркало. Ну что, Жан Михалыч, будем делать ставки, поверила Елизавета Андреевна в твой треп, или опять сейчас устроит истерику и получит от громадной медсестры очередную порцию успокаивающего?

Дверь снова скрипнула.

— Да нет, что вы, нормальная просьба, — с вечными своими виноватыми нотками сказал Константин Семенович. — Подождите пару минут, я схожу в свой кабинет и принесу вам зеркало.

Шаги удалились. Вдалеке скрипнула другая дверь.

Прошла минута.

Снова шаги, главврач возвращался.

Я затаил дыхание. Вот он неспешно подходит к палате моей бабушки. Берется за ручку двери. Она скрипит.

— Получилось найти только маленькое, — сказал главврач. Ура, дверь не захлопнул, значит мне будет все слышно. — Я иногда остаюсь здесь ночевать, и когда надо бриться... Вот так нормально? Видите свое отражение?

Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один...

Ну? Момент истины?

Глава восемнадцатая. Ну, с наступающим, что ли?

Сначала раздалось короткое «Ах!» Потом кровать жутко заскрипела, словно моя бабушка превратилась в своей палате в Халка и сразу же взялась крушить.

Что-то упало и со звоном разбилось. Зеркало, очевидно.

— Сестра! Сестра! — раздался голос главврача. — Кто-нибудь, позовите Машу сюда!

— Нет-нет, все нормально доктор, — раздался изменившийся хриплый голос моей бабушки. — Просто я так ужасно выгляжу... А это кто? Сына... Внучек... Ох, что же с головой-то моей, как в тумане все...

— Я же говорил! Я же говорил, что она меня узнает!

— Мальчик, отойдите от кровати, она еще не вполне нормально...

— Константин Семенович, мы хотим ее отсюда забрать.

— Это не так просто, надо оформить документы, сделать анализы...

— Так оформляйте! Понимаете же, что она попала сюда по ошибке? Вся ее родня в Новокиневске, если она и будет лежать в психушке, то только там...

— Вы помните, как вас зовут?

— Эээ... Ммм... Натальня Ивановна я. Колокольникова.

— Баба Наташа, это я уговорил дядю Егора к тебе приехать!

— Что последнее вы помните?

— Я, кажется, упала. И ударилась головой... Что происходит? Я где? Егор, ты же заберешь меня отсюда? Ужасное место, здесь не лечат, а калечат!

— Мама, какой разговор, конечно, заберем!

— Подождите, мне сначала нужно ее осмотреть. Может быть, ее нельзя сейчас перевозить, травмы головы — коварная штука!

— Это ваши лекарства коварная штука!

— Мальчик, не вмешивайся, когда взрослые разговаривают!

— Если бы я всегда слушался, вы бы тут мою бабушку уморили!

— Тише, пожалуйста. Давайте все успокоимся и не будем утомлять Наталью Ивановну. Сейчас придет сестра и вас отвяжет. И даст таблеточку, чтобы вы не волновались...

— Вот уж нет, никаких таблеток я больше пить не буду!

— Хорошо, никаких таблеточек. Хотите поесть? С завтрака, кажется, остались пирожки с повидлом.

— Бабушка, пусть они идут уже в кабинет, а я с тобой останусь и проверю, чтобы тебе не подсунули чего. Каждый пирожок попробую. И если со мной что-то случится...

— Мальчик...

Дверь туалета неожиданно распахнулась и стукнула меня в плечо.

— Ох, Иван! — с театральным раскаянием всплеснул руками Феликс. — А я вас везде ищу! Михаил сказал, что фотографии будут готовы после Нового года,так что мы с вами пока можем... Ох, простите еще раз!

Он протиснулся мимо меня с скрылся в кабинке туалета. Грохнула плохо подогнанная фанерная дверь.

— Тогда сейчас мы с вами забираем Михаила и возвращаемся в Новокиневск, — голос Феликса звучал гулко. Заглушая журчание. — И раз у вас все равно отгул, мы можем пока проработать детали нового материала. Надеюсь, фотографии не подкачают, и тогда публикация выйдет уже в январе! В журнале «Здоровье». А это, между прочим, оплачивается гораздо лучше, чем публикация в газете. Вам, как молодому специалисту, это должно быть важно!

— О, да, это точно! — согласился я, чувствуя, что колени у меня все еще ватные. Голоса в палате замолкли. Должно быть, Константин Семенович и дядя Егор уже вышли. И дверь за собой прикрыли плотно.

Из кабинки раздался шум мгновенного водопада, лязгнул шпингалет, и Феликс вышел, поправляя пиджак. Элегантный, собранный и с горящими энтузиазмом глазами.

Всю дорогу обратно Мишка молча сидел на заднем сидении и иногда вздыхал. Я честно пытался проникнуться его проблемами, но получалось пока плохо. Он реально вел себя как дурак. И накручивал себя тоже зря. Но это было в его духе, я привык еще по другим временам.

Ужасно хотелось ему как-то помочь, на самом деле. Поговорить с Анютой, вызвать ее на откровенный разговор, узнать, что там к чему. И... не знаю даже... помирить? Устроить новогоднее чудо, чтобы как в кино?

Я тряхнул головой и усмехнулся. Ну да, я сейчас чувствовал себя в каком-то смысле настоящим чудотворцем. Получилось же! Получилось! Не знаю, к чему это все приведет, и долго ли потом проживет моя бабушка. Она ведь действительно любила закладывать за воротник. И делала это с завидной регулярностью и размахом. И никакой гарантии, что оторва-Лизка в ее голове эту практику намерена прекращать. Они в чем-то отличались, конечно, но в ее рассказе тоже прозвучало это вот «надо было нервы успокоить»... А женский алкоголизм он такой. Так что не исключено, что на радостях Лизка откушает какого-нибудь плодово-ягодного шмурдяка на Новый год и замерзнет в сугробе. Вдруг это судьба? И никак иначе?

Так, выдохни, Жан Михалыч. Ты сейчас свое дело сделал, дядька Егор в Константина вцепился клещом и уже не отцепится, в этом смысле он даже лучшая кандидатура, чем мой отец. Отец хороший человек, но он совсем не скандалист, а тут, похоже, если не переть бульдозером, то ни черта не добьешься.

А вот Феликс не замечал терзаний Мишки. Он мурлыкал под нос песенку из «Карнавальной ночи» и уже явно примерял лавровый венок триумфатора. Может, рановато. Неизвестно еще, как на нашу публикацию отреагирует советская цензура. А то снимут весь номер, еще и по шапке дадут. И будет он до конца своих дней справки от психиатра подписывать, а не блистать на вручении какого-нибудь психиатрического аналога Нобелевской премии. Есть у него склонность к протесту, мне прямо чудеса дипломатии приходилось проявлять, чтобы убедить его смягчить формулировки и не клеймить коллег идиотами, неучами и закостенелыми в своих предрассудках ретроградами.

Спать я лег уже почти в два часа ночи. Неугомонному Феликсу приходили в голову все новые и новые идеи, некоторые, признаться, были даже весьма неплохи. Потом снова настало время открывать глобус, и психиатр, с рюмкой коньяка в руке, принялся рассуждать о том, что неплохо было бы устроить его выступление по телевизору, только вот жаль, что среди телевизионщиков у него нет знакомых, это придется долго рыться в записной книжке... Потом он чуть было не бросился звонить Ирине, вспомнил, что у той был какой-то пациент с местной телерадиокомпании. Но вовремя одумался, время было уже половина первого ночи.


Селекторное совещание утром я слушал вполуха, в голове была смесь из мути недосыпа и фрагментов вчерашнего триумфа. Теперь надо узнать, куда перевезли бабушку и навестить ее, чтобы поговорить уже не на бегу. Более обстоятельно обсказать, как у нас дела.

Черт... А что если таких вот «переселенцев» из другого времени на самом деле много? Просто не все оказались как я и вовремя заткнулись? У меня как-то получилось врасти, практически не вызывая подозрений, но не у всех же так получается. Буйная скандалистка Елизавета, которая, к тому же, еще и выпить любит, попала в мою экстравагантную бабушку, ее припечатали белой горячкой к кровати, и если бы я не вмешался, то... Ну, я точно знаю, что тогда бы было.

Так что же это получается? Что на самом деле людям нередко дают второй шанс и возможность исправить ошибки? Переписать черновик набело? Но поскольку об этом никто не знает, то этих самых «носителей второго шанса» по-быстрому наградили ярлыком «психи», придумали название диагноза, тем самым снова наступая на те же грабли?

Ведро с крабами.

Я никогда не был о человечестве высокого мнения, и подтверждение этой теории я видел в своей жизни не раз и не два... Может и здесь то же самое? Если есть прогрессоры, то есть и регрессоры?

Так, Жан Михалыч, ты такими темпами скоро до рептилоидов с Нибиру дорассуждаешься! А ты, между прочим, на работе. И у тебя, между прочим, есть обязанности!

Я снова обратил все свое внимание на бормочущий селектор. И сделал это вовремя.

— Ну что ж, на этом предлагаю закончить сегодняшнее совещание, всех с наступающим Новым годом, а вас, Игорь Алексеевич, с новым назначением, — подытожил директор. — Жаль, что перед этим произошло трагическое событие, но тем большее рвение вам следует показать на этом ответственном посту. Надеюсь, ваша молодость и энтузиазм приведут наш завод в наступающем году к новым рекордам. С наступающим, товарищи, и давайте приступать к работе.

— Спасибо, Степан Петрович, за оказанное доверие, — раздался из динамика бодрый голос Игоря. — Обещаю не подвести! И с наступающим новым годом!

Вот как... Значит, пока я отвлекался на всякие семейные дела, Игорь, тихой сапой, заполучил пост главного инженера. Правда, я пропустил подробности, но сегодня вечером на семейном праздновании Нового года об этом зайдет речь обязательно. Вот и узнаю подробности.

Я выключил селектор и потер виски. Как бы еще урвать пару часиков поспать перед этим самым празднованием... Голова деревянная совсем. Ладно, ничего. Кофе выпью чашек семь, и нормально.

Даша, Эдик и Семен ввалились в редакцию одновременно. У Даши на шапке была повязана пушистая мишура, а в руках она держала что-то плоское и квадратное.

— Семен, осторожнее, а то я пирог уроню! — Даша гибко увернулась от нашего вестника спортивных событий и поставила противень на стол. Потом осторожно сняла с него шуршащую газету и вафельное полотенце.

— Дашута, какая красотища! — Семен восторженно хлопнул в ладоши. — Это ты сама испекла?

— Ах, если бы! — Даша в притворном раскаянии сложила руки и подняла глаза к потолку. — Моих кулинарных талантов хватает только на то, чтобы яичницу поджарить и кофе сварить. Это мама у меня волшебница!

На квадратном пироге, залитом белым кремом были выведены аккуратные шоколадные буквы и цифры «Новокиневский шинник 1981. С Новым Годом!» И обрамлено все это было сахарными снежинками.

— Ммм, твоей маме надо памятник поставить, — Эдик чмокнул Дашу в щечку как раз в тот момент, когда она стряхивала с воротника пальто растаявший снег. Капли воды попали Эдику на нос, он сморщился и замотал головой. Все засмеялись.

— С наступающим, Ваня, — сказала Даша, цокая каблуками к своему столу. — Что-нибудь интересное на селекторе было?

— Мельников стал главным инженером, — сказал я.

— Игорь?! — взвизгнула Даша. — Ой, как прекрасно! Надо его поздравить срочно! И про интервью сразу договориться, это же прямо в первый номер нужно будет! Чур без меня пирог не резать, я скоро буду!

Даша почти бегом выскочила за дверь. Семен и Эдик переглянулись.

— Быстро этот жук всех прогнул, — пробормотал Эдик. По его лице как-то не было заметно, что он рад такому вот развитию событий. Что-то знает?

— Подожди, так Игорь Алексеевич — твой брательник же? — спросил Семен.

— Вот ты проснулся, — хохотнул я. — В первый же день все вроде знали.

— Да я как-то не задумывался даже, — смутился Семен. — Он Мельников, ты Мельников...

— Сема, ну ты вообще невнимательный, — хмыкнул Эдик. — Даже я уже знал.

— Вот ты сравнил, — Эдик шлепнул себя руками по ляжкам. — Это же ты за светской жизнью следишь, а я только за спортивной. Вот если бы Игорь Алексеевич футбольную команду собрал или, там, чемпионат выиграл... Зато я знаю, что он у нас кандидат в мастера спорта по боксу!

— Кто он? Иван? — нахмурился Эдик.

— Да почему Иван-то? — возмущенно проговорил Семен. — Главный инженер наш. Игорь.

— Вот он, наверное, прошлого главного инженера и нокаутировал, — хмыкнул Эдик и оба замолчали. Повисла неловкая пауза, но на наше счастье в этот момент открылась дверь, и в редакцию вплыла наша фея, Антонина Иосифовна. Она была в длинном черном платье с блестками, а в руках несла букет цветов. На лице — мечтательная полуулыбка.

— С наступающим, Антонина Иосифовна, — первым выпалил я.

— И вас с наступающим, ребята! — она улыбнулась шире. — Ой, какая красота! Это кто такое чудо испек?

— А это дашина мама постаралась, — хвастливо, будто сам принимал в этом активное участие, сказал Семен. — Опять она нас балует!

— Замечательно! — редакторша положила букет на стол. — Эдик, а ты что опять такой хмурый? Кстати, где-то у нас была ваза? Может кто-нибудь наберет водички, а то хризантемы завянут...

В общем, начался обычный рабочий день в нашей редакции. Тридцать первое декабря тысяча девятьсот восьмидесятого года. Ох, надеюсь, что я не растворюсь в небытии под звон новогодних курантов. А то черт его знает, как работает вся эта метафизика, которая меня сюда забросила... Не хотелось бы уже. Прикипел, привык.

Единственное, что отличалось сейчас от обычных трудовых будней — это новогоднее убранство. Елки нам в редакцию не досталось, зато в изобилии были прочие декорации — густо наклеенные на окна снежинки из салфеток, свисающие с потолка нанизанные на нитку кусочки ваты, вперемешку с мерцающими нитками дождика, серебряные вьющиеся ленты серпантина и мишура, конечно же. Много-много мишуры на всем — от шторок и ламп дневного света на потолке, до шкафов, вешалки и монтажного стенда.

— О, Иван, чуть не забыл же! — Семен хлопнул себя по лбу, когда мы собрались идти на обед. — Настя же тебе записку передала!

— Настя? — я непонимающе захлопал глазами. — Какая еще Настя?

— Вот ты даешь, спасатель! — расхохотался он. — Ну Настя! Та, которую ты на лыжной базе выручил!

— Ах эта Настя! — с облегчением усмехнулся я. — Как у нее дела? Как нога?

— Нормально, на с больничного выходит второго января, — сказал Семен. — Мы просто соседи по лестничной клетке, поэтому и знаю. Вот, держи письмо от своей принцессы.

Семен протянул мне свернутый вчетверо листочек с «бахромой» от колечек пружинки. Никак не заклеенный и не запечатанный. Я развернул.

«Иван, мне ужасно стыдно, что я вот так сбежала и даже толком вас не поблагодарила. С ужасом думаю, что бы случилось, если бы вы случайно тоже не заблудились.

Будет очень смело с моей стороны пригласить вас на чай? В благодарность за свое спасение я обещаю испечь наш семейный домашний торт. Передайте через Семена ответ, я до второго на больничном».

— Ну вот что за несправедливость, а? — горестно вздохнул Семен. — Иван с дистанции сошел, получается, а главный приз выиграл!

— Семен, а ты знаешь, что зависть называется «болезнь желтых глаз»? — хохотнул я. — Смотри, много будешь об этом думать, попадешь в больничку с гепатитом!

— Тьфу на тебя, — отмахнулся Семен. — Гепатит — ужасная штука, у меня недавно им двоюродная сестра болела. Два месяца в инфекционке мурыжили!

— Передай Насте, что я с удовольствием принимаю и ее благодарность, и приглашение, — злорадно сказал я. — А тебе нужно поменьше совать нос в чужие письма!

— Так не заклеено же было, — хмыкнул Семен. — Значит не так уж и секретно!

— Да-да, секретики свои она только с Нонной обсуждает, — криво ухмыльнулся Эдик.

— С Нонной? — спросил я. — Это которая сваха заводская?

— Смотри-ка, запомнил, — Эдик поднялся из-за стола. — Ну что, товарищи журналисты, мы сегодня идем обедать или так и будем языками чесать на пороге?

В столовой было шумно, празднично и тоже все по-новогоднему украшено. От профкома повесили здоровенный стихотворный плакат, в котором слово «год» было зарифмовано со словом «придет», а слово «свершения» со словом «уважение». И это было бы даже неплохо, если бы ритм не прихрамывал. На все четыре ноги.

В дополнение к ароматам столовского соуса и тушеной капусты добавился запах мандаринов и что-то неуловимо-алкогольное. За самым дальним от раздачи столиком что-то очень отчетливо бумкнуло. А следом раздался сдавленный смех и шепот:

— Стаканы, стаканы давайте!

Мы встали в очередь и успели ухватить последние три подноса из стопки.

— Эх, могли бы сегодня в честь праздника что-нибудь эдакое приготовить! — мечтательно проговорил Семен, забирая с полки половину яйца, политую щедрой порцией майонеза. — Праздник же!

— А я вообще сегодня только салат буду, — сказал Эдик, но взял, почему-то ватрушку.

— Место в желудке освобождаешь? — с пониманием покивал Семен и потянулся к хлебнице за горбушкой.

— Мама продукты для стола полгода запасала, надо же теперь как-то это все сожрать! — усмехнулся Эдик.

А я старался пока не думать о том, как оно будет на празднике. Наверное, куча салатов, залитых майонезом, запеченая курица, а потом еще торт, для тех, кто выжил в неравной борьбе с оливье, селедкой под шубой и нарезкой из балыка и финского сервелата.

Вернулись с обеда мы веселые. В коридоре нас отловили парни из планового отдела, затащили в курилку и налили по паре глотков шампанского. Кажется, все сегодня считали своим долгом грохать бутылками в самых неподходящих местах. Пьяным от этого, к счастью, никто не стал, но жить стало веселее. Не от алкоголя, конечно. Просто от атмосферы.

А может зря сделали выходной в этот день?

Вроде всем отлично и без него...


Мы ввалились в редакцию, хохоча над какой-то шуткой.

— Иван... — задумчиво сказала Антонина Иосифовна с таким выражением, что мы сразу перестали смеяться. Улыбки на ее лице больше не было. Она была даже... бледноватой. Или испуганной. — Иван, нас с тобой вызывают в партком.

Глава девятнадцатая. Сказка о Тройке

Антонина Иосифовна шла по коридору как кукла. Обычно плавные и медленные ее движения стали вдруг дергаными и ломаными. Марионеточными такими. Похоже, она здорово нервничает... Но почему? Я быстро перебрал в голове события последних дней и мысленно же пошелестел страницами последнего номера. Вроде, ничего такого особенного не было. Новогодний выпуск. Сплошные поздравления с выполнением плана и торжественные обещания на год грядущий. В общем, «мы и в области балета впереди планеты всей». Что там могло вызвать неудовольствие верхушки нашего грозного партаппарата — ума не приложу...

— Анастасия Иосифовна, — тихо сказал я. — А что случилось?

— Просто потерпи минуту, — почти шепотом ответила она. — Нам сейчас все расскажут.

— А это точно должно быть что-то плохое? — я обогнал ее на шаг и заглянул ей в лицо. Черт, похоже, она напугана почти до панической атаки! Лицо белое, как потолок. Она в обычной жизни довольно бледненькая, но сейчас была похожа на призрака самой себя.

Мы спустились на второй этаж и свернули в то крыло административного корпуса, где сидели самые главные шишки нашего завода. Здесь даже коридор переставал иметь казенный вид — пол застилала красная дорожка, на стенах — стенды с фотографиями, историей завода, доски почета. В одной из ниш — бюст Ленина. «В засаде сидит», — подумал я. Он как раз был перед дверью кабинета, в который мы и направлялись.

И эта дверь открылась без скрипа. Ну да, я же сам видел несколько дней назад, как суровый дядька в костюме делал внушение Витьке Ковригину, черт его знает, кто он по должности, но исправность всяких там дверных петель, столов, стульев и шкафов — это его ответственность. Вот теперь дверь парткома и не скрипит.

Конечно же, первое, на что упал мой взгляд в кабинете, оказался огромный портрет Леонида Ильича. Суровый взгляд из-под знаменитых бровей как бы спрашивал меня: «А что я сделал для народа и партии в этом году?!» Из всей новогодней мишуры в кабинете была только крохотная елочка высотой с кошку на центральном столе.

