Сотник [Михаил Ланцов] (fb2) читать онлайн

- Сотник [СИ] (а.с. Помещик [Ланцов] -4) 955 Кб, 262с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Михаил Алексеевич Ланцов

Настройки текста:



Ланцов Михаил Алексеевич Помещик. Том 4. Сотник

Пролог

1554 год, 17 августа, Тула


Утро было «прекрасным».

Слабый, едва заметный ветерок ласкал кожу прикосновениями жаркого, липкого и душного воздуха. Росы не было вовсе. Отчего надежды на какую-то свежесть не оставалось даже у самых ярых идеалистов. Чистое небо «радовало» полным отсутствие облаков, за которыми бы мог спрятаться этот мерзкий желтый карлик[1], столь не милосердо палящий уже сейчас. А ведь было еще только утро и впереди ожидался полдень…

Впрочем, Андрей как будто всего это безобразия не замечал. Да, конечно, ему очень хотелось бы присесть под кондиционер и выпить какого-нибудь освежающего коктейля со льдом. Но, увы. За неимением гербовой подтираться приходилось лопухами. XVI век как-никак. Но даже это его не тревожило, он был мысленно довольно далеко…

— А ты, я посмотрю, доволен, — усмехнулся Спиридон, что поджидал Андрея.

— А чего мне киснуть? — фыркнул парень и решительно шагнув вперед, отправился на собрание старшин полка. Однако, сделав несколько шагов и произнес через плечо: — Пошли. Нас ждут скоморохи. Не задерживайся, а то пропустишь все самое интересное.

— Скоморохи? Отчего же?

Парень оглянулся, многозначительно хмыкнул, но ничего не ответил.

Слова царя о том, что он его в покое не оставит, нашли для него неожиданное продолжение. Он-то, дурень, испугался, будто Государь его в Москву заберет. И там его сожрут с потрохами. Но монарху достало ума таких глупостей не делать. Царь просто выдвинул Андрея на должность сотника. И полк единодушно Иоанна Васильевича поддержал. Понятное дело, что должности как десятника, так и сотника были выборными и участие Царя там не требовалось. Но его слово просто-напросто заткнуло рот старшинам, которые бы, без всякого сомнения попытались задвинуть парня на положение десятника. Дабы не прыгал через ступеньку. Ибо сие не по обычаям. Но Царь… кто же с ним в таком деле спорить станет в таких делах?

Десяток парню подчинили один. Тот самый, которым, по сути, он и руководил в походе. Поставив во главе него Кондрата. То есть, собрав под рукой Андрея самых преданных и заинтересованных в нем людей.

Почему ему в сотню выделили всего один десяток? Разве не должно быть в сотне десять десятков, а в полку десять сотен? Нет. Нет. И еще раз нет. Эта система пришла на Русь из степи. И была десятичной из-за совпадения слов и в глазах потомков, а не на самом. Что усугублялось еще и тем, что считать большинство поместных дворян могли не далее количества пальцев на руках-ногах. Поэтому все, что крупнее двадцати было для них неисчислимым «дохрена». К слову говоря, подобный эффект наблюдался в полный рост в XIX–XX веках у некоторых северных народов.

Вот и выходило, что десятник командовал не десятком людей, а просто небольшим их количеством. Горсткой. Которая варьировалась от двух-трех бойцов до двадцати-тридцати. Сотник же командовал отнюдь не десятью отрядами по десять человек. Увы. Сотня, как и десяток, могла иметь в своем составе очень широкий диапазон войск и структурных подразделений. И вариант с Андреем хоть и выглядел насмешкой, но, формально никакой логики не нарушал.

Технически им ничто не мешало даже разделить уже сложившийся по факту десяток парня на три-четыре по два-три бойца в каждом. А потом подчинить их ему. Ну а что? Красиво и смешно. Но до такой забавы они не опустились. Что, впрочем, не сильно облегчило ситуацию.

Да, Андрей стал сотником в Тульском полку. Это высшая выборная должность. Потолок. Но с нее не зазорно и в Москву десятником перейти при определенных связях. К чему царь его, видимо, и готовил. Одна беда — сотником он получился самым слабым и ничтожным. Ибо из 248 помещиков полка имел под своей рукой их едва десяток. Остальные люди были распределены по шести другим сотням.

Уловка ли это царя или воевода со старшинами постарались — не ясно. Но что есть, то есть. Так или иначе Андрей не растерялся и ничуть не обиделся. Он собирался воспользоваться сложившейся возможностью по полной программе…

— Здравия желаю, товарищи, — произнес парень, входя в палаты.

Сотники напряглись. Десятники заулыбались. Последним польстило, что Андрей назвал их товарищами. Сотники же были достаточно умны для того, чтобы не обольщаться. Особенно теперь после, фактически, унижения этот удивительно бодрый и радостный вид парня не внушал им ничего хорошего.

С некоторой задержкой они ответили встречными здравницами. И приступили к делу ведь воевода решил пообщаться-посовещаться по поводу недавнего похода. Ему очень не понравилось то, что полк, не слушая его команды, ринулся в атаку.

— Так ведь самый момент был! — заметил Дмитрий, сотник, который находился до Андрея в положении самого слабого.

— Полк ослушался меня.

— А ты приказывал им не атаковать? — поинтересовался Андрей.

— Я им не приказывал атаковать!

— Полк победил. Не так ли? Или ты осуждаешь людей за победу? Может быть тебе по душе пришлась бы победа татар?

— Будь осторожнее со словами, — нахмурился воевода.

Он, по существу, не знал, как себя вести с Андреем. С одной стороны, Царь одаривал его так, словно природного князя. С другой — почему-то держал тут, в Туле и не признавал открыто.

— Друзья, давайте оставим рознь и недовольство в стороне. Полк — победил. А значит нужно закрепить успех и развить его. Чтобы и в дальнейшем бить супостатов.

— И что ты предлагаешь? — осторожно спросил Дмитрий.

И Андрей предложил.

В принципе — очень разумные и правильные вещи. Беда была лишь в том, что они требовали старшин напрягаться. Особенно сотников. Раз. И два — нуждались в заметных финансовых вливаниях.

Как Андрей и предполагал, сотники не поддержали его предложения. И ладно бы деньги. В конце концов этот вопрос был дискуссионный и решаемый. Особенно после столь славной победы. Главная проблема заключалась в том, что парень предложил сотникам нехило так напрячься и потрудиться. А это было совсем уж за гранью… Его расчет базировался на том, что человек — ленивая жопа. И в большом спектре ситуаций он постарается выбрать ту стратегию, при которой он ничего делать не будет. А если и станет что-то делать, то привычное и понятное. Причем как можно меньше и желательно чужими руками[2]. А уж если эти все гипотетические усилия практически ничего не дадут лично ему, то и подавно. Поэтому он и предложил руководству полка реформы в этом ключе, будучи практически уверен в том, что никто из них не согласится. Ну или хотя бы их большая часть.

Так или иначе, но все его предложения отвергли. Все. Даже те, что выглядели очень легко достижимыми. Слишком уж специфически Андрей построил общую логику своего выступления. И не только отвергли, но и намекнули парню чтобы он сидел тише, так как у него судьба на волоске висит, а не занимался столь крутыми переменами.

Андрей немного для вида поругался. Даже пару раз вспылил, благо, что дать волю эмоциям было не сложно. Ибо возражения выглядели откровенной чушью. После чего вроде как психанул и ушел с собрания, хлопнув дверью.

— Может мы зря? — спросил один из сотников, махнув рукой в сторону двери.

— А чего зря? — повел бровью другой.

— Князь как-никак.

— Да брось! Царь его не признал. Какой же он князь?

— Царь его как раз признал, — кашлянув в кулак, возразил воевода. — Или вы мните, что простого помещика он был такой шубой одарил? И шапкой? Вы хоть знаете СКОЛЬКО они стоят? Такие и в подарки посольские послать не зазорно.

— Но он его не назвал Всеславом.

— И что это меняет? Вы, дурьи головы, не обратили внимание на то, как он с ним говорит? Нет? А зря. Тем более, что я не понимаю — что вам не понравилось? Андрей предложил много дельных и полезных вещей.

— Это тебе так кажется, — буркнул один из сотников. — Ты тут посидишь год еще, может два. И пойдешь дальше. А нам с этим жить…

И ругань началась по новой.

Далеко не все старшины так уж однозначно были против предложенных Андреем мер. Особенно это касалось десятников. Однако единства мнений не наблюдалось. И дебаты, которые после ухода Андрея длились еще несколько часов, ни к чему так и не привели. Разве что только к тому, что все со всеми переругались. Местами до хрипоты и таскания друг друга за бороды. Хорошо хоть за оружие не хватались.

Наконец, когда старшины разошлись, воевода пригласил Андрея для приватного разговора. И тот пришел. Не заставляя своего потенциального союзника ждать.

— Проходи, садись, — махнул воевода на лавку, когда парень вошел в помещение. На дальнюю лавку у самой двери. Однако Андрей прошел ближе и сел на самое почетное место, исключая, пожалуй, «посадочное место» для хозяина помещения.

Воевода молча на это посмотрел. Хотел было уже что-то сказать. Но промолчал, так и закрыв рот, не издав не звука. Чуть подумал. Хмыкнул. И сел рядом. Не на место, которое бы подчеркивало его статус хозяина, а на равное.

— И зачем все это?

— Я не хочу, чтобы меня обвиняли, будто бы я не пытался по-хорошему.

— Если снова рассоришься со старшинами, думаешь, Государь тебя за это по головке погладит?

— Ты ведь не за этим меня пригласил.

— Не за этим, — нехотя кивнул воевода. — Что ты задумал?

— Тоже, что и раньше. Укреплять полк.

— И для этого ты поругался с ними?

— Мню, после моего ухода, они и сами недурно справлялись, предаваясь ругани. Так что… — развел руками Андрей.

— Почему ты не хочешь с ними по-хорошему?

— Я? — вполне искренне удивился парень. — Я зашел. Поздоровался с ними честь по чести. А потом предложил…

— Брось, — перебил его воевода. — Ты ведь понимал, что они не согласятся. Спиридон мне шепнул на ушко, чтобы я не думал, будто ты в серьез обиделся. И что ты эту ругань устроил специально. Зачем?

— Тебе нужно, чтобы полк стал сильнее? Я мню — нужно. Чтобы выслужиться перед Государем и дальше пойти, получив более честную[3] и денежную службу. Так ведь?

— Так, — чуть помедлив кивнул воевода. — А тебе оно зачем нужно?

— Затем же. Или ты думаешь, я хочу всю жизнь тут сидеть? — повел бровью Андрей. — А им это не нужно. Они сели ровно и начали мхом обрастать. Десятники еще как-то шевелятся, мечтая стать сотниками. Сотников же устраивает текущее положение дел. Им ничего менять не нужно. Зачем? Что это им даст? Куда они вырастут? На московскую службу перейдут? Для этого нужны и связи, и деньги. Здесь в Туле таких им не найти. А потому и рыпаться им без надобности.

— Мнишь, что усиление полка им не нужно?

— А что оно им даст? Денег? Ну… может быть. Немного. Но чтобы, вслед за мной грабить татар-ловцов им и того, что есть хватит. А что-то большее — это опасность великая. Не только в бою погибнуть, но и власть свою потерять. Им всякое изменение — что ножом по яйцам.

— Ты зря. Не все так решительно выступали против.

— Меня поддержал Дмитрий и, может быть, еще Ерема. Так?

— Так. Отколь сие ведаешь?

— Это же и так ясно. Они самые слабые сотники. И слово их весит меньше всего. Поэтому у них есть некие желания и надежды. Пусть и небольшие. Остальным же расти больше некуда. Откуда и нету никаких желаний шевелиться. Они что камень, под который вода не потечет.

Воевода задумался. Крепко задумался. Прямо смотря в глаза Андрею. Но тот и не думал отводить взгляд.

— Что ты намерен делать? — наконец спросил он, повторяя свой вопрос.

— Укреплять полк. Всеми доступными мне способами.

— Примирится с ними не желаешь?

— Это ни к чему пока.

— Я не понимаю тебя, — прищурился воевода.

— Доверься мне, — расплылся в улыбке Андрей. — Я действую в наших общих интересах…

[1] Желтый карлик — класс небольших звезд. Типичный представителем желтых карликов является Солнце, о котором и идет речь.

[2] Есть еще стратегия страха, когда человек боится пробовать что-то новое, так как это может стоить ему жизни. Такой стратегии, например, придерживались крестьяне, крайне неохотно перенимания новые агротехнические приемы и культуры, так как одна ошибка и они умирают от голода. Но в данном случае была явно не эта мотивация.

[3] Более честная служба — более престижная.

Часть 1. Удача и самоуверенность

— Митрополит не присваивает очередного звания. Вон Семенову в мечети мулла майора дал.

— Ислам — очень сложный участок.

— А у нас легкий что ли? Нет, если так дальше пойдет — уйду в синагогу.

Кинофильм «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди»

Глава 1

1554 год, 21 августа, Тула


Выждав несколько дней пока старшины утихнут и расслабятся, он отправился на подворье, которое ранее принадлежало Петру Глазу — отцу его супруги. Сам-то он остановился у отца Афанасия. Не по своей воле, а, чтобы за ним был присмотр травника. Вот и сидел там. Отдыхая и старательно молясь, не пропуская служб.

Андрей не спешил. Требовалось, чтобы старшины его слова взвесили и обдумали. Перетерли в разговорах. А сотники выдохнули и перестали ожидать выпада в их адрес в любой момент. И только после этого и идти. Что парень и сделал.

— Доброго здравия всей честной компании! — вполне доброжелательно произнес он, входя.

А компания оказалась что надо.

Дядя Спиридон с дядей Данилой сидели, представляя родичей Марфы. Дед Степан и дед Семен уже являлись родичами самого Андрея. Плюс иные ребята. Грубо говоря — здесь за одним большим столом собралось около двух десятков близких и не очень родственников Андрея из числа помещиков.

— А мы уж думали, когда ты придешь? — усмехнулся Спиридон.

— Совсем ты затворником стал, — согласился с ним Данила. — Отец Афанасий сказывал, будто бы грехи замаливаешь.

— Да что те молитвы, против моих грехов? Чаю не замолить их. Но и опускать руки не дело.

— Так может в монастырь пойдешь?

— Это пустое. Год в миру идет за пять, а то и десять в монастыре. Там соблазнов нет. Искушений. Посему и искупление смехотворно. Это сидя за столом, полным вкуснейших яств, блюсти пост — подвиг. А когда у тебя и нет ничего кроме самой простой постной еды — то пост обыденность, причем едва ли чего стоящая.

— Так что же, сподвижники, уходя от суеты мирской, выходят, обычные слабаки? — удивился дед Степан.

— Не мне их судить. Но мню, о мужестве воя судя по тому, как он ведет себя, встретившись со смертью лицом к лицу, а не по праздным разговорам о том сидя на лавке.

— Красиво говоришь! — воскликнул дед Семен.

— Да. — согласился дядя Фома. — Мы все видели, как ты на татар тех накинулся. Отчаянный. Ой отчаянный!

— Воюя воюй, — пожав плечами произнес Андрей и присел за общий стол на свободное место.

Сел.

И почти тут же получил братину, наполненную хмельным медом.

Пить не хотелось. Он вообще предпочитал избегать алкоголь сверх антисептической нормы, памятуя о том, насколько сокрушительно он влияет на здоровье в целом и мозги в частности. Однако отказываться в этой ситуации было нельзя. С тем же успехом он бы мог разом плюнуть в лицо каждому из присутствующих. Так что, выдохнув, он постарался отхлебнуть достойную порцию весьма приятного напитка.

Этот хмельной мед был не чета многим видам поганеньких медовух XXI века. Хотя бы потому, что его не делали путем смешивания воды, спирта и меда. Нет. Это был продукт брожения. То есть, по сути, медовая брага. А посему вкусовые его качества просто не шли ни в какие сравнения с дешевыми и технологичными «медовухами» будущего. Понятно, что в свое время Андрею удавалось откушать и весьма недурных напитков подобного толка, но только у реконструкторов, да и то не у всех.

Выпил.

Чуток посмаковал, наслаждаясь послевкусием.

Передал братину дальше. И, взяв со стола сочное яблоко, с хрустом его откусил, став закусывать. Кушать требовалось при употреблении алкоголя и крепко кушать, чтобы минимизировать отравление и негативное влияние этого напитка на организм. Но не спешить, дабы не демонстрировать свой голод или невежество. А вкушать еду спокойно, вдумчиво, тщательно пережевывая пищу. Просто не забывая и не отвлекаться ни на что. Ибо разговоры разговорами, а еда едой.

Родственники, кстати, были уже изрядно «теплыми». Что намекало на время, которое они провели за возлиянием. Быстро ведь так набраться медом хмельным было сложно.

— Что внучек, — усмехнувшись, спросил дед Степан, — по душе ли тебе мед?

— По душе, дед, по душе. Но я о другом хотел поговорить…

Начал он с дядьев жены.

Просто и беззастенчиво предложив им перевести свои десятки ему под руку. Взамен он обещал подарить как самому Спиридону и Даниле, так и их помещикам по ламеллярному корпусному доспеху.

Тем улыбнулись. Пьяно икнули. И вполне охотно согласились. Видимо давно уже все обсудили и для себя решили. Как бы ни в день того совещания у воеводы.

— А вы на Тульскую службу перейти не хотите?

— Мы дурные что ли? — усмехнулся дед Степан. — За Окой много тише. Татары туда редко добираются.

— А тут у вас проходной двор! — согласился с ним дед Семен. — Все в разорении. Людишек нет. Земля пустует.

— Разве что у тебя хорошо, — поправил Семена Степан. — Но много тут таких, как ты?

— Будем татар бить — и покой обретем, — возразил Андрей. — А перейдете — я с добрыми доспехами помогу.

— А если не пойдем сюда, так и не поможешь?

— Не сразу. Сначала нужно будет снарядить тех, кто тут стоит под моей рукой и с татарами каждый день сталкивается.

— А то мы не сталкиваемся? — нахмурился Семен, явно заводясь.

— Спокойно! — положил ему на плечо руку Степан. — Он ведь верно все говорит. Чтобы к нам пройти они сначала сюда лезут.

— Лезть то лезут, да только толку? Как что — туляки за стены прячутся. А нам на Оке с того какая польза?

— Ну ты сам смотри, — пожал плечами Андрей. — Станешь браниться по-глупому, так и вообще не буду тебе помогать.

— Не забыл с кем говоришь? — прошипел Семен Крапива.

— С отцом моей матери, который гадил ей и мне, и отцу моему из-за паскудной своей натуры.

— ЧТО?! — рявкнул побагровевший Семен вставая.

— Не напрягайся, деда. Прэсс лопнет, — произнес он на одесский манер.

— Что? Какой еще прэсс? — переспросил дед Степан, в то время как Семен задыхался от ярости.

— Живот.

— Щенок! — прорычал дед Семен.

— Деда. Я уже не маленький. Будешь выступать — нос сломаю. Сядь и уймись. Ты мне дед. А раз так, то и говорю, как есть.

— А не боишься мне такие слова говорить? — прорычал дед Семен, хватаясь за саблю. Но, впрочем, не извлекая ее из ножен.

— А вот это — не надо. — Добродушно улыбнувшись, ответил Андрей. Хотя глаза его были холодными-холодными. — Глупости все совершают. Особенности по молодости. И я хоть и держу обиду на вас, но вы мне все же родичи. Да и вы не просто так сюда приехали. Так что подумай. Крепко подумай. Достанешь, — кивнул парень на саблю, — обратной дороги не будет.

Дед Семен сверкнул глазами. Чуть поскрипел зубами. Но сел. Ударил открытой ладонью по столу. Да так сильно, что кое-какая посуда подпрыгнула. И рассмеявшись выпалил:

— Ну надо же? Волчонок уже вырос!

— Вы мне родичи. И мой долг помогать вам. Но прежде него стоит клятва Государю. А потому, в первую очередь я должен укреплять оборону полка. И только потом уже помогать вам. Иначе мои слова и ломанной полушки стоить не будут.

— Да, — согласился дядя Фома. — Царь-Государь кому попало соболиную шубу не дарит.

— Как тебе шуба? — поинтересовался дед Степан.

— Жарко в ней. Но красивая.

— Жарко ему… — фыркнул Семен. — Совсем ничего не боится.

— А то ты думал, будто бы трусливый щенок может так на супостата ходить в съемный бой копейный? — хохотнул Степан.

И как-то накал страстей поутих. Дальше уже пили спокойно. И дельно беседовали. Андрей обсуждал со своими коломенскими родичами, чем помочь они ему смогут. Ведь помощь в укрепление обороны есть прямой путь к ускоренному получению добрый броней.

Чем они реально могли помочь?

Прежде всего поиском людей, потому что провинции и служилые полки, стоящие севернее Оки, испытывали достаточно серьезные трудности хозяйственного плана. Земля уже поделена. И крестьяне на ней имеются в хоть каком-то количестве. Да вот беда — помещикам все одно не хватает прибытка. Сильно не хватает. Посему крестьяне, изученные постоянным грабежом и голодом, бегут на юг. Кто в разбойный люд, а кто и просто землю пахать. Рисков сильно больше. Но там, севернее уже не вздохнуть, не пернуть из-за тягла, превышающего все разумные пределы. Что, в свою очередь, плодит и прослойку эрзац-помещиков, которые не верстаны на службу в силу того, что им не достает ресурсов даже для минимального снаряжения. Или не в состоянии на нее заступить по той же причине. В том числе и будучи безземельными. В дальнейшем, в ходе Ливонской войны, именно они какое-то время будут выступать в роли необученного резерва. Но сейчас они просто висели в воздухе, находясь в неопределенном положении. И вполне охотно шли в послужильцы. Все лучше, чем слоняться, промышлять разбоем и фактически объедать родичей.

Вот их Андрей и хотел подтянуть. Не обязательно из Коломны. Там рядом городов хватало. Да и связи кое-какие у родичей имелись, как и мотивация. Ведь, по сути, они таким образом отрабатывали бы свои новые доспехи. Не говоря уже о том, что связи с таким деятельным родичем глупо не поддерживать, ибо это может оказаться очень полезно. Как непосредственно в виде прямой материальной выгодны, так и косвенно через подъем репутации и статуса семьи.

Кроме того, Андрея очень интересовала возможность пощупать рынок Москвы и постараться сманить оттуда молодых, амбициозных и не понятых ремесленников. Да и не только их…


***


В то же самое время отец Себастьян, развив скорость похлеще отца Федора из кинофильма «Двенадцати стульев», добрался до столицы Великого княжества Литовского. До славного города Вильно, известного также как Вильна или Вильня в русской традиции тех лет.

— Там прибыл… — начал шептать что-то на ухо Станиславу Гозию тихонько подошедший слуга.

— Что ты там бормочешь? — поинтересовался Король. — Говори громче!

— Виноват Ваше Величество, — ответил слуга и чуть испуганно скосился на священника. Тот кивнул. И он продолжил. — Прибыл отец Себастьян, который сказывает, будто его отсылали по особым поручениям. Вида уставшего и неопрятного. Принять просит.

— Ну так зови.

Станислав Гозий немного скривился, желая поначалу самолично расспросить своего агента. Но интерес монарха и присутствующей в зале свиты с гостями требовалось удовлетворить.

Отец Себастьян вошел, в полной мере отвечая словам «неопрятный» и «уставший». Он спал с лица. Под глазами у него виднелись круги от недосыпа. Выглядел же он так, словно проскакал верхом от Москвы до Вильно, не слезая с коня.

— Твои новости так важны? — чуть поморщившись поинтересовался Сигизмунд II Август.

— Да, Ваше Величество.

— И чем же?

— Вы направили меня в Тулу, чтобы я узнал — верны ли слухи.

— И что же? Ты узнал это?

— Да Ваше Величество, — торжественно произнес отец Себастьян и вскинув подбородок после небольшой паузы добавил. — Они верны.

— ЧТО?! — ахнул Станислав Гозий.

А вслед за ним поднялся шум и гам в зале, полным уважаемых магнатов, аристократов поменьше, священников и прочих. «Немыслимо!» «Это вздор!» «Невозможно!» — доносилось из каждого угла. Наконец Король поднял руку, призывая к тишине.

— Ты же понимаешь, что это ересь? — чуть наклонившись вперед, спросил правитель Польши и Литвы.

— Понимаю. В моей голове это до сих пор не может уложиться. Но… это факт. А факт — самая упрямая в мире вещь. Я лично присутствовал во время битвы при Селезневке, что совсем недавно произошла недалеко от Тулы. И я видел, как идет в бой человек, напрочь лишенный страха смерти. И сохрани Господь того, кто встанет на его пути.

— Что за битва? Я о такой не слышал. — уточнил Станислав Гозий.

— Князь немного пошалил, привлекая внимания. Разгромил несколько отрядов степных, числом превосходящих его ратников. В одном случае, после победы над втрое превосходящим противником, он заставил детей степи раздеться донага, оставить свои вещи с оружием и ускакать в степь в таком виде. В другом, устроив засаду, имея всего лишь десяток воинов, сумел разбить сотню. Кого пострелять, кого порубить, кого прогнать. На глазах у полона в три сотни душ, что вернулся в Тулу и я его видел. А потом он раненых и убитых супостатов посадил на кол. В кружок. Голыми. Более восьмидесяти человек. Жуткое зрелище!

— Добрые забавы! — хохотнул маршалок Великий Литовский Николай Радзивилл Черный.

— Татарам тоже понравились, — совершенно серьезно отец Себастьян. — Они собрали все свои силы, что были у них в тех краях и устроили на него облаву. Князь несколько седмиц водил их за нос терзая, истребив при том до полусотни супостатов и попортив им массу коней. А потом, доведя до ярости и отчаяния, подвел под засадный удар тульского полка. При котором самолично возглавил эту атаку, вдохновляя весь полк храбростью и лихость. Даже брат Царицы, что присутствовал при полке, и то не смог остаться в стороне, ринувшись в отчаянную атаку.

— Лихо! Добре! Добре! Князь он али нет, но ратный человек добрый!

— Его копейный удар страшен. Его сабля быстра. А потеряв коня и оказавшись на земле без оружия, он отнял у кого-то из супостатов копье[1] и перебил всех, кто к нему посмел приступить. Я видел, как дрался этот человек. И мне было страшно за татар.

— Ты только по этой битве решил, что этот человек воскресший князь?

— О нет! — возразил отец Себастьян с очень многозначительным видом. — Он был ранен. И я его выхаживал. В первую ночь он бредил. А потом мы разговаривали…

— И что же? Чем удивил тебя, ученого мужа, дворянин из глуши?

— Очень стройной, грамотной речью. Знанием латыни. Не ведаю насколько добро он ее ведает, но иной раз высказывается. И говорит верно, понимая, что сказывает. Тем, что смыслит в травах. Тем, что разбирается в таких вещах, которые лишь государей да ученых мужей касаются. И разумеет их он много лучше моего. И тем, что он меня легко вывел на чистую воду и даже посмеялся над тем, насколько примитивную «легенду» для меня придумали доминиканцы.

— Легенду? — переспросил Король.

— Он под этим словом подразумевал ту сказку, что я рассказывал о том, откуда я, зачем пришел и чем живу.

Король с Станиславом Гозием переглянулись с немалым удивлением. Помолчали. Да, пожалуй, все в помещении молчали. Думали. Слова священника выглядели страшно, жутко, не реально, но завораживающе. Неужели они действительно столкнулись с настоящим чудом?

— Я убегал из Тулы умно. — продолжил отец Себастьян. — Не по самому короткому пути. Знал, могут послать погоню. Ведь в городе был Царь. Поэтому затаился и тихонько ушел на север и далее пробрался через Смоленск. — Станислав, услышав эти слова, кивнул, давая понять, что понял кто помог ему «просочиться» незамеченным. Меж тем священник продолжил. — Поэтому видел, как на следующий день после долгого разговора с глазу на глаз Царь при полку наградил князя шубой со своего плеча. Собольей. И под стать ей шапкой.

— Ого! — воскликнул Радзивилл.

— Господа, я вынужден на время покинуть вас, — произнес Король, встав и пройдя вперед. Поравнявшись же с отцом Себастьяном, он коротко скомандовал. — Следуй за мной.

Тот устало скосился на Станислава Гозия. Но тот лишь развел руками. И уставший, пыльный, потный священник пошел за Королем Польши и Великим князем Литвы. Двор и так слишком много услышал. Сигизмунду II Августе требовалось очень вдумчиво расспросить этого человека и решить, как ему поступать… какую позицию в этой ситуации занять…


[1] Это не так, копье у Андрея было за плечами на бечевке, но так показалось отцу Себастьяну.

Глава 2

1554 год, 23 августа, Тула


Андрей плотно посидел-погудел с родичами. Из-за чего включилась маленькая импровизированная машина времени. Как в той песни группы «Нечастный случай»: «вчера была среда, сегодня понедельник». Не в такой радикальной форме, конечно. Но сутки точно ушли в небытие из-за того, что все болели. Тяжело болели. Так что Спиридон и Данила смогли только 23 августа поговорить со своими десятками, а потом заявиться к воеводе и сообщить о своем переходе под руку Андрея.

Как несложно догадаться, сотники, от которых они ушли, отреагировали бурно. ОЧЕНЬ бурно.

Сначала устроили скандал у воеводы, пытаясь надавить на него. Но тщетно. Вполне законное дело. Его такие движения не касались. Потом решили запугать Спиридона и Данилу. Но эти двое лишь улыбались, а потом намекнули на то, что вообще-то они угрожают людям, служащим под Андреем. И если они не хотят проблем — следовало бы объясниться. С Андреем.

Грубо говоря этих двух сотников послали. И они пошли.

Но не вдвоем, а собрав делегацию, подтянув всех остальных сотников. Так как вдвоем они не решились. Десятники же все также увязались за ними. Поглазеть. Да уши погреть. И подумать. Из-за чего делегация получилась приличная. И она сумели подловить парня, когда он с отцом Афанасием направился к Агафону обсудить дела.

— Что же ты творишь?!

— Я? — удивился Андрей. Осмотрелся по сторонам. Глянул даже под ноги. Переступил. И заметил, что нечаянно наступил на маленького лягушонка. — Ох… да неужели? Вам так жалко лягушонка? Удивили вы меня. Удивили. Но если хотите, можете торжественно предать его земле. Отец Афанасий, отпоете?

— То тварь бездушная, ее отпевать нет нужды, — сдерживая улыбку в усах ответил священник.

— Ну тогда вы уж как-нибудь сами, — развел руками Андрей, сохраняя максимально серьезное лицо.

— Ты почто Спиридона с Данилой увел?! — воскликнул один из сотников, когда парень уже было отправился дальше.

— Куда увел? Когда увел?

— Ты чего юродствуешь?! — наконец вспылил тот сотник, от которого ушел Спиридон, очень сильно понизив его в силе и статусе.

— А как мне вообще на это вот реагировать? — обвел он их рукой.

— Что это?

— Взрослые мужи подходят ко мне на улице и начинают нести всякий бред. Вы грибов каких скушали или еще чего, дурнее?

— Что значит дурнее? — встрял отец Афанасий.

— Ну как? Скушай заячий помет. Он ядреный. Он проймет. От него бывает мрут. Но, а те, кто выживают, те до старости живут. — процитировал Андрей про Федота стрельца, на ходу его чуть-чуть подгоняя по местный язык.

— Ты почто Спиридона с Данилой увел?! — взревел вновь сотник, так как не мог никаких других слов подобрать, глядя на эту наглую рожу.

— Ты чего орешь?! — встречно рявкнул Андрей. — Давно лицо не ломали?!

— Что?! — схватился тот рукой за саблю, но за ту руку его тут же уцепилось несколько человек. Чтобы оружие не обнажал и дурости не творил.

— Я же пришел к вам. И чин по чину предложил сделать все по-людски. А ты? Как ты поступил? Как вы поступили? Устроили пустую ругань. И в очередной раз показали, что вам срать на Царя, срать на полк, срать на город, срать на людей, что под вами ходят, да и вообще на весь люд православный срать.

— Да как ты смеешь?!

— Смею что? — подавшись вперед, спросил парень. — Говорить правду в лицо? Правду говорить легко и приятно. Вот смотри. Ты — ленивая жопа. Ты — ничего не хочешь делать. Видишь? Гром и молния меня не поразила. Или ты думал я опущу руки? Нет, — жестко произнес Андрей. — Я делал этот полк сильнее, делаю и буду делать, хочешь ты этого или нет. — А потом спросил, сильно смягчив тон. — Понял ли?

Но сотник промолчал. Он лихорадочно соображал, пытаясь подобрать слова для ответа. А они никак не шли в голову. Однако парень, выдержав очень небольшую паузу, решил еще сильнее сбить его с толку и рявкнул:

— Понял ли?!

Тот кивнул. Молча.

— Ну вот и ладушки. — добродушно улыбнувшись, произнес Андрей. И пожелав всем присутствующим хорошего дня, отправился к Агафону. Отец Афанасий же засеменил за ним, нервно оглядываясь. Лица некоторых сотников не выражали ничего хорошего. Совсем. Они даже за сабли сами схватились. Но сдержались… но не решились…

Десятники же, что стояли чуть поодаль, реагировали намного спокойнее. Они скорее были задумчивы. Слова Андрея их тоже зацепили. В том числе и в плане перспектив. Но…

Однако уйти от проблем в тот день не удалось. Потому что у Агафона тоже все началось не слава Богу. К нему заехали гости-товарищи из Пскова…

— И вам доброго дня и крепкого здравия, — поздоровался с ними Андрей, отвечая на цветистую здравницу.

— Мы слышали, что через тебя можно купить славную краску, — произнес Ефрем — упитанный и очень обстоятельный даже на вид мужчина.

— Друзья, — примирительно улыбнувшись, произнес парень, — мы с вами обязательно это обсудить и обговорим. Но давайте делать все последовательно. Я шел к Агафону поговорить о наших с ним делах. И я сначала поговорю с ним. А потом, завершив это дело, обещаю, пообщаюсь с вами.

— Мы можем купить много краски.

— Не сомневаюсь. Но порядок в делах — голова всему. Прыгать как пьяная лягушка и хвататься за все подряд — признак дурного воспитания. С Агафоном я УЖЕ веду дела. Вы же не хотите, чтобы, начав вести дела с вами, я отвлекался прежде вас на кого-то иного?

— Пожалуй, — вполне серьезно произнес Ефрем.

— Прошу, — произнес приказчик Агафона, приглашая гостей в тенек под навесом, где для них был уже накрыт стол. Само собой, после кивка самого купца.

А Андрей с отцом Афанасием и Агафоном прошли в помещение, где при свете нескольких ламп засели обсуждать финансы. Отец Афанасий в этом деле выступал как некий гарант деловой добросовестности. Дабы все чин по чину было.

— Кто это? — тихо спросил парень, когда уединились. — Отчего не предупредил?

— С утра только приехали. Не успел, — виновато ответил Агафон, а сам глазки отвел.

— Что?

— Что? — переспросил он.

— Что ты хочешь мне сказать?

— Ничего.

Андрей внимательно на купца посмотрел. Но выдохнув, посчитав, что просто чувствует себя виноватым. И плюнув, приступил к подсчету денег от торговли краской, сахаром и светильным маслом.

По весне он привез купцу примерно три килограмма сахара и тридцать четыре гривны[1] краски разных цветов, преимущественно, конечно, синей. И вот теперь хотел получить с них свою долю.

Полная цена одного грамма такой краски составляла от семи до десяти рублей. В зависимости от цвета. Но, понятное дело, «драть» по полной программе Андрей с церкви не стал. А именно она выступила покупателем. Еще до беспорядков в Москве. Поэтому Агафон «срубил» с нее после долгих торгов 42 тысячи 109 рублей 78 копеек и одну полушку.

По тем временам просто чудовищная сумма!

Вполне типичный залог за князя-боярина, который подозревался в желании отъехать на литовскую службу, состоял из порядка десяти тысяч рублей. А тут — сорок две тысячи! Но церковь со времен Иоанна III отчаянно стяжала богатства и, среди прочего, контролировала большую часть солевого бизнеса. Почти всю. Поэтом могла, не сильно напрягаясь, достать и намного больше денег.

Одна из причин очень крепкого союза иосифлян-стяжателей с Царем заключалось как раз в том, что у них были деньги. Много денег. Больше чем у Государя.

Ведь тот пополнял свою казну, взыскивая подати да мыто, преимущественно натуральными товарами. Плюс получал долю в формате кормления от тех или иных городов, а также сел, которыми владел. Опять же, больше товарами, чем деньгами. Церковь же в эти годы являлась крупнейшей корпорацией Руси с серьезным и весьма доходным бизнесом разного плана. Из-за чего денег у них имелось заметно больше, чем у Государя. Да и те же новгородские купцы в складчину столько бы не положили. Посему сорок две тысячи были для нее хоть и большой суммой, но вполне подъемной. Она и вдвое больше могла бы дать. И втрое. Причем не надрываясь.

Эти деньги делились просто.

21 тысячу 744 рубля Андрей отложил «поставщикам». Ну тем самым, мифическим, которые существуют только на словах. Так что формально — это не ему, но фактически…

Весомая сумма. Как в прямом, так и в переносном смысле. Ибо рубль счетный имел в себе 68 грамм достаточно чистого серебра. То есть, считай полторы тонны серебра выходило.

От оставшиеся части, которую решили считать прибылью, Государю уже передали 6 тысяч 788 рублей, чему тот был безмерно рад. Наличкой! Для него этот платеж оказался просто усладой для души.

Церковь, после передачи пожертвования в пользу полка, получила в лице отца Афанасия, 1 тысячу 934 рубля. Причем эти он деньги получал лично, также лично неся ответственность за сотрудничество с Андреем. Из-за чего наверх он мог ничего и не отсылать, пустив на развитие и укрепление веры на местах. В частности, по совету Андрея — на строительство каменной церкви.

Сам Андрей в рамках доли от прибыли получил всего 967 рублей. Официально. Что само по себе даже для сотника — круто. Суммарно же, с деньгами «поставщикам» выходило 22 тысячи 711 рублей… И эти 967 рублей просто терялись на фоне общей массы.

Остальные купцы-компаньоны получали совокупно 10 тысяч. На всех. Что тоже было ОЧЕНЬ классно. Особенно учитывая их затраты и вложения.

На полк же от купцов, Андрея и отца Афанасия шло 678 рублей. Тоже немало. Деньги эти должны были храниться в храме и использоваться по единогласному решению старшин на нужды рядовых воинов полка. И только рядовых. Ну или какие-то иные подобные вещи.

Сахар ушел намного дешевле. Всего лишь в четверть веса золотом. Что дало всего сто десять рублей. Сумма очень немалая, но на фоне цены, вырученной с краски — ничто. От чего прирост она дала к долям совершенно незначительный. В пределах погрешностей.

Еще меньше прибыли принесло светильное масло. Но прибыль с него через взаимозачет Андрей давно потратил на поставки продовольствия да фуража в поместье. Так что о том он и не думал.

Считать все эти деньги было сложно, долго и мучительно. Да и, по большому счету, невозможно. Ибо мелкие чешуйки крайне малопригодны были для этих целей.

Понятное дело, что в 1535 году мама Царя Елена Глинская провела реформу, упорядочив денежный оборот на Руси. И эта реформа была великим делом, ибо бардак до того стоял чудовищный. Но ни Елена, ни ее советники ничего не смыслили ни в торговле, ни в экономике по вполне понятным причинам. Поэтому и порядок наводили без шибкого понимания.

Получилось все так, как получилось. Словно в той присказке из советской экранизации приключений д’Артаньяна: «для Атоса это слишком много, а для графа де ля Фер — слишком мало». Потому как ценность даже полушки для розничной торговли была чрезмерной. В то время как для оптовой торговли копейка никуда не годилась, имея слишком малую ценность.

Вот и сейчас они даже не пытались считать монетки. Это сущее безумие могло растянуться на долгие дни. Ведь в сорока тысяча рублей насчитывалось четыре миллиона копеек. А там были не только копейки. Денег и полушек также хватало. Поэтому они взвешивали их на весах. Не деля, а проверяя за Агафоном заранее все посчитанное и поделенное. Да не полушка в полушку, а плюс-минус ведерко.

Купец-то, понятное дело, все вдумчиво и со всем радением пересчитал. Особенно долю Царя. И оснований ему не доверять не имелось. Однако и Андрей, и отец Афанасий решили все проверить. Хотя бы «на выпуклый глаз».

Посчитали.

Поговорили, обсуждая детали.

Доставка таких денег — дело непростое. Поэтому Андрей решил пока свою долю оставить на подворье у Агафона. Тем более, что тот нанял себе крепкую охрану из двух десятков бойцов.

Вышли.

Два часа минуло.

Потерев лицо Андрей отогнал дурные мысли о создании банка. Светить пока деньгами, полученными для «поставщиков» как своими он не желал. Да и вообще думал сделать еще две-три поставки и перейти на другие источники заработка. Пока во всяком случае. Чтобы это «первоначальное накопление капитала» не всплыло.

Псковские купцы терпеливо ждали, степенно вкушая холодный квасок с ледника и беседуя. Однако выход всей честной компании заметили и тут же отреагировали. Видно притомились в ожидании.

Андрей посмотрел на них и мысленно поморщился.

Связываться с ними не хотелось. Ведь они были конкурентами гостей торговых из Новгорода, с которыми парень уже вел дела. Это, с одной стороны. А с другой торговые возможности Новгорода к 1554 году были в немалой степени ослаблены. Дело в том, что в 1494 году закрывался Новгородский двор Ганзы. Его, конечно, открыли вновь в 1514, но торговые связи оказались уже порушены. Более того, они перешли в Псков, который на этой вражде немало расцвел, поднялся и укрепился.

Через Нарву оживилась торговлишка. В целом — слабая. Потому что из Пскова много товаров то не вывезти. К нему самому их везти неудобно. Однако на безрыбье и рак за мандарин сойдет. Поэтому, Псков к 1554 году был главной площадкой для торговли не только с Ганзой, но и Ливонией, а вместе с тем и шведы стали в него чащей захаживать, ибо невские и волховские пороги здесь не наблюдались. Что, как несложно догадаться, вызывало изрядное раздражение в Новгороде.

Та еще задачка.

Поэтому Андрей еще раз потер лицо, сгоняя с него усталость, направился к ним за стол.

— Ну что, други, давайте поговорим? Что вы желаете?

— Торг с тобой везти.

— Светильным маслом?

— Краской.

— Так ее ныне церковь всю скупает.

— Скупала, — усмехнулся Ефрем. — Ты разве не знаешь, что на Москве творится?

— А что там творится?

— Волнения. Сильные волнения. Митрополита нынешнего пытаются сковырнуть. И, судя по всему, смогут.

— И что это меняет?

— Сильвестр, который протопоп, и его сторонники подняли дела старинные. Еще восходящие к тем годам, когда, когда правил дед нашего Царя. Слышал ли о ереси жидовствующих?

— А что там слышать? Осудили же ее на Поместном соборе.

— Так осудили что о ней сказали, а не то, что на самом деле было. Началось то там все с того, что священники новгородские отказались причастие принимать, не признавая через это архиепископа. Что он, де, за деньги поставлен, а не за веру. И пошло-поехало. О симонии слышал ли?

— Слышал, — кивнул Андрей. — А что, разве епископов-архиепископов как-то иначе ставят?

— Типун тебе на язык! — воскликнул отец Афанасий.

— А что не так? Вон, Патриарх наш, что в Царьграде сидит, чтобы стать таковым должен сколько золотых монет заплатить. Тысячу али больше. Не помню. Разве сие не есть симония?

— Так куда ему идти супротив воли царя магометан?

— Это меня должно волновать? — наигранно удивился Андрей. — Для меня, как для прихожанина и христианина как сие выглядит? Купил он должность? Купил. Значит симония. Посему и мыслю — ежели в нашем патриархате такое установлено на самом верху, то разве же надобно осуждать тех, кто внизу поступает вслед за Патриархом? Нет ли в этом лицемерия и двуличия?

— Разумно, — хмыкнул прищурившись, купец. — Но дело не о том. На Москве ныне волнительно. И митрополиту с епископами не до краски. Им вообще не до чего. Сказывают, что только вмешательство Царицы спасло их от расправы толпы. Так на будущий год вряд ли они смогут купить краску.

— Что думаешь? — обратился Андрей у отца Афанасия.

— Зерно истины в словах Ефрема есть, хоть мне и горько это признавать. На Москве ныне очень погано.