Прямо под портретом Брежнева, на стуле с высокой спинкой восседал Вадим Сергеевич Криволапов, глыба и можно сказать, легенда нашего завода. Он был бессменным главой партячейки с самого основания, еще с шестидесятых, когда на пустырь левобережья Киневы приехал зилок с красно-белым транспаратном, и торжественно заложил в этом месте первый бетонный блок. Который впоследствии превратился в этот самый завод. На фотографии этого момента Вадим Сергеевич выглядел соколом, был строен аки тополь, в глазах — негасимое пламя строителя коммунизма, а в руке — лопата. Не знаю, зачем, но видимо фотографу показалось, что с пустыми руками коммунисту быть негоже, подходящего бревна на пустыре, заросшем бурьяном, не нашлось, а экспериментировать с бетонным блоком не стали, чтобы не подвергать драгоценную жизнь парторга ненужной опасности.

Сейчас узнать в сидящем за столом того героического коммуниста было довольно сложно. Он раздался во все стороны, как будто взял на себя обязательство заполнить своей фигурой весь свой кабинет к конце очередной пятилетки. Бровями, как у Брежнева, он не вышел, так что решил компенсировать недостаток суровости на лице пышными усами. Которые, может и смотрелись бы внушительно, если бы над ними не нависали круглые щеки. И вообще его лицо было похоже на перевернутую грушу, к которой кто-то зачем-то приклеил усы от восковой куклы Сталина.


Вечеринка, на которую нас позвали, явно не была заседанием всех партийных активистов завода. Собственно, в огромном кабинете кроме нас было всего три человека — сам парторг во главе стола, его чуть уменьшенная копия, которому больше повезло с бровями, так что он обходился без усов. Имени этого мужика я не знал. Как и не знал, какой пост он тут занимает. И Катерина Дмитриевна, тощая, как смерть дамочка в сером плохо сидящем костюме. Высокий ворот ее черной водолазки стягивал длинную шею, из-за этого шея казалась еще тоньше и еще длиннее. Мышиного цвета волосы зачесаны назад. Модель стрижки — «мымра». Ее худоба так контрастировала с объемами двух мужиков, что создавалось впечатление, что едят эти двое вместо нее. А она питается исключительно кислыми и горькими продуктами, судя по выражению ее лица. На лацканах всех троих пламенели красной эмалью значки членов КПСС. А у парторга, кроме того, имелась орденская планочка.

На столе перед Вадимом лежал свежий номер «Новокиневского шинника». Ага, значит что-то в газете не понравилось нашим партийцам. Но не настолько, чтобы заворачивать весь номер. На толстом красном кончике носа пароторга висели очки. Он казался погруженным в чтение. И даже сделал вид, что не заметил, как мы вошли.

Повисла торжественная минута молчания.

— Вадим Сергеевич... — сухо нарушила жужжащую лампой дневного света тишину Катерина Дмитриевна. — Здесь товарищи Устьянцева и Мельников.

Парторг поднял глаза и стянул с носа очки. Его маленькие глазки уперлись в меня с некоторым недоумением. Как будто он или забыл, зачем вызывал, или представлял меня как-то иначе. Потом он бросил короткий неприязненный взгляд на Антонину Иосифовну, сложил очки и положил их поверх газеты.

— Надеюсь, вы понимаете, что это возмутительно?! — вдруг заорал он, без каких-либо прелюдий, переходов и объяснений. — На вас возложена высокая ответственность по воспитанию и информированию рабочих, а вы что с ней делаете? Я хочу вам напомнить, что «Новокиневский шинник» — это прежде всего рупор партии и комсомола на нашем заводе«! И ваша главная задача — добиться повышения трудовой дисциплины, а не забить страницы всяким... с позволения сказать, мещанским мусором!

А вот голос у парторга был отличным. Густой, низкий, хорошо поставленный. Прямо как у диктора с радио. Заслушаешься. Если не заострять внимания не смысле сказанного, то речь была прямо-таки идеальной. И никак вообще не сочеталась с внешностью говорящего.

— Простите, а про какой именно мещанский мусор идет речь? — живо полюбопытствовал я, дождавшись, когда в пламенной речи парторга наступит пауза.

— А вы товарищ Мыльников, верно? — взгляд Вадима Сергеевича снова уперся в меня.

— Мельников, — вежливо поправил я, стараясь не улыбнуться. Страшно мне не было. И не потому что я, дурак такой, не верил во всемогущество партии, а потому что я все-таки не Иван Мельников. Это для него разнос в парткоме должен быть в новинку. А вот Жан Михалыч уже прошел огонь, воду и медные трубы. Сейчас не тридцать седьмой, так что расстрел мне точно не грозит. Уволить меня этот жирный, при желании, конечно сможет, как и попортить мне немного крови, но уже через пять лет в кресло генсека сядет Михаил Сергеевич, и этот факт в моей биографии резко поменяет полярность. Да и после бандитских угроз речь парторга не производила уже должного впечатления.

— Однофамилец главного инженера? — спросил безымянный партиец.

— Родной брат, — сухо проронила Катерина Дмитриевна.

— Брат, значит, — парторг пожевал губами. Три его подбородка зашевелились. Хм, а он неплохо бы смотрелся в роли Джаббы Хатта, даже без грима... — Так вот, товарищ Мельников. «Мать, жена и передовик семейного фронта» — это ваша статья?

— Там же подписано, Вадим Сергеевич, — я пожал плечами. — В советских газетах не принято писать анонимные материалы.

— Вот об этом я и говорю! — голос парторга снова набрал грозную силу. — Газета советская, а статья — отвратительная смесь мещанства и реакционизма!

— Как? Вам не понравилось? — я изобразил на лице крайнюю степень удивления. — Но ведь героиня статьи отдала нашему заводу уже больше пятнадцати лет!

— И что она добилась за эти годы? — желчно спросила Катерина Дмитриевна, поправляя партийный значок. — За все это время она ни разу не попала на доску почета, не перевыполнила план и не заслужила никаких наград! Она не принимает никакого участия в общественной жизни! А вы поете ей дифирамбы, как будто она герой труда! Как вам вообще пришло в голову написать про нее?!

— Зато за все это время она ни разу не нарушила трудовую дисциплину, — парировал я. — Выполняла свою работу ответственно. Несмотря на то, что у нее четверо детей. Двое из них уже учатся в институте, и, может быть, скоро придут работать на наш завод. На таких, как она, держится наше с вами производство!

Антонина Иосифовна смотрела на меня с некоторым даже изумлением. Ну конечно, она ни разу не слышала от меня подобной демагогии. Стиль общения в редакции гораздо более неформальный и свободный. Но здесь было неподходящее место, чтобы шутить шуточки насчет лишнего веса или флиртовать с дамочкой, которая явно спрятала косу где-то за красным знаменем за ее спиной. Во всяком случае, еще не сейчас. Еще не время. В идеологических спорах побеждает тот, у кого лучше подвешен язык. А на свой я не жаловался. Ни в одном из смыслов.

— Если бы вы так и написали, то к вам не было бы никаких претензий! — отрезал парторг. — Но давайте посмотрим на ваше, так называемое, творчество...

Он снова взял очки и водрузил их на нос.

— Так... — протянул он язвительно. — Вот тут у нас есть про пятнадцать лет... А дальше? Где про ответственность? Про дисциплину? Что тут у нас? «Я была совсем разбита, денег не хватало, было очень трудно. Я плакала каждый вечер над детской кроваткой...» Или вот это еще. «А вы когда-нибудь ходили на свидание на недостроенный мост? На рассвете, когда тишину нарушает только задорный птичий щебет?» Свидание? Вы вообще понимаете, о чем пишете? Какое может быть свидание, она что, студентка культпросветучилища?! Вы заняли четверть полосы, да еще и с фотографией на какую-то сопливую мелодраму! В заводской многотиражке! Чему вы учите рабочих? Распускать нюни? Или мечтать о букетиках? И он еще призывает писать письма в газету и делиться историями из своей личной жизни! И обещаете их публиковать, немыслимо! Во что вы собираетесь превратиться?

Я молчал. На самом деле, у меня было, что ответить. Идеологическое оправдание мелодрамы я придумал еще до того, как затеял это все. Но мне не хотелось подрезать скандал на самом старте. Пусть накаляются, орут, доводят все до абсурда. Да будет хайп, так сказать. Правда, они этого слова не знают.

Чтобы подбросить дровишек в разгорающийся пожар, я опустил глаза в пол. Виновато повесил голову, можно сказать.

И парторг вызов принял. Он разошелся не на шутку, даже попытался встать, но уперся животом в стол и ограничился только тем, что поставил перед собой руки. Он взывал к моей ответственности, предрекал жалкое будущее, если я продолжу работать в том же ключе, рассказывал, чего им стоило не снять новогодний номер с печати, когда они прочитали «эту мерзость». Нда, мужик, это ты еще мерзости не читал... У тебя все впереди. Криволапов, Криволапов... Лица его я точно не видел, а вот фамилию точно слышал. Кажется, он фигурировал в каком-то газетном скандале. Стал едва ли не первой жертвой гласности. Хотя, может я ошибаюсь, в те годы на страницы газет хлынула масса всяких разоблачений и изобличений. Хотя жаль, что подробностей не помню... Вдруг там было что-то реально стыдное, вроде свиданий с юными нимфами прямо в приемной горкома партии... Хотя он чуть раньше попал в жернова прессы, чем секс-скандалы вошли в моду. Значит было что-то про взятки и использование положения в личных целях.

Потом он начал выдыхаться. Лицо его покраснело, лоб покрылся потом. Он все чаще стал делать паузы, чтобы отдышаться. Достал из кармана носовой платок и промокнул лоб. Вторая скрипка этого ансамбля, безымянный партиец, красноречием парторга не обладал. Но подыгрывал исправно. Подтяфкивал в те моменты, когда замолкал главный. Но я ждал выступления Катерины Сергеевны. Она же тоже явно должна взять слово. Но она почему-то молчала. И чем больше клеймили меня за разведенные в газете сопли двое мужиков, тем задумчивее становилось выражение ее сурового лица. Она молча пододвинул к себе газету, и я обратил внимание на ее тощие кисти. На безымянном пальце правой руки тускло блеснул ободок золотого кольца. Замужем. Вот как.

Разглядывая лица партийных лидеров завода я грустно размышлял о том, что вообще-то сама по себе идея социализма-коммунизма не так уж и плоха. Что могло ведь у нас быть светлое будущее, как, например, у Стругацких в книгах про Полдень. Или как у Ефремова в «Туманности Андромеды». С людьми счастливыми, щедрыми, трудолюбивыми, готовыми прийти на помощь. Развитыми физически и духовно. Но все сломалось об вот таких вот недалеких и мелочных жирдяев с синдромом вахтера, присосавшихся к общей кормушке. Общее — значит ничье...

На особо едкой фразе изо рта Вадима Сергеевича выплеснулась слюна и повисла на губе. Его толстая шея покрылась красными пятнами. Тошнотное зрелище... Как, вот как тот парень с горящими глазами с фотографии превратился в эту колышущуюся гору жира, еще больше раздувающуюся от осознания своей важности?

Пока я все это про себя думал и переводил взгляды с парторга на его подпевалу, а потом на неожиданно молчаливую и ссутулившуюся еще больше, чем обычно, Катерину Дмитиевну, принимая в свой на свою опущенную голову тонны обличений и обвинений, то как-то совсем забыл про стоящую рядом со мной Антонину Иосифовну. А зря...

— Вадим Сергеевич, мне кажется вы делаете из мухи слона сейчас, — тихим голосом проговорила редакторша. Но в наступившей тишине слова ее прозвучали неожиданно громко. — Вы несправедливы к товарищу Мельникову и чересчур сгущаете краски. Да, материал немного романтичный, но вы так говорите, будто из-за материала на третьей полосе наш завод не выполнит план пятилетки и вообще скоро будет разрушен. А ведь он заставляет подумать о семье, о своих близких. О том, как легко бывает подарить частичку тепла, и как это бывает важно... Это же новогодний выпуск. Неужели вы думаете, что...

— А почему вы, товарищ Устьянцева, думаете, что наши слова обращены исключительно к Мельникову? — заметил безымянный партиец, подняв объемный зад со своего стула. — Это ведь вы, главный редактор газеты. А значит это именно вы допустили эту восхитительную публикацию!

— Лично я не вижу в ней ничего возмутительного, — возразила Антонина Иосифовна. — Иван — очень талантливый молодой человек, и мне очень нравятся его идеи. В том числе и эта.

— Ах, вам, значит, нравится... — угрожающе рыкнул парторг. И его усы затрепыхались от гнева. Может они накладные? Ведут себя, как будто их наклеили... Впрочем, я никогда усов не носил, так что представления не имею, как именно они шевелятся, когда человек в бешенстве. Если именно так заложила природа, то это в чем-то очень мудро с ее стороны. Потому что вот стоит перед тобой существо твоего биологического вида и злится. Мысленно тебя уже расчленил и съел. А усы, такие, шурш-шурш-шурш. Смешно шевелятся. И ты, вместо того, чтобы бояться, неприлично ржешь.

Черт, а ведь я и правда чуть не заржал. Пришлось быстро опустить голову вниз и закашляться. Чтобы не провоцировать их еще больше.

— Иван, ну почему ты молчишь? — Антонина Иосифовна умоляюще посмотрела на меня. — Я знаю, тебе есть что сказать!

— Говорить будет, когда спросят! — отрезал Вадим Сергеевич. — И вообще... — он вдруг завозился, отодвинулся назад, что стоило ему немалых усилий. Тяжелый стул под ним жалобно скрипел от такой нагрузки. Потом выдвинул один из ящиков стола и достал оттуда лист бумаги. Снова нацепил на нос очки. — Кстати, раз уж вы вступили в беседу... Кем вам приходится некий Мурцевич Моисей Павлович?

— Понятия не имею, о ком вы говорите, — голос редакторши явственно дрогнул. Я перевел на нее взгляд. Ох! Я думал, она была бледная, когда сюда шла. Но нет, тогда ее лицо, можно сказать, было вполне окрашено. Побледнела она вот сейчас. Даже губы стали белыми.

— А нам вот поступил сигнал, что вы как раз отлично его знаете, — похожие на пиявок губы парторга презрительно скривились. — Вот, черным по белому написано, что Мурцевич Эм Пэ является вашим единотутробным братом. Что вы при устройстве на эту работу почему-то скрыли. Что вы на это скажете?

Глава двадцатая. Делай добро и бросай его в воду

— Не стоило этого делать, Иван, — сказала Антонина Иосифовна, когда мы свернули из коридора на лестницу. Потом медленно добавила. — Наверное...

— Зато какое лицо у него было, — я саркастически усмехнулся. — Ну главное получилось — он сразу же забыл о каких-то там родственных претензиях к вам.

На самом деле, я вмешался, как только до меня дошло, что за разговор светит Антоните. Наверняка этот человек или сидел в тюрьме, или уехал в Израиль. Судя по ее отчеству — второе. А может и то, и то. Понятно, что скандалом и стаканом выплеснутой в лицо воды эта проблема не решается, что раз уж в принципе прицепились, то наверняка будут и дальше продолжать свои выяснения, подтверждая неблагонадежность. Но теперь у нее будет время успокоиться, придумать правдоподобный ответ на провокационный вопрос «почему этого человека не было в анкете», посоветоваться с кем-то в конце концов. Все-таки, восьмидесятый год. С антисемитизмом на местах вполне можно справиться. Если не пороть горячку и делать все без нервов.

Главная редакторша остановилась, как будто резко ослабев, привалилась спиной к стене. Закрыла лицо руками, плечи ее подрагивали.

— Антона Иосифовна? — тревожно сказал я. — Что с вами? Может за врачом сбегать?

Она отняла руки от лица, и я понял, что она смеется. Немного нервно, но явно без истерики.

— Иван, спасибо тебе, — все еще смеясь сказала она. У него было такое лицо, когда ты его облил, как будто... как будто ты в динозавра превратился. Но теперь неприятности будут у нас обоих.

— Пф, — фыркнул я. — Ну вот и проверим, насколько мой статус молодого специалиста меня защитит.

— А если тебя уволят? — прозрачные глаза Антонины Иосифовны неотрывно смотрели на мое лицо.

— Тогда просто устроюсь в «Молодежную правду» на ставку, а не вне штата, как сейчас, — я пожал плечами. — Зарабатывать буду больше.

— Думаешь, тебя примут на ставку? — прищурилась она. — Принимать неблагонадежного сотрудника — опасное дело. Ты талантливый парень, но главный редактор может не рискнуть...

Я хотел ответить, что скоро этому дутому могуществу придет конец, но прикусил язык. Просто подмигнул и улыбнулся.

— Поступить иначе я просто не мог, Антонина Иосифовна, — сказал я. — А с неприятностями будем разбираться по мере их поступления. Пойдемте уже в редакцию, нас там пирог дожидается. Новый год сегодня.


Я вышел из троллейбуса на площади Советов и посмотрел на часы на гостинице. Десять минут восьмого. Значит у меня есть еще пара часов, чтобы собраться и поехать к семье. Собраться даже не столько празднично одеться и придумать, что бы такого привезти к столу, сколько собраться с духом и мыслями. Там явно какие-то сложные отношения, о которых я не знаю, значит придется много импровизировать, вилять и подыгрывать темам разговора, чтобы не выглядеть странно. Ну и всякие тяжелые ночные разговоры там явно тоже ожидают. Оправдываться перед мамой, что я, редиска такой, только сейчас изволил явиться. Улаживать какой-то конфликт с отцом, о сути которого я был вообще не в курсе... В общем...

Я встрепенулся. И снова посмотрел на часы. Восьмой час вечера. Тридцать первое декабря. Кажется, я что-то забыл.

Ох ты ж... Свидание! Я же на семь часом назначил свидание Лизавете в кафе «Сказка». И мало того, что столик не заказал, так и уже опаздываю.

Думал я недолго, секунд десять. Соблазн забыть про свидание окончательно я из головы выкинул. Никто меня за язык не тянул, в конце концов. Я же сам предложил, а теперь собираюсь кинуть? Фу, стремно как-то. Лучше уж я без всякого угощения на стол к семье Мельниковых приду, чем устрою девушке такой отстойный сюрприз к Новому году.

Так что я со всей возможной скоростью помчал к площади Октября. И преодолел несколько кварталов за рекордные семь минут. Приостановился и заскочил в дверь под вывеской «Цветы». Печально оглядел «ассортимент». Нда, времена многоцветных букетов в корзинах, роз всех цветов радуги и всяких там экзотических орхидей в крохотных горшочках наступят еще нескоро. Собственно, из всех цветов в этом магазине были только гвоздики. По случаю Нового года, видимо, не только красные, но еще и белые. И имелась в наличие скромная очередь человек из восьми.

— Товарищи-граждане! — сказал я громко и плюхнулся на колени. — Не дайте пропасть моей личной жизни! Я спешу сделать девушке предложение и уже опаздываю! Пожалуйста, пропустите без очереди! Умоляю!

— Раньше надо было думать, — склочно проворчал пожилой дядька, номер третий в очереди. — Вам надо, а другим не надо?

— Ну пожалуйста! — я стянул с головы шапку и принялся комкать ее в руках. Смотрел я не на этого зануду, а на женщину перед ним. И еще на продавщицу. Беспомощный взгляд и ясное лицо с советских плакатов могут же творить чудеса? Ведь могут же, да?


— Сколько тебе? — не очень приветливо буркнула, наконец, продавщица.

— Три штуки, — ответил я и с готовностью вскочил. — Спасибище всем, с наступающим!

— А почему это вы ему без очереди отпускаете? — снова запротестовал дядька. — Все стоят, пусть и он стоит. Раз такой полоротый и время не умеет рассчитывать!

Но остальная очередь его не поддержала. Продавщица завернула три чахловатые белые гвоздики в шуршащую целлофановую пленку и протянула мне. Я выгреб из кармана деньги, быстро рассчитался, кажется, переплатив, и помчался дальше.


С Лизаветой я столкнулся на крыльце. Она стояла с обиженным на весь свет лицом. Если бы дело происходило в мое время, то она наверняка бы смотрела с хмурым видом в экран смартфона. Сейчас у нее такой возможности не было, так что спрятать глаза не получилось.

— Лизавета! — окликнул я, но она гордо сделала вид, что ничего не слышала. И даже отвернулась, будто что-то увидела в другом конце заснеженного сквера. — Лиза, я ужасно провинился и готов искупить свою вину самой большой порцией мороженого, молочного коктейля или чего еще твоя душа пожелает!

Она вздернула подбородок и стала молча спускаться с крыльца.