— Да уж… не позавидуешь Царю-батюшке, — покачал головой Андрей. — Еще и эти Авгиевы конюшни разгребать.

— А что это за конюшни такие? — поинтересовался Ефрем.

— У древних эллинов в свое время жил герой — Геракл. Безмерной силы воин. Как-то поспорил он с один из царей эллинских, что сумеет за один день убрать его конюшни, в которых стояли тучные стада годами. И посему считалось, что очистить их невозможно. Не за один день, а вообще. Очень уж великими были эти стада.

— И что Геракл?

— Так он канавку прокопал небольшую и пустил воду ближайшей реки в стойла. Те воды и смысли весь навоз и многолетнюю подстилку. Даже не за день, а быстрее.

— Ха! Ловко!

— Ловко. — согласился Андрей. — С тех пор и стали сказывать про Авгиевы конюшни, как про удивительно загаженное место.

— Так ты что, считаешь, дела церковные загаженным местом? — взвился Афанасий.

— Скажи, отче, а почему у тебя тут никаких волнений нет? Может быть ты делаешь что-то не так? Может быть ты не ставишь за взятку архиепископов? Или еще какими паскудными делами не промышляешь?

Отец Афанасий промолчал, нахмурившись и недовольно глядя на Андрея. Но промолчал. После слов о симонии Патриарха, которую он не мог оспорить и как-то оправдать, он решил не продолжать дебатов. Лишь держа в уме по вечеру отписать Царю письмишко с новыми деталями. И митрополиту… возможно…

— Так что, — нарушая неловкую паузу произнес Ефрем, — Церковь на будущий год, скорее всего ничего не купит. Ей не до того будет.

— Но я веду дела с гостями торговыми из Новгорода. Зачем мне продавать через вас?

— Потому что у меня хорошие связи. И я могу много что тебе достать через немецких купцов.

— И коней добрых? Из Нидерландов. Я слышал, что там особых лошадей разводят, смешивая горячих гишпанских жеребцов с местными здоровяками.

— Добуду.

— Ливонцы ведь не пустят.

— У ливонцев нет единства, — улыбнулся Ефрем. — У них правая рука не ведает, что творит левая. С комендантом Нарвы я сговорюсь. А чаяния иных нам в таких делах без разницы.

— Мне ведь не один конь нужен. А хотя бы десяток или более. И лучше, чтобы с хотя бы парой кобыл. Чтобы разводить можно было.

Ефрем задумался. Крепко задумался. Погрузившись в свои мысли.

— Даже не сумневайся. Фохта мы уломаем, — наконец произнес один из товарищей Ефрема.

— Какого еще Фохта?

— Да Шнелленберга, — с хорошим выговором произнес этот купец, — коменданта Нарвы. Но денег сие будет стоить не малых.

— Точно?

— Слово даю, — нехотя произнес Ефрем. — Ежели положишь ему должную деньги — он глаза закроет. И людям своим велит смотреть в сторону. А с купчишкой одним, с Гансом Шмульке я сговорюсь. Он как раз сказывал, что может добрых коней достать. Еще и надсмехался, пес, что у нас де на блохастых осликах ездят.

— Он не далек от правды, увы, — сказал Андрей, совсем иначе взглянув на этих купцов. — Ну что же? Давайте поговорим о торге. Сколько и какой краски, а главное, когда вам нужно? И только ли краски?..

Вышел Андрей от Агафона уже под вечер.

И с удивлением обнаружил сидящих у забора на лавочке Дмитрия и Ерему — двух сотников, которые поддержали его на том собрании у воеводы.

— Ого! А вы чего тут сидите?

— Не видишь? Отдыхаем, — фыркнул Ерема, расплывшись в улыбке.

— А что, более отдохнуть негде?

— Так ты далеко. А нам поговорить нужно.

— А чего вы вдвоем? Остальные где?

— Пьют. Обидел ты их.

— На обиженных воду возят.

— Может и так, но будь осторожен. Могут гадость какую тебе учинить.

— А вы?

— А мы с тобой согласные, — произнес Дмитрий вставая. — Сам ведь помнишь, по душе нам твои слова пришлись.

— Вот мы и решили, — также вставая, добавил Осип, — что с тобой нам по пути…


[1] Стандартная гривна в Московской Руси тех лет представляла собой Новгородскую гривну массой около 204 грамм. То есть, 34 гривны были равны 6936 грамм или считай 7 килограмм.

Глава 3

1554 год, 10 сентября, вотчина Андрея на реке Шат


Решив все необходимые вопросы в Туле Андрей отправился домой — в свою вотчину. Прихватив заодно и свою сотню — все тридцать восемь вооруженных мужчин. Иначе он не мог поступить по разным причинам. И главной среди них выступала охрана. Двадцать четыре тысячи рублей — очень большая сумма и огромный соблазн. Такой большой, что на него легко мог позариться не только татарский бий, но и какой-нибудь соседний полк. Поэтому, среди прочего, по договоренностям с отцом Афанасием и купцом Агафоном было решено молчать о конкретных суммах, отчитываясь только перед царем и партнерами. Ну и всю сотню пришлось задействовать, спрятав сундучки с деньгами среди других товаров. Для чего Андрей закупил, например, много необработанной крицы. Она ведь все равно была нужна.

Понятно, что в городе догадывались, что Андрей получил крупную сумму. Но их ожидания ограничивались семью-девятью сотнями рублей, которые можно было высчитать исходя из взноса в полк. И эта сумма не шла ни в какое сравнение с реальным положением дел…

— А чего ты свое подворье в Туле не поставишь? — спросил отец Афанасий Андрея, когда тот с ним прощался. — Я рад, что ты останавливаешься у меня. И всегда приму. Но сотник уже не мальчик. Ему свое подворье иметь нужно. Да и деньги есть. Пора бы уже.

— А где его ставить, отче? В кремле мне земли не выделят. Там все занято.

— Как не выделят? — удивился Афанасий. — Надысь с воеводой толковали о том. Тебе предложили там строится, а ты отказался.

— На том клочке земли мне не развернуться. Только будку собачью ставить разве что.

— Будку? — еще больше удивился священник. — А сколько тебе нужно?

— Много отче, много. Сам же видишь — дела закипают. Из-за чего в кремле своего я не получу. Обид или каких-то глупых надежд на то у меня нет. Там просто мало земли. А вне кремля — дело не быстрое и очень непростое. Подворье ведь ставить нужно укрепленное, на тот случай если татары с большим войском придут. Сам говоришь — не мальчик уже, а ставить новое взамен пожженного раз за разом именно что удел малышей неразумных.

— Ой ли?

— Давно бы туляки в складчину земляной вал вокруг посада поставили. Большой. Чтобы татарам не повадно было нажитое непосильным трудом жечь да грабить. Но я с тем возиться не хочу. Мне и с полком бед хватает.

— Хм… А если вне кремля, то где бы ты хотел его поставить?

— Да на старом городище, — произнес Андрей, имея в виду то место, где позже возникнет сначала поселение мастеровых оружейных, а потом и завод Демидовых, переросший в последствии в ТОЗ.

Понятное дело, что в 1554 году там даже ландшафт был другой.

Само древнее городище, построенное на слияние Упы и Тулицы[1] оставили уже в середине XII века, перенеся крепость и город на левый берег Упы. Туда, где и ныне стоял кремль. Правый же берег использовался только в хозяйственных целях — для огородов и покосов. И так дела обстояли до 1595 года, когда оружейных мастеров из Дедилова по указу Царя Федора Иоанновича переселили в Тулу и разместили на слиянии Упы и Тулицы.

В те годы там большого острова еще не было, просто потому, что он искусственен. И появление его связано с хозяйственной деятельностью Никиты Демидова в конце XVII века. Но то уже совсем другая история.

— А не боишься там селиться?

— В кремле мне все одно места не хватит.

— А чего не тут, на этом берегу Упы.

— Раздолья нет. Да и река мне малая нужна. А там Тулица течет — самое то.

— Зачем?

— Плотину там поставлю да колесо водяное для нужд мастеровых. И стену земляную поставлю для защиты от татар. А ее лучше на стрелке воздвигать. Легче и защиты больше.

Андрей не врал.

Он просто не договаривал, планируя развернуться на этой площадке похлеще Никиты Демидова. Говоря плотину, он держал в уме знаменитый Демидов пруд с зеркалом в 40 гектаров. Он ведь покрывал преимущественно болотистые ничейные земли. Посему и вопросов к нему вряд ли возникнет. Наоборот все только обрадуются, если он изведет болото, столь близко лежащее к Туле.

Разумеется, повторять ошибку Демидова Андрей не собирался. И земли перед заполнением пруда он планировал подготовить. Расчистить. Углубить. Да и потом чистить, благо, для пруда с чистым дном без коряг и плавным понижением уровня это не представляло никаких технических сложностей.

— Хорошо, — после некоторой паузы кивнул отец Афанасий. — Я постараюсь сговориться. Не думаю, что кто-то будет против. Особливо если ты еще и укрепление там какое поставишь.

На том и сговорились.

Видимо требовалось время, чтобы согласовать такие вопросы. Ведь Андрей явно заявил определенные претензии на размах, и священник это понял. А значит вряд ли такой вопрос станут решать на местах…

Но стройка в Туле — дело далекое. Вряд ли раньше следующей весны к таким делам получится приступить. А вотчина вот оно — уже насквозь родное.

Парень подъехал к деревянному мосту через реку Шат и едва не заслезился. Откуда такие эмоции? Он не знал ответа на этот вопрос. Однако чувства были. И сильные.

Их заметили.

Издали.

И встречали. Выехал Петр с небольшой свитой сопровождения. Он так все лето и просидел в вотчине, выступая своего рода начальником охраны и командиром сводного гарнизона в одном флаконе.

Марфа ждала в крепости.

— Жив, — радостно произнес Петр, подъехав к Андрею ближе.

— Не дождетесь, — также радостно оскалился он.

— Мы уж тут слышали про битву. Агафоновы люди на лодках приходили. Сказывали. Не сильно тебя помяло?

— Коня убили.

— А я-то смотрю, нет его… мда… Добрый конь был.

— Дорогой…

А пока они болтали, купеческие лодки «парковались» возле деревянного причала. Его еще оборудовать и оборудовать. Но пока и это годилось, облегчая и фиксацию лодок, и их разгрузку.

Марфа вышла из ворот земляной крепости, держа ребенка на руках.

Ее муж вернулся.

И она при этом пережила эмоции близкие к катарсису. Потому что в эти времена женщина без мужчины была ничем и звали ее никак. Особенно в той ситуации, в которой их семья оказалась. А тут такие новости. Серьезная драка. Ранен. Везли на носилках. Медицина в эти годы была мало результативна, скорее помогала преставиться, нежели выжить, поэтому она переживала не на шутку. И теперь, увидев мужа живым, довольно бодрым, да еще на коне испытала целую гамму позитивных эмоций.

Он подъехал ближе.

Лихо соскочил с коня. Поморщившись от раны. Ногу ему в том бою у Селезневке все-таки зацепило.

— Как ты? — тихо спросил парень, обняв жену так, чтобы ребенок оказался между ними.

Малыш немного запищал. Но почти сразу притих, начав ощупывать ручкой лицо отца. Его он узнавал и тянулся к нему, хотя в этот раз и не признал с первых секунд.

— Слава Богу не хвораю. Да и сынок наш здоров. Кушает, какает, спит, кричит, в общем, ведет полноценную, насыщенную жизнь.

— Я рад, — вполне искренне произнес парень и чуть подавшись вперед поцеловал ее. Отчего сын запищал, так как его слегка прижали их телячьи ласки.

— У меня для тебя сюрприз.

— Сюрприз? Что-то случилось?

— Пойдем, — произнесла она и, пошла в глубину крепости.

Андрей отдал поводья своего коня кому-то и последовал за ней.

Они зашли в одну из подсобок. И подошли к чему-то накрытому холстиной.

— Сними.

— Что это?

— Сними и увидишь.

Муж послушался ее. Откинул холстину и от удивления присвистнул. Перед ним на станке располагался самый что ни на есть обычный ковер с узором «белая роза», типичным для южного Дагестана. На юге Дагестана уже в XII веке ткали ковры, опираясь на персидскую технику и традицию. Однако наивысшего расцвета это ремесло достигло к XIX веку, когда сформировались центры и узоры, ставшие известные на весь мир.

— Откуда сие?

— Я сделала.

— Ты?! — немало удивился Андрей. — Пояснишь?

Марфа огляделась. И только после того, как удостоверилась что их никто не подслушивает, продолжила:

— Одна из моих бабушек была из селения Микрах, — начала Марфа. — Я к ней малышкой часто ездила в гости. А в том селении издавна ковры ткали. Разные. И такие вот мягкие — с ворсом, и гладкие. И меня, малышку, бабушка тоже учила. Я ведь вокруг нее вертелась. Так что узлы вязать я научилась раньше, чем читать-писать. Потом бабуля умерла, да и я повзрослела, и мой интерес угас. Думала, что забыла. Но нет… этому научившись раз, уже не забудешь.

— А сейчас решила вспомнить?

— Да. Сам видишь — станок очень простой. Никаких хитростей. В Микрах этими делами раньше в каждой семье промышляли. За год по несколько ковров каждая женщина плела. И для жизни, и на продажу.

— Вот такие?

— Нет. Это не ковер, а скорее коврик. — улыбнулась Марфа. — Маленький. Я с ним за месяц управилась. Причем не сильно утруждаясь, других ведь день хватало.

— Интересно, — произнес Андрей и провел рукой по ворсу весьма недурно сделанного ковра. Простой рисунок был достаточно контрастен даже при тех слабых, природных красках, которые применила супруга. — А чем же отличается мастерица от новенькой в этом деле? Тем, что она работает с простыми узорами?

— Нет. Только скоростью вязания узлов. Опытная мастерица может за год делать с десяток обычных ковров, а то и больше. Такой новичок как я — два-три, край четыре.

— Ты уже начала кого-то учить?

— Обижаешь, — улыбнулась она. — Конечно. Как из Тулы пришли к нам девицы, я выбрала из них тех, что по натуре своей подойдут для такого ремесла. Внимательные, спокойные, собранные. И посадила их учиться. Показывала. Проверяла. Давала объем работы. Ремесло не хитрое, его и ребенок освоит в самые сжатые сроки, но муторное, поэтому не каждая может их ткань постоянно. Один-два для себя — одно дело, а на продажу… многим проще купить.

— Сколько этих девиц у тебя?

— Четырнадцать девиц. Но их за станок пока всех не посадишь. Ниток нет. И с краской беда. Сам видишь — все бледно. А ты свои все увез.

— С краской решим.

— А с нитками?

— С этим сложнее, — произнес Андрей задумавшись.

На Руси в XVI веке не существовало внятного производства тканей. Никаких. Ни плетеных, ни валеных. Во всяком случае организованного и хоть сколь-либо значимого.

Из-за чего многие женщины, особенно селянки, умели в ручную выделывать пряжу. А потом из нее что-то изображать на простейших ткацких станках. Причем, что приятно, имелись даже прялки почти нормального вида. Рогулка, колесо, педаль и все-такое. Понятное, не у каждой семьи имелась подобная прялка, но в гнезде родичей одна такая точно наблюдалась. И почти каждая девочка к совершеннолетию умела уже ей пользоваться.

При этом совсем недалеко от Тулы находилось Касимовское ханство со столицей, что стояла прямо на Оке. Вассальные владения Иоанна свет Васильевича.

Мысли о Касимовском ханстве Андрея в целом немало оживили. Оно как-то выпадало из поля интересов парня. А зря. Очень зря. Очень интересное место и совсем недалеко.

Строго говоря население ханства к 1554 году уже перешло к оседлому образу жизни. Из-за чего не имело развитого скотоводства. Однако связи у Шах Али имелись весьма и весьма немалые. По своей сути Касимов представлял собой этакий портал между Русью и Степью. Из-за чего через Касимовский торг можно было закупать шерсть, шкуры, рога и прочее. Кстати, небольшой рынок рабов там тоже в эти годы имелся. Но славянами там практически не торговали. Разве что вывезенными с Литвы. В основном «дети севера» разного фасона, да в меньшей степени выходцы с Кавказа, который в XVI веке терзали в этом плане ничуть не меньше Руси.

Парень вышел своего кратковременного ступора и посмотрел на жену:

— Для ковров не нужна тонкорунная шерсть?

— Совсем не обязательно. Строго говоря даже верблюжья сойдет, хотя ее, конечно, не окрасить и придется подбирать по тонам или смешивать с крашеной овечьей.

— Очень интересно… очень… Ты представляешь, сколько они стоят?

— Дешевле краски.

— Без всякого сомнения. Но дорого. Их закупают в бассейне Каспийского моря и на западном побережье Малой Азии. После чего везут в Европу. Реэкспорт ковров из Каспия в Северную Европу пока практически отсутствует, хотя там они бы пришлись очень кстати, теплых полов то пока не придумали в Англии, Дании, Швеции и северной Германии. Но их и на Москве почти не встретить. Я по прошлому году погулял по торгу. Посмотрел. Их мало, и они дороги. За не очень большой ковер могут просить и сто рублей, и двести, и триста — все зависит от узора, материала и жадности. Это шерстяные. А если из шелка, то там ценник сразу уходит за тысячу, а то и не одну.

— А такой сколько будет стоить?

— Рублей тридцать-сорок. Краски бледные. Были бы ярче — стоил бы дороже. Хм. Ты сможешь подготовить больше мастериц? Хотя бы полсотни.

— Думаю, что смогу. Но откуда мы будем брать пряжу?

— Ты что-нибудь слышала о распределенной или рассеянной мануфактуре?

— Нет.

— Это первый и самый ранний тип мануфактурного производства[2]. При нем работники не были собраны в одном месте из-за всякого рода крупных построек просто не нужно. Мы будем передавать селянам шерсть, купленную в Касимове. Они ее перерабатывать в пряжу и сдавать нам. За денежку. А мы эту шерсть окрашивать и ткать ковры. Но окрашивать и ткать уже тут. В крепости. Понятно?

— Да, — кивнула Марфа. — Только ковры?

— Посмотрим. Пока — только их. Надо сначала это направление освоить. Да и где их сажать? Даже полсотни мастериц потребуют довольно большие производственные площади. А управление? Нам ведь срочно нужно ставить школу, чтобы обучать чтению, письму и счету наших людей. Без этого просто невозможно будет ничего делать. А для школы нужны хотя бы минимальные учебные пособия, писчие принадлежности и учителя. Черт…

— Что?

— Ой как сейчас не до этого… — схватился за голову Андрей и зашагал по помещению.

Парень вдруг осознал глубину своего грехопадения.

Война войной, но чем он занимался по сути все это время?

Правильно. Бизнесом.

Военные операции выступали только лишь вершиной айсберга. За ними стояло очень много чего.

Строительство земляной крепости, а теперь каменно-земляной — это что? Производство. Внедрение и использование Норфолкского цикла в вотчине — это что? Производство, пусть и сельскохозяйственное. Покос, сушка и уборка травы в землях поместья — это что? Опять производство. Кузнечная обработка металла — это что? И снова производство.

И так далее, и тому подобное.

У него этого разнопланового производства набралось огромное количество. И все — на его личном ручном управлении. Хорошо хоть сбыт он сбагрил на купца Агафона, который выступал младшим партнером. Но разве это что-то меняло?

Снежный ком продолжал расти.

Он ведь не хотел ограничиваться одной краской. Боялся, что рано или поздно эту лавочку ему прикроют. И скорее рано, чем поздно. Поэтому пытался, крутился, старался. Вон — кузнечная мастерская, столярная, угольная, в которой под видом получения угля выделывали светильное масло и зольный остаток, потом очищаемый и разделяемый на поташ с содой. И еще с десяток разных дел… И вот — новый виток, поднимающий сложность на очередной уровень. Распределенная мануфактура — это ведь не мастерская, здесь управлять нужно коллективом, серьезно управлять. И перед парнем в полный рост вставал вопрос организации полноценного производства. Да, жена многое сможет подсказать, но в технологии, а не в организации. Остальное же — его удел…

— Что с тобой? — подалась вперед Марфа.

— Боже! За что?! — прошептал Андрей и сел поникший на лавку.

— Милый, что происходит?

Он немного помедлил и начал рассказывать. Не спеша и обстоятельно. Объясняя, что на текущий момент он как руководитель перегружен и дальше так жить нельзя. Ведь весь этот разноплановый бизнес у него находился на ручном управлении. И он, когда заглядывал во время похода домой, каждый раз среди прочего разгребал целый завал разного рода дел. Простых. Но без него они так бы и висели в воздухе.

Он говорил… говорил… говорил… И чем больше рассказывал, тем сильнее мрачнела Марфа. Пока, наконец, не остановила его, произнеся:

— Не надо.

— Что?

— Не надо производства ковров. Серьезно. Я буду сама потихоньку ткать и обучать набранных девочек. Как появятся возможности — займемся.

— А что ты еще умеешь из подобных ремесленных вещей?

— Вязать крючком умею[3]. Тоже бабушка научила, но другая. И тоже навыки слабые. Но если не спешить, то в состоянии связать носок, варежку и шапку. Вообще она мне показывала несколько узлов, но вспомню ли — не знаю. Давно это было.

— Ты тут уже пробовала?

— Нет.

— Попробуй. Вязанные вещи — очень ценная вещь. И даже не на продажу, а для себя. Чулки, варежки, шапки, шарфы и прочее.

— Попробую. Только крючок нужно сделать. А лучше крючки, чтобы разного размера.

— Сегодня же к Илье зайди и скажи, что я просил сделал в первую очередь. Они простые и никаких сложностей там не будет.

— Зайду, — произнесла Марфа и замолчала, погрустнев.

Она хотела сделать мужу приятный сюрприз, но лишь испортила настроение и заморочила голову. Ведь несмотря на то, что она сказала оставить эту затею, вряд ли он отступиться. Вон — глазки поблескивают, да и вообще весь его вид выражал бурную мыслительную деятельность, которая немного прорывалась на лицо.

Хотя он был полностью прав — весь этот хаос, который как индийская деревня, вырос вокруг него, требовалось срочно упорядочивать чтобы просто не сойти с ума. Вопрос только как…

— А я ведь еще в Туле строится задумал… — прошептал парень.

— Веревку с мылом принести?

— У нас есть мыло? — спросил удивленный Андрей, повернувшись к ней.

— Нет. Это шутка.

— Хорошо, — кивнул парень, вернувшись к своим мыслям. А Марфа мысленно чертыхнулась, так как сморозила глупость и невольно его обидела. Как ей показалось. На самом деле Андрей вспомнил о стиральной машине, что видел в ролике адвоката Егорова[4]. Она могла бы кардинально облегчить вопрос стирки вещей. И для нее требовалось моющее средство, в роли которого вполне могло выступать мыло…


[1] В старину реку Тулицу именовали Тулой, откуда и название города.

[2] Мануфактура — это производство, основанное на ручном труде, в котором существует разделение труда на отдельные производственные операции. Появились в XVI веке. До того имелось только ремесленное производство, тоже ручной труд, но при нет разделения труда.

[3] Вязание крючком было изобретено в XIX веке. Часть исследователей относят и более старые ткани к такому методу, но там имело место вязание иглой. Строго говоря вязание иглой и вязание спицами существовало уже во времена Древнего Египта и активно там применялось.

[4] Стиральная машина адвоката Егорова представляла собой деревянный барабан многоугольной конструкции с поперечными щелями между досками-плоскостями. Внутрь загружалась одежда и кусок мыла. После чего барабан частично погружался в медленный поток холодной воды и вращался, приводимый от мелкого водяного колеса, приводимого в действие ручьем.

Глава 4

1554 год, 20 сентября, вотчина Андрея на реке Шат


После не самого приятного разговора с супругой парень закусил удила. Он относился к тому типу предпринимателей, которые постоянно бегут вперед, стараясь внедрять, строить, развивать, но никак не тихо функционировать. Посему он нуждался в толковых управляющих, пусть даже и задорого. А для того, чтобы этих ребят нанимать требовалось сделать что? Правильно. Разобраться с тем, какой конкретно на них ляжет функционал, как его оценивать и как их контролировать. Иначе ведь проворуются.

С чего в такой ситуации начинать?

— Помни сынок, — сказывал когда-то его отец там в XXI веке, еще по самой юности парня, — когда-нибудь я умру и тебе придется принять мои дела.

— Может быть просто продать и начать делать свои?

— Можно и так, — вполне благодушно кивнул отец. — Но в любом случае, тебе нужно понимать несколько важных вещей. И главная из них заключается в том, что невозможно построить дом, не имея его чертежа хотя бы в своей голове. Точнее построить-то такой дом можно, но ничего хорошего из этого не выйдет. Так и в бизнесе — по наитию в нашей жизни можно управлять только малым бизнесом да государством. Во всех остальных случаях, чтобы не прогореть, тебе нужно хотя бы вот тут, — постучал он себя по голове, — иметь четкий чертеж и понимать какой его элемент для чего нужен и почему он такой, а не иной…

Андрей, оказавшись в критической ситуации, вспомнил слова отца и начал свою работу над ошибками с организационной схемы, описывающий тот бардак, который творился в его хозяйстве. Ничего хитрого и сложного в ней не имелось — просто блок-схема со структурой подчинения. Однако, честно составленная, она позволяла легко обнаружить узкие и перегруженные места. Как минимум во всяком случае.

Поняв же, что он наворотил, Андрей сел за создание организующей схемы — то есть, варианта предыдущей, только описывающей не текущее положение дел, а то, к которому нужно прийти. И строил он эту модель стараясь сделать так, чтобы каждый управляющий руководил не более чем двумя-тремя направлениями, причем желательно взаимосвязанными. А руководители младшего звена имели под своей рукой не более десяти-двадцати сотрудников.

Дальше больше.

Требовалось всю эту модель взвесить и обдумать, оценивая в плане функционала и ответственности. Чтобы нигде не было ни «белых пятен», ни конфликта интересов. А потом каждому управляющему придумать этакий зародыш должностной инструкции. Само собой, не в привычном для XXI века виде. Нет. Просто кратенько описать за что он отвечает и что должен делать. Предельно упрощенно, лаконично и ясно.

С этим он справился буквально за тройку дней. Провозившись вместе с Марфой, которая выступала «второй головой» и активно задавала «глупые вопросы». Очень, кстати, помогающие многое понять самому. В процессе объяснения. Она же, будучи представительницей женского пола, дела видела по-своему, из-за чего недурно выявляя моменты, упущенные мужем в его работе «крупными мазками».

А дальше предстояло самое сложное. Найти где-то людей, которые смогу хоть как-то выполнять работу управляющих. Их требовалось немало. И это, не считая перспективных проектов. Отдельный вопрос заключался в том, насколько адекватно Андрей все продумал. Но медлить было нельзя.

И он не медлил.

Однако очень быстро оказалось, что управляющих у него нет и взять их неоткуда. Они в принципе на Руси в те годы были на вес золота, особенно толковые и держались за них очень цепко, приковывая к себе любыми способами. Из-за чего Андрею пришлось назначить всех этих людей из числа имеющихся у него. И начать вести с ними беседы, доводя смысл импровизированной должной инструкции, а потом проверяя насколько ясно и четко этот товарищ все понял.

Та еще морока.

Особенно в связи с тем, что местные не шибко понимали происходящее и то, зачем хозяин им голову морочит. Работали же все честь по чести. И вроде справлялись. Да и никто в эти годы ведь ничего подобного не делал. Что и не удивительно — ведь теории управления, особенно на Руси, не имелось даже в зачатке. И почти все делалось с опорой на чутье, наитие и здравый смысл. Как несложно догадаться, работало это далеко не всегда и порождало частенько чудовищный бардак, а то и вовсе — откровенный хаос. Но все к этому настолько привыкли, что даже внимания не обращали.

А впереди маячила учеба. Долгая и нудная учеба. Просто потому, что почти никто из утвержденных Андреем руководителей не умел читать и писать, да и считал — едва-едва через раз и больше на пальцах.

Впереди маячала, потому что прямо сейчас он лихорадочно «лепил» рукописный букварь[1] и пособие по базовой арифметике. И если с букварем никаких особенных сложностей не имелось. То с арифметикой, по мнению Андрея, они нарисовались совершенно непреодолимые. Едва не вогнав его в отчаяние. Во всяком случае уже на стадии планирования.

Причина была проста и обидна — местная система исчисления не имела ничего общего с десятичной[2]. А он то учился и думал совсем иначе.

Понятное дело, что технически Андрею не требовалась какая-то сложная математика. Достаточно, чтобы его люди умели считать, производя базовые арифметические действия. Беда лишь в том, что добрая половина известных ему приемов счета упиралось в использование позиционной системы счета. И он сам ей пользовался, переводя результаты в местную форму записи. А на Руси в 1554 году ей и не пахло. Здесь использовалась крайне архаичная система, которая еще в ранней античности у эллинов практиковалась, а потом у римлян… и, в общем ничего хорошего и радостного.

Андрей, кстати, пробовал считать по-местному и чуть мозги себе не сломал. После чего перестал удивляться тому, что в стране так мало людей не умеет считать. Научится ЭТОМУ счету было немалым подвигом.

Таким образом перед парнем оказалась сложнейшая дилемма.

Он мог плюнуть на условности и начать учить своих людей правильно, а потом научить переводить числа из буквенной непозиционной записи в нормальную и обратно. А мог и попытаться вывихнуть себе мозг, «рожая ежика», то есть, придумывая внятные способы более-менее быстрого выполнения основных арифметических действий в рамках местной системы счисления.

Второй способ надежнее. И нашел бы немалый отклик у многих. Андрей был уверен — многие сталкивались с этой головной болью. Но чтобы придумать все это Андрею пришлось бы прыгнуть выше своей головы. Не математик он по образованию. Знал, конечно, умел, понимал. Но не до такой степи и не так хорошо, чтобы что-то там изобретать. Вот пользоваться готовым — пожалуйста.

Первый же способ — это очередной вызов традиции. Комплексный. Начиная с того, что цифры пришлось бы записывать по-арабски, так как сохранять буквенную запись с новым наполнением лишь плодить путаницу. А это новая волна вопросов к нему, которых и так уже был вагон и маленькая тележка. Ибо такой способ записи применялся у латинян и магометан. А он, мерзавец, в который раз устои шатает.

Голова Андрея пухла.

День за днем. Из часа в час. Так как он понимал — времени мало и нужно успеть, желательно еще вчера. Ибо как сложится следующий год — Бог весть. Планы Царя в сочетании с волнениями в Москве выходили за рамки оригинальной истории. Так что надеяться на воспоминания он в таких делах не мог. И был вынужден спешить, готовя подушку благополучия для своего с Марфой сына. А то, мало ли с ним что-то случится?

И чтобы не свихнуться от достаточно специфичной работы, Андрей пытался отвлечься на более привычные, понятные и приятные вещи. На вещи, которые он изучал в процессе подготовке к отправке в прошлое. В частности — на технологии…

— Здесь и сейчас я хочу, чтобы вы поклялись своими бессмертными душами молчать, — произнес Андрей, глядя на кузнеца-Илью, его сына и двух доверенных учеников. — Сие есть тайна великая, мало кому доступная.

— Клянемся, — хором произнесли они.

— Не так, — возразил Андрей и начал медленно и торжественно произносить придуманные им слова клятвы. Весьма и весьма страшной для местных жителей, так как ее нарушение под пыткой ли или иначе влекло за собой проклятие души и вечное ее страдание в аду.

Они повторяли.

Это пугало и завораживало. Ведь для парня эта клятва была не более чем высокопарной болтовней. Для них же — все выглядело куда серьезнее. Для них все, что они повторяли было реально, материально и крайне важно. Но они говорили. Хотя с чем конкретно был связан этот металлургический секрет — не ведали.

Одной из главных технологических проблем кузнечного производства вотчины было сырье. Потому что металл выплавляли в крицах — пористых кусках железа, крепко перемешанных со шлаком. И чтобы превратить их в сырье требовалось эти самые крицы перековывать и перековывать десятки раз, буквально выбивая из них вкрапления шлака. Из-за чего даже килограмм сырья требовал очень многих человеко-часов тяжелого труда и огромное количества угля.

Низкокачественный металл и отличался в первую очередь низкой степенью очистки от шлака. А как же вкрапления серы и фосфора? О! Это тоже беда и немалая. Но по сравнению со шлаком — сущая мелочь. Ибо и фосфористое железо можно было найти, куда применить. А вот то, которое буквально рассыпалось у вас в руках из-за обилия шлаков и прочих неоднородностей в дело не пустишь.

Андрей ранее покупал не крицу, а дешевый лом, вроде сломанных топоров. Их, как правило, изготавливали из грязного металла с приличным содержанием шлака, ставя кусочек хорошего только на лезвие. Вваривая его кузнечной сваркой. Но степень его очистки была очень неплоха по сравнению с крицей, поэтому оставалось не так много перековок, чтобы сделать этот металл пригодный для ламеллярных пластин. Однако — это все равно требовало времени.

Сейчас же, когда парень закупил именно крицу, вопрос о получение нормального кузнечного сырья встал в полный рост. И дальнейший «секос на раскривушке» стал совершенно не уместен. Скрипа много, а толку мало. Поэтому он решил внедрить одну старинную технологию, благо, что каких-то организационных нюансов она не требовала и выполнялась все теми же людьми, что и поковка.

Речь идет о классической купольной тигельной печи, которую изобрели в свое в самом начале I тысячелетия нашей эры в Индии. Ну или несколько раньше, хоть и не сильно. Ее держали в секрете долгое время. Так что к XVI веку она все еще оставалась уникальной технологией исламского мира, недоступной в Европе.

В минимальной форме эта печь представляя собой этакий тандыр с закрытой дыркой. Внутри — столик-столбик, на который ставится тигель. Вокруг него насыпался уголь. Воздух задувался простейшими мехами снизу так, чтобы он устремлялся вверх. Выдувался он также снизу, огибая преграду. Вверху же накапливался жар, который и позволял плавить железо без каких-либо проблем, хоть и маленькими партиями.

Такую печку можно было слепить буквально из говна и палок в полевых условиях. Причем быстро. Даже кирпичи не требовались. Да, она получалась недолговечной. Да, буквально на одну или несколько плавок. Но это все равно было прорывом.

Зачем ему потребовалась эта довольно специфическая технология?

Дело в том, что если делать тигель в виде цилиндра, то при плавке материал расслаивался. Более легкий шлак всплывал, а очищенное от него железо опускалось. Вся прелесть заключалась в том, что тигли можно было использовать даже одноразовые из обычной глины. Да, они все разрушались, но на один раз их вполне хватало. А это — главное. Андрей в них еще подсыпал немного извести и мелкого речного песка, чтобы немного улучшить качества материала. Известь позволяла в процессе плавки в какой-то мере убрать примеси серы, уведя их в шлаки, а мелкий речной песок обеспечивал легкое легирование кремнием — небольшой, но приятный бонус, улучшающий качество металла.

По-прежнему достаточно остро стоял вопрос о примесях фосфора, резко повышающих хладоломкость металла. Однако объемы производства и переработки были небольшими, поэтому можно было просто выбирать крицу из проверенных мест. Да и лом Андрей покупал мягкий, обращая на это особой внимание. Пусть и сильно загрязненный шлаком, но мягкий.

Насквозь кустарная технология. Однако она позволяла экономить прорву времени и какое-то время продержать. В перспективе-то, понятное дело, нужно было ставить пусть небольшую, но домну в связке с пудлинговыми печами. Но это потом. Когда-нибудь потом. Потому что пока это выше его даже теоретических возможностей. А тут — за раз около трех-четырех килограмм хорошо, очищенного от шлака металла. И за световой день таких подходов можно было сделать от трех до пяти — в зависимости от времени года. Благодаря чему один день возни с этой купольной печью позволял получить столько же хорошего сырья из крицы, чем недели две усердной работы Ильи со всеми его помощниками и подмастерьями. Молотобоец ведь не может долбить весь день. Ему подмена нужна. Да и угля уходило раз в пятнадцать меньше. И материал не угорал в таком количестве…

— Хозяин, — осторожно спросил Илья, ближе к вечеру первого дня знакомства с технологией, — а может зря мы тут этим занялись?

— Почему?

— На виду же.

— Как на виду? От крепости нас бровка отделяет. А там — лес.

— А в лесу ежели кто увидит? Или того хуже — попытается напасть и нас прихватить в полон. Клятва-клятвой, но пытка может быть невыносимой.

— И что ты предлагаешь?

— Места это все требует немного. Мне рядом с кузней моей нужно навес пристроить. Вот там это все и поставить, отгородив от лишних глаз стенами и дверьми. Да сложить не вот такую — из земли считай, а крепко, как горн.

— А там, ты думаешь, там все это окажется не на виду?

— Можно поставить там и печку, дабы отжигать железо. Вот и объяснение будет.

— А чего любопытных не пускаешь?

— Так я вообще их никуда не пускаю. Тут и жар, и зашибить могут.

Андрей задумался.

Еще стройка. Еще возня. Еще проблемы.

Хотя, конечно, преимущества немалые. Но и риски. Это ведь если кто важный спросит — ну печь и печь. Крицу жгли из руды. Или еще что-то подобное делали. Визуально-то похоже. Ну… отдаленно. А если в крепости печь будет стоять и пожалует тот же Царь, да задаст вопрос неудобный? Что ему отвечать? Правду?

— Давай пока так, — произнес Андрей после раздумий. — А по весне пристройку к кузне ставить будем. Сейчас не до нее. Сам видишь сколько дел. Нам нужно срочно получить металл и сделать из него брони добрые. Ежели сейчас затеем стройку — тебя сильно притормозим.

— Не сильно-то и притормозим, — почесав затылок, возразил Илья. — Я ведь сюда бегать не стану.

— Притормозим, — произнес куда более твердым голосом Андрей. — Сюда может бегать и сын твой с одним посвященным помощником. Да так, чтобы сколько-то человек крутилось неподалеку, но не подглядывало. Они же и станут все приносить. А ты в кузнице будешь делами заправлять. В конце концов не так уж и много там крицы да лома нужно переплавить. До снега управитесь. А потом нужды в печке этой и не будет. Куда с ней спешить?

— Ну если так.

— Так. Именно что так. А в крепости ведь нужно все поставить по уму. И стенки крепкие, чтобы постоянно не обваливались. А там кирпичи нужны стойкие к огню, а не простые. И трубу вывести, чтобы тяга была и дутье получалось сильнее по естеству, а не по усилию. И меха добрый сделать. И многое другое. Не говоря уже про коморку. Много времени и сил они займут. И не все получится быстро сделать. Разумеешь?

— Тебе виднее хозяин. Я-то хотел все это как есть и поставить там.

— Как есть нет смысла. Это, — указал Андрей на печь, — временное решение. Просто потому, что мне больно смотреть на то, как люди, служащие мне, изнуренно долбят молотами. Тяжелый, пустой труд. На самом деле, если знающие увидят эту городуху — засмеют. Посему в крепости если и делать, то сразу по уму.

— Засмеют? О! Вот те крест — ковали за знания эти и душу продадут, и близких своих заложат! — возмутился Илья. — А ты говоришь, засмеют.

— Те, кто разумеют — засмеют, — все равно настаивал на своем Андрей. — Ибо то, что мы тут нагородили — древность древняя. Так еще до рождения Христа в Индии железо пекли. Ныне то, понятно, многое устроили по уму.

— А мы отчего сие не ведаем?

— Так только очень немногие семьи кузнечные о том ведают, да и те обитают в землях магометанских. И берегут сию тайну как зеницу ока. Уже тысячу лет берегут, а до них другие стерегли.

— Откуда же ты о ней прознал?

— Ты хочешь, чтобы я тебе ответ просто придумал или соврал что-нибудь интересное? — усмехнулся парень.

Илья вяло улыбнулся, но промолчал. По нему было видно — любопытно, безумно любопытно. Но настаивать не хочет. А сынок его возьми да ляпни:

— Неужто на сковородках адских можно болтать? Боль же. Ужас. Страх. Ни словом обмолвится, ни вздохнуть. Одна сплошная пытка. Отец Афанасий так сказывал.

— А он там был? — усмехнувшись, спросил Андрей.

— Где?

— Ну где эти сковородки стоят.

— Да откуда? Он же жив. — произнес сынок да осекся, глядя на улыбающееся лицо Андрея. — Но боль. Разве можно привыкнуть к тому, что тебя жгут раскаленным железом?

— Глупости это. К любой боли можно привыкнут, — нехотя ответил Андрей и замолчал, не желая развивать тему. Но сын кузнеца не успокаивался…

— А что потом?

— Что потом?

— Когда к боли привыкнешь.

— Вот тебе по нежной юности тяжко было к горну подходить от жары?

— А то как же!

— А теперь?

— Да ничего.

— Вот и ответ на твой вопрос.

— Но ведь тогда получается, что горение в аду не может быть вечным мучением.

— А кто тебе сказал, что в аду это главное мучение? — нехотя ответил парень.

— Ну…

— А аду нет запертых дверей. Но никто оттуда не уходит. Ибо совесть, нередко бессильная тут — там обладает безграничной властью. И наказание твое не в том, чтобы гореть, а в том, что ты раз за разом умираешь от страшных, обостренных мук совести за совершенные дела. Умираешь, а умереть не можешь. И деться никуда не можешь. — произнес Андрей, вспомнив очень понравившуюся ему концепцию из сериала «Люцифер».

— А как же дьявол? Разве он не борется с Господом нашим за наши души? Разве не истязает нас на потеху своей черной души?

— Господ наш Всемогущ. А это значит, что дьявол супротив него — ничто. Иное говорить — оскорблять Всевышнего, сомневаясь в его всемогуществе. Нет, дьявол просто присматривает за адом. Считай управляющий или приказчик. Поганая работенка, на которую ее туда самого упекли в наказание за бунт. Поверь — смотреть из века в век на корчащихся в муках совести людей удовольствие отвратительное. И само по себе та еще пытка. Не забывай — он ведь ангел. И хоть взбунтовался супротив отца, но нутро-то свое никуда не дел. — продолжал он рассказывать им сериальную концепцию.

— А черти?

— А что черти?

— Ну они ведь охотятся за нашими душами!

— Да кому они нужны? — фыркнул Андрей.

— Но…

— Хватит, — произнес молодой вотчинник, подняв руку. — Я не хочу об этом более говорить. И вы о том, что я вам сказал, не болтайте.

Все четверо энергично закивали, но по лицам было видно — этот секрет они разболтают. Уже сегодня вечером и разболтают. О том, что их хозяин много всего знает, оттого что в аду, сидя на сковородках беседовал с другими грешниками. И оставалось только гадать — через сколько дней, край недель, его слова в той или иной форме дойдут до отца Афанасия… или даже до Царя.

Глупо. Он опять фигню сболтнул.

Видимо все эти вопросы, связанные с организацией и обучением, совершенно ему всю голову забили, из-за чего он снова стал жестко промахиваться. Он ведь по сути забыл, что разговаривает с аборигенами XVI века. А зря… очень зря…


[1] Первый в мире букварь был сделан в 1538 году Томасом Петитом. Первый букварь с картинка появился в 1570 году сделанный Джоном Хартом. Первый букварь на восточнославянских землях был изготовлен в 1596 году в Вильно Лаврентием Зизанием. А первая книга с названием «букварь» был издан в 1618 году опять-таки в Великом княжестве Литовском. В Москве первый букварь был выпущен лишь в 1634 году Василием Бурцевым

[2] Что, кстати, также доказывает абсурдность заявлений ценителей «родины слонов», будто бы в служилом десятке было десять воинов, а в служилой сотне — сотня. Десятичная система для Руси XV–XVII веков не характерна. О ней, вероятно, слышали, но совершенно точно не употребляли.

Глава 5

1554 год, 21 сентября, Рим


— Кто там? — устало спросил Игнатий Лойола, подняв глаза на секретаря, слишком поспешно вошедшего к нему.

— Брат Доминик. Вы просили безотлагательно докладывать о его приходе.

— Да, конечно. Зови.

Тот вошел. И они минут пять уделили ритуалу пустых слов и совершенно формальных приветствий.

— Наш общий друг, Станислав, — наконец перешел к делу брат Доминик, — посылал своего человека в Тулу, чтобы разобраться в происходящем. И тот, вернувшись, сказал ТАКИЕ слова, что многих они и испугали, и заворожили одновременно.

— Вот как? — заинтересовался Лойола. — И чем же?

— Брат Себастьян заявил, будто бы уверен, что этот странный человек действительно воскрес.