— Лиза, сегодня же Новый год, — черт, опять приходится применять этот беспомощный умоляющий тон! Который как бы каждым своим звуком говорит, как я ужасно раскаиваюсь. Лиза была из того типа женщин, на которых он почему-то работал. И не то, чтобы мне непременно хотелось наныть себе прощение, просто... Просто было в моем настроении что-то новогоднее. Хотелось причинять хаотичное добро хотя бы тем людям, до которых я могу дотянуться. А Лизавета...

— Хороший же подарок ты мне сделал, — ядовито сказала она. — Меня выгнали из кафе, чтобы я место не занимала!

— Лизавета, у меня был очень суматошный рабочий день, и потом еще эта очередь в цветочном, — я вручил ей букет. Мысленно содрогаясь от его убогости.

— Как будто весь мир пытался не пустить меня к тебе на свидание, но я все равно стремился всей душой. И телом, — я восторженно смотрел на ее лицо.

— Сначала я сидела, как дура, одна, — кривя губами продолжила Лизавета. — Потом мне пришлось купить себе коктейль, потому что нельзя занимать столик просто так. Потом на меня все оборачивались и хихикали, потому что было ясно, что меня пригласили на свидание и...

— Так, милая, возвращаемся в кафе, — я приобнял ее за талию и потащил по ступенькам.

— Там нет больше мест! — она начала упираться и сморщила нос. Голос ее дрожал, будто она сейчас заплачет.

— Да и черт с ними, с местами! — я схватился за деревянную ручку и распахнул резную дверь. Изнутри пахнуло теплом, запахом шоколада и клубники. Я затащил упирающуюся Лизавету за порог и двинулся к стойке-раздаче, волоча ее за собой.

— Ваня! Что ты делаешь, отпусти! — Лиза попыталась вырваться из моих крепких объятий, но я не отпускал. Нет, дорогая, у меня просто нет времени на долгие сцены. Я бы даже позволил тебе часик поныть о жалости к себе и с горестным видом терпеть многочисленные вполне справедливые упреки, но к десяти вечера, край к одиннадцати, мне нужно приехать на Новые Черемушки. А это минут сорок... Короче, некогда рассусоливать, Дед Мороз в цейтноте. Так что, терпи, Лизавета. Потом поноешь.

— Лиза, я тебя люблю, как до Луны и обратно! — сказал я так, чтобы посетители кафе начали на нас оборачиваться. — Я спешил, как только мог. Пули свистели у меня над головой...

Кстати, интересно, мультик про Фунтика уже вышел? Судя по тому, что ниоткуда не раздался шепоток про «а сапоги у вас над головой не свистели?!», пока еще голубые экраны не знали этой истории. Ну и ладно. Зато раздались шепотки и хихиканье. Уголки губ Лизаветы задергались. Она уж почти была готова улыбнуться, но сдержалась и сохранила суровость. Ну или надутость, если точнее.

Конечно, идеальным новогодним чудом было бы сейчас позвать ее замуж. Я сорвал бы шквал аплодисментов и слезы радости на ее лице, но на такой подвиг я готов не был. Так что поступил иначе.

Я отступил на шаг, прижал руки к сердцу и обратился ко посетителям кафе.

— Товарищи-граждане! Я виноват перед девушкой, опоздал на свидание на целых полчаса! — громко и пафосно заявил я. — Но я не со зла, правда-правда! Помогите мне заслужить ее прощение! Лизонька! Любовь моя, ну подари мне улыбку!

Теперь на нас смотрели вообще все, включая дамочку за стойкой, празднично задекорированную мишурой поверх белого колпака. Лиза сжалась, глаза ее забегали.

— Девушка, да простите уже его! — сказал толстый мужик от ближайшего столика.

— Да, простите! — подхватило еще несколько голосов.

— Какой ты дурак все-таки, — проговорила Лиза. И улыбнулась.

— Фух, — с облегчением выдохнул я и заключил ее в объятия. Целовать не стал. Страстные поцелуи в общественных местах пока еще не входят в набор советской романтики.

— Девушка, — обратился я к продавщице. — Можно нам два самых вкусных молочных коктейля?

— Так мест же нет! — нахмурилась она. — Все столики заняты.

— Ничего-ничего, мы потеснимся! — снова вступился за меня толстяк. — Раз такое дело, в тесноте, да не в обиде!

— Ну ладно, — с сомнением согласилась продавщица и сняла с аппарата для коктейлей высокий металлический стакан.


Какой ты все-таки дурак у меня... — снова повторила Лиза и прильнула ко мне. Мы с ней стояли у камина, в котором сегодня, по случаю праздника, очевидно, не валялись какие-то коробки, а весело полыхали дрова. Я погладил ее по кудряшкам, она порывисто вздохнула.

Уф. Квест, как говорится, комплит.

Я заглянул Лизавете в лицо. Она улыбалась. В уголках глаз блестели слезинки.

— С Новым годом, милая, — прошептал я ей на ухо и чуть отстранился. — А теперь мне пора бежать. Семейный долг зовет. Завтра же мы увидимся?

Она вдохнула, чтобы ответить, но я быстро приложил палец ей к губам.

— Нет-нет, я зря спросил, — проговорил я. — Вдруг меня сегодня родители прикуют наручниками к батарее и никуда не отпустят до самого первого мая. Завтра я позвоню. Чтобы поздравить и узнать, как ты отпраздновала. Пойдем, кафе уже скоро закрывается.


На задней площадке автобуса явно поддатая компания затянула.

— В лесу родилась елочка,

В лесу она росла!

— Совсем молодешшшь распустилась! — проскрипел над ухом склочный старушечий голос. — Еще два часа до Нового года, а они уже навеселе!

— Зимой и летом стройная

Зеленая была!

— Вы еще там хороводы водить начните, лесорубы! — крикнул кто-то из середины. Раздались смешки. Автобус был забит битком, чуть ли не под самую крышу. Я стоял, притиснутый одним боком к недовольно бурчащей бабке, а в другой мне упиралось что-то угловатое в коробке. Ну а перед лицом маячила белая борода здоровенного мужика. Из ваты, по классике. Прямо совершенно точно из ваты, явно какой-то рукодельник купил в аптеке рулон, размотал и обкорнал ножницами, чтобы по форме было похоже на бороду.

Я лениво обдумывал мысль, что вроде бы Лизавета сказала, что компания собирается у Элис. Или у Веника? Нет, кажется все-таки у Элис... Интересно, раз она пригласила гостей, то значит ее самой на праздновании семейного Нового года не будет. Жаль, жаль... Она была бы кстати... Не знаю, почему. Просто как-то я ее уже считал немного своей что ли. Она-то точно не станет меня гнобить за какие-то прошлые прегрешения.

«Не накручивай, Жан Михалыч, еще неизвестно, что там будет!» — строго сказал я сам себе. Может меня ждет просто обычная вечеринка с сладким советским шампанским и оливье. Что там сейчас еще происходит на Новый год? Сначала в одиннадцать провожают старый год выстрелом пробки шампанского, потом слушают речь президента, в смысле, генсека... Голубой огонек смотрят. Потом танцуют под проигрыватель или катушечный магнитофон. Потом подают горячее... Потом...

— Железнодорожная есть на выход? — проскрипел в динамиках голос водителя.

— Нет! — хором грянул автобус.

— Как это нет?! — всполошилась бабка рядом со мной, и я получил чувствительный удар локтем в бок. — Стой! Куда! Быстро останови! Нажмите кто-нибудь на кнопку...

Автобус, только опять набравший скорость, затормозил. Бабка протолкалась к дверям, ворча что-то на старушечем, и бодро выскочила из автобуса практически в сугроб метрах в пятидесяти от остановки.

— Да что б тебе пусто было! — в сердцах фыркнула она.

— С наступающим, бабушка! — хором заорала компания с задней площадке, которая как раз допела песню про елочку и сейчас спорила, что петь дальше. По всему выходило, что «маленькой елочке холодно зимой», но дальше первых двух строчек песню никто не мог вспомнить.

На нужной мне остановке из автобуса высыпало не меньше половины пассажиров. Включая тех самых любителей петь хором. И идти нам тоже было по пути. Они шагали впереди меня, громко разговаривая, хохоча и поздравляя всех встречных-поперечных с Новым годом. Я вздохнул. Снова появилось отчаянное желание дезертировать. Напроситься к этим вот ребятам в гости тоже. Их человек десять, если прихватят еще одного — никто и не заметит. Зато мне явно не придется либо решать какие-то там проблемы, либо натянуто и сложно общаться всю ночь. Не знаю, что хуже. И сбежать не получится, потому что автобусы скоро ходить перестанут, может этот уже и последний, а на такси в новогоднюю ночь при моих нынешних финансах — это весьма разорительно. Кроме того, такси нужно еще найти... А идти пешком далековато...

Девятиэтажный дом, где обитала семья Мельниковых был самым последним. Это в двадцать первом веке там дальше выросло еще несколько микрорайонов и здоровенный торговый центр. А сейчас сразу за домом начиналась заснеженная пустошь, и если бы был день, то было бы видно полосу леса вдалеке. Я направился к самому дальнему подъезду, проводив тоскливым взглядом веселую компашку, свернувшую на два подъезда раньше. Грохнула дверь, их голоса стихли. И на улице, как назло, наступила ватная тишина. Сквозь которую, конечно, пробивались какие-то отдаленные отзвуки веселья, хлопки пробок от шампанского, шум машин на Закорском тракте, но все это делало безмолвие, сгустившееся вокруг меня, еще более тоскливым.

Я остановился перед подъездом, перевел дух, сосчитал до десяти и решительно открыл дверь.

Третий этаж, даже лифт незачем вызывать. Я забежал по лестнице и надавил на кнопку звонка. Раздались торопливые шаги, щелкнул замок и дверь открылась. На пороге стояла полноватая женщина со явными следами былой красоты, собственно, ее и сейчас можно было бы назвать красивой. Она была одета в зеленое платье с люрексом, на шее переливалась искорками мишура. Несколько секунд она смотрела на меня чуть ли не с недоумением. Потом на ее лице появилась несмелая, я бы даже сказал испуганная улыбка.

— Ваня! — она коротко и порывисто меня обняла, потом сразу же отпрянула и перешла на шепот. — Ванечка, что же ты мне не позвонил? Повидались бы хоть...

— Кто там пришел? — раздался из глубины квартиры суровый мужской голос. — Мы все в сборе и никого больше не ждем!

Потом послышались тяжелые шаги, и рядом с матерью возник невысокий крепкий дядька с квадратным, будто топором вырубленным лицом. При виде меня он побагровел и моментально набычился.

— А тебе чего здесь надо? — прорычал он.

Глава двадцать первая. По-семейному...

Немая сцена. Мама беспомощно переводит взгляд с меня на взбешенного отца. А у меня в голову скрежещут шестеренки мыслей в попытках подсказать мне правильную линию поведения. Но неизвестных переменных в этом уравнении было как-то чересчур много, поэтому я не нашел ничего лучше, чем нарушить молчание самым банальным образом.

— С наступающим, отец!

— Это какая-то немыслимая наглость! — краска начала сползать с его лица неравномерными пятнами. — Это ты его пригласила?

Так, кажется стало понятнее. Основная волна отцовского гнева направлена вовсе не на меня. На меня он только мельком глянул, как на досадливое насекомое. Его бешенство адресовано матери. Я набрал в грудь побольше воздуха и решился взять инициативу в свои руки. Что бы там ни совершила эта женщина, незачем смотреть на нее с таким лицом, словно прямо сейчас готов порубить на кусочки и закатать под асфальт.

— Очень жаль, что мое решение прийти вызвало у тебя такую реакцию, отец, — сказал я. — В конце концов мы все взрослые люди и способны договориться. И я подумал, что Новый год — это отличный повод оставить конфликты в прошлом.

— Подумал он, надо же! — язвительно проговорил отец, скривив губы. — Кто тебе право дал думать, молокосос!

— При всем уважении, отец, но из возраста молокососа я уже вышел, — вежливо кивнул я. — Я мог бы и дальше заниматься своими делами и идти по выбранному пути, но считаю, что семья — это очень важно. И чтобы идти дальше, мне надо все уладить...

— С чего ты решил, что кто-то здесь вообще будет тебя слушать? — сказал отец. — Ольга, выпроводи своего выродка и возвращайся за стол!

— Я никуда не уйду, пока мы не поговорим нормально, — спокойно сказал я.

— Тогда сейчас я тебя с лестницы спущу, раз по-хорошему уходить не хочешь! — лицо отца снова побагровело и он двинулся вперед.

— Леша, не смей! — вскрикнула мама и преградила ему путь.

— Папа, нет! — за спиной отца появился Игорь и обхватил его руками. — Папа, это я его позвал. Ты должен...

— Ничего я никому не должен! — рычал отец, продолжая двигаться вперед как ледокол, несмотря на повисших на нем родственников. Вид у него, конечно, был такой, что с одного удара он явно отправит меня в нокаут, если я не уклонюсь, конечно.

— Отец... — начал я.

— Не смей меня так называть! — он заскрежетал зубами, на скулах его зашевелились желваки. — Никакой я тебе не отец, и ты и твоя мать-потаскуха прекрасно об этом знаете!

Щелк. Вот ответ и прозвучал, собственно. По крайней мере, часть ответа. Правда, появился другой вопрос. А нахрена Игорю было меня так настойчиво приглашать в таких вот обстоятельствах? В этом доме мне не рады. И на это есть весьма уважительная причина. Правда с тех пор прошло уже довольно много времени, но...

Неожиданно отец перестал вести себя как атакующий медведь и остановился. Уронил руки, и лицо его стало отрешенным.

— Раз такое дело, то уйду я, — сказал он. — А вы сидите своей уютной компанией и обсуждайте, что хотите.

Атмосфера разрядилась. Только что тучи отцовского гнева были чернее черного и готовились прорваться бурей с миллионом грохочущих молний, и вот уже полный штиль или даже... Черт, в голове как-то даже не подбиралось метафоры к тишине, которая еще меньше штиля. Эмоциональный маятник качнулся от кипящего гнева к тусклой депрессии.

Игорь отпустил отца и отступил назад в коридор. Мать беспомощно смотрела больными глазами то на меня, то на него. А он скинул с ног тапочки, сунул ноги в зимние боты, рванул с вешалки пальто, рывками натянул его на плечи. Шагнул в дверь, оттолкнув мать.

— Шапку! Шапку не надел, на улице минус двадцать, — беспомощно пробормотала мать.

Отец толкнул меня плечом, и ноги его загрохотали вниз по лестнице.

Мать беспомощно посмотрела на меня.

— Давай, заходи, Вань, — деловито сказал Игорь. — Он покипит, остынет и вернется. Тогда и поговорите.

— Нет, дорогие, — отрицательно покачал головой я. — Так нельзя.

Внизу хлопнула подъездная дверь, и я решительно бросился догонять отца.


Он стоял в желтом свете одинокого фонаря. Последнего фонаря на этой дороге, дальше — только темная трасса и снежные пустоши. В зубах он держал папиросу, и нервно чиркал спичкой о коробок. Сломалась одна спичка, он ее отшвырнул в сторону, достал другую. Вторая тоже сломалась. Третья...

Я медленно подошел к нему, доставая спички из кармана. Курить я так и не начал, но привычку таскать с собой спички завел. Решил, что в любой момент могут пригодиться. Представлял я себе, конечно, всякое разное. Что если, например, я неожиданно окажусь на улице, и мне понадобится развести костер, чтобы приготовить на нем тушку ощипанного голубя или, скажем...

Я тряхнул головой, чтобы отбросить эту неуместную сейчас иронию. Поднес к отцовской папиросе горящий в горсти огонек. Тот затянулся и сразу закашлялся, выпустив изо рта клуб сизого дыма пополам с морозным паром. Минус двадцать, дело такое...

Он молча курил, сунув вторую руку в карман и втянув голову в плечи. Я молча стоял рядом.

— Отец... — начал я.

— Не смей меня так называть, — буркнул он.

— Нет, я буду, — строптиво возразил я. — Что бы там между нами ни происходило, но никакого другого отца за свою жизнь я не знал. Только тебе и никому другому я могу быть благодарен за то, что получился таким... каким получился. За свою волю и характер, которые ты во мне воспитал. Что бы там ни случилось, но своим отцом я всегда считал и буду считать только тебя.

— Будь ты моим сыном, ты не стал бы таким вот... писакой... — губы отца скривились в горькой усмешке.

— Но только у твоего сына хватило бы духу гнуть свою линию, несмотря на твой гнев, — сказал я. — Другой бы зассал, правда? А я выбрал дело своей жизни и иду по этому пути, можно сказать только благодаря тебе и твоему воспитанию. И очень тебе за это благодарен.

Отец в первый раз поднял на меня взгляд. Кажется, с момента нашей встречи я впервые встретился с ним глазами. Кажется, я сказал то, что надо. Для начала.

Теперь надо не упустить инициативу.


Отовсюду послышались приглушенные окнами хлопки открывающегося шампанского. Одиннадцать часов, скорее всего.

— Старый год провожают, — бесцветным тоном сказал отец. — Так, говоришь, у тебя все хорошо?

— Да, отец, — твердо сказал я. — И если ты хочешь, чтобы я ушел и больше никогда не появлялся, то я уйду. Но я должен был прийти хотя бы затем, чтобы сказать тебе это. Вот. Я сказал. Спасибо тебе еще раз. За меня. За то, что я получился такой, какой есть.

Отец молча курил. Он опять не смотрел на меня. На его рубленом лице не отражалось никаких эмоций. Я терпеливо ждал, чувствуя, как начинают ныть от мороза пальцы в ботинках. Но я стоически терпел. Приплясывать от холода в такой серьезный момент будет как-то... несерьезно.

Папироса догорела до самой бумаги. Отец крепко зажмурился и отвернулся. Провел ладонью по лицу. Потом снова посмотрел на меня.

— Ну и что мы тут стоим на морозе? — сказал он сварливым тоном. — Стол ломится, шампанское выдыхается. Двинули домой, Иван!

И он решительно, практически строевым шагом направился обратно к подъезду. Дисциплинированно выкинул окурок в урну рядом с лавочкой. В отличие от многих других-прочих, которые имели обыкновение швырять их там же, где и курили. Что меня бесило несказанно как в свое время, так и сейчас.


— Ну и что вы все замолкли, как эти самые?! — рыкнул отец, входя в комнату. — Старый год провожать будем или нет?!

Я шагнул следом за ним. Глаза мамы от удивления стали круглыми. Лицо Игоря вытянулось. А это... Я внимательно окинул взглядом молодого, чуть старше меня, парня. Вот в нем было несложно разглядеть его будущего. Он сидел, уткнувшись носом в тарелку и механически двигал вилкой. Илья. Правая рука будущего повелителя криминального Новокиневска. По праву рождения, как я понимаю. Он был полноват, спортом явно не увлекался, его таланты находились в другой области. Он умел считать деньги. И, собственно, именно этим и будет заниматься до самой своей смерти в конце девяностых. Когда его пристрелят прямо на рабочем месте. И убийство так и не будет раскрыто. Из-за чего потом Игорь соберет своих быков и отправится на разборку, получит пулю, и скорая привезет его в больницу шинников, где случится та самая перестрелка, где погибнет Лизка-оторва, и ее разум переместится в сознание моей бабушки. Ох...

Игорь торопливо сорвал фольгу с горлышка бутылки советского шампанского и принялся откручивать пороволочку. Как-то эта штука, притягивающая пробку, называется... Есть какое-то смешное слово... А, вспомнил!

— Между прочим, эта вот проволока на шампанском называется «мюзле», — сказал я.

— Как-как? — встрепенулась мама. — Ой, тебе же надо прибор поставить! — Она бросилась мимо меня на кухню

— Это на каком еще языке она так называется? — криво усмехнувшись, сказал отец и уселся на свое место во главе стола.

— На любом, — сказал я. — Илья, ты же потеснишься на диване? Или мне сходить за табуреткой?

Илья молча подвинул зад, и я сел рядом с ним.

Выдох.

Не сказать, чтобы напряжение полностью эту семью отпустило. Нервяк был тот еще. И у каждого явно по какой-то своей причине. Мать подчеркнуто суетилась, раскладывая передо мной приборы — тарелка, вилка-нож, стакан для прохладительных напитков, хрустальный фужер для шампанского, рюмка для крепкого. Тоже хрустальная. Отец был напряжен и старался ни на кого не смотреть. Игорь был недоволен, но довольно умело это скрывал. Но иногда прорывалось. Особенно это было заметно, когда он бросил на меня взгляд поверх горлышка бутылки шампанского. Будто в прицел смотрел. Все пошло не по его плану? А какой тогда был план, интересно?