— Доминиканец?! — не на шутку удивился Игнатий. — Это сказал доминиканец?! Не верю.

— Это еще не все. Незадолго до моего отъезда стало известно, что в Москве волнения. Сильные. По последним сведениям, туда идет их Царь с войском.

— Он же обычно в Москве и сидит.

— Обычно, но не всегда. Как только он выступил на юг, чтобы противостоять вероятному вторжению тартар, так волнения и начались. Верующие выступили против митрополита.

— Это еще почему?

— Мы пока разобраться не смогли в причинах, породивших этот бунт. Нам известно только, что они требуют его судить. Звучат обвинения в симонии, стяжательстве, а также потворстве степным набегам да угону христиан в рабство.

— Это же безумие!

— Однако это так. Протопоп Сильвестр пожелал лавров Мартина Лютера и выступил с резкой критикой как митрополита, так и всей церкви схизматиков, используя многие из доводов еретиков. В том числе Сильвестр требует секуляризации с полным отторжением церковных имуществ. А чтобы его обвинения стали более весомыми, приплел к ним сущие нелепицы. Например, потворство степным набегам и фарисейство.

— Но он ведь их как-то объясняет.

— Да. Но совершенным вздором. Дескать, в то время, когда весь честной народ помогал тульскому полку оправиться от нашествия тартар и укрепится, церковь, ведомая митрополитом, пыталась получить свою долю в этой помощи.

— А она пыталась?

— Это мне не известно.

— Как все неприятно поворачивается… — произнес Игнатий Лойола.

— Именно так, — кивнул брат Доминик. — И именно протопоп Сильвестр выступает за церковное признание Андрея из Тулы воскресшим Всеславом Полоцким…

Они еще немного поговорили, и брат Доминик удалился. А Игнатий Лойола расплылся в скептической улыбке, в сторону закрытой двери.

Не требовалось большого ума, чтобы понять замысел доминиканцев. Игнатий развернул мощную кампанию по критике их деятельности, указывая на беспомощность и неспособность выполнять поставленные перед ними задачи. Провал прозелитизма в Литве. Нарастающий кризис в Москве. Развал униатского движения. Доминиканцев было за что критиковать в те годы. И Игнатий это делал. Со все нарастающей силой. Так вот. Брат Доминик ясно и отчетливо дал понять, что Лойоле нужно отступиться. Иначе его ждут проблемы. Серьезные проблемы. В том числе и новые обвинения в ереси, вплоть до поддержки протестантизма со всеми вытекающими.

Немного помедлив и все обдумав Игнатий Лойола отправился на прием к Юлию III…

— Случилась великая беда, — произнес Игнатий, подойдя ближе и поцеловав перстень на руке Папы.

— Где? — вяло поинтересовался Папа, известный в мире как Джованни Мария Чокки дель Монте. Он мало интересовался делами и проводил практически все свое время на вилле, предаваясь комфортному бездействию. Лишь изредка предпринимая робкие попытки реформировать церковь, дабы она отвечала новым вызовам времени. Однако дергался больше для вида и не утруждал себя какими-либо особыми усилиями.

— Доминиканцы из-за своей лени, нерешительности и бездеятельности довели до того, что в Московии начались волнения верующих. Их подначивают еретики-протестанты, грозя обратить всю Московию в свою ересь. А это ставит под угрозу не только нашу миссию в Литве, но и ставит в сложное положение Польшу с Ливонией.

Юлий медленно осмотрел Игнатия с головы до ног. Молча. Он неохотно обдумывал, что тому сказать, но ничего не шло в голову. А Лойола, чуть помолчав, продолжил:

— Если мы не предпримем сейчас самых решительных действий, то потеряем Польшу с Ливонией и поставим Священную Римскую Империю в очень сложное положение. Ибо северные еретики получат мощную поддержку с востока. Честные католики окажутся в крайне опасном положении. Доминиканцы…

— Что доминиканцы? — перебил его Юлий. — Они опять тебе угрожали? Не отрицай. Я ведаю, что брат Доминик навещал недавно вашу резиденцию.

— Они угрожали не мне, — максимально вежливо ответил Игнатий Лойола. — Они угрожали всей католической церкви, настаивая на том, чтобы я замолчал. Чтобы не смел бить тревогу и позорить их. Пожар ереси меж тем разгорается с новой силой.

— Я понял тебя. Ступай. — произнес Папа.

— Но…

— Мне нужно подумать.

Игнатий несколько секунд помедлил, переваривая сказанное. Поклонился. Вежливо попрощался. И покинул понтифика. Хотя у него внутри все клокотало. Папа ведь все знал и даже не пытался что-либо сделать. Да и вообще вел себя так, словно ничего не произошло…

Однако ушел Лойола недалеко. Его догнал кардинал Джанпьетро Карафа. Уже весьма старый, но все еще чрезвычайно энергичный человек, поставивший в свое время инквизицию в Испании на новый, системный уровень. Фанатик, получивший прекрасное богословское образование. А также основатель ордена театинцев, цель которого заключалась в борьбе с ересью и духовным обновление служителей церкви…

Весной 1555 года он станет Папой Павлом IV, который прославится как жесткий, решительный и безжалостный Понтифик. Грубого и безудержного, который быстро сумеет всех довести до белого каления. Настолько, что после смерти Карафы на двери его врача жители Рима напишут «спаситель отечества». Да и умрет он в оригинальной истории довольно занятно — во время очередного призыва своего окружения к борьбе с ересью. В 83 года. Видимо сердце не выдержало переполнявших его вполне искренних, но совершенно деструктивных чувств.

Однако всего этого о будущем ни Карафа, ни Игнатий не знали. Пока, на осень 1554 года Джанпьетро был всего лишь одним из самых радикальных и влиятельных среди кардиналов. Человеком, за которым стоял очень деятельный и влиятельный в Италии орден фанатиков, вся Испанская инквизиция, даже несмотря на формальное ее подчинение доминиканцам, и многие иные радикально настроенные католики…

— Мне передали ваш разговор. Все настолько плохо? — спросил он Лойолу.

— Если бы я сомневался в этом, то не донес до Его ушей свои слова. Мы стоим на пороге новой катастрофы. Ты же знаешь, что Император в осаде. На него давят еретики с севера, османы — с юга, французы с запада. Если еретики получат поддержку со сторону Польши, Литвы и Московии Империя падет. А вместе с ней падет и поддержка католичества в ее землях. Что будет дальше не хочу даже представлять…

— Это как-то касается той истории с якобы воскресшим у схизматиков? — кардинально помрачнев, спросил Карафа. Описанные Игнатием перспективы его тоже ничуть не обрадовали.

— Мне сказали, что доминиканцы отправляли в Тулу брата Себастьяна и он в полной мере убедился в правдивости слухов. Он уверен в том, что Андреа из Тулы есть возрождение Всеслава из Полоцка. Ты знаешь — у меня много вопросов к доминиканцам. Но как им не верить в таком вопросе? Ведь в их интересах говорить обратное!

— Плохо дело, — кивнул Карафа. — Неужели этот Андреа и еретики заодно?

— Полагаю, что прохвосты-еретики просто воспользовались благими делами Андреа. А он совершил как минимум одно чудо. Слышал ли? Он убедил словами влиятельных людей города Тулы простить долги своим должникам. Зная натуру человека мню, сие есть чудо куда более немыслимое чем даже хождение по воде.

— Не богохульствуй!

— Истину тебе говорю — я не знаю ни одного города, где влиятельные горожане простят должникам своим. Даже если истово верят в Христа.

Карафа помолчал. Пожевал губы. И, наверное, после минуты молчания, спросил:

— А его слова — правда?

— Какие?

— То, что он сказывал про католиков.

— О том, что принцип единства Империи утрачен? О том, что Папе нет дела ни до чего, кроме возни в Италии? О том, что протестанты лезут отовсюду и попытка заткнуть им рот только все усугубляет? Да. Это он сказал. Но в чем из этих слов он погрешил против правды?

— Проклятье! Все катится в Бездну! — прорычал Карафа. — Что ты предлагаешь?

— Действовать. Быстро и решительно. — твердо и порывисто произнес Игнатий…


***


Иоанн Васильевич подъезжал к Москве со смешанными чувствами. Супруга его постоянно писала, сообщая о всем, что творится в городе. И даже о том, что митрополит был вынужден тайно прятаться в государевом тереме. Просто для того, чтобы ему спастись от толпы. И многое другое, описывая буквально каждый значимый шаг в городе. Однако то, что произошло, Государя удивило до крайности. Потому что на окраине ему навстречу вышел крестный ход с иконами, крестами и песнопениями духовного толка…

— Что здесь происходит? — спросил Царь, выехав вперед.

— Ласковый наш! Защитник наш! Здравия тебе Царь-батюшка! Вернулся на радость нам! — начал свое выступление протопоп Сильвестр, что возглавлял этот крестный ход.

Упал на колени и затянул «Боже Царя храни». Ту самую редакцию, что годом ранее Андрей представлял Иоанну Васильевичу. Особого хода она не получила по скромности Государя. Однако кое-кто из бояр да слуг дворцовых о ней ведал. Вот и выдал ее Сильвестру. А он не будь дураком — воспользовался в подходящий момент.

Начал он петь. А вслед за ним стал подтягиваться и остальной люд, накрученный им и его сподвижниками. И петь эти слова. Отчего Царь немало растерялся. Особенно когда кое-кто из поместных московской службы, начал слова подхватывать…

Спели.

И тут Сильвестр, подполз к коню Иоанна Васильевича и в стилистике Степана из Хитропоповки начал причитать, вещая о притеснениях великих, что творил митрополит «и свора его». А народ ему поддакивал. Гудел. Шумел…

Ловушка.

Простая и достаточно действенная.

Иоанн Васильевич прекрасно осознал, что Сильвестр сделал его заложником положения. Но сделать с этим ничего не мог. Из-за чего явившись в свои покои был вынужден отдать приказ об аресте митрополита и его людей…

— Прости, — тихо буркнул Царь Макарию, когда вечером того же дня зашел к нему в импровизированную камеру, в роли которой выступали довольно просторные и удобные палаты со всем необходимым. Но тот ничего не ответил ему. Отвернулся и уставился в маленькое духовое окошко, продолжив беззвучно шевелить губами и костяшками четок. Молился ли он на самом деле или нет — не ясно. Однако он всем своим видом дал понять — ему не до Царя, есть дела и поважнее.

А зря.

Очень зря.

Потому что Иоанна свет Васильевича это задело. Поругал бы — и то лучше было. Но нет. Он демонстративно им пренебрег. Отчего пробудил злобу и обиду. Да, Царь был достаточно осторожен и не отличался жестокостью. Но он был продуктом XVI века со всеми вытекающими последствиями. А ранее Новое время особым гуманизмом в нравах не отличалась…

Царь немного постоял. Подумал, глядя молча в затылок Макария. И не прощаясь, вышел.

Он шел сюда, чтобы объясниться. Чтобы совместно с митрополитом продумать, как им выкрутиться из сложившейся ситуации. Ведь никаких обвинений он пока не признал, пообещав во всем разобраться. Однако вместо старого союзника нашел здесь если не врага, то того, кто его презирает.

— В холодную его, — холодно процедил Государь, выйдя из палат, в которых расположили митрополита.

— Но… — хотел было возразить слуга, но осекся, увидев жесткий и решительный взгляд Царя.

— Немедленно! — прошипел Иоанн Васильевич. И решительным шагом удалился. Ни видеть, ни общаться более с Макарием он не желал…

Глава 6

1554 год, 21 октября, вотчина Андрея на реке Шат


Осень стремительно продвигалась, неуклонно приближаясь к зиме. Что в разгар Малого ледникового периода[1] было особенно заметно и волнительно. Так что, казалось бы — конец октября, но ощущался он уже скорее, как середина или даже конец ноября. По утрам подмораживало изредка, покрывая траву инеем. Но речная вода пока держалась и боролась за жидкое агрегатное состояние.

Люди же, предвкушающие холода, активно к ним готовились. Басню про стрекозу и муравья Андрей уже рассказал, и она обрела немалую популярность среди обитателей вотчины. Впрочем, не только ее одну, ему вообще частенько приходилось выступать спикером рассказывая разного рода истории. Где-то просто увлекательные. Где-то заставляющие задуматься. Но непрерывно. Впрочем, это уже совсем другая история.

Итак — вотчина оживленно шевелилась, бурля как вода в котле.

Располагалась она на мысу, образуемым изгибом реки Шат в том месте, где в XXI веке располагалась деревня Кукуй[2]. По правому берегу, примерно в 57 км выше по течению от тульского кремля и в 19 км — ниже Иван-озера, опять-таки по течению. Тула, правда, стояла на реке Упе, а вотчина — на Шат. Но в этом не было никакой сложности, ибо Шат являлась притоком Упы.

Судоходства по этим водным путям в понимании XXI века организовать было нельзя. Но на дворе стоял XVI век и крупные лодки длинной до 15 метров вполне могли ходить от Тулы до Иван-озера. На реке Шат, правда, хватало узостей всего в 5–6 метров из-за которых эти лодки не смогли бы там развернуться. Но и разливы имелись, да и далеко не во всем течении Шат была столь узкой, скорее наоборот.

Вотчина и окружающие ее земли поместья, располагались на самом южном «берегу» России. Во всяком случае в этих краях. Восточнее то имелись уже владения и в Хаджи-Тархане. Но здесь, по округе, южнее поместий и тем более вотчин ни у кого более не наблюдалось. Точнее ранее они там стояли. Но в 1552 году как погорели, так и не возрождались. Впрочем, несмотря на такое пограничное положение, в вотчине было спокойно. Степняки после событий 1553–1554 годов достаточно настороженно относились к этому направлению. Особенно после того, что Андрей устроил в 1554-ом…

И это позволяло спокойно работать.

Ключевые организационные вопросы с управлением Андрей к этому времени уже решил. Все-таки вотчина не завод имени Лихачева и представлял собой нечто едва выходящее за рамки малого бизнеса. Поэтому к 21 октябрю парень в плане реорганизации управления занимался преимущественно контролем, отслеживая и корректируя то, как выполняются его инструкции. Единственным направлением в этом управленческом проекте, которое требовало постоянного внимания с его стороны, оказалось образование. Всех этих новоявленных управляющих разных рангов, требовалось обучать хотя бы элементарным вещам. И никто, кроме него это сделать не смог.

Андрей все-таки слепил учебники.

Во главе угла встал, конечно, букварь. Ибо не умение читать обрубало почти все пути к учености. Пусть даже и самой элементарной. Местных наработок по этому вопросу парень не знал. Поэтому опирался на то, с чем сталкивался в собственном детстве. В той степени, в которой он вообще это все помнил. Как несложно догадаться, память его изрядно подводила, поэтому приходилось опираться преимущественно на здравый смысл.

Первый раздел букваря состояла из блоков, посвященных буквам. Не всем. Дубли, которых в русской письменной традиции уже получилось много, он не стал выделять. Просто выбрал «правильные» на его взгляд. И проработал их в привычном для XX–XXI веках ключе. А Марфа снабдила все это художество еще и рисунками в стиле скетча, которым владела, чтобы даже без учителя можно было разобрать — где какая буква. Второй раздел букваря он посвятил слогам и складам. И, наконец, обратился к словам. Далее же, в четвертом разделе, он разместил маленькую хрестоматию для чтения в которой использовал самые, что ни на есть простые, но осмысленные выражения, снабдив их скетч-иллюстрациями.

Надо сказать, что иллюстраций вообще было много. Даже, скорее, очень много. В среднем половина страницы заполнялась именно графикой. А в первой же части, посвященном буквам, иллюстрации так и вообще достигали семидесяти-восьмидесяти процентов информации.

В самом конце букваря располагалась справочная часть. Там Андрей размести таблицу с полным алфавитом, названием букв, ее звучанием, числовым соответствием и соответствием глаголице. Включив туда даже те буквы, которые не описывал, считая дублями или утратившими смысл. А далее, за таблицей, просто записал перечень основных, предельно просто сформулированных правил, так или иначе связанных с чтением и письмом. Завершал же справочную часть он таблицей специальных символов. Причем не только той, что уже употреблялась, но и той, которая требовалась в некой перспективе, вроде всякого рода двоеточий, многоточий, запятых и так далее.

Получилось довольно добротно и основательно. Во всяком случае на фоне того, что вообще в те годы существовало. Не только на Руси, но и в принципе, в мире.

Тут нужно отметить, что восприятие грамотности в XX–XXI веках и ранее очень сильно отличалось. Причем не в деталях, а в принципе. Дело в том, что справочников и словарей до конца XIX века попросту не существовало. Во всяком случае в России, в которой внятной регламентации языка до советской эпохи не существовало вообще. Во всяком случае всеобъемлющей. Из-за чего все эти вещи и не выступали эталоном правильности. Вместо них опирались на читательский опыт[3] и свое виденье вопроса. Это отмечал еще Белинский в начале XIX века, говоря о том, что в русском языке столько же правописаний, сколько книг и журналов[4].

На Руси в XVI веке кроме очень узкой ниши официальных документов, в которых подражали насколько могли старым текстам, имелась бытовая орфография и буквоупотребление, которые довольно сильно плавали от района к району. Общая его идея была близка к языку интернета — главное, чтобы адресат послания тебя понял, все остальное не имело никакого значения.

Так что Андрей без малейшего зазрения совести или иных рефлексий лепил букварь для обучения бытовому письму. Такому, какому хотел. Просто давая будущим ученикам возможность понимать и другие тексты, в которых массово употреблялись дубли, давно потерявшие всякий смысл в живом языке. Какая-то смысловая нагрузка в них оставалась только в официальных публичных текстах. Но и там мало кто понимал — почему в этом слове употреблялась такая буква, а не иная. Максимум ссылаясь на какие-то старые книги, где делали также…

Вторым учебником Андрея была «Арифметика начальная» которая в свое время вызвала в нем массу рефлексий. Теперь же, глядя на этот текст, он был еще более доволен, чем букварем. А чувство тревоги, если и возникало, но не сильное.

На Руси в 1554 года безраздельно властвовала старинная система непозиционного счета и запись чисел в такой же архаичной форме[5]. И она, в целом, в смешанном виде употреблялась даже в начале XVIII века, встречаясь даже в датах на копейках[6]. Однако в Европе индо-арабские цифры, попав в районе X века[7], получили широкое распространение в XIII–XIV веках. Из-за чего активно участвовали в переписке, в том числе бытовой или торговой. И купцы эти цифры ведали практически повсеместно. Тем более, что восточные торговцы, приезжающие из Крыма и по Волге, так же их употребляли. Так что Андрей, немного подергавшись, остановился на них, как более привычных для себя.

Учебник этот имел семь разделов.

В первый он поместил табличку с цифрами, их описанием, правилами записи и прочтения. А также все основные специальные символы, которые планировал употреблять. Кроме того, здесь же находилась таблица Пифагора[8] совершенная обычная для школьных тетрадок из его детства.

Дальше последовательно шло пять разделов, посвященных сложению, вычитанию, умножению, делению и дробям. Само собой, везде, без всякого исключения, использовались нормальные цифры и десятичная система счета.

В седьмом разделе Андрей описывал разные способы записи чисел, с которыми можно столкнуться. Прежде всего имея в виду римскую, греческую и славянскую.

Как и букварь учебник арифметики начальной был испещрен скетчами, сильно облегчающих понимание. А все арифметические действия шли через наиболее доступные формы объяснения народным языком с примерами из жизни. Так, чтобы даже дурак смог понять, о чем речь.

Для практики в счете и письме парень активно использовал восковые таблички. Не самая удобная вещь. Однако он не мог себе пока что позволить переводить на это дело не самую дешевую бумагу. Бересты же в нужном объеме заготовить было попросту не реально. Дополнительно для совместных занятий он изготовил одну большую доску, выкрашенную в черный цвет. Для того, чтобы писать на ней мелом.

И Андрей не только все это сделал, но и настырно внедрял. Обкатывая. Все его управляющие, проходящие обязательно обучение по букварю и арифметики начальной упражнялись каждый день кроме воскресенья минимум по паре часов. Учитывая базовый нулевой уровень — это было не так много. Читали. Писали. Считали. Снова читали. И так далее. И так по кругу. Заодно парень обкатывал их реакцию на учебники и нарабатывал корпус прикладных задач для иллюстрации. Все-таки это первый блин и парень не сомневался, потребуются правки и новая редакция, перед подготовкой учебника к тиражированию. Хотя бы самому элементарному.

В остальное время от контроля и обучения Андрей занимался хозяйственными делами, пользуясь тем уникальным обстоятельством, что у него под рукой оказалось много рабочих рук. В том числе и мужских. Тренировки же и боевое слаживание он оставил на зиму.

Все дело в том, что когда он уезжал по весне из вотчины, под рукой Марфы он оставлял едва два десятка взрослых человек. Примерно две трети из которых были мужчинами. Но в их число входила группа кузнеца-Ильи и группа плотника-Игната. А еще имелся Петр с тремя подручными, выполнявший функцию «охранного предприятия». Так что собственно простых работников имелось не так уж и много, мягко говоря.

Марфа за то время, что муж находился в походе подсуетилась и сумела навербовать еще два десятка человек[9]. Мужчин преимущественно. Из числа разорившихся крестьян, начавших голодать по весне. Не сама, разумеется, а с помощью Агафона к которому обратилась за помощью.

Позже уже летом в вотчину прибыли люди, направленные туда отцом Афанасием из числа освобожденного Андреем полона.

Прежде всего это двадцать девять молодых женщин, семьи которых побили, что лишило их средств к существованию. Ведь женщина без мужчины в XVI веке выжить попросту не могла. Замуж их тоже не взяли бы без приданного. Даже крестьяне. В общем — идти им некуда, разве что обузой к родичам. Та еще судьба. Поэтому они охотно согласились податься под руку освободителя, в надежде на то, что им там улыбнется удача. К ним вдогонку шли и сорок семь юниц лет десяти-двенадцати, которые были в том же положении. Только еще и возрастом не вышли, а родичи, если и имелись, то совсем дальние.

Так что весь балласт того полона отходил Андрею. Это на рынке рабов девушки и молодые женщины ценились высоко. В обычной жизни все было строго наоборот. Особенно в социальном низу, где женский пол выступал обузой, не способной себя прокормить.