Пробка с грохотом ударила в потолок. Пена вырвалась из горлышка бутылки, плеснула на стол и расплылась мокрыми пятнами по белой крахмальной скатерти. Все торопливо принялись подставлять свои бокалы. Ну и я тоже, разумеется. Ритуал все-таки.

— Ну что, давайте проводим старый год, — поднявшись, сказал отец и замолчал. «Упал-отжался!» — мысленно добавил я. При ярком свете люстры из множества прозрачных подвесок, пластмассовых, но делающих вид, что хрустальные, я смог, наконец, по-нормальному разглядеть его лицо. Нда, даже без формы было понятно, что он военный. Он был лет на десять старше матери, которой, по моим прикидкам, было что-то около пятидесяти. Чуть меньше. Наверное, сорок семь или сорок восемь. А ему на вид под шестьдесят. Интересно, он ветеран войны?

Я пригубил шампанское и окинул взглядом комнату. Квадратный большой зал, окно, оно же выход на лоджию, занавешено от пола до потолка волнами полупрозрачного тюля. На стене — здоровенный ковер. Ну конечно, как же иначе? Диван прикрыт другим ковром вместо покрывала. Елка, конечно. Постамент для нее собран из... Хм... Под простыней сложно сказать, из чего именно. Кажется, из журнального столика и табуретки. А сама елочка, плотно увитая дождем и серпантином, медленно и с жужжанием вращается. Светится то одна гирлянда, на лампочки которой замаскированы яркими пластмассовыми конусами, то другая, более старая и яркая, из крупных лампочек с почти стершейся краской.

На столе — традиционные хрустальные тазики салатов, тарелки из сервиза, вазочка с мандаринами и блюдо с бутербродами двух видов — с маслом и икрой, красной и черной, и со шпротами. Хм, черная икра! Это же явно настоящая, осетровая. Помню в детстве нашим соседям какой-то родственник постоянно присылал ее трехлитровыми банками. И нам тоже перепадало по знакомству. Красную икру маленький я не любил, зато черная мне нравилась... Стол стандартный, раздвижной полированный. Телевизор «Рубин» на ножках. Звук приглушен почти полностью, а на экране какое-то цирковое представление.

Молчание явно затягивалось. А мне, как назло, в голову не приходило ни одного подходящего анекдота или смешной истории.

— Ваня, давай салатиков положу тебе! — снова засуетилась мама, поставила свой бокал, который едва пригубила, схватила мою тарелку и принялась ее напонять, не дожидаясь моего ответа.

— Кстати, Игорь, поздравляю с назначением! — я приподнял бокал и широко улыбнулся. — Отличная новость для последнего дня года, правда?

— Что за назначение? — торопливо подхватила разговор мама. — Кстати, попробуй обязательно вот этот салатик. Я его рецепт у Натальи взяла, никогда раньше такой не делала, Но Леше очень понравился, так что...

— Как, он вам не сказал? — подчеркнуто сильно удивился я. — Игорь? Как же так? Или ты берег новость до Нового года, а я испортил тебе сюрприз?

— Игорь? — отец вопросительно уставился на старшего сына. — Что мы такое не знаем? Давай, колись!

— Да как-то времени не было, — хмыкнул Игорь. — Не на рынке же было рассказывать... А потом мы на стол накрывали, тоже как-то, знаете...

— Так что за назначение? — мать нетерпеливо подалась вперед.

— Главный инженер, — нейтральным тоном сказал он и скромно потупил взгляд. Снова успев зыркнуть на меня недобро.

— Такой молодой главный инженер! — ахнула мама. — Я думала Смирнова поставят.

— Смирнов сам отказался, — все еще подчеркнуто скромно проговорил Игорь.

Смирнов... Смирнов... Какая-то сплетня недавно ходила по заводу про человека с такой фамилией. И она вовсе не была связана с борьбой за пост главного инженера. Некто Смирнов попал в вытрезвитель, а потом пришел на работу с фофаном во все лицо.

Мои родственники продолжали разговор про заводские дела Игоря. Цирковая программы закончилась, начался документальный фильм «Страна моя».

Отец решил, что за главного инженера непременно нужно выпить, скрутил крышку бутылке «столичной». Мама от водки отказалась. А я не стал. Решил, что лучше сделаю вид, что пью. В этой малопонятной ситуации туманить сознание мне как-то не очень хотелось.

Потом Игорь извинился и вышел из комнаты.

— Ты куда?! — всполошилась мама. — Новый год же скоро, пропустишь!

— Я быстро! — ответил Игорь уже из дальней комнаты. — Мне надо позвонить по-быстрому.

— Игорь, ты же Дашеньке будешь звонить? — прокричала мама. — Пусть завтра обязательно приходит!

— Конечно, мама, — отозвался Игорь и дверь захлопнулась.

— Ой, простите! — сказал я и быстро встал. — Кое-какие дела надо успеть сделать в старом году...

Я изобразил на лиц смущение и выбрался из-за стола.

— Как, у тебя тоже дела?! — она проводила меня обиженным взглядом.

— Оля, да отлить он пошел, успокойся, — хохотнул отец.

На самом деле в туалет мне не хотелось. Зато было очень любопытно послушать, кому собрался звонить мой брат. А туалет очень удачно находится рядом с той комнатой, куда Игорь уволок телефонный аппарат. А чтобы никто не перепутал, на двери висела очередная версия писающего мальчика. На этот раз не чеканка, а что-то вроде гипсового барельефа. Толстенький младенчик над ночным горшком. А на соседней — такой же, только в ванне и под душем. А третья дверь... Хм, интересно, куда она ведет? В кладовку?

Стараясь производить как можно меньше шума, я просочился через шуршащую штору из бамбуковых бусин и замер рядом с дверью.

Из гостиной снова раздался голос мамы, которой отчаянно хотелось заполнить чем-нибудь неловкие паузы. Вроде речь снова шла про какую-то еду.

Сквозь тонкую дверь мне было слышно длинные гудки в телефонной трубке. Не берут.

Щелчок. Игорь нажал на отбой. Потом диск снова зажужжал, мой брат набирал чей-то номер.

Один гудок, второй... И кто-то ответил. Но вот голоса, увы, было не разобрать.

— Да-да, и вас с наступающим, — тихо произнес мой брат. — Позовите Анну, пожалуйста!

Глава двадцать вторая. Теория счастливых билетиков

Потянулись секунды молчания. Я стоял и не шевелился. Дурацкая же поза со стороны, наверное — рукой почти дотянулся до ручки двери в туалет и вот так замер.

— Алло? — сказал наконец Игорь. — Аня, все отменяется... Что «как»? Я что-то непонятное сказал? Просто сходи и скажи, чтобы расходились по домам.... Да мне вообще все равно, что ты скажешь своему этому... Блин, да ничего не надо! Просто сделай то, что я сказал! Ну и что, что Новый год! Все, отбой!

Я отскочил от двери и бросился обратно в гостиную. Эти дурацкие бусины еще долго будут качаться, значит Игорь сообразит, что кто-то был под дверью и слышал весь разговор. Да и черт с ним, на самом деле! Он что-то мутит непонятное, и это самое непонятное связано со мной. Так что узнает он, что я подслушивал, или нет — вообще пофиг.

— Ну что ты так долго? — опять засуетилась мама, когда я вошел. — Сейчас уже будет новогоднее поздравление!

— Но я же успел! — широко улыбнулся я. — Зато теперь вытерплю поздравление пре... Ну, в смысле генсека.

В комнату вошел Игорь. Нервный и хмурый. И дерганый. Огрызнулся на мать, когда она ему слово в слово повторила то же, что и мне. Сел с размаху на свой стул, так что он жалобно скрипнул.

— Илья, сделай погромче, ты ближе всех к телевизору! — сказала мама. Молчаливый Илья послушно встал и покрутил ручку громкости. На экране был московский кремль с красной звездой и звучали позывные. Те самые, которые по мелодии похожи на песню «Широка страна моя родная».

— Внимание, товарищи! — торжественно провозгласил с экрана благообразный дядька в сером костюме и в очках, перечислил высшие органы государственной власти, имеющие честь поздравлять советский народ с Новым годом. Он подглядывал в бумажку. А кремль за его спиной подергивался, будто его держали не очень твердо стоящие на ногах рабочие сцены. — ...Кремлевские куранты отсчитывают последние минуты 1980 года. Уходящий год вобрал в себя многое: были в нем трудности и огорчения, были и успехи, и радости. Но провожаем мы его с добрым чувством...

— Шампанское, шампанское подготовь, — зашептала мама Игорю. — Илья, где бенгальские огни?

— Я же их тебе отдал, — буркнул он. И это были чуть ли не первые слова, которые я услышал от этого брата за вечер.

— Ох... — мама вскочила. — А я их куда сунула? На кухне, наверное, сейчас принесу!

— Сердечное спасибо всем тем, кто трудится на заводах и фабриках, нефтяных промыслах, возводит дома, прокладывает магистрали, строит электростанции...

— Я нашла! — мама радостно помахала плоским длинным свертком. — Сейчас открою... Спички, спички есть? Леша, свечку зажги, я подготовила, вон там, на стенке!

Отец скривил недовольное лицо, но все равно поднялся, взял свечку в стеклянном подсвечнике и принялся чиркать спичкой. Первая сломалась. На второй у него получилось.

— С полным основанием мы заявляем — народ и партия едины. В этом нерушимом единстве залог новых успехов в борьбе за коммунизм!

— Игорь! Что с бутылкой то? — громко прошептала мама.

— Да уймись ты, Оля! — прикрикнул отец. — Все нормально с бутылкой, еще целых пять минут будет речь.

— А вдруг у нас часы отстают? — мама опустилась на свое место. Потом снова спохватилась, вскочила, надорвала сверток с бенгальскими огнями. Быстро сунул мне один в руку, перед всеми остальными положила на стол. — Будут куранты бить, зажигаем!

— Крепкого вам здоровья, хорошего настроения, успехов в труде, учебы и творчестве!

Мама, наконец, угомонилась и села. Семья Мельниковых дослушивала речь в молчании. Только как будто не потому что им действительно было интересно, чего именно желает Леонид Ильич и другие официальные лица, сколько это был просто повод ничего друг другу не говорить, чтобы избежать неловкости.

— С Новым Годом, товарищи! — сказал, наконец, диктор. Картинка сменилась, зазвенели кремлевские куранты. Игорь взялся за пробку и принялся аккуратно ее тянуть. А я сунул кончик бенгальского огня в пламя свечки. Загораться он не хотел, как и остальные.

— Неужели опять испорченные попались? — тревожно прошептала мама.

Но нет. С серебристой поверхности как бы нехотя начали выскакивать первые острые искорки. И буквально через секунду они посыпались настоящим фейерверком.

Бом! Бом! Бом! Куранты отсчитывали секунды.

Бабах! Ударила в потолок пробка.

— Ну вот, наконец-то наступил! — радостно сказала мама. — С Новым годом!

Мелодично звякнул хрусталь о хрусталь. Пенящееся шампанское плеснуло на скатерть. На лицах появились улыбки. Напряженные, но тем не менее.


В принципе, видел я в своей жизни Новые года и поскучнее.


Но было бы до дома идти ближе, я бы сбежал, вот честно. Чужая семья, чужие проблемы, чужие шутки. Один раз мама меня поймала на кухне и принялась шепотом не то извиняться, не то объясняться. Потом подвыпивший отец принялся рассказывать смелые политические анекдоты про Брежнева и сам же над ними смеяться. На экране — Голубой огонек. Прилично одетые артисты, за столиками восседают не то представители элиты, не то... сам не знаю, кто. Я попытался на какое-то время увлечься просмотром этой телепрограммы, но мне быстро стало скучно. Как бывает, когда смотришь какие-то совсем старые фильмы. Затянуто, медленно. Особенно это бывает обидно, если точно помнишь, что когда-то этот фильм тебе нравился. А новогодние концертные программы я никогда особенно не любил. Как и любые другие концертные программы, в общем.

Часам к двум ночи я забился поглубже в кресло и молча смотрел на вращающуюся елку. Анна, значит. Игорь звонил какой-то Анне, чтобы что-то отменить. Интересно, Анна — это та самая Анна? В смысле, Аня Метельева, моя приятельница и девушка моего лучшего друга Мишки? Который видел ее в «стекляшке» в обществе какого-то здоровенного парня, но не решился зайти, чтобы посмотреть, кто это был? Или другая Анна?

Ужасно не нравится мне вся эта история, вот что. Она как будто нависшая над моей головой смутная угроза, которая пока что не позволяет мне чувствовать себя здесь как дома. Будто что-то подсказывает мне, что пока я не разберусь в этом всем, я здесь гость. Мимолетное, так сказать, видение.

Мне постелили здесь же в гостиной, на диване, застеленном ковром. Но засыпать я не стал. Просто валялся и ждал, когда наступит утро и я смогу уже покинуть эту квартиру.

Послевкусие праздника было отвратным.

Хотелось смыть его чем-нибудь. Перебить майонезный вкус салатов и советского шампанского каким-нибудь молдавским портвейном в компании легкомысленных бездельников, например.

Тягомотно длились минуты, я несколько раз вскакивал, чтобы посмотреть, не первый ли рейсовый автобус там уже прогрохотал за окном.

Решено. Вернусь домой, приму душ, позвоню Лизавете и Венику. Вдруг у них там продолжение банкета на сегодня намечается. А если нет, пойти на городскую елку. Там горка высотой с дом, можно просто притереться к первой попавшейся компании, и... Или вообще с головой в работу ухнуть. Заметки по журнальной публикации причесать, например. В общем, что угодно, чтобы как-то выкинуть этот тягостный семейный праздник из головы.

Черт, как же я все-таки не люблю вот это все... Когда каждый сидящий за столом мечтает оказаться где-то совсем в другом месте, но сидит, жертвует собой и своим настроением, потому что должен. Потому что семья — это святое. Фу ты, блин...

С другой стороны — познавательно получилось. Теперь я знаю, что мне надо с глазу на глаз поговорить с матерью и вытрясти из нее информацию о драме моего рождения. И поговорить с Анной. Нет, не просто поговорить. Припереть ее к стенке. Какого черта? Эта обаятельная милашка с невинным личиком все время оказывается рядом ровно в те моменты, когда со мной происходит что-то плохое. Случайное совпадение?

Не думаю...

Да к черту!

Пойду пешком вдоль Закорского тракта, в какой-то момент автобус меня нагонит. На ходу не замерзну...

Я тихонько оделся, не включая свет вышел в коридор, натянул пальто и ботинки, взял с полки свою шапку... Ну, надеюсь, что свою. Хотя если такую же, но чужую, то он, может, и не заметит. Тихонечко открыл замок и вышел на темную площадку. Похоже, за новогоднюю ночь кто-то выкрутил или разбил лампочку.

Я придержал пальцем язычок замка и закрыл дверь. Замок тихо щелкнул.

Все-таки, странная мода эти самозахлапывающиеся двери. Случайно на площадку выскочил — и кукуй, пока слесарь из ЖЭКа тебя не спасет. Или просто забыл по запаре ключи, ушел на работу. А вечером...

Глупая тема. Не могу вообще понять, в чем смысл таких замков. Геморрой какой-то сплошной.

Я вышел на темную улицу. Уже было утро, но по окружающей действительности этого было незаметно. Стояла мертвая и абсолютная тишина. Снег у подъездов был усыпан цветными кружочками конфетти, из урн торчали проволочные хвостики бенгальских огней. Рядом с невысокой детской горкой во дворе валялась чья-то весьма даже взрослая потерянная шапка, пара колпаков-конусов из цветного картона, обрывки мишуры и дождика. Из урн возле каждого подъезда выглядывали многочисленные темно-зеленые, но при этом освещении казавшиеся черными, горлышки бутылок шампанского.

Ветра не было. На черном бархате неба мерцали яркие звезды. Даже млечный путь было видно, уличная засветка в этом районе не была настолько яркой, чтобы приглушить свет нашей галактики.

Похолодало, кажется, еще больше. Шагать, похоже, придется быстрее.

Впрочем, мне повезло. Лязгающий пустой лиаз подкатил к остановке ровно в тот момент, когда я подходил к остановке. Правда, автобус был не самым подходящим, шел до Центрального парка. Но пофиг. Оттуда идти всего двадцать минут, а если бы прямо отсюда пришлось пешком идти — то все полтора часа. А то и больше, скользко все-таки.

Я забрался в почти пустой салон, скинул пятачок в кассу, выкрутил билетик. Мельком глянул на цифры. Несчастливый.

Ну что ж... Даже хорошо.

Значит повезет где-то в другом месте.

Следующие три остановки автобус промчал, даже не притормаживая. Рядом с темными павильонами никто не топтался, да и из нескольких сонных пассажиров никто не делал резких движений в сторону выхода. А вот на четвертой водила резко ударил по тормозам. Закемаривший я чуть было не слетел с сидения.

— С Новым годом! — невысокая девчушка лет семнадцати плюхнулась на сиденье рядом со мной и принялась копаться в карманах. — Ой, кажется у меня карман порвался... Лерка, у тебя есть пятачок? Завтра отдам... А то у меня вот...

Она вывернула карман, на котором и в самом деле зияла дырка.

— За подкладку, наверное, завалились, — сказала другая девушка. Которая села напротив. На вид будто постарше, но скорее всего, они ровесницы. Лет по восемнадцать-девятнадцать. Задорные шапочки с помпонами, на варежках — намерзшие снежные катышки, на пальто — белые снежные полосы. На горке катались явно перед тем, как в автобус сесть.

— С Новым годом, девочки, — сказал я. — Давайте я вас угощу по этому случаю проездом в автобусе.

Я вынул из кармана десятик. Проверил, что он точно не двушка, а то они по размеру абсолютно идентичные, сбросил в кассу. Выкрутил два билетика.

— Ой! Спасибо! — моя соседка улыбнулась, ее румяные щеки стали похожи на яблочки, глаза заблестели. — А вы на работу, да?

— Этот несчастливый, — сказала серьезная Лера, разглядывая билетики. — Ой, а этот счастливый! И там, и там — двенадцать!

— Чур мне счастливый! — бодро заявила моя соседка и потянулась к билетикам.

— Чего это тебе сразу? — строптиво отозвалась Лера и отдернула руку. — Может это мой?

— Тогда давай у него спросим, кому из нас счастливый? — помпон шапки мотнулся в мою сторону, щеку обдало мелкими холодными брызгами. — Раз вы платили, значит вы и решайте, кому из нас повезет сегодня!

— Хорошо, давайте! — без проблем согласился я и протянул открытую ладонь Лере. Та сговорчиво вложила в нее два билетика. Я разорвал их, зажал каждый в кулаке и убрал оба кулака за спину.

— Правый! — быстро сказала Лера.

— Эй, так нечестно! — возмутилась моя безымянная соседка. — А если я тоже хотела правый?

— Давайте так... — я усмехнулся. — Каждая из вас выберет, в какой руке билетик для другой.

Про себя подумал, что очередность все равно спорный момент, но решил не заострять на этом внимания. В результате правый достался Лере. Девушки схватили свои билеты и впились в них глазами. Безымянная девушка радостно взвизгнула.

— Теперь тебе надо его съесть, чтобы правда повезло, — мстительно сказала Лера.

— А вдруг контролеры? — предельная серьезность на почти детском лице девушки смотрелась комично. — Нееет, я лучше сначала до конца доеду, а потом съем!

— Тогда не подейсвтует! — безапелляционно отрезала Лера.

— А вы знаете, что счастливые билетики в катушке распределяются по кривой Максвелла? — поддержав серьезный тон, заявил я. — Точно так же, как и счастливые случайности в человеческой жизни. И есть версия, что эти две кривые совпадают. То есть, когда вам выпадает счастливый билет, то это засчитывается за удачу. Значит какой-то счастливый случай, который мог бы произойти, не случится...

— Вы сейчас говорите серьезно? — нахмурилась безымянная девушка.

— Абсолютно! — заявил я. — Лично я никогда не радуюсь счастливому билетику. Предпочитаю, чтобы мне везло в другом месте.

— Лерка, забирай свой счастливый билет! — моя соседка попыталась сунуть свой билетик в руку подруге, но та вскочила, захохотав. Несчастная мятая бумажка упала на пол.

— Ну почему опять мне не везет, а?! — девушка насупилась и скрестила руки на груди.

— Вот смотри, сейчас контролеры зайдут, а у тебя билета нет! — Лера засмеялась. — Вот и будет тебе неудача.

— Давайте я его сохраню на этот случай, — я поднял билетик с грязного пола и зажал в руке. — Мне все равно уже столько раз не повезло сегодня, что лишняя неудача погоды не сделает. А вы не переживайте. Может это просто была компенсация за порванный карман.

— А пойдемте с нами на горку в Центральный парк? — вдруг сказала безымянная девушка. — Вы же не на работу едете, ведь правда? Меня, кстати, Таня зовут. А эту противную девицу — Лера. За что я только с ней дружу? Эх...

— А пойдемте! — без особых раздумий согласился я. Глупо отказываться от таких подарков судьбы, как катание с горки с симпатичными девушками, да еще и по их инициативе. Тем более, что полчаса назад я сам обдумывал, как бы мне избавиться от тошнотной приторности чужого семейного праздника. — Но там же сейчас никого нет...

— Так это же и прекрасно! — Таня всплеснула руками. — Ночью буйные дураки всякие катаются, рядом с которыми мне страшно, а через пару часов мамаши с мелкотней придут... А сейчас — красота! Никого нет! Мы во дворе у себя катались, но там горка маленькая, а хочется, чтобы большущая!

Автобус сделал крутой вираж и остановился напротив трамвайного депо. Конечная, приехали. Как ни странно, за весь длинный маршрут в салоне, кроме хмурых личностей явно спешащих на работу, прибавилось и празднующих пассажиров-бездельников, вроде нас с девчонками. Опознать их было легко — они радостно улыбались, на шапках у них была намотана мишура или серпантин. И как-то мне удивительно везло в новогоднее утро не наткнуться ни на кого в дымину бухого.

Мы выскочили из автобуса и бодро потопали к монументальным белокаменным воротам Центрального парка. Я шел посередине, держа обеих девушек за руки. И млел, что уж. По-светлому так, по-новогоднему. Мне было тепло, несмотря на мороз.

Надо же, как одна поездка в автобусе может все поменять! А ведь час назад голова моя была забита сплошными мрачными тайнами и тоскливыми предчувствиями. И вот от них уже ни следа, а мы идем и обсуждаем, где бы взять фанерки, чтобы кататься, потому что на валяющихся всюду кусках картонных коробок получается очень медленно.

— Ой, а тут закрыто! — разочарованно протянула Таня, подергав промерзшую металлическую решетку. — Часы работы — с девяти до двадцати... Ну как же так, Новый год ведь сегодня? И что мы будем делать?

Глава двадцать третья. Что в мешке у Деда Мороза?

Я пошевелился и осторожно снял растрепанную голову Анны со своего затекшего плеча. Она не проснулась, просто пробормотала что-то нежное и повернулась на другой бок. Я осторожно встал и подошел к окну. Просто так. Чтобы бездумно смотреть, как в свете уличного фонаря вспыхивают острыми радужными искорками мелкие снежинки.

Хорошо начался год. Символично, можно сказать. Сначала я с новыми подружками забрались в закрытый парк и накатались там до одури на горке. И стоя, и сидя, и в обнимку, и стоя по одиночке, балансируя на длинной полосе льда и размахивая руками.

Потом парк открылся и моментально наполнился детьми. Как совсем мелкими, в сопровождении родителей. Так и школьниками, которых никто не пас. Вот да... Дети... Здесь с ними никто не носится. Там, в своем времени, недалеко от моего дома стояла школа. И каждое чертово утро весь двор перегораживали вереницы машин, из которых выскакивали дети разных возрастов. А в конце уроков те же машины приезжали их забирать и опять устраивали столпотворение. Причем школа обычная, никакой не пафосный лицей или, там, гимназия с особенным уклоном, куда со всех концов города детей отправляют. Обычная районная школа. А это значит, что везут детей от силы по паре кварталов. Зачем, спрашивается? Эти бандерлоги что, самостоятельно дойти не могут?

Хотя я эти мысли предпочитал держать при себе. Неблагодарное дело — лезть в такие вот дела.

Но вот здесь, в восьмидесятом, ситуация была совсем другая. Никто детей не пас. Они совершенно самостоятельно шарохались, где хотели. Сбивались в разновозрастные стайки, ездили на транспорте, в общем, явно были самостоятельными участниками социума, а не приложением к своим родителям.

В общем, понабежали дети, и мы спешно ретировались из парка. Но телефончик мне Лера оставить успела. Я бы, пожалуй, предпочел, чтобы Таня, но они подруги, так что...

Потом я в распахнутом, несмотря на мороз, пальто и с разгоряченным лицом быстрым шагом домчал до Элис. Застал там своих просыпающихся бездельников, сбегал для них, как самый живой, в гастроном.

Поздравил с Новым годом сестру, посплетничал с ней про родных. Спросил, почему она не пошла. Она фыркнула невразумительное. Но, в целом, в ответе я теперь не нуждался. Сам все видел.

Потом я забрал из этого похмельного царства Лизавету, мы очень романтично прошвырнулись по аллейке проспекта Ленина и погрелись в «Бутербродной» на углу улицы Чкалова.

Потом я вернулся домой к Феликсу. Нужно было принять душ, сменить сначала пропотевшую, а потом еще и пропахшую сигаретным дымом одежду на что-нибудь другое. Поздравить Феликса, опять же. Попить с ним чайку с эклерами, закусить подсохшими бутербродами с балыком. Мы лениво неспешно обсудили наши рабочие планы, а потом, не сговариваясь, закрыли тему, отложив ее на будний день, например, на завтра. Потом Феликс Борисович отправился на новогоднее представление в драмтеатр. Судя по тому, что он загадочно улыбался и намекал, что будет не против, если сегодняшнюю ночь я проведу где-нибудь в другом месте, это был не просто светский выход, а свидание. И у моего приятеля-психиатра что-то там наклевывалось.

Так что я собрался и поехал к Анне. Выклянчив предварительно у Феликса коробочку с эклерами. Кстати, он раскололся, откуда у него в доме все время водится этакое роскошество. Ларчик, как говорится, просто открывался. Эклерами его снабжал один давний тайный клиент, кондитер в кулинарии при ресторане «Новокиневск». Он был тихий алкоголик, и периодически гонял зеленых чертей. Когда это случалось, Феликс спешил на помощь и нечисть изничтожал. Без всякой записи в историю болезни. А кондитер этот, в знак благодарности, исправно снабжал его свежайшими пирожными. Из тех, которые до покупателей в магазине практически никогда не доходят.

В фойе общежития чуть не попался на глаза Егору, но укрылся за широкой спиной в тяжелой собачьей шубе и прошмыгнул на второй этаж незамеченным.

И вот сейчас я умиротворенно смотрел на снежинки и думал, что вот и наступил новый год. Восемьдесят первый. Скоро уже зазвенит будильник, и нужно будет спешно бежать на троллейбус, второе — рабочий день. А после работы наконец-то состоится судьбоносная встреча насчет моего жилья.

Очень хотелось сесть и расписать цели на этот год, как я часто делал в прошлом, которое на самом деле будущее. Но я пока что гнал от себя эти идеи. Хотя бы потому, что сам праздник у меня оказался весьма символичным. Вместе с боем курантов мироздание как будто намекнуло, что пока я вот с этой всей темной историей, которая пока что в единую картинку не складывалась, не разберусь, этот удивительный мир моей советской мечты так и останется для меня как будто за стеклом.

Да что там! С самим собой-то можно было не миндальничать. И всякая эзотерика, вроде мироздания тут ни при чем. Если я не разберусь, меня прикончат. Те же самые люди, которые выкинули меня из окна. Возможно, это именно им Аня должна была передать, что все отменяется. В том, что Игорь звонил перед самым Новым годом именно Ане, я практически не сомневался. Раз однажды они меня уже убили, значит живой я представляю для них опасность, и они обязательно попробуют еще раз. Так что, Жан Михалыч, погоди пока строить грандиозные планы на светлое будущее.

У тебя его еще может и не быть.

— Ваня? — сонно пробормотала Анна из постели. — Сколько времени? Тебе уже пора на работу?

— Пять утра почти, — сказал я. — Так что еще час у нас точно есть...


«Гудит как улей родной завод...», — подумал я, просачиваясь через проходную. Как всегда я заходил вместе с рабочими. Для большинства обитателей административного корпуса рабочий день начинается в девять.

Обычных рабочих эти наши графики выходных дней не касались — станки пахали круглосуточно, стране нужны шины, отдыхать некогда. Впрочем, что-то мне подсказывает, но ночная смена в новогоднюю ночь не так чтобы и сильно перетрудилась. Даже захотелось будущий год встретить на заводе. Сделать репортаж из цехов и курилок о том, как ударно трудятся в новогоднюю ночь рабочие. Черт, вот почему мне раньше эта идея в голову не пришла? Сейчас бы как раз был бы готов отличный материал для статьи...

Я поднялся на свой этаж и увидел, что в сумраке пустого коридора кто-то стоит прямо напротив редакции. Опять Мишка?

Но нет, это оказался не Мишка, а совершенно незнакомый мужик. Я бы даже сказал, дедок. Если бы борода была чуть менее куцей, а волос на голове чуть побольше, то он был бы похож на упитанного, но побитого жизнью Деда Мороза. На лице его явственно отражались следы вчерашнего праздника, но был он уже в том возрасте, когда чтобы заполучить общую помятость и мешки под глазами, вовсе необязательно было всю ночь куролесить, запивать водку пивом и ложиться спать за час до звонка будильника.

— Ты что ли Мельников? — спросил он, придирчиво оглядев меня с головы до ног. Голос и выражение лица у него были такие, словно он с отличием закончил тайное высшее учебное заведение для всех советских вахтеров. И потом каждый год не забывал проходить курсы повышения квалификации. А, ну точно! То-то мне лицо его показалось смутно знакомым! Я же его довольно часто вижу. Он то в Бюро пропусков, то на вахте в проходной маячит. Пропуски то выписывает, то проверяет.

— Так точно, товарищ вахтер! — отчеканил я. Спать мне хотелось, конечно, нещадно. Но настроение было настолько благодушное, что ни одна кислая рожа не в состоянии его испортить. Даже если сейчас из-за двери на меня выскочит жирная туша нашего парторга, не расстроюсь. Опасные заявления, конечно, но вслух я ничего подобного не произносил. Как-то не хотелось заигрывать с мирозданием, которое ох как любит в таких ситуациях отвечать: «Окей, парень, вызов принят!» — С Новым годом кстати!

— Ты в следующий раз для своей почты ящик вешай! — сварливо проговорил вахтер. Степень моего «ага, вспомнил этого дядьку» оказалась не настолько высокой, чтобы еще и имя мне подсказать. — А то мне всю ночь бабы письма для тебя оставляли. И со вчера еще осталось. Целый мешок набрался, вот!

Он потряс полотняным мешком, на котором с одного боку маячили крупные неровные буквы и следы от сургуча. Хм, а неслучайно я подумал про сходство с Дедом Морозом, когда его увидел!

— Виноват, товарищ вахтер! — радостно отчеканил я. — Сегодня же исправлюсь! Хотите чаю?

— Некогда мне тут чаи с тобой гонять, — пробурчал он. — Мне домой давно пора, а я тут почтальоном работаю!

— У нас овсяное печенье есть! — похвастался я, заглянув за занавеску. — Прошлогоднее, правда, но чем богаты...

— Ты вместо того, чтобы лясы точить, почту свою забери лучше! — вахтер сунул мне в руки мешок. — А мешок верни! А то не напасешься на вас!

Мешок был явно из тех, что на почте надевают поверх посылок. А полустершиеся буквы — это адрес. Ну да, какой Дед Мороз, такой и мешок.

Правда, подарок очень уж хорош. И очень своевременно...

Я двинулся к столу Антонины Иосифовны, походя включил селектор, и выгреб из мешка письма. Некоторые были в конвертах, некоторые свернуты «фронтовым» треугольником, некоторые просто выглядели как двойной тетрадный листик, свернутый вчетверо.

— Вы в следующий раз не трудитесь, — сказал я. — Ящик мы, конечно, сделаем, но пока его нет, я буду сам заходить и почту забирать. Вот, держите ваш мешок. Спасибо вам огромное за труды!

— Спасибо в стакане не булькает, — пробормотал он, рачительно сворачивая тряпичные мешок и засовывая его в карман коричневого, под цвет характера, пиджака.

— Предложение насчет чая все еще в силе! — широко улыбнулся я. На что вахтер поджал губы с таким видом, будто я ему предложил испить крови невинно убиенных младенцев. Чай, еще бы, придумаю тоже!

Селекторное совещание вышло куцым. Половины участников предсказуемо на рабочем месте не оказалось. По очень уважительным причинам, разумеется. Так что директор сухо упомянул какой-то ночной инцидент, но вдаваться в подробности не стал, потому что произошло это «что-то» в подготовительном цехе, а его начальник как раз и не присутствовал. Так что разбирательство было перенесено на понедельник. Я посмотрел на часы. Семь минут. Да уж, в рекордные сроки уложились сегодня!

Выключил селектор и принялся разбирать почту.

Нет, я конечно ожидал, что будет некоторый общественный резонанс. Но писем пришло реально много. Общим числом сто двадцать три. Ничего себе!

Я распечатал первое. Крупный неровный почерк, написано с ошибками, зато от души. Бесхитростная история о переезде из деревни в город, как быстро выскочила замуж, а сейчас муж пьет, а она пластается сверхурочно, и еще успевает готовить всем домашним и порядок поддерживать, потому что у мужа мама старенькая, да и своих двоих детей поднимать надо.

Еще письмо. От решительной разведенки. Известное дело — алименты не платит, с детьми не сидит, крутишься, как белка в колесе, а что делать? Надо жить, дочка в третий класс пошла, сын еще в детском саду. Спасибо, дорогая редакция, что хоть душу вам излить можно!

Третье письмо. Четвертое. Пятое. И на каждой странице, в каждой строчке — обычная и обыденная жизненная драма.


— Что это ты такой счастливый? — раздался внезапно веселый голос Даши. — Хорошо Новый год отметил? Ой, что это у тебя?

— Это мне с утра Дед Мороз подарок принес, — усмехнулся я. — Это, Дашенька, моя индульгенция. Знаешь такое слово?

— Иваааан! — с упреком протянула она. — Ну за кого ты меня принимаешь?! Я же все-таки факультет журналистики кончалаа, а не вечернюю школу! Индульгенцию выдавали священники, чтобы освободить своих прихвостней от наказания за совершенные преступления. А ты что, преступление совершил?

— Не то, чтобы, — я подмигнул. — Стакан воды вылил на не в меру разгоряченного товарища.

— Ооо! А почему я ничего не знаю? — обиженно протянула она и присела своим изящным задом прямо на мой стол.

— Тсс! Я и так уже слишком много рассказал, — хохотнул я. — На слишком длинный язык индульгенции может и не хватить!

— Нет, ну правда, что это? — спросила Даша.

— Письма от читательниц, — серьезно ответил я. — Почитай тоже, думаю, тебе тоже будет любопытно. О, что это у тебя? Новый кулончик?

— Да! — девушка гордо задрала подбородок, демонстрируя золотую цепочку-паутинку с подвеской с крохотным голубым камешком. — Настоящий сапфир! Игорь подарил вчера!

Эдик тоже явился в приподнятом настроении. И сразу же уселся за печатную машинку и принялся вдохновенно стучать по клавишам. Семен приволок тарелку с домашним печеньем. Вера Андреевна принесла нарезанный кусками пирог с картошкой и курицей. Холодный, тоже явно остался с новогоднего стола. Но вкусный все равно. Не хватало только нашего «серого человека» и Антонины Иосифовны. Но ее сегодня быть и не должно было, она по пятницам в типографию уезжает.

— А где наш Федор Олегович? — спросил я, не донеся до рта кусок пирога. — Что-то его давно не видно...

— Так его же уволили! — оторвался от печатной машинки Эдик. — Или он сам уволился... В общем, там какая-то мутная история, но из-за Нового года никто толком ничего объяснить не мог.

— Ну да, я тоже слышала, что он, вроде как, на ставку в «Вечерку» перешел, — задумчиво проговорила Даша.

— Ну да, как же, — фыркнула Вера Андреевна. — В «Вечерку», только не журналистом.

— А кем? Неужели редактором? — ахнула Даша.

— Водителем, — хмыкнула наша корректор. — И это ему повезло еще. Его же из партии поперли.

— Ой-ой... — глаза Даши стали круглыми и удивленными. — Это за тот случай, да? С взяткой?

— Какой случай? — заинтересовался я.

— Да нет, его за аморалку, — отмахнулась Вера. — Так, все. Закрыли тему, а то нос прищемит! Не нашего ума дела! Что знала, то сказала. Пирог, вон, жуйте и помалкивайте!


Феликс встретил меня прямо возле проходной. Я выходил, задумавшись, и чуть было не прошел мимо. Ему понадобилось меня за рукав схватить, чтобы я к реальности вернулся.

— Мы созвонились с Дарьей, — без всяких предисловий заговорил он. — Она дала мне адрес, по которому приезжать, а я по карте посмотрел, это оказалось совсем рядом с твоим заводом. Вот я и подумал, что надо тебя сразу забрать от проходной, чем ты будешь туда-сюда мотаться.

С одной стороны, квартира рядом с заводом — это была отличная новость. На работу пешком ходить, в транспорте не толкаться. С другой — райончик здесь, конечо, тот еще, И воздух грязный от промзоны, да и контингент... Впрочем, в моем положении носом особо не крутят. Тем более, что женщина согласилась пустить меня пожить практически бесплатно. Даже для кошелька молодого специалиста названная сумма не выглядела обременительной.

— Ага, от дома культуры химиков свернуть направо, магазин «Спорткультовары», дальше пятиэтажка... — бормотал Феликс старательно выглядывая ориентиры. — Ага, вот этот дом! Мы на месте. Квартира семь. На четвертом этаже.

Он припарковал свою «пятерку» в пустующем кармане возле мрачной пятиэтажке из серого кирпича. Из каждого окна свешивалась сетка-авоська, полная каких-то продуктов. Понятно. Похоже, меня ждет коммуналка.

Хотя, с другой стороны, а чего я хотел за такие деньги?

Но легкий укол разочарования все-таки почувствовал. Теплилась легонькая надежда, что знакомая Феликса вселит меня в хоромы, вроде тех, которые отец арендовал для героини Муравьевой в фильме «Карнавал». И я буду там гостей принимать, приемы устравиать, и все такое...

Ладно, отложим пока идею великосветского салона советского образца. Жить надо по средствам, Жан Михалыч!

На узкой лестнице пахло предсказуемо — крысами, сыростью и подгоревшей капустой. Рядом с дверью квартиры номер семь звонок был всего один, что было хорошим знаком. Правда корпус его давно раскрошился на кусочки, так что пимпочка звонка торчала прямо из пучка спутанных проводов. Феликс осторожно надавил на него дважды.

За дверью немедленно раздались торопливые шаги. Скрипнул замок, за ним дверь.

— Дарья Ивановна? — вежливо спросил Феликс. А я молчал. Потому что мне не нужно было спрашивать. Я и так знал эту женщину...

Глава двадцать четвертая. Коммунальная страна

Причудливое плетение судьбы. В совсем уже недалеком будущем вот эта самая женщина станет городской знаменитостью. Потому что это никакая не Дарья Ивановна. Это Дара Господня. Дамочка, которая сначала создаст свое эзотерическое учение, а потом довольно мрачненькую тоталитарную секту. А в девяносто шестом надолго сядет в тюрьму.

Еще в самом начале ее «карьеры» я брал у нее интервью. С серьезным видом задавал вопросы, слушал сказочный бред про тонкие энергии и могущественные силы. А потом расшифровывал диктофонную запись, пытаясь свести эту алогичную хрень в хоть какой-то связный текст. Ну модно было в те времена писать про городских сумасшедших. А второй раз мы встретились, когда она уже перестала быть одиночкой. И писал я уже не про ее эзотерические воззрения, а про «Путь вечности». Приглашал, правда, ее одну, но в редакцию они явились вчетвером, больше трех часов мурыжили мне мозги, устраивали ор на почти каждый мой вопрос. И в результате ничего не получилось. Потому что статью эту сняли перед самой публикацией. И главред даже не дал мне за нее втык, потому что он слышал нашу беседу сквозь дверь своего кабинета. Так что когда пришло распоряжение сверху полосу немедленно переверстать, а статью эту несчастную отправить на доработку до тех пор, пока оскорбленные сектанты не будут удовлетворены, он похлопал меня по плечу и взял обещание не связываться больше никогда с сумасшедшими. Ну а в третий раз я видел ее уже в зале суда. Когда она и ее сердечный друг и астральный спутник были приговорены к весьма даже не астральным, а реальным срокам. Потому что, как выяснилось, путь к их мудрости лежит через отписывание в пользу секты имущества. Ну и еще там боком проходило растление малолетних, инцест и множество прочих не очень аппетитных деталей внутреннего быта последователей.

— А вы Феликс Борисович, да? — немного суетливо сказала будущая Великая Матерь и Проводница Воли Его. Потом она перевела взгляд на меня. — А вы Иван, верно? Проходите, я уже давно вас жду! Вот тут тапочки, переобувайтесь. Все соседи у нас хорошие, мы поддерживаем чистоту, так что топтать не надо, пожалйста!