А вот пареньков из полона все разобрали себе. Это рабочие руки. В будущем. И очень недалеком. Поэтому ремесленники особенно на них позарились. И Андрею не досталось ничего. Мужчины же в основной своей массе разошлись по поместным дворянам. Им также возвращаться было некуда. Ведь даже если и возвращаться, то дома ждало их пепелище да голод. В лучшем случае. Хотя кое-кто все же отправился домой. Им в том не препятствовали.

Чтобы совсем не выглядеть свиньями, Андрею также выделили немного мужиков из тех девяносто двух человек, высвобожденного из полона. Семнадцать человек. Много. Очень много, в то время как самые нуждающиеся забирали себе по одному, редко двух. Просто потому что были не в силах прокормить первый год больше. Но на фоне того, что на плечи Андрея взвалили целый «женский батальон» из семидесяти шести человек, эта доля выглядела очень скромно. Потому что этот женский коллектив требовалось кормить, одевать, обувать и где-то поселять. Причем без всяких шуток и оговорок. Зимней одежды у них не имелось, как и обуви. Но это ладно. Куда хуже выглядело то, что все эти семьдесят шесть дам хотели кушать. И что примечательно — каждый день, а лучше по два-три раза на день. Что требовало около 50–60 тонн продовольствия в год, которые стоили больших денег. Намного больших, чем они могли бы обычным трудом отработать…

Теперь же с парнем в вотчину к нему заехало еще двадцать три работника и тридцать восемь воинов. Так что в вотчине скопилась удивительная «трудовая армия» 203 взрослых человек, не считая Андрея и Марфы. Среди них насчитывалось 42 воина и 86 женщин, большая часть из которых была совсем молоденькими девушками. Ну еще и дети в возрасте до 7 лет, общим поголовьем в двадцать три юных проказника.

Ни у кого в Туле не собиралось под рукой ТАКОЙ толпы людей. Поэтому Андрей решил этим воспользоваться. Мало ли по будущему году такой удачный момент уже не сложится? Ведь воины его сотни были простыми ребятами и за хороший стол и перспективу получить добрые брони могли немало подсобить в тяжелых работах, требующих крепких мужских рук.

Какими работами Андрей занялся?

Ясное дело — самыми важными — крепостными. Пока позволяла погода.

Работы он разделил на две части. Одна группа трудилась над фундаментом стены и, последующим ее возведением. Вторая — возилась со рвом.

Ров делали, опираясь на совершенно немыслимый технологический прием. Лошади тащили плуги, которыми взрыхляли грунт. А потом лошади же этот грунт и вывозили на волокушах. Лошадей было много, поэтому дела шли удивительно быстро. Во всяком случае, по местным меркам. Только копали так не сразу весь ров, а последовательными участками.

Стенки рва армировали вязанной деревянной сеткой, пролитой дегтем. Сверху ее покрывали слоем влажной глины. А дальше шла финальная отделка.

Внутренний скат рва имел 45 градусов наклона. Он выкладывался мелкими камнями, поверх которых укладывали густую смесь из земли и извести. Внешний скат стены представлял собой отвесную стенку из кирпича с небольшим развалом. Дно рва также укреплялось. Но проще. Глиной. Ее во влажном виде туда укладывали и прибивали.

Фундамент стены представлял собой узкие канавы, в которые закладывали обычные камни. Много. Те самые, что люди Агафона возили все лето. Благо, что каменоломни Оки, действующие уже несколько веков, находились недалеко. И отходов там хватало. Потом вот эти камни заливали сметанообразной смесью из песка и извести. И постукивали деревянными колотушками в течение длительного времени, чтобы состав осел как можно лучше, заполняя полости.

Как несложно догадаться фундамент, также, как и ров, не строили разом и весь. Его возводили маленькими участками. Последовательно. И там, где состав схватывался, начинали возводить наметки стены.

Примерно в метре от кромки внутреннего ската начиналась внешняя кирпичная кладка. Прямо поверх полосы фундамента. В три кирпича. В семи метрах за ней — внутренняя. Каждые пять метров их стягивали поперечные стенки в пару кирпичей толщиной. Дополнительно вся стена имела малые контрфорсы — внешняя с наружи, внутренняя изнутри. Они были достаточно небольшие. Шириной в три блока и толщиной в два, из-за чего выступали они не сильно. На пятиметровую секцию таковых вводило пять штук. А чтобы между ними не мог прятаться человек, укрываясь от обстрела, в основании стены между ними возводился скос, не дающий там стоять.

Все внутреннее пространство стены заполняли грунтом. Проливали его известковым раствором. И утрамбовывали. Но уже после того, как кладка схватилась. Так что получалось что-то в духе поздней древнеримской технологии. Только вместо раннего римского бетона Андрей использовал землебитное наполнение — категорически более дешевую, но долгую технологию.

Понятное дело, что стену сразу в полный рост никто строить не собирался. Первый этап подразумевал ее возведение примерно на аршин. Второй этап — еще на аршин. Что позволяло работать на участке малыми силами и без удивительного напряжения сил. Да и, если честно, римского кирпича в нужном объеме у него попросту не имелось. Так что, напрягайся, не напрягайся, все равно строить стену полного профиля было не из чего.

За такой работой его и застала новость о прибытии Агафона с караваном. Он по его совету специально «прогулялся» в Касимов и Рязань, закупив потребные Андрею припасы и сырье.

Это был последний караван в этом году. Скоро лед. Поэтому Андрей обрадовался новостям о его прибытии. В принципы запасов продовольствия и фуража у него хватало. Так что вся его толпа людей и лошадей должна была выжить до весны. Однако мало ли что испортится? Поэтому он хотел имел запасы с некоторым резервом. Желательно приличным.

Однако каким же оказалось удивление Андрея, когда он узнал, что с караваном под его руку пришло полсотни помещиков, желающих встать под руку «князя». А также двадцать семь мужчин, которых Агафон за копейки купил на рынке рабов Касимова.

Славян. Там просто помещики, попавшие в сложное положение, пытались расторговаться холопами. Как ни крути — ближайшая для таких вещей площадка. Но приближающаяся зима вынуждала скидывать цену, ведь скоро торг встанет и их придется кормить минимум до весны. Из-за чего Агафон сумел их купить с хорошей скидкой. Людей имелось много больше, но детей севера или из уральских племен он решил не брать, равно как и татар, загремевших в столь незавидное положение.

А еще он навербовал пару десятков молодых крестьян да бобылей в Рязани. И они тоже с ним шли, чтобы осесть на вотчине Андрея. Да семнадцать подмастерьев из Рязани и Касимова, которые решили поискать лучшей доли под рукой Андрей.

— Твою мать… — тихонько прошептал парень, глядя на эту толпу людей.

Крестьяне и ремесленники — Бог с ними. Хуже не будет. Но воины? Ведь получалось, что теперь в его сотри насчитывалось 88 помещиков. Оставшиеся 160 приходились на шесть остальных сотен. И, как пояснили ребята, сотни Дмитрия и Еремы усилились также. Просто потому, что они выступили с поддержкой предложений «князя». Не так кардинально, как сам Андрей, но все равно — заметно. Поэтому в четырех остальных сотнях имелось едва по десятку воинов.

— За что боролись, на то и напоролись, — с улыбкой заметил Агафон.

Андрея же это все хоть и радовало, но в не меньшей степени и пугало. Ведь всех этих людей требовалось как-то реорганизовывать и упорядочивать. С тремя-четырьмя десятками он мог бы еще как-то справиться. И уже даже кое-что наметил. Но теперь людей стало вдвое больше. А ведь где-то там старались его родичи из Коломны, ищущие для него послужильцев…

— Горшочек, не вари. — буркнул себе под нос Андрей.

— Что? — переспросил Агафон.

— Говорю, что рад я очень этому пополнению. Надеюсь, ты с учетом этих людей да лошадей привез припасы?

— Обижаешь! Все посчитал! Все учел!


[1] Малый ледниковый период — период относительного глобального похолодания, который имел место в XIV–XIX веках. Для МЛП характерна более прохладная погода с ярко выраженной, более суровой зимой и более частых засухах и другие климатические коллапсы. Пиком МЛП является конец XVI — начало XVII веков. МЛП предшествовал Средневековый климатический оптимум X–XIII веков. Тому предшествовал Средневековый климатический пессимум V–IX веков. А тому, в свою очередь, Римский климатический оптимум III века до н. э. — IV н. э.

[2] Деревня Кукуй Веневского района существует с XVIII века.

[3] Откуда и использование такого учебного предмета как «Литература» для научения письму, ибо такое чтение формировало читательский опыт. Однако это стало лишено смысла в период регламентации и даже вредно. Ведь при всей своей замечательности язык Пушкина или Толстого не соответствовал нормам, установленным много позднее, а потому такой читательский опыт мешал усвоению жестко описанных норм.

[4] «Посмотрите на одно наше правописание или на наши правописания, потому что у нас их почти столько же, сколько книг и журналов». В.Г. Белинский, «Полное собрание сочинений» (в 13 томах), Москва, 1953 год, том II, стр. 183.

[5] Система счета на Руси восходила к др. египетской, существовавшей уже в X веке до н. э. Попавшей на Русь через Византию, разумеется не в чистом виде, а изрядно переработанной в период эллинизма греками, а потом и римлянами.

[6] Существуют копейки с надписями «17К» для 1720 года и «17К1» для 1721 года.

[7] Первое упоминание индо-арабских цифр встречается в Вигиланском кодексе» (Испания, X век).

[8] Таблица Пифагора — это таблица умножения. В данном случае 10х10.

[9] Если быть точным, то речь шла о 13 крестьянам, 7 из которых имели жен да совокупно дюжину детишек в возрасте до 7 лет, и 6 бобылям. Так что, формально речь шла о 26 взрослых людях (среди которых имелось 7 женщин) и 12 детях.

Глава 7

1555 год, 2 февраля, Москва


Иоанн Васильевич сидел на троне[1] и наблюдал за заседанием Боярской думы. Скосившись, скорее даже развалившись, ибо устал от очередного, чрезвычайно затянувшего диспута. Ибо бояре устроили удивительно сочный срач, достойный политических ток-шоу XXI века. Эффект был такой, словно Царь на какое-то время включил федеральные канал, где шла очередная «коллективная истерика на серьезных щах», только почему-то в маскарадных костюмах, ну и, само собой, с полным эффектом присутствием…

Эти высокопоставленные политические деятели разделились на две группы и словно псы отчаянно лаяли друг на друга. До хрипоты. Ругались. Оскорбляли своих визави во всех мыслимых и немыслимых преступлениях. Совершенно не пытаясь даже кого-то услышать. То и дело вскакивали. Порываясь вроде как наброситься. Но никогда не пересекали незримой черты и не приближались к оппонентам слишком близко. Из-за чего казалось, что они на каких-то невидимых поводках.

В общем — вели нормальный цивилизованный политический диспут. Цивилизованный потому, что, опасливо поглядывая на Царя, они не таскали друг друга за бороды и не били по меховым шапкам посохами. И ничего нового и сильно необычного в том не было. В том же английском парламенте при обсуждении острых вопросов и похлеще цирк бывал.

Почему? Так Homo sapiens довольно легко теряет налет цивилизованности, быстро откатываясь к обычному своему состоянию едва разумной бесхвостой обезьяны. Каковой и является[2]. Хоть и любит раздувать щеки при любом удобном случае.

Царь же наблюдал за этими дебатами, и думал, вспоминая свой разговор с Андреем. Они после награждения довольно долго и приватно общались…

— Ведь ты отчаянно храбрый. Рвешься в бой. — произнес тогда Иоанн Васильевич. — Если бы я этого не знал, подумал бы, что купчишка. Деньги… деньги… деньги… кажется тебя волнуют только они. Да и купцы вокруг тебя вьются, словно осы, слетевшиеся на мед.

— Деньги — это кровь войны, — пожав плечами, заметил Андрей.

— Отчего же?

— Если воинам не платить, не снаряжать и не кормить, то они будут заниматься всем чем угодно, кроме войны и службы.

— Вздор!

— Вздор так вздор, — не стал спорить Андрей. — Значит войско твое поместное живет не тем, что пытается хоть как-то раздобыть прокорм, одежду с обувью, броню, оружие и коней, а воинскими упражнениями да грезит походами, а не рассасывается в неизвестном направлении через месяц-полтора после их начала.

— Мнишь дураком был дед мой, когда утверждал службу эту? — зло прищурившись, спросил Иоанн Васильевич.

— Если бы он был дураком, то и власти не удержал, и державу свою не преумножил. Но вот советники его…

— А то ты ведаешь, что они советовали?!

— По делам их узнаете! — назидательно подняв палец, произнес Андрей. — Я не обвиняю и не осуждаю. Но предлагаю тебе, Государь, на мгновение представить себя на месте простого помещика. И подумать о том, как бы ты жил, окажись на его месте. На крохотном клочке земли, практически без рабочих рук и с пустым брюхом. О чем бы ты думал? К чему стремился? Только представляя сие, постарайся отбросить все те знания и премудрости, каковыми обладаешь. Ибо помещик простой темен и дремуч, и ему на дела державные насрать. Он живет целями много проще. Например, грезит не лечь спать голодным.

Иоанн Васильевич нахмурился, но задумался. Андрей же продолжил, не давая затянуться паузе.

— Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Никакими поместьями и кормлениями сие не заменить. Ибо без них не создать доброго войска, не довести его до вражеских земель и не провести успешную кампанию. Потому я о них и забочусь, ибо без них полка не укрепить…

Царь очень крепко запомнил слова Андрея. Много над ними думал. И теперь, сидя на заседании Боярской думы, видел за криками этих уважаемых людей куда больше, нежели обычно…

Московская Русь разделилась на неравные части. Первая встала за протопопа Сильвестра, другая — за митрополита Макария.

Чьи интересы выражал Сильвестр?

Прежде всего купечества и аристократии Новгорода, а также многочисленных примкнувших к ним из разных регионов. На словах, понятно, они ругали симонию, стяжательство, фарисейство и прочие подобные вещи. Однако на самом деле имели очень конкретный финансовый интерес.

Какой?

К 1554 году православная церковь на Руси выступала не только крупнейшим землевладельцем, уступающим в этом лишь Царю, но и являлась самым крупным заводчиком да торговцем, в руках которого находились колоссальные денежные суммы. Причем, что примечательно, церковь не платила никаких налогов. Вообще. И даже службы никакой не несла. Что ставило ее в привилегированное положение, крайне раздражающее многих иных хозяйствующих субъектов.

Землевладения церкви можно разделить на две части. Во-первых, это никому не нужные земли где-то в удаленных районах. Во-вторых, очень массивный пласт добрых-угожих земель в пригодных для земледелия регионах. Причем не только очень массивный, но и хорошо населенный, так как крестьян на этих землях хватало. Ведь монастыри могли себе позволить в силу масштаба владений и отсутствия службы уменьшить ежегодные сборы, облегчая участь крестьян.

И на эти благодатные в общем-то земли много кто облизывался.

Ключевой же промышленной деятельностью церкви в это время являлось солеварение. Практически все производство соли Московской Руси в середине XVI находилось в руках церкви, принося ей немалое обогащение. Кроме того, в ее руках оказалась сосредоточена львиная доля той посреднической торговли на севере, которая ранее контролировалась новгородским купечеством. Будь то пушнина или морской зверь. Так сложилось в ходе борьбы Москвы в Новгородом, когда Великие князья всецело потворствовали ослаблению своего противника, пытаясь поставить его под контроль. В том числе и через ослабление его экономической базы подобным образом.

Как несложно понять, купцы всех мастей, а не только новгородские, спали и видел, как бы получить эти соляные промыслы и торговлишку рухлядью. Понятно, что мех скупали не только в старых новгородских землях. Но для 1554 года именно то направление обеспечивало основной объем поступления этих товаров.

За Макария же стояли крупные, влиятельные игроки, боявшиеся изменения баланса сил. А также те, кто вел взаимовыгодные дела с церковью, будучи включенный в их бизнес-схемы.

И если в обществе перевес был решительно в пользу Сильвестра, то в Боярской дума наблюдалась обратная картина. Из-за чего дискуссия и приобретала в который раз удивительно скандальный формат. Конечно, Иоанн Васильевич хотел, чтобы это безумие уже закончилось. Но принимать решение в сложившейся ситуации выглядело безумием. Чни-то в духе ситуации из фильма «Ширли-Мырли»:

— Кому вернуть? Государству отдашь — Казюльский прикончит. Казюльскому вернешь — государство посадит.

Крупные аристократы хоть и находились в меньшинстве, но обладали очень серьезным весом. И могли легко «решить вопрос» ядом или еще каким иным неказистым способом. Апоплексический удар табакеркой был не в моде. Но выбросить из окна или просто зарезать во время спровоцированных беспорядков — вполне.

Мелкие аристократы и купцы представляли собой серьезную силу. Но слишком удаленную от престола. Их, конечно, можно и приближать начать. Но на это требовалось временя, которого у Царя как раз и не было…

В общем — дилемма. И пока что совершенно неразрешимая.

Царь грустно усмехнулся своим мыслям, вспомнив настрой Андрея. Тот ведь не желал приближаться к боярам на пушечный выстрел. И Государь его понимал. Глаза бы его их не видели. Особенно в такие моменты. Но деться никуда он не мог… увы…


***


В это же время в вотчине Андрея шла самая что ни на есть обычная тренировка. Поле прилегающего поместья прикатали бочкой с песком. И теперь на нем упражнялись. На плотном снеге.

Андрей сохранил в своей сотне три десятка. Только в каждом из них выделил по три отделения во главе с урядником. Поставив под него по пять, семь или девять бойцов. Таким образом в первом и втором десятке получилось по 31 воину, включая командиров, а в третьем 26.

Посему, как период активных работ закончился из-за погоды, молодой сотник занялся боевым слаживанием. Комплексно. С уклоном, конечно, в коллективный бой. Например, он учил десяток разворачиваться в линию и в этой линии атаковать. То есть, держать строй при движении верхом. Маневрировать, подчинятся командам, взаимодействию с другими десятками и так далее.

Поначалу Андрею казалось, что помещики не будут подчиняться. Ведь он требует от них не того, что принято. И занимается с ними какой-то фигней в их понимании. И в целом — да, в первые дни тренировок имели место серьезные сложности. До людей туго доходили приказы, их смысл и необходимость правильно на приказы реагировать. Однако совокупное ожидание улучшения своего благополучия через обретение хорошей брони действовали на в общем-то нищих помещиков очень недурно. У большинства ведь все их имущество было надето на них, плюс кони или конь. А за душой ни кола, ни двора. Тем более, что в нагрузку к доброй броне от Андрея шла еще и нормальная кормежка, отдых в теплом помещении да под рассказы о том, как минувшим летом отряд из десятка бойцов сумел разгромить практически сотню. Тем более, что молодой сотник сумел правильно позиционировать всю эту игру в команды и субординацию, подав как учебу «по старине», дескать «воины Владимира Святого так тренировались». Поэтому помещики в целом воспринимали такие вещи, как обучение воинской премудрости, которым ничуть не зазорно заниматься…

Нормального жилья, конечно, у Андрея под такую толпу не имелось. Поэтому он их же руками соорудил землянки по типу «длинного дома», использовав для них какое-то количество уже готовых «римских кирпичей» — для дымоходов и печей. Землянки эти он поставил в пространстве между новой стеной и старой. Заселив в них не только людей, но и лошадей.

Кстати, каждый десяток получил по отдельной землянке. Освобожденным полонянкам женского пола поставили свою, отдельную. Еще две — остальным. В общем — все разместились. Понятно, что не в пределе нормальных укреплений, однако, сюда вряд ли решился полезть бы кто-то из разбойников или диких животных. Даже медведь-шатун к такой толпе людей и то вряд ли сунулся бы. Других же опасностей не наблюдалось, пока во всяком случае…

И вот, когда Андрей вывел на тренировку всю сотню раздался звук сигнального рожка, который предупреждал о появлении гостей.

— Проклятье! — воскликнул Кондрат, явно раздосадованный этим делом. Он планировал вновь продемонстрировать лучшую выучку его десятка, имевшего ядро из прошедших кампанию 1554 года. — Кого там нелегка еще принесла?

— Поглядим, — хмурясь, ответил парень, а потом во всю мощь легких, крикнул. — Сотня! В колонну по четыре! Стройся!

И воины начались строиться.

Да, это было безмерно далеко до настоящих кавалеристов эпохи Наполеоновских войн. Однако и на бардак иррегулярного поместного войска это не походило.

Минут за пять построились. Но сами. Парень не вмешивался, наблюдая.

— За мной! Шагом! — рявкнул Андрей, когда они, наконец, закончили, и повел колонну эрзац кавалерии к реке.

Выглядело красиво. Ровно. Аккуратно. Совершенно не типично для местного исторического ландшафта. Тем более, что до реки дорогу тоже бочкой укатали и кони не утопали в снегу. А потому шли достаточно ровно и легко.

Когда Андрей приблизился к реке, открылся вид на конно-санную группу. Всадников около трех десятков. Степень их защищенности была непонятна, ибо в зимней одежде, накинутой поверх, по обычаям Руси тех лет. Но, судя по оружию, воины, наверное. В санях же располагались тоже люди. Но меньше.

Один из незнакомых всадников поднял руку. И вся процессия остановилась.

Андрей же прошел по мосту, чтобы не мучатся с речными берегами, и направился навстречу, продолжая сближаться. Шагом. И не разворачиваясь в строй.

— Андрей! — крикнул старший среди гостей.

И парень вздрогнул. Это был дядя Фома. И он привел людей, которых коломенские родичи обещали ему по весне.

— Горшочек… мать твою… хватит… — тихо-тихо произнес молодой сотник себе под нос, откровенно расстроенный этой новостью. Куда их всех совать-то теперь? По зиме?

Понять Фому было можно. Он почти наверняка собрал тех, у кого ни кола, ни двора и жрать нечего, не то, что воевать. Не факт, что это даже их кони. И до весны им не так-то и просто будет продержаться. Или в тати идти, или в служилые холопы продаваться, или сюда. Андрей ведь обещал принять и пристроить людей к делу. Да не в холопы, а по-людски…


[1] Достоверно не известно, каким был трон Иоанна IV. Версия о так называемом «костяном троне» уже давно опровергнута, так как он был сделан после 1575 года и впервые встречается в описях только в 1632 году. «После 1575 года» потому, что часть изображений, посвященных царю Давиду на нем восходят к сборнику гравюр, вышедших в 1575 году в Антверпене, сделанных по рисункам Герарда ван Гронингена. Двуглавые орлы на троне появились лишь в XIX веке. В то время как анализ семантики использованных символов, так и вообще говорит о том, что трон, судя по всему, был предназначен для особы женского пола.

[2]Homo sapiens входит в род homo (люди), трибу hominini, подсемейство homininae, семейство hominidae из отряда primates. Вместе с человеком в семейство гоминиды входят шимпанзе, гориллы и орангутанги. Поэтому выражение «человек произошел от обезьяны» не корректно, ибо человек и есть обезьяна.

Глава 8

1555 год, 28 февраля, вотчина Андрея на реке Шат


— Лепота! — воскликнул дядя Фома, осматривая новую броню на племяннике. — А ну как попрыгай!

— А больше тебе ничего не сделать?

— Да я без обиды. Хочу посмотреть, как все сидит. Не болтается ли где чего? На коне то, если болтается, неудобно будет.

Андрей нехотя попрыгал. Однако комплект его снаряжения сидел как влитой. Ужасно хотелось на себя со стороны посмотреть. Однако никакого зеркала не имелось. Заглянул в бочку с водой. Но там мало что можно разглядеть. Марфа быстро-быстро сделала карандашный скетч. Но это все, конечно, парня не удовлетворило. Чай скетч не фотография…

После того, как Андрей запустил тигельную печь персидскую, то сумел не только переработать всю закупленную крицу, но и весь лом да обрезки, что у него имелись. Получив на выходе очень добрый металл. В плане однородности, ибо никаких вкраплений шлаков в нем не имелось. А вот остальные параметры плавали. Но это не беда — материал просто откалибровали по свойствам. На глазок. После чего начали работать с ним.

Себя любимого парень не забыл. А потому, получив хороший материал, в первую очередь переделал свой комплекс защитного снаряжения. Благо, что кузнечная группа теперь насчитывала дюжину человек.

Шлем он в целом конструктивно повторил, подражая тому, что у него уже имелся. Его основой была цельнотянутая полусферическая тулья. К тулье крепилось подвижное забрало, выполненное в виде антропоморфной маски, что вращалась на двух височных шарнирах и имела жесткую фиксацию в двух крайних положениях. Из-за чего в открытом виде выступали в роли эрзац-козырька. Защиту шеи и частично плеч обеспечивала круговая бармица, выполненная из ламеллярной чешуи, пришитой к тонкой стеганной основе.

Главным же отличием нового шлема от старого являлся установленный на затылке тульи держатель для конского хвоста. Который туда и установили, выкрашенный в белый цвет.

Корпусной доспех его остался прежним, набранный из стрельчатых ламеллярных пластин, собранных кожаными шнурками на жесткой стеганой основе. Только пластины он поставил новые, более крепкие и более легкие, отыгрывая качество металла.

Ключицу его защищали ламеллярные лямки, крепящиеся к корпусному доспеху, а плечи — опять-таки ламеллярные оплечья. В обоих случаях довольно компактные. На бедрах красовалась рассеченная юбка из ламеллярных пластин. Правое же предплечье защищалось шинным наручем из тонких длинных пластин, приклепанных к кожаной основе.

Главным же было то, что все стальные элементы доспеха были посеребрены с помощью ртути. Вообще все. Каждая пластинка. И шлем с личиной, к которым было особое внимание. Причем посеребрены достаточно толстым слоем, чтобы сразу все не отлетело.

Технология была примитивна до крайности. Серебро растворялось в ртути. Полученный раствор наносился на металл, который после этого несильно прогревался[1], дабы ртуть испарилась. Опасно. Рискованно. Но если соблюдать элементарные требования техники безопасности — вполне можно все сделать и не отравиться парами ртути. Например, прогревая пластинки на свежем воздухе в ветер, сидя с подветренной стороны.

Понты.

Без всякого сомнения — понты.

Но это сделать было необходимо, чтобы соответствовать высокому статусу царских подарков. Да и вообще — в это время командир должен был выделяться на поле боя. Так что, было бы под рукой золото — позолотил бы…

Еще немного покрутившись, парень велел привезти ему коня, и вскочив на него начал примеряться уже на нем.

Набедренники легли правильно, не топорщась. Корпусной доспех тоже нигде ни во что не упирался.

Он поправил саблю. Принял щит с копьем. И немного проехался.

— Красота! Какая же красота! — без тени лести искренно воскликнул дядя Фома, наблюдая за тем, как лучи солнца играют на посеребренном металле. Да еще и конский хвост добавлял общей эффектности.

— Не хватает только плаща, — добавила Марфа, так же стоявшая невдалеке и любовавшаяся новым комплектом снаряжения мужа.

Копье, кстати, у него было теперь клееное, полое, восьмигранное. По типу того, что применяли польские крылатые гусары. Разве что несколько короче и полегче, ибо слишком большая длина была пока без надобности. Его склеивали из реек трапециевидного сечения, получаемых обработкой заготовки рубанком по лекалу. Сами же заготовки, также, по лекалу, распиливали пилой на специальном станке. Плотник Игнатий уже настолько привык к пиле, что и не мыслил свою работу без нее. Причем к разным пилам, каковых у него уже имелось с десяток.

Сабля Андрея висела также, по-новому. Непривычно для местных.

На широком кожаном ремне, перекинутом через плечо. На этом ремне имелись три лапки-лямки для надежной фиксации ножен. Так что получалось, что сабля висела на манер шпаги. В седле может быть и не лучший вариант, но парню приходилось носить ее практически всегда. Поэтому он и пошел на эту доработку. В те же годы саблю носили на плетеной бечевке, охваченной вокруг пояса. Не самый лучший вариант, но дешевый и популярный…

Щит остался старый. Клееный. Каплевидный. Украшенный хризмой и волком.

Луку со стрелами в таком комплекте было не место. Однако Андрей его приладил, расположив в саадаке, притороченным к седлу с передней части. Оптимально-то, конечно, заменить его парой рейтарских пистолетов. Но… увы… их под рукой не имелось. Хотя купцы из Пскова получили от него заказ на их приобретение. Одной пары с колесцовым замком, чтобы прикрыться легендой для будущего технологического скачка — дескать, копировал.

Воинов своей сотни он «упаковывал» примерно также[2]. Само собой, не серебря металл. Только шлемы им давал попроще и, преимущественно, переделанные, ставя на них личину «сову» и круговую бармицу панцирного плетения. Кстати, «сова» эта стала другой. Не обычной, как летом, а больше походила на позднюю, русскую с большим, профильным «носом». Технологически — практически тоже самое, но эта геометрия удаляла металл от лица и облегчала дыхание воина.

А чтобы отделять десятников и урядников от простых воинов он этим ребятам на шлем также ставил держатели для конских хвостов. Только красил их в красный для десятников и черный для урядников…

— Дело говоришь! — воскликнул Андрей, услышав слова Марфы.

— Жена мужу дурного не пожелает!

— Я о другом, — отмахнулся он. — Чтобы десятки и отделения можно было глазом определить в бою плащи нужны. Легкие. Короткие. Накинутые с заходом на левое плечо. А на плащах тех знаки изображать.

— Так на кой бес сие? — удивился Кондрат.

— А ты глянь на воинов — лица закрыты панцирем. Как ты своего воя от того, что под рукой Спиридона или Данилы отличишь?

— А надо?

— А вдруг понадобится? Или сам воин в пылу боя запутается. А так глянул — и все сразу видно.

— Да ну, — снова махнул рукой Кондрат. — Чай люди не чужие. Разберутся. И голос мой они ведают.

— Голос… вот черт!

— Что?

— Чем ты командуешь то? Правильно! Ротом! Если бы мне кричать не требовалось, я бы личину сию подъемной делать не стал. Ведь открыл ее, да рявкнул — все и услышали. Все лучше, чем вот так — через кольчугу орать. Надо вам шлемы переделать. Вместо «совы» личину полную поставить.

— Ну… — растерялся Кондрат.

Личина Андрея уже давно манила многих. И теперь перспектива ее обретения немало Кондрата обрадовала. Так что он после недолгих колебаний согласился с «цветовой дифференциацией штанов» предлагаемой Андреем. Тот ведь пошел дальше. И решил кроме небольшого плаща-накидки с символикой еще и на портки нашивать по бокам лампасы. У каждого десятка — своего цвета.

— А почто ты не желаешь наджаки[3] взять? — Спросил Данила. — На одно копье ведь уповаешь и сабельку.

— Снова ты за свое?

— Снова. Уступи. И я охотно поддержку тебя в сей глупой забаве.

— Глупой?

— Ну а что это как не глупость? На штаны что-то нашивать. На плечи что-то накидывать, чтобы отличать где кто. И так справимся. Разве у нас иных дел нет.

— Я согласен, — поддержал Данилу Спиридон.

— И Я.

— Видишь, общество просит.

— А справится ли Илья? — попытался соскочить с неприятной темы Андрей. — У него много дел по броням и шлемам. Особенно теперь, когда с личинами придется возиться.

— Так наджак — штука нехитрая. С ним и подмастерья его совладают. А польза с него великая. Коли рубка предстоит с ханской армией — панцири им бить — одна радость. Не то, что саблей.

— Тогда надо не наджак делать, а кончар, — возразил Андрей. — Или что-то похожее.

— Так ты шути, да знай меру, — расплылся в улыбке Спиридон. — Кончар — стоит сколько? Это дорогое оружие. Неужто подмастерья справятся? Ну, может и справятся. Да только сколько до весны они их сделают? А наджак проще топора.

— Так уж и проще? — скептически переспросил молодой сотник. — Но твоя правда. Кончар дело доброе, но быстро их не сделать. Клинок ковать не топор. Тут навык нужен.

— Сойдемся в сговоре стало быть?

— Сойдемся, — нехотя согласился Андрей.

Его совершенно не радовала необходимость вооружать войско клевцами. Да, определенный резон в словах десятников был. Но он видел будущее сотни совсем иначе. Не говоря уже о том, что это лишний килограмм веса. А ведь кони у него под сотней все еще были легких пород, перегружать которых он не хотел…

К слову о лошадях.

Опыт кампании 1554 года утвердил Андрея в том мнении, что кони далеко не везде могут форсировать реки. Даже мелкие. И пройти они могут не всюду. И, в принципе, легкие повозки вполне проходимы там же. То есть, обоз строить на вьючных конях не самый рациональный вариант. Да, для походов где-то в горах это выглядело бы разумно. Но не в степи.

Почему его заинтересовали повозки? Потому на вьюках лошадь в состоянии тащить по относительно пересеченной местности около пятой части своего веса. Шагом. А в повозке — может тянуть полный вес[4]. Поэтому кроме серьезных работ по оснащению отряда доспехами, Андрей занимался изготовлением обозного хозяйства для сотни.

За основу походной повозки он взял бухарскую или туркестанскую арбу. То есть, двухколесную, довольно узкую повозку с колесами большого диаметра, которые требовались для комфортного преодоления канав, ручьев и бродов. Конструкция ее проста. Скорее даже примитивна. К центральной деревянной балке крепились оглобли. К ней же, с торцов, полуоси для колес, в роли которых могла даже выступать сама балка, обточенная в тех местах до нужного диаметра. А сверху ставился кузов нужного типа. Лошадь же впрягали в эту повозку обычным образом, используя дугу, хомут и прочее.

Полуоси в текущем исполнении были короткими, но металлическими и кованными. В балку они вставлялись по просверленном отверстию, а потом фиксировались обручами.

Колеса тоже немало отличались от обычных в те годы. Они хоть и были два аршина в диаметре, но обод имели двухчастный, то есть, состоящий из двух распаренных и согнутых деревяшек. В те годы так не поступали, набирая обоз и большого количество мелких, массивных сегментов. А тут всегда два сегмента, но куда более легких и изящных, да еще охваченных тонкой полосой железа.

Ступица каждого колеса имела четыре обода снаружи и два внутри. Что позволяло, смазав ее дегтем и надев на кованую полуось, получить трение металл по металлу. Отчего повозка катилась не в пример легче, чем если бы шло трение дерево по дереву или металл по дереву. Возни, конечно, много, но польза великая, заметно поднимающая и проходимость, и грузоподъемность.

На базе этой повозки Андрей начал разворачивать обозный парк самых обычных грузовых повозок, для перевозки запаса копий, стрел, щитов, фуража и продовольствия. Каждая из которых заменяла пять-шесть вьючных лошадей.

Очень хотелось построить и походную кухню, и бочку для воды со стационарным фильтром. Но увы, рабочих рук и времени на этой не оставалось. Ибо доспехи, стрелы, копья и щиты выглядели куда более приоритетной задачей. Да и бытовухи хватало. Все было настолько плохо, что молодой сотник не был уверен в том, что к весне сумеет полностью укомплектовать сотню даже обычными повозками, не то, что специальными.

А фоном шла борьба Андрея со своими помещиками. Они попросту не привыкли к тому, чтобы их запасы везли не на их собственных заводных али вьючных конях. И это было одной из причин, по которой Андрей старался не мытьем, так каканьем внедрить единый, общий обоз сотни. Чтобы со службы не уходили до срока, как это было принято у помещиков повсеместно. Поиздержались? Пора и честь знать. А тут — нет. Вместе вышли — вместе ушли.

Понятное дело, что, если человек захочет — удерет. Однако молодой сотник прикладывал все усилия, чтобы сколотить из сотни настоящую боевую часть. Притом налегая больше не на боевую подготовку, а на организационную. Чтобы каждое отделение притерлось и сработалось. Чтобы каждый в десятке отчетливо себя осознавал его частью не формально и на словах, а на деле. Про сотню и речи не шло.

Получалось вяло.

Приходилось преодолевать массу стереотипов и дурных привычек.

Ведь поместные дворяне — суть мелкие собственники, которым служба не шибко-то и нужна. Им бы с поместьем своим разобраться. Людишками его заселить. Зерном засеять. Ну и так далее. А служба? Она выступала по сути этаким необходимым злом.

Посему Андрей ни раз и ни два возносил благодарственные молитвы Всевышнему за то, что его забросило сюда — в бедный край, да еще после разорения. Так как окажись он на Московской службе, так бы легко дела не пошли. Там у людей имелись обжитые поместья. А здесь основная масса выступала голью перекатной. И была готова идти на уступки. Большие уступки.

Впрочем, сильно молодой сотник не раскатывал губу. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что, как только эти помещики обрету финансовое благополучие, так сразу бросятся наводить порядок в свои поместья. И, разумеется, забьют на службу в той степени, в которой это возможно. Поэтому он ловил момент, пока он был…


[1] Обычно грели до 100–150 градусов по Цельсию.

[2] К этому времени у Ильи уже был небольшой комплекс для механизации производства типовой стрельчатой ламеллярной пластины. Колхоз, конечно, из примитивных рычажных прессов. Но все это работало, облегчая калибровку пластины (30х100 мм) по толщине металла, пробивку профиля со стопорным ребром, обрубку и прорубку отверстий.

[3] Наджак — польский клевец, бытовавший в XV–XVIIвеках. Именовался также обухом или чеканом.

[4] По твердой, ровной поверхности — до трех своих весов.

Глава 9

1555 год, 3 марта, Константинополь


Волнения в Москве не остались без внимания Константинополя. Причем, не только со стороны непосредственного руководства в лице Патриарха, но и султана. Ведь Патриарх в Османской Империи являлся чиновником султана, как, впрочем, и в Византийской Империи. И вот эти руководители серьезно обеспокоились происходящими на Руси проблемами. Но каждый — со своей стороны.

Если Патриарх немало был раздосадован явным успехом партии Сильвестра, то султан пришел в ярость от новостей, будто бы Андрей — посланник Всевышнего для защиты людей от ислама.

О! Сулеймана I Великолепного это задело до глубины души. И не столько из-за слов про защиту от ислама. Нет. Мало ли что кафиры там болтают. Причина такой болезненной реакции упиралась в рассказы, пришедшие из Крыма о зверствах сахира и кубулгана[1].

Сначала его ушей достигли новости о кубулгане, что ночью обращался в огромного белого волка и резал правоверных воинов, словно беззащитных овец. Потом, на следующий год, Сулейман узнал историю битвы у курганов. Само собой, приукрашенную. И там тот же самый кубулган высутпил еще и сахиром, который поднял мертвых из могил, бросив их в атаку. А потом устроил жуткую языческую гекатомбу, принеся в жертву пленных и раненых, не пощадив никого.

Но на этом мерзкий сахир не остановился.

Он несколько седмиц водил за нос крупный отряд правоверных, старавшийся его изловить и справедливо покарать. Причем водил за нос, применяя свою мерзкую магию. То духов призовет. То волков. То проведет своих людей невидимыми. И так далее. Ужасы ужасные о нем болтали. Тем более, что в конце этой прогулки он под удар всего тульского полка подвел преследователей. И там в том бою творилось что-то невероятное. Туляки бросились в бой с волчьим воем, одержимые волей сахира. Он же сам, проявив свою проявил свою природу, дрался, и ни сабля его не могла взять, ни копье, а глаза его пылали огнем Преисподней, словно не с человеком правоверные дрались, а с шайтаном.

И тут после таких колоритных описаний, до ушей Сулеймана I Великолепного доходят вести о том, что в Москве этого нечестивца и мерзавца провозгласили защитником христиан, посланный самим Всевышним. О! Как он взбесился! Обычно сдержанный и рассудительный, тут он не мог рассуждать рационально. Тем более, что Давлет Гирай, хан Крыма и его верный вассал прислал ему очевидцев. И те плакали, рассказывая о своих бедах. О том, как тяжело с нечистой силой воевать. И они были искренне в своих словах, ибо верили в то, что говорили.

Посему Сулейман приказал своему верному слуге — Патриарху Константинополя самым решительным образом осудить все эти телодвижения. Если потребуется — пойдя на крайние меры вплоть до отлучения от церкви и придания анафеме. И не столько Андрея, сколько тех, кто считал его посланником Всевышнего. С Андреем-то все понятно. Колдун и оборотень, в которого вселился демон, что губит жизни правоверных на потеху своей черной души. Отчего Сулейман, не сомневаясь ни секунды, провозгласил, что даст за голову сахира Андоника из Тулы сто тысяч акче[2], а за живого — в три раза больше.

Патриарх Дионисий II растерялся от таких жестких и резкий указаний своего руководства. Его финансовое положение было очень тяжелым. Из-за чего он успел отличиться к 1554 году не только торговлей церковными должностями, но и попытками сбора средств среди латинян. В той же Венеции.

Кризис на Руси он планировал обернуть к своей выгоде. Прежде всего финансовой. Для чего совершенно не был готов идти на столь решительные меры.

Кроме того, судя по сведениям, что до него дошли, вопрос о божественном послании Андрея вполне серьезно обсуждали на самом высоком уровне. А в соседней Литве уже пошла волна слухов, будто бы доминиканские монахи смогли установить верность сего обстоятельства. Тут много кого требовалось бы прижать к ногтю. Дионисий не был дураком и отчетливо понимал, что нет смысла отдавать приказы, которые не выполнят. Особенно в кризисные моменты. Но султан отдал четкий и однозначный приказ, неисполнение которого могло стоить Дионисию престола. Беда была же еще и в том, что его исполнение, скорее всего, вело к тому же самому результату. Поэтому Патриарх решил приказ саботировать, максимально затягивая. И провозгласил созыв Вселенского собора для обсуждения Московской ереси.

Реакция султана не заставила себя ждать.

Он легко догадался, что Дионисий не спешит выполнять его приказ. А потому не только сместил его с кафедры, сурового наказав, но и увеличил сумму вхождения на нее до пяти тысяч дукатов.

Патриарший престол занял Иоасаф II. Однако и он не стал отказываться от созыва Вселенского собора. Но уже по другим причинам.

— Сила постановления Вселенского собора безгранично выше моих слов, — смиренно произнес Иоасаф. — Посему его и нужно собрать. Дабы ересь сия была отвергнута всеми. Даже теми, кто бы усомнился в моих словах.

— Ты уверен, что Собор его осудит?

— О да, О Великолепный, — с почтением произнес Иоасаф, глубоко поклонившись, чтобы скрыть едкую ухмылку.

А то у Собора был выбор? Ведь Патриархи Константинополя, Антиохии, Иерусалима и Александрии были слугами султана. И судьба Дионисия, которого не только свергли с кафедры, но и казнили, конфисковав все имущество, выступало неплохим уроком для всех.

Посему 3 марта и начался Собор…

Иоасаф привел в качестве свидетелей тех самых людей, что прибыли из Крымского ханства к султану. И они рассказывали ярко, искренне, в сочных красках то, во что сами поверили. Стоя перед иерархами и клянясь в своих словах на Коране, ибо были мусульманами.

А потом Патриарх привлек к ответу священников, что прибыли из Москвы. И которые поведали все, что нужно о происходящих там событиях. О том, что это все происки митрополита Макария. Что это он поручил начать распускать слухи о том, что этот сахир — воскресший старинный князь, посланный Всевышним на помощь православным. И о том, что взволновавшаяся толпа в Москве, ведомая Сильвестром, требует у поместного Собора признать чудом то, что творил Андрей. О том, что Царь дарил этому колдуну и дорогого коня, и шубу со своего плеча, проявляя уважение чуть ли не как к брату. И так далее.

И чем больше шли эти опросы, тем сильнее закипали иерархи. Тут и без всякого султаны им становилось понятно, что дело зашло слишком далеко и кто-то в далекой Московии выпустил древнее зло. Да, определенные странности в показаниях они находили. Вроде убеждения словом старшин отказаться от долгов своих. Но рассказы участников сражения при Селезневке о том, как этот колдун смог повлиять на полк, что словно обезумел, многое объясняло.

— Колдун! Мерзкий колдун! Чернокнижник!

— Еретики! Проклятые еретики!

— Вероотступники! Как они посмели?

Все чаще и чаще раздавалась с мест. Патриарх Иоасаф был доволен тем оркестром, которым он дирижировал. Султан же, наблюдавший за ним, инкогнито через смотровое окошко, тоже.

— Если Собор примет нужно решение, я награжу тебя, — благосклонно произнес явно подобревший Сулейман.

— Величайшей наградой, о Великолепный, будет отмена платежа для вступления на кафедру. Из-за нее многие злые языки обвиняют нас в симонии.

— У всего есть пределы, — сразу как-то посуровел Сулейман. — Уменьшить — уменьшу. Пять тысяч дукатов это действительно слишком большие деньги. Но отменять — идти против традиции.