Чистоту? Хм... Странные, однако, в этом месте понятия о чистоте... Я огляделся. Узкий темный коридор, краска на стенах облезла от времени, а щели в деревянном полу такие, что кажется, что из них подглядывает бездна. Глазами мышей и тараканов. Впрочем, может я и зря. В воздухе витал запах хлорки и табачного дыма. И еще какой-то не очень аппетитной еды. Через весь коридор была протянута веревка, на которой сушилось белье. Под потолком на покосившемся шифоньере стояли коробки. В простенке между двумя дверями висел старенький велосипед «Урал».

— Вот сюда проходите! — Дарья Ивановна, шаркая тапочками, устремилась в дальний конец коридора. — Сама я живу вот в этой комнате, — взмах в сторону единственной полуоткрытой двери. — Там кухня, вот это туалет и душевая. Соседи у нас все хорошие, живум мы дружно. На кухне — график дежурств по общим помещениям.

Она достала из кармана фланелевого халата ключ и сунула его в замочную скважину на двери.

Замок был врезан в явно не подходящую ему по размеру дырку, вокруг механизма зияли сквозные щели. Как я понимаю, их можно было использовать вместо дверного глазка, которого на самой двери не имелось.

Открыть у нее получилось не с первого раза. И когда замок наконец-то сдался, ей пришлось толкнул дверь бедром, чтобы она распахнулась.

— Это, конечно, не царские хоромы, — извиняющимся тоном сказала она, обводя руками помещение, но все необходимое тут есть. Диван, шкаф... Вода даже заведена в комнату!

Не так плохо, как могло бы, на самом деле. Комната была довольно просторная, стены и потолок явно не так давно белили. Источник света — голая лампочка, свисающая на проводе. Диван в девичестве был явно зеленого цвета, но сейчас определить это можно было только по изнанке. Подушки от времени посерели, на углах ткань обремкалась. Шифоньер полированный, трехдверный, на ножках. И квадратная раковина с двумя отдельными кранами, на одном из которых болтался резиновый самодельный смеситель. С другого он соскочил. Причем делал это явно не в первый раз. И сам кран, и шланчик были густо замотаны синей изолентой.

Над окном — запыленная гардина с множеством пустых крючков. В общем-то, понимаю любовь советских людей к шторам. И дело даже не в иллюзии уединения, которую они дают, а в том, что без них окно выглядит так, будто дом этот или еще не достроили, или разрушили.

— Комната очень теплая, очень! — тараторила тем временем Дарья Ивановна. — Сейчас холодно, потому что я проветривала. Никто не живет тут с тех пор как сын с семьей переехали в деревню. Я думала квартирантов пустить, но одни мне сразу как-то не понравились, по лицам видно — алкашня. Потом еще дамочка какая-то приходила... Очень вульгарная, я не захотела ее пускать. А Иван, сразу видно, человек серьезный и положительный.

Я задумчиво смотрел на нее. Забавно. Ни черта ведь она не поменялась за эти годы. Что сейчас хрен поймешь, сколько ей лет, что потом будет точно так же. Вот сколько ей, реально? Сорок? Или больше? Хотя нет, больше быть не может, ей через пятнадцать лет на скамье подсудимых сидеть, вроде она там еще не пенсионеркой была...

Кажется, некоторые женщины с самого рождения вот такие вот безвозрастные тетки. Какого цвета у нее волосы, неизвестно, потому что на голове косынка. Морщин вроде нет, но лицо выглядит уставшим. Никакое лицо, не на чем взгляд остановить. Глаза тусклые, маленькие. Губы тонкие. Как, ну вот как она стала лидером секты? Или, может быть, дело в мужике, которого она нашла? И на самом деле это он всем заправлял?

— Мне все нравится, — сказал я. Вообще-то, мне хотелось сбежать. И даже мелькнула мысль попросить Феликса потерпеть меня в гостях подольше, только бы не оставаться в этом жутком месте. «Какой-то ты нежный, Жан Михалыч! — строго сказал я себе. — Это всего лишь коммуналка, а ты уже раскис!»


С другой же стороны, уходить мне не хотелось. Помнится, когда Дарья Ивановна рассказывала мне о своей жизни, то много раз повторила, что самым судьбоносным в ее жизни был восемьдесят первый год. Именно тогда на нее снизошло озарение и просветление. И она познала истину. Официальная же история этой дамы говорит о том, что в восемьдесят первом она попала в психиатрическую клинику. Подробности ее личного дела мне добыть не удалось. И дело даже было не в том, что кто-то в те годы особенно соблюдал клятвы Гиппократа и врачебные тайны. Просто в архиве произошел пожар, и все дела благополучно сгорели.

Если сейчас откажусь, то потеряю возможность увидеть самое начало истории. А ради такого можно и адаптироваться. В конце концов, ничего такого особенно ужасного в этой квартире нет. Впрочем, может я просто пока в душ не заходил...


Феликс под благовидным предлогом сбежал, как только я дал свое согласие. А вот выпроводить Дарью Ивановну оказалось много сложнее. Хотя она уже на третий круг рассказывала мне про хороших и замечательных жильцов квартиры, про график дежурств, который надо выполнять, если мы хотим, чтобы был порядок, потом про своего сына, который ее бросил...

— Кстати, Иван, вы же на заводе работаете? — спохватилась она вдруг. — Может быть, почините мне шкафчик, а то на нем дверца отвалилась уже почти.

— Могу глянуть, но не обещаю, — сказал я. — Инструменты могут понадобиться, а у меня их нет.

— Так мы у Генки попросим! — радостно воскликнула она. — У него целый ящик!

«Так почему тебе этот Генка шкафчик и не починит?» — подумал я, я сам с любопытством разглядывал эту женщину. Это была она и не она. Внешне — точно она, никакой ошибки. У меня отличная память на лица. Но вот речь... Сейчас передо мной стояла обычная суетливая тетка, простая, недалекая без всякой искры безумия в глазах. Что же тебя так изменит, Дара Господня?

Выпроводить ее мне удалось далеко не с первого раза. Она вроде бы соглашалась, что да-да, вам надо освоиться и все такое, потом останавливалась на пороге и заводила свою пластинку снова.

И когда я наконец захлопнул дверь своей комнаты, то чувствовал себя выжатым, как лимон.

Перевел дух. Еще раз осмотрелся.

Диван этот, конечно же, надо выкидывать. Даже если там внутри нет клоповьего гнезда, он все равно не выглядел ни удобным спальным местом, ни отличным интерьерным решением. Светильник тоже нужен. И шторы. И пол бы этот щелястый застелить чем-нибудь...

В принципе, не так уж все и плохо, на самом деле. Комната большая, окно тоже большое. Вид из окна... Я подошел и посмотрел вниз. Заснеженный двор. В сугроб воткнута одинокая елка. Надо же, второе января, а кто-то уже новогодний декор в своей квартире устранил. В центре двора — невысокая снежная горка и неровным овальным пятном залитый каток. Скелет качелей. Деревья. В торце соседнего дома — магазин «Продукты».

Я снова повернулся к дивану. Для ночевки сегодня эта комната совершенно непригодна, конечно. Придется напрашиваться к кому-нибудь, пока я не решу вопрос спального места и постельного белья.

Телефона, кстати, как сообщила мне Дарья Ивановна, в коммуналке нет. Только автомат рядом с «Культспорттоварами». Я покрутил барашек одного из кранов. Он чихнул и выплюнул немного ржавой воды. Потом загудел, и вода полилась нормальной струйкой. Горячая. Ну что ж, это действительно хорошо. А что до остального — это ничего. Обживусь еще. Просто не сегодня.

Я подошел к двери и прислушался. В коридоре вроде никого не было, где-то в квартире тихонько шуршало радио. Я запер дверь. Потом открыл ее, просто чтобы потренироваться. Потом снова запер. Прошелся по коридору, заглянул в кухню. Никаких особых сюрпризов это зрелище мне не принесло. В просторном помещении было два окна и четыре газовых плиты. Две раковины, в точности таких же, как в моей комнате. На стенах в прихотливом порядке развешены разномастные кухонные шкафчики, эмалированные и оцинкованные тазики, пластмассовая детская ванна (одна штука). Холодильника ни одного. Наверное, такое ценное имущество предпочитают держать в комнатах.

Над мойкой пожелтевший и покорибившийся листок бумаги, на котором крупными буквами написано: «Горячий кран не включать!»

Скрипнула входная дверь, и в коридоре послышались шаги нескольких пар ног. И визгливый, как дрель, женский голос.

— ...сам виноват! Я же говорила тебе еще вчера, что надо было заранее приходить! А ты что? Ты ничего. Я место в очереди держала, но из-за тебя нам ничего не досталось!

— Бу-бу-бу, — неразборчиво отозвался второй голос, мужской. Ага, понятно, это вернулась семейная пара из комнаты в противоположном от меня конце коридора. Хлопнула еще одна дверь, но пронзительность голоса была такой, что не так-то просто его было заглушить. Во всяком случае, дверь в коммунальной квартире с этим явно не справлялась.

Я направился к выходу. Снял потертые тапочки, сунул ноги в свои ботинки и вышел.

Комиссионка, точно! Нужно заглянуть в комиссионку, вроде тут где-то неподалеку есть. И купить газету с объявлениями.


Я подергал на себя дверцу телефонной кабины. Она застряла в намерзшем снегу, телефоном явно давно не пользовались. Через пару минут раскачиваний и отбивания пяткой кусков льда, мне удалось протиснуться внутрь. Снял трубку, приложил ее к уху, сдвинув шапку. Гудок был на месте. Фух. Это хорошо. Я выгреб из кармана мелочь, выудил оттуда двухкопеечную монету. Задумался. Кому позвонить? Мне понадобится помощь с вытаскиванием дивана и всяким таким прочим, значит кому-то из мужиков. Ну и переночевать надо где-то тоже. Впрочем, ночевать можно пойти к Анне...

Я решительно накрутил на диске номер Веника. Мимолетно удивившись, как быстро я снова стал запоминать эти последовательности цифр.

— Аллоу! — раздался в трубке бархатный женский голос.

— Екатерина Семеновна? — приветливо спросил я. — Это Иван, помните меня? А можно Вениамина к телефону?

— Иван? — явно обрадовалась она. — А что же вы в гости не заходите?

— Скоро зайду обязательно! — клятвенно пообещал я. — Только я из автомата, а дело срочное...

— Да-да, я поняла, уже зову Вениамина! — сказала она и прокричала в сторону, прикрыв трубку ладонью. — Вениамин, тебя к телефону!

Шаги, шуршание.

— Да! — отрывисто и торопливо сказал Веник.

— Привет, это Жан! — сказал я. Нда, Веник в этом мире единственный, кто зовет меня настоящим именем, но при этом уверен, что это прозвище такое. — Слушай, какое дело... Я тут снял комнату в коммуналке, и теперь мне как-то надо привести ее в жилой вид. Можешь помочь?

— Тэкс... — протянул Веник. — Ну это я тебя поздравляю, конечно. Ты как, сильно занят?

— А сам-то как думаешь? — хохотнул я. — Мерзну в автомате вот.

— Тогда подваливай к Элис, там все наши собираются, — сказал он. — Там все и решим, что как. Компрене?

— Хорошо, понял, — я покивал. — Тогда скоро буду.

Я протиснулся через дверь будки обратно на улицу и потопал в сторону троллейбусной остановки. Вдоль забора, за которым шла стройка. Подъемный кран, бетонные блоки, серо-белые кирпичи на деревянных деревянных поддонах. Хм... Поддоны! Вот же они валяются бесхозной практически грудой! Такое впечатление, что никто даже не собирается их каким-то образом повторно использовать, уже и снег их припорошил... А ведь это отличное решение идеального спального места! А я-то ломал голову, как бы привести к общему знаменателю свои вкусы с местной уродливой мебелью. Которую, к слову, еще и хрен достанешь. Сам видел ночью очередь рядом с магазином мебельной фабрики. Как я понял, если не явиться на перекличку, то твое место в очереди отдадут другому, и твой диван вместо тебя купит сосед.

А вот добыть обычные матрасы гораздо проще. Можно поговорить, например, с Анной. Может по доброте душевной ссудит парочку списанных из общежития... В конце концов, можно просто купить. В отличие от диванов, они вовсе даже не дефицит. Кажется...

Идея меня воодушивила, и я зашагал быстрее. Даже песенку замурлыкал. Да, действительно! Мне же совсем необязательно покупать готовую мебель. Я вполне могу собрать весь интерьер из самых разных штук. Надо всего лишь проявить смекалочку и устроить этакий кружок «Очумелые ручки». Ну и прикинуть, что еще из неожиданных, рядовых и в идеале бесплатных предметов могут послужить мне в качестве мебели.

Представил, как будут крутить пальцем у виска на все эти сооружения. Но было пофиг. Да, мне нравилось снова жить в СССР. В целом. Но вот эта вот склонность обставлять квартиры совершенно без фантазии, чтобы все, как у людей... Нет уж, увольте!

Я запрыгнул в троллейбус, и он помчал меня к центру городе. Заднюю площадку оккупировали шумные дети, которые всей компанией ехали на городскую елку. Ее пока разбирать не собирались, а во всех дворцах культуры еще несколько дней Деды Морозы, Снегурочки и прочие зайчики-белочки будут устраивать новогодние утренники. В профкоме видел, как детным сотрудникам выдавали мешки с конфетными подарками. Милота! Такие нежные воспоминания у меня всегда с ними были связаны. Сначала сжираешь мандаринку, потом батончик или маленькую шоколадку в обертке из твердой такой фольги, об которую можно пальцы запросто порезать. Потом конфеты с темной начинкой, потому что те, что с белой, всякие там «Ласточки» и «Буревестники» я не любил. Хотя когда темные заканчивались, до них тоже доходило дело. А потом в пакете оставались одни карамельки... Среди которых можно было долго выискивать «Снежок» или «Гусиные лапки», с хрустящей и вкусной начинкой...

Компашка детей высыпала из троллейбуса одновременно со мной, и вся эта радостная гурьба устремилась в сторону мигающей огнями новогодней елки. А я задумчиво проводил их взглядом, надолго задержавшись на спине пацана в сером пальто в рубчик...

Так, стоп! Жан! Надо же узнать, что там в конце концов произошло с бабушкой! Удалось дядьке Егору ее вызволить из Закорска, или что?

Я решительно двинулся в сторону телефона-автомата. Здесь с дверью все было в порядке, но вот в горсти мелочи не оказалось ни одной двушки. А, ладно, десятик тоже сойдет! Размер все равно тот же!

Я ждал и зачем-то считал длинные гудки. ...шесть, семь, восемь... Наконец в трубке щелкнуло, десятик провалился в прорезь.

— Алло! — раздался на той стороне запыхавшийся мальчишеский голос.

Глава двадцать пятая. Дом, милый дом

— Жан, привет! — бодро сказал я. — Это Иван, помнишь такого? Звоню узнать, как дела с Натальей Ивановной.

— А... — голос зазвучал растерянно. Потом он закашлялся, и я как вживую увидел, что он тревожно оглядывается в сторону кухни, где родители как будто случайно прервали разговор. — Здоров, Гриша! Домашку на каникулы не записал, лопух?

— Влетело от родителей? — я с пониманием усмехнулся. — Получилось перевести ее в Новокиневск?

— Ага! — отозвался Жан. — Сейчас только дневник возьму.

— Где она сейчас? В больнице? — спросил я.

— Неа, по русскому ничего не задали, — раздался в трубке напряженный голос Жана.

— У дяди Егора? — я посмотрел на улицу сквозь подмерзшее по краям стекло телефонной будки.

— Гришан, что ты мне голову морочишь?! — возмутился Жан. — Ничего у меня тут не записано!

— Дома? А с ней кто-нибудь остался? — спросил я.

— Ага... Да, — медленно проговорил Жан. Похоже, подбирает подходящие слова, которые не вызовут подозрений. — Слушай, у нас же Осипова болеет. Все договорились ее навестить послезавтра, но я не могу, у меня... В общем, у меня не получится. Ты пойдешь?

— Я навещу твою бабушку, Жан, — сказал я. — Ты отлично справился. Позвоню, когда будут подробности.

— Ну ладно, тогда все, пока! — в трубке запищали короткие гудки.

Я примерно себе представлял, что сейчас будет. Жан вернется на кухню с видом «ничего странного не произошло». Мама докопается, кто звонил, а я, в смысле, Жан, буду отнекиваться, что, ты же все слышала, Гришка-лопух, который с какой-то балды решил, что нам на каникулах надо домашнее задание делать. А на самом деле не надо, в дневнике ничего не записано. И тогда у мамы проснется подозрительность настоящего контрразведчика, она пойдет названивать маме Галки Телеповой, чтобы та узнала у дочери, точно ли нам ничего не задали, или это просто Жанчик лопух.

Я всегда так делал, когда надо было от чего-то важного внимание отвести. Работало железно, потому что у мамы был какой-то пунктик на домашке.


Выходные прошли в ударной работе. Ну, то есть, вечер пятницы мы дружно прогудели на квартире у Ирины-Элис, а когда проснулись, то всем мужским составом поехали в мою новую квартиру. И еще Лизавета за нами увязалась, потому что кто-то же должен проследить, чтобы все было обставлено со вкусом и шиком.

По поводу дивана пришлось с Дарьей Ивановной немного даже поругаться. Они ни в какую не хотела расставаться с этим продавленным чудовищем. Мол, крепкая штука, чуть почистить — и еще послужит. Мол, хочешь на полу спать — спи, а диван не трогай. Пришлось разводить дипломатию, льстить, давать клятвенные обещания и смотреть на нее глазами беспомощного тюлененка. В конце концов я просто раскрыл его фанерное нутро, чем потревожил безмятежно отдыхающих там клопов. Вид насекомых вроде убедил хозяйку. Она ушла, бормоча что-то про «надо узнать у Кирилла Петровича про отраву», а мы, воспользовавшись случаем, выволокли, наконец, треклятый диван на помойку.

Веник предлагал просто стащить пустые поддоны от кирпичей. Типа, да не заметит даже никто, нафиг они никому там не сдались, лежат и гниют. Потом вывезут на свалку вместе с остальным строительным мусором. Не убедил. Я пошел искать прораба. И даже нашел. Взялся объяснять ему, что мне надо. Кажется, он с первого раза даже не понял, чего я от него хочу. Пришлось объяснить еще раз. Смотреть на дядьку было жалко, на самом деле. Явно вчера ему было очень хорошо и весело, за что сегодня приходилось расплачиваться головной болью и жгучей завистью к собутыльникам, у которых суббота выходной.

Я сбегал в продуктовый за «червивкой». Так традиционно называли вино яблочное крепкое плодово-ягодное. Не то, чтобы это и была цель, просто ничего другого алкогольного в этом магазине не оказалось. И еще через десять минут мы с прорабом были хорошими друзьями. А поддоны? Да забирай, сколько надо, кто их считает вообще?!

Вторым делом оказался налет на местную комиссионку. Неожиданно это место оказалось эпицентром какой-то теневой жизни. Сам магазинчик не представлял собой ничего особенного и сверхъестественного. Разве что был тесноват. Обычные советские магазины, неважно, одежды или продуктов, были просторны и минималистичны. Места было много, а товаров не очень. Не в смысле, прилавки пустые, до пустых прилавков еще лет пять-шесть. Просто товары однотипные. Много одинаковых банок. Много одинаковых пальто. Много одинаковых ботинок. Комиссионка — другое дело. Здесь было напихано вообще все на свете. Вот стопка потертых детских книжек, а вот разномастные тазики, поставленные друг в друга. Вот висит одежда, а вот рядом лопаты стоят.

А на торцовой стене того же дома — импровизированная доска объявлений. Бумажки с бахромой отрывных кусочков были наклеены вековым слоем, прямо друг на друга. Прямо историю частной торговли отдельно взятого района Новокиневска можно изучать по этому вот замечательному источнику.

Ну а рядом со стендом толклись, как бы невзначай, мужчины и женщины весьма тревожного вида. Они воровато зыркали по сторонам и вроде бы ничего не делали. Если кто-то останавливался поизучать объявки, то к нему какое-то время присматривались, и только где-то через минуту-две один из «темных личностей» начинал осторожно приставать с расспросами: «А не надо ли многоуважаемому гражданину чего-нибудь достать?...»


Но мне ничего «достать» было не надо. Меня вполне устроил ассортимент самого магазина. Потратив несколько рублей, я стал обладателем простенькой тканевой люстры, эмалированной кастрюльки, комплекта «тарелка-кружка-ложка-вилка», темно-зеленого эмалированого тазика и швабры. Швабру, правда, не купил, а подобрал на улице. Похоже, кто-то в сердцах вышвырнул этот инструмент наведения порядка в окно. А я пройти мимо не смог по двум причинам — во-первых, понял, что мне и правда нужна швабра, а во-вторых, здесь явно случилась какая-то драматичная история, а я питаю к ним слабость. Теперь каждый раз, когда делаю уборку, буду гадать, что именно случилось с этой штукой. Может быть, подвыпивший муж возвращался домой, жена взялась махать на него шваброй. Он у супружницы эту штку отобрал и выбросил от греха в окно. А может это суровая мать заставила дочь пятый раз перемывать полы, заясняя, что как следует можно помыть только руками, а швабра эта твоя — это для лентяев и лодырей. И швабра полетела в окно. Где я, как настоящий лентяй и лодырь, ее подобрал. Как-то так, в общем...

Шифоньер был громоздким и неудобным. И еще у него постоянно заедали дверцы. С трудом открывались, с трудом закрывались. Но выкидывать его я не стал, потому что... Потом выкину, если потребуется. А пока надо же где-то вещи хранить.

К вечеру субботы жилье мое наконец начало мне нравиться. Из кирпичных поддонов мы соорудили прочный и устойчивый подиум, на который теперь осталось только положить матрас. Доска объявлений принесла нам парочку стульев, побитый жизнью, но устойчивый кухонный стол, настенные часы с гравировкой «Дорогому Юрию Михайловичу на юбилей!» и высокую тумбу от кухонного гарнитура, которая отлично встала в угол между стеной и раковиной. Привлеченные суетой соседи натащили мне из своих запасников пару комплектов старенького, но еще целого постельного белья, пару подушек, одеяло и здоровенную тюлевую занавеску. А на блошинке рядом с магазином «Космос» я прикупил маленькую дачную плиту со спиралью. Автономность, так автономность. Ну ее, эту общественную кухню. Не очень-то хотелось толкаться там по утрам, чтобы сварганить себе завтрак.

К вечеру воскресенья я выдохнул. Общими усилиями комната приобрела полностью жилой вид в стиле не то шебби-шик, не то скандинавское хюгге. Что меня полностью устраивало. Да, неплохо бы еще устроить уютный угол для чтения и как-то разобраться с пустыми стенами, но это уже были мелочи, которые можно было решать по ходу дела. Главное, что закрыв дверь за своими приятелями, я почувствовал, что наконец-то оказался дома. По-настоящему дома. Это наконец-то была моя квартира, где я мог работать или бездельничать, когда и как мне заблагорассудится.

Я посмотрел на часы. Не знаю, кто такой был этот Юрий Михайлович, но спасибо ему. Вещь чертовски нужная, как-то раньше даже не приходило в голову, что это удобно — вот так держать перед глазами актуальное время. Которое уже двигалось к семи часам вечера. Соблазну завалиться на свое новое ложе и почитать какой-то производственный роман, который непонятно как оказался среди моих вещей, я не поддался. Потому что сегодня было то самое «послезавтра», когда я обещал Жану сгонять к бабушке и проверить, как она там. Кроме того, мне и самому было интересно.

Поэтому я снял с вешалки (отдана в бессрочное пользование добродушным толстячком из третьей комнаты моей же коммуналки) пальто и шапку и помчал в сторону трамвайной остановки. Ехать было не то, чтобы близко, зато без пересадок.


Нахлынули воспоминания сразу же, как только я вышел. Косые буквы с претензией на стильный дизайн — «Гастроном». Сюда я ходил со стеклянной банкой за разливной сметаной и с белым пластмассовым бидоном за молоком. А если перейти через дорогу с аллейкой — там будет здоровенный книжный. А во дворе справа растет развесистое дерево, где у нас у каждого было свое место. А на второе такое же дерево мы не лазали, потому что оно «девчачье». Девчонки сидели каждая на своей ветке, а пацаны — каждый на своей. И перекрикивались иногда всякими дурацкими обидными речевками. Хотя чаще просто болтали.


Железная горка во дворе. Хех. Помню, я решил проверить противоречивую информацию насчет того, что бывает, если лизнуть ее на морозе. Я подозревал, что это какая-то подстава, хотя мне и было всего лет шесть. Вышел гулять, убедился, что никого вокруг нет. И осторожно лизнул. Прилип, разумеется. Отлепил язык без посторонней помощи, спрятал его обратно во рту. Шмыгнул носом и мысленно пообещал, когда вырасту, навалять старшим пацанам, которые меня на это дело развели. Не помню, кстати, навалял или нет. Скорее нет. Книгу обид я тогда не вел, учет страшной мести обидчикам — тоже. Так что скорее всего закрутился и забыл. И сейчас даже не помню, как именно звали этих двоих. Одного, того, что потолще, звали, кажется, Вася, а вот второго...

— Стасян, вторую клюшку захвати! — раздался пронзительный крик со стороны залитого в середине двора катка. Да, тоже помню, как заливали. Сначала таскали воду в ведрах, кастрюлях и чем придется, а потом пришел наш дворник, посмотрел, как мы мучаемся, и протянул из подвала шланг.

Забавно. Обычно ностальгией накрывает, когда ты изменился и место изменилось тоже. И ты, такой, рассматриваешь новый ремонт, другие цветы на газонах, новых каких-то людей и вспоминаешь, что вот тут стояли качели, а вот тут деда Степа ставил свой ушастый запорожец... Но у меня все было не так. Ничего не изменилось, кроме меня. Если подольше тут побыть, я даже увижу самого себя среди гоняющих шайбу пацанов. Или уже нет... Сегодня четвертое января. Получается, последний раз я был в этом дворе пятого. В понедельник. На похоронах бабушки.

Я тряхнул головой, отгоняя весь этот ворох бессвязных мыслей. А что если я приду сейчас в квартиру бабушки, а там на двух табуретках посреди комнаты стоит гроб, а в изголовье горит вонючая церковная свечка?

Бррр... Я потопал замерзшими ногами и решительно направился к подъезду. Рванул дверь, почти вбежал по лестнице. Надавил на кнопку звонка, прислушался. Вспомнил, что звонок бабушка специально сломала, потому что его звук как-то выбесил. Постучал кулаком. Опустил глаза. На коричневой краске двери в самом низу было множество черных отметин. Это я, когда возвращался с улицы, часто долбился в дверь пятками. Потому что стук моего кулака бабушка не всегда слышала, приходилось становиться к двери спиной и изо всех сил бить пяткой. Чтобы эхо до пятого этажа разносилось.

Дверь открылась. Полноватая дамочка с круглым лицом подозрительно осмотрела меня с ног до головы. Я несколько удивился и даже не сразу ее узнал. Машка же! Первая жена дядьки Егора! Хваткая дамочка, которая после смерти бабушки отжала ее квартиру, а через год развелась с дядькой, и так в ней и осталась жить. А он сам съехал сначала в рабочее общежитие, а потом...

— Вы кто? — резко спросила она. — Чего надо?

— Добрый вечер, — вежливо кивнул я. — Меня зовут Иван, я хотел узнать, как здоровье Натальи Ивановны.

— Нормальное у нее здоровье, — напряженно прищурилась Машка. Терпеть ее не мог. И вообще не понимал, как мой веселый и классный дядька умудрился жениться на такой противной тетке. И еще ведь ухаживал за ней целый год, а она носом крутила. Хотя нос был так себе, картошкой... — Все? Или еще что-нибудь?

— Я хотел бы с ней поговорить, — все еще вежливо сказал я.

— Нечего разговаривать, доктор не велел! — отрезала Машка и собралась хлопнуть дверью.

— Ну уж нет, дамочка! — не выдержал я, успев подставить ногу. — Я точно знаю, что доктор как раз велел совершенно другое!

— Да что вы себе тут позволяете?! — заверещала Машка. — Я сейчас милицию позову!

— Валяйте, зовите! — я навалился на дверь и отодвинул мерзкую тетку от входа. В детстве я этого сделать не мог, зато сейчас ее веса, хоть и внушительного, явно недостаточно, чтобы меня остановить.

— Караул! — заорала она так, что у меня барабанные перепонки зазвенели. — Грабят!

— Что там за шум ты опять устроила?! — в коридор выскочила моя бабушка. В красном халате с множеством оборочек и с бигуди на голове. — Ваня! Чего она опять орет? Чего орешь, кто тебя грабит, овца тупая?

— Вы уже совсем, да? — Машка покрутила пальцем у виска. — Ах да, вы же психическая...

— Собрала манатки и уматывай из моего дома! — заявила бабушка и уперла руки в бока. — И сына моего в покое оставь, нормальную девку ему найдем, а не тебя, хабалка трамвайная!

— Никуда я не пойду! — Машка тоже уперла руки в бока и надвинулась на бабушку. Она была по меньшей мере вдвое больше изящной Натальи Ивановны. Хотя говорила ее голосом сейчас явно Елизавета Андреевна. Стиль общения у них был похож, но лексикон отличался. — А вы вернитесь лучше в постель, вам покой нужен.

— И где тут покой, когда ты орешь, как резаная? — бабушка скривила презрительную гримасу. — Менты еще сейчас прибегут, вот будет счастья полные штаны тоже. Чай лучше поставь, хозяюшка недоделанная!

— А чего вы мне указываете вообще?! — закусилась Машка. — Вы вообще сумасшедшая, вас Егор из психушки привез!

— Егор — святой человек, раз с тобой живет, — фыркнула бабушка. — Твоей едой только тараканов травить, а от характера он того и гляди сам в психушку сбежит. Там спокойнее.

— Ах вот вы... Да как вы... — Машка задохнулась от возмущения и принялась торопливо одеваться. Молния на сапоге еле сходилась на ее толстой белой икре, она нетерпеливо дернула язычок, прищемила кожу, зашипела. Натянула пальто с песцовым воротником. Схватила с полки мохнатую шапку. — Вот пусть этот ваш Иван с вами и нянчится! А у меня своих дел хватает!

Она оттолкнула меня с дороги, выскочила за дверь и грохнула ей так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Да уж, дядьке Егору сегодня грозит незабываемый вечер... Сейчас Машка прибежит домой и устроит ему скандал до небес, что он, такой-сякой, заставляет его сидеть со своей психической мамашкой. А может теперь они разведутся пораньше?

— Уф... — бабушка уронила руки, устало ссутулилась и привалилась к косяку. — Как она надоела мне за сегодня, ты бы только знал! Кстати, ты выпить мне ничего не принес?

Глава двадцать шестая. Концерт для парторга с оркестром

Странное это было ощущение — сидеть пить чай со своей бабушкой в день ее похорон. Все в ее квартире было до боли знакомым. Сухо стучащие шторы из бусин, вышивка на покрывале, чашечки из тонкого, почти прозрачного фарфора... Все нормальные люди такие сервизы ставили за стекло в сервант и доставали только по большим праздникам, а чай пили из кружек попроще, но только не моя бабушка. Она всегда хотела, чтобы ее окружали только красивые предметы.

Манеры Елизаветы Андреевны, конечно, несколько отличались от Натальи Ивановны, но чай из фарфора ее пить тоже не смущало. Она много болтала, но в основном ни о чем. Освоилась, пришла в себя. Как будто до нее дошло, что лучше быть живой в восемьдесят первом, чем коченеющим трупом в девяносто восьмом. Она пыталась сгонять меня в магазин за выпивкой, но я убедил ее, что идея так себе. Что, мол, если придет Егор и застанет ее пьяной, то вполне может пожалеть о своем решении и вернуть ее обратно, в крепкие объятия психиатрической лечебницы.

За время нашего общения я сделал парочку выводов. Во-первых, эта Елизавета — не особенно приятный человек, и во-вторых, что ее нежелательно оставлять одну. Дата похорон, усилиями меня и Жана была отложена, но не очень понятно, на какой срок. Вполне могло оказаться, что если я сейчас уйду, то вместо того, чтобы лечь спать, вздорная дамочка отправится искать на свою пятую точку приключений. И где-нибудь на зимней улице ей проломят череп. Так что я сидел и слушал ее болтовню и даже поддерживал разговор. Пытался понять, что за цель ее могла забросить сюда, в прошлое. Но не складывалось.

Спать она меня уложила на диване. Знакомом, опять же, от и до. Я помнил все его неровности и даже коварно торчащую пружину в одном месте. Она что-то еще там возилась на кухне, а я, как и в детстве, «смотрел ковер». Водил пальцем по его узорам и представлял... Даже не знаю, что. Чудовищ? Сказочный мультик?

Я провалился в сон как-то неожиданно. Только что сна не было ни в одном глазу, я прислушивался к шумящей на кухне воде и тихонько звякающей посуде. Свет пробивался через стеклянное окно на кухонной двери и падал на ковер над диваном.

И вот вдруг все звуки смолкли, убаюкивающе-знакомая смесь запахов ощущаться перестала, а сам я оказался притянутым к неудобному жесткому креслу. В той самой комнате за стеклом, которая сначала меня как будто преследовала, а потом исчезла.

Как и в прошлые разы за стеклом стоял мужчина в белом халате. В этот раз он был полноватый, благообразный и в толстых роговых очках. Только вот ассистента за пультом не было. Доктор склонился к микрофону и что-то в него сказал.

Но из динамика раздались только шипение и помехи.

— Ничего не понял, — сказал я вслух.

— ...отвечать на мои вопросы? — пробился искаженный голос сквозь помехи.

— А вы на мои? — спросил я.

— ...выбора... ависит ваша... удьба... — на холеном лице доктора отразилось раздражение.

— Раз судьба зависит, может быть неплохо бы настроить микрофон? — иронично усмехнулся я.

Доктор сел в кресло за пульт. Теперь мне было видно только половину его лица в очках. Из динамиков раздался визг, шуршание, неразборчивый шепот, как из радиоприемника, когда крутишь ручку настройки. Потом звуки сменились тихим гудением.

— Вы хорошо меня слышите? — снова раздася голос доктора. Теперь уже отчетливый и чистый. Чем-то похожий на голос нашего парторга. Дикторскими интонациями, видимо.

— Теперь да, — я попытался кивнуть, но почувствовал давление ремня на лоб. Пошевелиться я не мог.

— Что вы видите на этой карточке? — спросил доктор, поднимая над головой картонку с красным расплывчатым пятном. Как будто клякса... Красная на белом. Голову заломило. Я уже видел пятно такой формы. Боковым зрением. Будто я лежу на боку, а оно расплывается, заполняя вот эти самые границы. Кровь на бетоне... Или кровь на снегу? Два падения слились в одно. Ломающееся с лязгом металлические перекрытия и бешено проносящиеся мимо темные и светящиеся окна девятиэтажки.

Красное на белом.

Потом видение исчезло. Пятно на карточке сменило очертания. Оно стало все меньше походить на кляксу. И все больше — на красное платье.

— А теперь что вы видите? — раздался из динамиков голос доктора и он повернул карточку. Красное пятно начало исчезать. Будто краска вытекала куда-то. На карточке проступили контуры женской фигуры. Из красного остался только крохотный купальник.

Ручка. Импортная ручка, дешевая поделка из пластмассы. Переворачиваешь — девушка раздевается. Кто-то взял ее из моих сведенных пальцев. Да, совершенно точно. Я лежу на земле, вижу приоткрытым глазом растекающуюся из-под моей головы кровь, а в руке сжимаю эту ручку. Слышу чьи-то шаги. И этот кто-то разжимает мне пальцы и вырывает ее из рук. Потом шаги удаляются.

— Назовите ваше имя! — скомандовал голос.

— Иван, — не задумываясь, отозвался я. — Иван Алексеевич Мельников.

— Алексеевич? — как будто с издевкой спросил голос.

И в этот момент у меня появилось ощущение, будто что-то сжимает мизинец моей правой руки. Я скосил взгляд вниз. Ну да. Перстенек. Черненое серебро и мутноватый зеленый камень.

— Спасибо, это все, что я хотел знать, — сказал доктор в динамик, и свет за стеклом погас. И как будто в зеркале я увидел свое отражение. Кресла больше не было. Ремни не сжимали мои запястья, лодыжки и голову. Я стоял посреди темной пустоты, одетый в финские трусы и белую майку. Растрепанные волосы, на лице — трогательная растерянность. Юный красавец с широкими плечами и открытым взглядом.


Галя тихонько вошла в редакцию и остановилась на пороге. Как раз в тот момент, когда директор заканчивал селекторное совещание. Которое я делал вид, что слушал, но на самом деле сидел и обдумывал свой сегодняшний сон. У меня было две версии по его поводу. Первая плясала вокруг загадочного заговора и чужой воли, забросившей меня в чужое время в самый центр клубка каких-то мутных интриг. По ней получалось, что в каком-то темном-темном бункере сидят глубоко законспирированные ученые, в чьей власти перебрасывать сознание из одного тела и времени в другое. И что возможно мое настоящее тело лежит где-то там в коме, опутанное датчиками и проводами, пока мое сознание тут гуляет по советскому Новокиневску, заводит новых друзей и пытается распутать запутанные дела прошлого хозяина этого тела. И сны с креслом — это что-то вроде попыток контроля сверху. Извне.

Вторая версия не включала в себя никаких загадочных повелителей времени. Почему именно случился этот переброс во времени — хрен его знает, какое-нибудь пока неисследованное свойство времени и пространства, эманация ноосферы. А сны с креслом и стеклянной стеной — это моя собственная проекция. Попытки подсознания справиться с неоднозначной и необъяснимой ситуацией.

Впрочем, судя по финалу сегодняшнего сна, решение мои эго, суперэго и прочие составляющие части личности наконец-то приняли единогласно.

— Иван? — комсорг прервала мои размышления, напомнив о себе.

— Ой, Галя, прости! — Я встрепенулся, тряхнул головой и кивнул ей на стул перед столом. — Садись. Я как раз собирался к тебе зайти после селектора. Что новенького?

— Вот, смотри! — Галя положила передо мной свежий номер «Новокиневской правды». Газета была открыта на второй странице. Статья называлась «Творческий подход к итогам года. Берите пример с шинников!»

Я пробежался глазами по тексту, хотя уже по заголовку было понятно, о чем там идет речь. На наш новогодний «корпоратив», тот самый, на котором мы с Галей устроили диверсию и заставили наших глав цехов и отделов отчитываться об итогах года песнями, плясками и пантомимами, каким-то образом просочился корреспондент самой уважаемой и ортодоксальной городской газеты. И ему все понравилось настолько, что он живописал нашу «вечеринку» аж на половину второй полосы. И фотография имелась. С начальником планового отдела в бабушкином платочке.

— Так это же прекрасно! — я поднял глаза от газеты на Галю. — Теперь нашему предпрофокма точно нечего нам предъявить. Но что тогда такое у тебя с лицом? Это же победа, почему ты бледная, как на похоронах?

— А заседание парткома сегодня? — тихо спросила она.

— А что заседание? — нахмурился я.

— Ты не видел объявление на проходной? — Галя как будто сжалась.

— Неа, — я помотал головой. — А что там?

— Там будут твое дело разбирать сегодня, — сказала девушка. — В три часа.

— Вот как... — я улыбнулся.

— Ты как будто не удивлен? — прищурилась Галя.

— Не особенно, — я пожал плечами. — Но мне незачет за невнимательность. Пробежал мимо доски объявлений, ай-яй-яй!

— И ты не боишься? — глаза Гали округлились.

— Галя, как ты стала комсоргом, если тебя так пугают подобные мероприятия? — я хмыкнул. — Не надо меня вот так сразу хоронить. Во-первых, меня не так просто уволить, я все-таки молодой специалист. А во-вторых... Побарахтаемся еще. Ты-то придешь? Я все-таки комсомолец, а не партийный, за меня же ты отвечаешь.

— Куда я денусь... — обреченно вздохнула она. — Ох, Ванька, отчаянный ты все-таки... Что ты натворил?

— Вот на заседании парткома и узнаем, — я подмигнул.

В этот момент дверь открылась, и в редакцию вошла Антонина Иосифовна.

— Доброе утро, Иван, — сказала она. — Здравствуй, Галя. Что это у вас? О, значит Петя написал про наш праздник...

— Петя? — Галя недоуменно похлопала ресницами.

— Петр Хлыстов, мой хороший друг, — Антонина Иосифовна сняла пальто и повесила его в шкаф. — Корреспондент «Новокиневской правды». Это я его привела во дворец культуры. Подумала, что вам будет полезно подстраховаться... в случае чего...

Глаза редакторши мечтательно затуманились. Никогда не предскажешь, в какие моменты она вот так «зависнет». В такие моменты кажется, что она ничего вокруг не видит и не слышит. Но думать так — большая ошибка. Это я еще с нашей первой встречи понял. Что она только кажется медленной и мечтательной. А на самом деле соображает быстрее и лучше, чем... да чем почти все! Вот и сейчас тоже. Мне как-то в голову не пришло пригласить журналиста. И он черным по белому написал, что руководство завода — молодцы и впереди планеты всей, раз так нетривиально и нескучно обставили серьезное мероприятие. И теперь председателю профкома будет, мягко говоря, как-то не с руки сдавать назад и кричать, что это было самоуправство и саботаж.

— Ой, так это вам надо сказать спасибо, Антонина Иосифовна? — Галя вскочила со стула.

— Пустое, — редакторша небрежно махнула рукой. — Молодцы здесь вы, что все это придумали и провели. Кстати, Иван...

— Я знаю про заседание сегодня, — вздохнул я.

— Удачи тебе, — уголки губ Антонины Иосифовны дрогнули, обозначив слабую улыбку.

— Вы не пойдете? — спросил я.

— Нет, меня не приглашали, — она медленно покачала головой.


Вот сегодня был полный кворум. Просторный кабинет парткома, который в прошлый раз казался огромным и пустым, сегодня был даже тесноват из-за большого количества людей с серьезными лицами.

— Это у тебя зачем? — шепотом спросила Галя и ткнула в мешок с письмами, которые я захватил с собой. По примеру вахтера, я сложил их с такую же тряпку из-под посылок. Можно было аккуратно упаковать их в толстые бумажные конверты, но когда вытряхиваешь почту из мешка, выглядит внушительнее. Впрочем, я пока не знал, на что именно собрался давить парторг.

Собрание пока не началось, так что я сидел в уголке и не отсвечивал. И следил, как все друг друга приветствуют и рассаживаются. О, а вот и Игорь. И с ним вместе холеный дядечка, как две капли воды похожий на доктора из моего сегодняшнего сна. Холеное сытое лицо и массивные роговые очки.

— О, Прохор Иванович, день добрый! — поднялся ему навстречу директор. Они пожали друг другу руки, а я впился в лицо этого мужика взглядом. Ага, вот значит, какой ты на самом деле, загадочный Прохор Иванович...

Посчитать участников, пока все бродили, мне не удалось, поэтому я посчитал стулья. Пять мест во главе стола. И еще шестнадцать. Итого двадцать один. И восемь стульев вдоль окна. Ну, то есть, численность заседания примерно понятна.

Вадим Сергеевич постучал ручкой по графину, и говор в кабинете умолк. Парторг откашлялся и начал заседание.

Вступительное слово заняло минут десять, если судить по настенным часам, и часа полтора, если по моим внутренним. Вадим Сергеевич, шевеля своими внушительными усами, многословно расписывал, какую важную роль в жизни общества играет партия, и как важно каждому партийцу осознавать, что он — моральный ориентир для всех. Светоч, можно сказать. И путеводный маяк.

Было проникновенно, но я не понимал пока, к чему он ведет. Скорее всего, будет все-таки тему статьи из новогоднего номера педалировать. Просто подготовился в этот раз лучше.

Смотреть на его свисающие на уши щеки мне надоело, поэтому я разглядывал заседающих. Женщин, к моему сожалению, было немного, всего четверо. В «президиуме», в смысле во главе стола, сидела всего одна — тощая Катерина Дмитриевна. Зато одна из остальных трех оказалась та самая Таня из отдела кадров. Неожиданно, в первую встречу она мне активисткой не показалась... Игорь и Прохор о чем-то тихо переговаривались. Директор поглядывал на часы и старательно пытался занять чем-нибудь руки, чтобы не барабанить нетерпеливо по столу.

Наконец парторг перешел к сути. Он весь подобрался, подался вперед, на его толстой шее проступили красные пятна. Волнуется, гад такой. Так тебе и надо.

Ну да, точно. Снова завел пластику про мещанство и низменные интересы, которым не должно быть места на страницах многотиражки. Что уважаемым заседающим может показаться, что это всего лишь романтичный налет молодости, но он, Вадим Сергеевич, призывает всех взглянуть на проблему шире. Потому что гадина вползает в дом незаметно, и бороться с ней, когда она уже запустила свою отраву, будет поздно. Он отметил, что провел с автором, Иваном Мельниковым, профилактическую беседу, но достучаться не смог. Поэтому он приглашает заинтересованные лица не отсиживаться в сторонке, а высказываться. Чтобы всем коллективом, единым, так сказать, фронтом, высказать свое порицание и поставить на вид...

— Давайте я скажу... — со своего места поднялся высокий, как подъемный кран, Денис Александрович, начальник сборочного цеха. — Эта вот статья — ужас что такое! Какие еще цветы? Какие свидания?! Газета должна писать про трудовые подвиги, а вовсе не про эти вот школьные глупости!

Потом поднялся еще один мужик. Не из начальников, в рабочей робе. Наверное, мастер из какого-то цеха. Этих всех я пока не успел запомнить.

— Да гнать его сразу просто, и дело с концом! Что мы тут рассусоливаем?

— Клим Ильич, не рубите с плеча! — вальяжно возразил парторг. — Иван — молодой специалист. Нам надо не выгнать его, а наставить на путь истинный. И воспитать в нем нужные нравственные ориентиры!

Порицания продолжились. Партицы по очереди взывали к моей совести и чести, упрекали в чрезмерном самомнеии и самоуверенности, предлагали приходить советоваться в сомнительных ситуациях. В общем, воспитывали. Я молча стоял на ковре и слушал. Не опуская глаз, разумеется. Забавное дело. Если смотреть выступающему в глаза, то реагируют все совершенно по-разному. Кто-то тушуется и по-быстрому теряет свой запал, начинает мямлить и сворачивает речь по-быстрому. Кто-то наоборот начинает мысленно переходить на мат, багровеет и начинает призывать чуть ли не рубить голову. А кто-то сразу отворачивается. И разговаривает не то с парторгом, не то с портретом Брежнева у него за спиной.

Потоки упреков постепенно иссякли. Паузы между выступлениями становились все длиннее. И во время них за столом слышались отчетливые шепотки не по делу. Вадим Сергеевич снова постучал ручкой по графину. Тут поднялась Таня из отдела кадров.

— А может быть, мы дадим Ивану высказаться? — тихо сказала она. — Может быть, он уже все понял? Пусть объяснит нам свою позицию, в конце концов...

Взгляды всех заседающих снова повернулись ко мне. Ну вот, наконец-то! Я расправил плечи и шагнул вперед.

Глава двадцать седьмая. Такие вот крылатые качели...

С каменным лицом я перевернул мешок над столом, и письма шелестящей кучей высыпались на полированную поверхность. Сидящие с краю партийцы даже отпрянули. Я взял первое попавшееся из писем. Развернул.

— Спасибо за эту публикацию, я плакала от счастья когда читала, — выхватил я из текста несколько слов. Шепотки за столом стихли. Я взял следующее письмо. — ...душевнее стало работать, когда знаешь, что человек за соседним станком — такой же живой, как и ты. Со своими заботами, радостями и горестями, — отложил это. Взял другое. — Проняло до слез, захотелось тоже рассказать свою историю... Стало как будто легче дышать, когда знаешь, что ты не одна со своими проблемами...

Я зачитал еще десяток фраз из разных писем, потом обвел всех взглядом.

— Знаете, что это? — спросил я. — Это письма, которые пришли в редакцию после публикации в газету. Их здесь больше двух сотен, и они все еще продолжают приходить. И даже если вы сейчас решите поставить мне на вид, объявите строгий выговор или даже уволите, я все равно рад и горд, что моя статья была опубликована и вызвала столько добрых чувств. Здесь говорилось очень много красивых слов о том, что партия — это светоч и путеводная звезда. Это очень верно, очень правильно. Главное качество хорошего лидера — это не только освещать путь вперед. Но и знать, чем живет и дышит его коллектив. Не только передовиков производства, кто служит примером для всех остальных. Но и тех, кто просто и честно трудится. На чьих плечах держится...

Я говорил, изредка бросая взгляды на свое отражение в стеклянной дверце шкафа. Уж, как же я хорош! Просто идеал! Горячее сердце, холодная голова! Эх, Вадим Сергеич, вы просто плохо себе представляете, насколько далеко шагнуло за эти годы высокое искусство демагогии!

Лица сидящих за столом менялись. Вроде бы только что они выражали праведный гнев и желание наказать выскочку, но вот глаза уже затуманились сомнением, а взгляды некоторых явственно заблестели. Женщины, включая суровую Катерину Дмитриевну, были все за меня еще до того, как я закончил свою речь. Мужчины... Сидящий в углу стола дядька с черными усами настоящего джигита явно уже прикидывал, какую выгоду можно извлечь из создавшейся ситуации. Безымянный подпевала, которого я видел здесь в прошлый раз тоже, выглядел растерянным. На меня не смотрел, смотрел только на парторга. Который с каждым моим словом становился все краснее и краснее. Кажется, что он сейчас просто взорвется. Что такое, Вадим Сергеич? Первый раз в жизни получил идейный отпор?

Я замолчал и сделал шаг назад. Как бы показывая, что выступление мое закончилось, и я готов выслушать вердикт. Любой вердикт, как я уже всем и сообщил. Гордо вскинул подбородок. Повисло молчание. Которое нарушалось только шумным дыханием парторга и жужжанием ламп под потолком. Через секунду в этой оглушительной тишине раздался одинокий хлопок в ладоши. Седой до белизны Илья Степанович, заслуженный ветеран войны и труда, первый зам директора, человек, едва ли не более уважаемый на заводе, чем сам директор, медленно аплодировал. С минуту он хлопал в тишине, но потом к нему несмело начали присоединяться и другие заседатели. Не все, конечно же не все. Это не та публика, которую можно очаровать с полпинка.

Потом все разом заговорили. Кто-то начал вставать, кто-то пытался перекричать всех, обращаясь ко мне. Таня из отдела кадров, несмело протянула руку к куче писем, взяла одно из них и погрузилась в чтение. Вслед за ней другое письмо взял мужик, похожий на учителя физики. Кто-то из инженеров, явно.

— Хватит!!! — рявкнул Вадим Сергеевич и грохнул по столу двумя кулаками. — Что за балаган вы тут развели?! У нас заседание партийного комитета, а не встреча выпускников педагогического училища!

Все притихли и втянули головы в плечи. Кроме Ильи Степановича. Который так и остался стоять. Он медленно повернулся к парторгу.

— Вадим Сергеевич, вам бы успокоиться, — сказал он отеческим тоном и покачал головой. — Водички попейте, вон у вас целый графин. Оставьте уже юношу в покое, пусть работает и учится...

— Мы здесь собрались, чтобы разобрать его дело! — прорычал парторг в бешенстве сжимая и разжимая кулаки. Ну да. Он точно просто не знал, как себя вести в ситуации, когда кто-то возражает. Видно долго он сидел в своем мягком кресле уже. Настолько долго, что ему начало казаться, что его слово — закон. По умолчанию.

— Так давайте примем уже решение и пойдем работать, — сказал Илья Степанович. — Верно, товарищи? Кто за то, чтобы объявить нашему молодому журналисту благодарность за проявленную инициативу и творческий подход?

Он первым поднял руку. Буквально сразу же взметнулось вверх еще несколько рук. Раз, два, три... Одиннадцать. Поднялось еще три. Видимо тех, кто сначала ждал, пока проголосует большинство.

Лицо Вадима Сергеевича окаменело. Он сверлил меня злющим взглядом, если бы мог, то точно бы испепелил. Да уж, друзьями мы вряд ли будем. Впрочем, после такой плюхи есть все шансы, что под него начнут копать как минимум трое. Видно, как алчно загорелись глаза и зачесались пальцы. Те самые трое, которые ждали, когда рук будет одиннадцать. Так что можно не переживать о мести парторга, ему сейчас явно будет не до меня...

Все снова поднялись со своих мест и зашумели. Я отвечал на рукопожатия, широко улыбался и продолжал изо всех сил играть образ молодого, горячего и идейного парня. Настоящего строителя коммунизма. Но смотрел я уже не на лица заседателей и даже не на хмурого Вадима Сергеевича. Этот раунд уже выигран, можно расслабиться. Я смотрел на Игоря и Прохора, которые отошли в уголок и о чем-то тихо переговаривались. Прохор говорил, Игорь слушал и кивал. Показалось, или они говорили про Аню? На меня оба не смотрели. Подчеркнуто так делали вид, насколько им на меня наплевать.


— Идите, я еще поработаю, — сказал я, махнув коллегам рукой. — Я же теперь живу в двух кварталах, могу и задержаться.

Последней из редакции вышла Антонина Иосифовна. Захлопнулась дверь, я остался один. Глядя на телефон, сосчитал до тридцати. Схватил трубку и набрал номер Аллы и Анны. Длинные гудки. Опять длинные гудки, как и тогда. Я пытался им звонить сразу, как только вернулся с заседания. Будто засела какая-то тревога в башке. Вроде не слышал, о чем там конкретно говорили мой брат с этим Прохором. Но что-то меня напрягло в их беседе. Гудки замолчали. Я набрал номер еще раз.

Потом еще.

Да куда они делись-то? Мишке позвонить? Хотя он на работе был, я его видел до заседания. Он еще до дома, наверное, не доехал.

Я положил трубку на рычаг. Потом схватил снова. Накрутил еще раз. УЖе палец заныл от тугого диска редакционного телефона.

— Алло! Это кто?! — раздался в трубке отрывистый голос Аллы.

— Добрый вечер, это Иван, — сказал я. — Можно Анну к телефону?

— Нету Анны! Нету! — огрызнулась Алла. — Как со вчерашнего дня пропала, так и нету!

— Алла, что случилось? — осторожно спросил я. — С ней все в порядке?

— Да не знаю я! — в сердцах выпалила она. — Вчера к ночи ей кто-то позвонил, она выскочила в одни пальто и тапочках и пропала. А я думай, что хочешь! Слушай, Иван, ты если ее увидишь, скажи, чтобы она хоть отметилась как-то! Я тут извелась вся, не знаю надо куда-то бежать или что?!

Я нажал на рычаг отбоя. В голове было пусто. И тревожно. Почему-то я вспомнил рыбье лицо медсестры в регистратуре морга. Веник сегодня дежурит как раз.

Бездумно взял с полки справочник телефонов Новокиневска. Так... Больницы... Морг третьей городской. Два, тридцать три, девяносто девять. Хуже девятки набирать только ноль...

Раздались длинные гудки, потом щелчок, потом бодрый голос Веника.

— Третья городская, морг!

— Здорово, Веник, — сказал я. — Это Жаныч.

— Жаныч, слушай, извини, у меня тут дел сегодня куча... — оправдывающимся тоном начал Веник.

— Я как раз по твоему профилю, — перебил его я. — Слушай, к вам не поступала часом девушка. Анна Метельева. Рыженькая такая, молодая, лет двадцать с небольшим.

— Эээ... Хм... — замялся Веник. — Так... Как ее зовут, еще раз? Метельева... Нет, такой нет. Но есть два неопознанных женских трупа. Вчера привезли. Длинные волосы у твоей Анны?

— Да, длинные, — сказал я охрипшим голосом. — Она в тапочках была?

— Что? — не понял Веник.

— Ну, на ногах у нее домашние тапочки были? — нетерпеливо спросил я.

— Да не, она голая почти была, — сказал Веник. — В одной комбинашке. Длинные волосы. Ну, наверное рыжие, но крови много.

— А можно я приеду? — бухнул я, не дослушав.

— Давай только после девяти, ладно? — вполголоса сказал Веник.

— Заметано, — сказал я и нажал отбой. Пустая редакция показалась мне невыносимо тесной. Как будто стены начали сжиматься со всех сторон. И свет дневных ламп делал все каким-то нереальным, будто вырезанным из картона. В ушах гулко стучал пульс.

Позвонить Мишке? Я с недоумением посмотрел на телефонную трубку, которую все еще сжимал в руке.

Я принялся торопливо одеваться. Три раза промахнулся мимо рукава пальто. Да что со мной такое вообще? Может там еще не она вовсе! А другая какая-нибудь девушка...

На мгновение в мозг воткнулась жгучая игла досады. Ведь только сегодня я триумфально выступил на парткоме, чем обеспечил себе неплохое пространство для маневра на ближайшие, по крайней мере, пару месяцев. И тут...

«И тут что? — ехидно спросил меня внутренний голос. — Что тебе эта Аня? Она с самого начала была мутной девицей, и вот он — закономерный итог».

Фу. Меня даже передернуло от этой мысли. Нет, я не могу так думать. Да, я хотел бы прижать ее к стенке и вывести нормально на откровенность. Хотя она и не очень хорошая рассказчица. Но мне бы очень не хотелось, чтобы это именно ее тело лежало сейчас в морге третьей городской больницы. Она не заслуживает такого. И никто не заслуживает.

Я загрохотал ботинками по пустой лестнице. Административный корпус завода был уже пустым, трудовую дисциплину конторские работники блюли свято.

Я выскочил за проходную и почти побежал к своему новому дому. Не потому что торопился. И даже не потому что холодно. Даже наоборот, сегодня зима смилостивилась до минус пяти. Было тихо, пасмурно, падал снежочек хлопьями...

Но мне было не до красоты.

Зайти домой. Переодеться и ехать в центр. Лучше там вокруг поброжу, как раненый волк. В цум зайду. Или в «Петушок»...

Я промчался по коридору, едва не сбив с ног лысенького и кругленького соседа Гришу, который нес из ванной в комнату тазик с водой. Извинился мимоходом и грохнул своей дверью. С размаху сел на свое ложе и потер виски пальцами.

Надо что ли грушу боксерскую дома завести. Вот сейчас самая та ситуация, когда я бы ее побуцкал, чтобы сбросить тревогу и напряжение. Посмотрел на часы. Без двадцати семь. Черт, как же еще рано!

Я несколько раз вдохнул и выдохнул. Походил по комнате взад и вперед. И помещение снова показалось мне тесным. Если пойти в центр пешком, это займет у меня примерно час...

Да, отличная мысль.

Я снова натянул пальто, нахлобучил шапку и вышел в коридор.

Дверь в комнату Дарьи Ивановны была приоткрыла. Сначала я прошел мимо, дотопал до входной двери и даже взялся за ручку. Потом нахмурился. Что-то меня там насторожило. Может это просто настроение такое, что я всюду вокруг выискиваю что-то плохое и тревожное. А может... Короче, от меня не убудет, если я загляну и проверю.

— Дарья Ивановна? — я сначала несколько раз стукнул в дверь, потом приоткрыл ее и заглянул. — Дарья Ивановна, у вас все в порядке?

Она сидела на краю дивана, вытянув ноги, и дикий взгляд ее метался по комнате. Пальцы ее непрерывно двигались, сплетаясь в замысловатые узлы. Она как будто одеревенела. Так выглядит испуганный зверек, загнанный в угол.

— Дарья Ивановна?.. — я шагнул в комнату. Дикий ее взгляд метнулся ко мне.

— Ты кто? — выпалила она. — Что со мной?! Где я?!


22 января 2023 года

_______________________________

Вторая часть "Звезды заводской многотиражки" закончена.

Читать начало третьей здесь — https://author.today/reader/247117/2226257


Оглавление

  • Глава первая. Прелюдия
  • Глава вторая. Детские мечты должны сбываться
  • Глава третья. Некоторые уроки школы жизни лучше прогуливать
  • Глава четвертая. Вспомнить все
  • Глава пятая. От Ани до Анны
  • Глава шестая. Что за день сегодня такой?
  • Глава седьмая. Временно неприкаянный
  • Глава восьмая. ...был близок к провалу
  • Глава девятая. Какие планы на Новый год?
  • Глава десятая. А за городом — зима!
  • Глава одиннадцатая. Никаких важных дел до ужина!
  • Глава двенадцатая. Без суеты, пожалуйста... Все успеем!
  • Глава тринадцатая. Желтый дом
  • Глава четырнадцатая. Дело-то житейское
  • Глава пятнадцатая. Родительский дом, начало начал...
  • Глава шестнадцатая. Нам надо серьезно поговорить
  • Глава семнадцатая. Свет мой зеркальце, скажи...
  • Глава восемнадцатая. Ну, с наступающим, что ли?
  • Глава девятнадцатая. Сказка о Тройке
  • Глава двадцатая. Делай добро и бросай его в воду
  • Глава двадцать первая. По-семейному...
  • Глава двадцать вторая. Теория счастливых билетиков
  • Глава двадцать третья. Что в мешке у Деда Мороза?
  • Глава двадцать четвертая. Коммунальная страна
  • Глава двадцать пятая. Дом, милый дом
  • Глава двадцать шестая. Концерт для парторга с оркестром
  • Глава двадцать седьмая. Такие вот крылатые качели...