— Твоя воля — закон, о Великолепный! — смиренно произнес Иоасаф, вновь поклонившись.

— Рад, что ты это понимаешь, — холодно ответил султан и удалился. Терять эти деньги от одной лишь смены Патриархов он не желал. Не очень большие деньги, но и не малые. Приятный бонус для его казны. Как и уменьшать эту сумму до тысячи, что была утверждена в стародавние времена, тоже. В этом случае иерархи относились слишком безответственно к выбору своего предводителя. Ведь султан мог его свергнуть в любой момент, если тот вел себя недостаточно лояльно по отношению к нему.

Иоасаф же, когда султан удалился, убрал смиренное выражение лица и жестко сверкнув глазами, вернулся к управлению Собором. Он не собирался отступать так легко. И, планировал выжать максимум, чтобы решить этот финансовый вопрос. И, если повезет, получить какие-либо еще льготы. Слишком уж безрадостным было положение православного духовенство.

За следующие пару часов накал страстей в Соборе достиг невероятного уровня. И в этот самым момент Иоасаф и предложил проголосовать…

Вселенский Собор в самых жестких и резких формулировках осудил деятельность московской митрополии. Митрополита он отлучил от церкви, как и Иоанна свет Васильевича и еще с десяток влиятельных людей, так или иначе связанных с «делом колдуна». А саму митрополию упразднял, подчиняя эти земли Киевской, Галицкой и всея Руси митрополии. Самого же Андрея признавали демоном, сбежавшем из Преисподней, и не только предавали анафеме, но и отрицали само возможность его крещения, ибо демон не мог и не может быть крещен, так как сие есть поруха законов небесных. А посему парня ставили вне законов людских и божественных.

Но судьба молодого сотника, которой уделили столько внимания в решении Собора, была совершенно ничтожной мелочью по сравнению с тем, чем грозило это решение Москве. Ведь тут все шло одно к одному. Начиная с отлучения Царя с митрополитом и заканчивая передачи духовной власти над территорией Восточной Руси в Вильно. Коллапс! Катастрофа! Это ведь верный способ пусть державу на дно. Однако страх перед гневом султана и в целом нездоровая обстановка, созданная правильно поданными показаниями, сделала свое дело. Поэтому, когда Сулейману зачитали это решение даже он несколько опешил.

— Вы не увлеклись?

— О Великолепный, — глубоко и с почтением поклонившись, произнес Патриарх. — Сие лишь малая толика нашего праведного гнева. Ибо они погрязли в ереси.

— Передача духовной власти над Москвой в Литву может опасно ее усилить.

— О нет, — с улыбкой ответил Патриарх. — Там стоит Милостью Всевышнего Макарий II, который вот уже двадцать лет не в состоянии навести порядка в своей митрополии. Передача под его руки Московских земель не только усилит беспорядки, но и распространит их на восточные земли.

— В Литве же эти беспорядке связаны с делами латинян.

— О нет! Не только. Местные иерархи борются между собой за доходные приходы и кафедры. Латиняне там, конечно, участвуют. Но местные и без латинян прекрасно справляются. Постановка Макария полностью соответствует твоим интересам. Посему расширение его власти тебе на пользу, о Великолепный!

— А кто там второй претендент на престол Москвы?

— Владимир князь Старицкий.

— И что он за человек?

— Трус, — чуть помедлив, произнес Иоасаф. — Три года назад Иоанн Московский тяжело заболел. Мог умереть. Бояре, недовольные его правлением, собрались вокруг Владимира и стали пророчить ему царство, вместо новорожденного сына Иоанна. Царь же был в меньшинстве и беспомощности. Однако Владимир испугался. Если бы решился, то Иоанн не пережил бы своей болезни…

— Трус — это хорошо, — согласился Сулейман. — Но не воспользуется ли сложившимся положением Сигизмунд?

— Так он тоже трус, — расплылся в улыбке Иоасаф. — Не решительный и очень осторожный. Он даже маму свою поставить на место не может, которая ему жен травит. Уже двух сгубила. И голову крутит. Да и вообще, — махнул рукой Патриарх, — слабый он человек. Беда случится, если кто-то из магнатов оживится и пойдет войной на Москву. Но мы всегда можем с помощью крымчаков решить этот вопрос.

— Хорошо, — благодушно улыбнувшись, произнес султан. — Твои слова радуют мое сердце.

Мысленно же он уже прикидывал, как можно было бы восстановить пусть косвенный, но контроль над Хаджи-Тарханом и возродить Казанское ханство. Это было очень важной задачей, ибо Османская Империя к 1555 году держала в своих руках не только Малую Азию, но и Левант с Египтом. Из-за чего вся торговля по Великому шелковому пути, а также Индийская торговля через Персидский залив и Красное море было у нее в руках. Что, в свою очередь, позволяло крепко держать за глотку Персию. Дела же Иоанна Московского совершенно не входили в планы османских правителей. Ибо речной путь в Каспий, идущий в обход их контроля, нарушал их монополию на торговлю с экзотическими странами. Очень выгодную торговлю. Торговлю, на которой держалось могущество Империи…


[1] Сахир — это колдун в исламской традиции, кубулган — это оборотень в тюркской и монгольской традиции.

[2] Акче — небольшая серебряная монета. Изначально имела около 1,15 г серебра. В конце правления Сулеймана I Великолепного начали портить качество металла, снижая содержание серебра. Но в 1554 году стандарт еще держался. Поэтому 100 тысяч акче был равен примерно 1 691 счетному рублю.

Глава 10

1555 год, 28 марта, вотчина Андрея на реке Шат


Жизнь шла своим чередом. Преимущественно норовя по привычке маршировать через задницу. Но Андрей с этим методично боролся, наводя где только мог порядок и генерируя инструкции. А потом еще и твердой рукой вводя их обязательное и неукоснительное исполнение.

Получалось, ясно дело, с переменным успехом. Но он продолжал двигаться к своей цели с изрядным упорством. А злые языки бы даже сказали, что и с упрямством, достойным лучшего применения. Но на то они и злые языки, чтобы гадости всякие вещать.

А ведь там, в XXI веке, он эти инструкции терпеть не мог, немало рефлексируя из-за любых попыток загнать его в рамки. Но здесь вам не тут, как говаривал Виктор Черномырдин. Оказавшись в ситуации, в которой нужно управлять толпой людей в ручном режиме он очень сильно пересмотрел свое отношение к «ущемлению прав и свобод», а также прочим либеральным ценностям. Особенно на фоне категорически слабой квалификации личного состава, в первую очередь, конечно, командного.

Кроме того, несмотря на кажущееся изобилие рабочих рук, у него каждый человек был на счету. В первую очередь из-за этой невысокой квалификации командиров. Ну и общая дремучесть личного состава сказывалась. Вы когда-нибудь видели, как строительная бригада, набранная из пастухов, всю жизнь проведших на пастбищах, ремонтирует современный офис крупной организации? Не имея при этом ни навыков, ни понимания того, что они делают, трудясь под руководство одного прораба, готового уже либо самому повеситься, либо их всех перестрелять от отчаяния[1]? Андрей вляпался в близкую ситуацию. Из-за чего после очень недолгих колебаний начал практиковать не только материальное стимулирование, но и физические наказания.

Публичная порка взрослых людей за провинность — для человека XXI века — это дикость. И для Андрея тоже. Была. Когда-то в прошлом. Теперь же в его вотчине редкий день никого не пороли.

Разумеется, он не зверствовал и не пытался никого калечить. Да и даже выводить из строя. Иначе кто работать то будет? Просто делал провинившимся больно и формировал у них условный рефлекс по методу физиолога Павлова. Если Андрей сказал что-то делать, то это нужно делать. Причем в нужное время и так, как он сказал, а не строя из себя художника, который «так видит».

Самодурство.

В какой-то степени.

Но очень действенное. Ибо градус упорядоченности и организованности в хозяйстве вотчины рос день ото дня. И уже сейчас не шел ни в какое сравнение с тем, что было по осени, когда Андрей вернулся из похода. Конечно, до знаменитого прусского порядка ему было еще как до Луны в присядку. Но так ведь молодой сотник и не стремился к этому.

Тем более, что он не был глух к словам, поддерживая обратную связь с подчиненными. И внимательно выслушивал даже самых простых работников по тем или иным вопросам. И даже время от времени корректировал инструкции, из-за сведений, полученных от них.

Но в целом — давил, стремясь насаждать порядок.

Понятно, что зарегулировать все мелочи было невозможно даже теоретически. Да и Андрею его инструкции требовались не для прикрытия собственной задницы при очередной проверке или ЧП[2], а, чтобы все работало. Но даже при работе крупным мазками корректуры они требовали изрядной, причем регулярной.

Андрей стремился к некоему идеалу, в котором за каждое конкретное дело в любой момент времени всегда отвечал один человек. И у этого самого человека были все необходимые полномочия для решения большинства вопросов по делу, за которое он отвечает.

Получалось непросто.

Особенно в связи с тем, что практическим руководством Андрей в прошлом не занимался и все его знания носили теоретический характер. Конечно, это было намного лучше, чем если бы теории он не знал вообще, будучи чистым практиком.

Почему лучше? Так ведь он хотя бы понимал, из-за чего набил себе шишки, а не шел вперед с крепко зажмуренными глазами, на ощупь. Но в целом проблем хватало. И если многие технологии он не только в теории, но и на практике освоил ДО попадания в прошлое, но управлению он должного внимание не уделил. Да, теорию изучил, и отец в свое время немалое поведал. Но в жизни сильно больше кочек и канав, чем на бумаге.

Впрочем, несмотря ни на что, он продвигался вперед в плане своего обучения и развития в этой стезе с очень неплохим темпом. По схеме год за десять[3]. Матерея на глазах. Даже поход минувшего 1554 года не так на него повлиял, как управление пестрым вотчинным хозяйством. Ведь в нем постоянно требовалось его участие на самых разных направлениях. Где-то вынужденно, а где-то и по его инициативе. Так как он не позволял себе закрывать глаза на замеченные им проблемы и неустройства. Это ведь были проблемы и неустройства в ЕГО хозяйстве или там в ЕГО сотне, которую он к весне уже воспринимал как часть своего бизнеса. Учил, гонял, тренировал и снаряжал…

При этом у Андрея было странное ощущение, будто бы он не успевает. Ничего не успевает. Вот он и трудился словно одержимый. Просыпался рано утром, вскакивая так, будто его током ударили. Вечером же, а точнее уже ночью, просто падал и отключался, немедленно засыпая, едва его голова касалась подушки.

Но сегодня был особый день.

Сегодня он ближе к обеду остановился и задумался. Марфа. Он ведь ее практически не видит и общается разве что по своему делу, да и то — на бегу. А она — жена. А с женой что? Ну, кроме секса. Правильно. Нужно общаться. Хотя бы ее выслушивать. Чем она живет? Чего хочет? Как себя чувствует?

Понятное дело, что Марфа никуда с этой подводной лодки не денется. Но зачем самому себе гадить? В конце концов построить бизнес и провалиться в построении семьи как минимум обидно. Да и глупо, ибо именно эта женщина будет воспитывать его детей. А потом всю жизнь иметь на них немалое влияние. Поэтому нельзя о ней забывать…

Вот парень и решил, отложив на время свои дела, отправиться к жене. Ненадолго. Хотя бы на полчаса. Чтобы просто уделить ей внимание…

— Где Марфа? — спросил он у первого встречного.

— Так… — растерялся он. — Так не ведаю я, хозяин.

— В учебной палате она, — тут же включилась женщина, что проходила мимо с пустой кадушкой.

— Интересно… — пробурчал себе под нос Андрей и направился в помещение, которое было оборудовано под учебный класс.

Ну как помещение? Землянка.

Со свободными помещениями имелись сложности. Вот и возвели на территории между старой крепостью и окружающей ее новой стеной, еще одну небольшую землянку.

По большому счету сия землянка была единственной постройкой на в вотчине, имеющей очень периодическую и довольно незначительную загрузку. Но выбора не было. Так как очень уж специфическое местечко и использовать ее для чего-то еще Андрей не считал правильным, продолжая потихоньку оснащать и оборудовать.

Например, кроме большой доски, он там уже поставил три парты, изготовленных группой плотника Ильи. Пытаясь подражать тем образцам, которые он неоднократно видел. Понятно, не современным партам XXI века. Они ему еще со школы категорически не нравились. Дурацкие маленькие столики, малопригодные для занятий. Нет. Он ориентировался на что-то в духе двухместной парты Эрисмана с некоторыми более поздними доработками[4].

Поначалу он хотел ставить одноместный его вариант, но передумал. По ряду соображений.

С одной стороны, двухместную изготовить было не сильно сложнее, чем одноместную. Из-за чего перегруженные плотники просто не смогли бы просто к весне изготовить даже шесть штук. И три то удалось сделать трудом.

С другой стороны, у Андрей к весне на руках имелось всего по три учебника каждого вида. Исправленных версий того самого «Букваря» и «Арифметики начальной». Больше они с Марфа просто не успели сделать. Рукописные ведь. И то, что быстрого тиражирования не добиться, было понятно в самом начале. Поэтому молодой сотник и сделал ставку на двухместные парты, планируя компенсировать через это дефицит учебников. Сидя рядом ведь и одним можно пользоваться.

Ему хотелось оборудовать учебный класс шкафом, для хранения инвентаря. Но, увы, Руки до этого не доходили. Поэтому и мел, и тряпки, и указка, и восковые таблички со палочками для письма, и все учебники и прочее хранилось в двух небольших сундуках в дальнем конце землянки. Лампы и запас светильного масла отдельно, все остальное — отдельно.

Парень не жадничал, выделяя по небольшой лампе на каждую парту, плюс две штуки у доски. Из-за чего в землянке было достаточно светло во время занятий…

Андрей подошел к землянке.

Внутри слышали какие-то голоса. Тихо.

Он потянул на себя дверь и вошел в сени.

Голоса стихли.

Пахло светильным маслом. Не сильно. Так, словно кто-то их использовал. А сквозь мелкие щели в двери пробивался свет, нарушая темноту сеней.

Молодой вотчинник потянул на себя вторую дверь и вошел в землянку.

У входа стояла Марфа с мелом в руках. На доске красовалась простенькая картинка.

— Доброго дня, — произнес он.

Марфа молча кивнула, а в ее глазах читался некоторый испуг.

Андрей повернулся на класс. За партами сидели девочки — те самые юные особы, старшего подросткового возраста, из числа освобожденных из полона. Они почти синхронно встали и поклонились.

— Учитесь?

— Учимся хозяин, — хором ответили они.

— Это хорошо. Молодцы. Садитесь. Марфа, — произнес он и кивнул на дверь. — На минуточку.

И они вышли.

Но не в сени, а на улицу.

Здесь, конечно, суетились люди, но не слишком близко. Учебная землянка располагалась достаточно удобно в этом плане.

— И как это понимать?

— Учу их рисовать скетчи. Отобрала наиболее пригодных и теперь готовлю.

— Только рисовать?

— Еще чтению, письму и счету, — чуть помедлив, ответила она.

— А почему мне не сказала?

— Как не сказала? Сказала. Но ты отмахнулся. Сказал, что занят и доверяешь мне.

— Ясно… — хмыкнул Андрей. — Только я этого не помню. Впрочем, не важно. Для чего они тебе?

— А книги ты и дальше сам хочешь переписывать? Не надорвешься? Да и рисовальщицы нужны для ковров.

— Почему девочки? Сама же знаешь, какой на дворе год.

— Девочки более собраны, аккуратны, внимательны и ответственны.

— Плохая идея… — покачал Андрей головой. — У нас и так с церковью не сильно все складывается. Решила добавить поленьев в наш костер?

— Они делают большие успехи.

— Это без всякого сомнения должно согреть душу судей.

— С какой это поры ты стал думать об этом? Сам всякую чертовщину творишь, а мне нельзя?

— Нельзя. Ты не должна быть под ударом.

— Да ну, — отмахнулась она. — Не будь наивным. Если до тебя доберутся, то мне не жить. Удавят и тебя, и меня, и нашего сына, и всех, кто был к нам близок. Ты уже достаточно наследил, чтобы тут все постарались бы выжечь.

— Нам ведь сильно много учебников не нужно. По десятку, край по два. И достаточно. Или ты хочешь ими торговать? Но тогда нужно делать типографию и искать мастера-резчика для гравюр, да литейщика для литер и так далее, а их на Руси днем с огнем не сыщешь. В общем — это еще одно производство, причем не самое простое.

— Типография — это хорошо. И не только для учебников.

— В самом деле? Ты хочешь начать печатать псалтырь или часослов? Вообще-то в Москве уже есть типография Ганса Мессингейма — датского книгопечатника, приглашенного Царем. С ним конкурировать нам совсем не нужно.

— А разве первопечатником на Москве не был Иван Федоров? — удивилась Марфа.

— Оказывается, что нет. Когда я был в Москве, посещал эту типографию. Иван там подмастерьем трудится. И работают они над книгами духовного содержания. За что, насколько я помню историю, и поплатятся, так как подрывают бизнес переписчиков монастырских.

— Можешь не переживать, с этими зубрами конкурировать я не собираюсь.

— Вот как? И на кой бес нам тогда типография?

— Я практически закончила книгу сказок и поваренную книгу.

— Что?! — ошалело переспросил Андрей. — А чего молчала?

— Я говорила, — обворожительно улыбнулась она. — Но тебе было не до этого.

— Хорошо, что за книги? Рассказывай.

— Сборник сказок, хм, скорее сказочных историй. Немного басен, поданных и в адаптации под местные реалии. В прозе. Все — строго бытового содержания. Никакой критики веры или власти.

— Что за басни? Чьи?

— Да черт их знает? Просто то, что читала в детстве, то и вспоминала.

— Принеси. Я почитаю. Может глаз за что-то зацепится.

— Хорошо.

— А что за поваренная книга? Сборник рецептов?

— Да. Самые простые и обычные вещи. Приготовление простых ходовых блюд да заготовка в прок продуктов. Особенности сушки да соления. Отчего портятся продукты. Про мытье рук, продуктов, приборов и кипячение воды там тоже говорится. Но осторожно.

— Тоже принеси.

— Так ты поможешь с типографией?

— Литеры отлить из свинца не сложно. Сделал модель из воска. По ней получил разъемную глиняную форму. И лей в свое удовольствие. Сам печатный станок тоже реально сделать. Возни прилично будет, но терпимо. Переплетчика найти не проблема. Их хватает. Бумаги купить можно пригодной для книг через Псков и Новгород. Краски раздобыть нужной тоже можно. В целом — возни много, но никаких непреодолимых трудностей нет. Но ты ведь хочешь все книги снабжать рисунками. Так ведь?

— Хочу, — кивнула Марфа. — Это станет их сильным конкурентным преимуществом.

— Вот. А для рисунков требуется искать мастер-резчика. Непросто это. Я вот, когда в Москве в типографии был, то у них не видел резчика доброго. И они жаловались, что ищут. Сама понимаешь…

— Тогда нужно учить.

— И кто его учить будет? Ты что ли?

— Я много раз видела, как мастера краснодеревщики работали, покрывая деревянные поверхности узором. Видела их инструмент. Там ничего сложного, они ведь не скульптурную резьбу будут осваивать. Просто нужен навык и твердая рука. Подыщу среди наших людей тех, кто охочий талант имеющий. Вряд ли таких будет много. Один-два, может три. Найду и посажу их практиковаться. А сама наставлять буду, рассказывая все, что вспомню. Думаю, что за полгода-год они научатся простенький контурный рисунок прорезать.

— Пробуй, — развел руками Андрей. — Но помни — на тебе еще ковры. Шерсть, ты сказывала, девицы всю спряли?

— Всю. Там ее не так много было. Чесать и мыть было дольше, чем прясти.

— Ее достаточно?

— Ковры не ткань. Хватит. Года на два хватит. Может и больше.

— Девочки с плетением справляются?..

Марфа все-таки пробила мастерскую. Буквально вырвав у мужа ресурсы. Хотя на словах все понимали и со всем соглашалась.

В этой мастерской поставили пять вертикальных станков для плетения ковров. Вполне себе обычного, на взгляд Марфы, размера. И девочки там трудились в шесть смен круглосуточно. А для должного освещения использовались лампы — по две на станок. Используя пряжу, окрашенную яркой краской, изготовленной Андреем специально для этого в небольшом количестве.

Никакой самодеятельности от работниц не требовалось. Алиса нарисовала единый шаблон узора, и они по нему двигались, делая на пяти станках одинаковые ковры. Вот прямо один в один…

— Дело непривычное, но они уже меня обогнали по скорости. Есть ошибки, но я слежу. Главное — не перетянуть поперечные нити и не сделать их слишком свободными, а то весь труд насмарку.

— Надо четыре станка оставить и выделить старшую в смене, чтобы она наблюдала за остальными.

— Зачем? Они у меня принимают работы. Их сменщицы все проверяют.

— А ты тогда зачем там?

— Не всегда они справляются, так что я время от времени захожу и помогаю. Ну или зовут меня, если что-то случилось.

— Может удвоить количество смен? Чтобы у каждой было по две в сутки? Меньше утомление и все такое.

— Они и так не сильно утомляются. Сидят — болтают, песни поют. Мне кажется, что им даже нравится.

— Много удалось сделать?

— Еще неделя и закончим первую партию ковров.

— Это хорошо… очень хорошо, — задумчиво произнес он, прикинув, что сможет выручить за них не меньше тысячи. Размер вполне приличный, краски сочные и общий вид довольно богатый. Так что тысяча — это еще нижний диапазон. Неплохая конверсия хозяйства вотчины. Не все ведь на одной краске выезжать.

Деньги «для поставщиков», кстати, они с Марфой аккуратно спрятали. Все. Просто прикопав по подвалам в сундуках да горшках. Тайно. Благо, что времени на эти дела у них было в избытке. Эти полторы тонны ценного металла тяжелы, но по объему не велики. Так что за несколько месяцев рассовали по углам да тайникам. А главное — никто не видел куда они «рассосались». И теперь, даже если царь нагрянет, то все шито-крыто.

— Как сын? — наконец, перешел на личную тему Андрей.

— Тебя он обеспокоил наконец? — с легкой издевкой спросила Марфа.

— Виноват. Увлекся. Но видишь — исправляюсь.

— Исправляется он… — покачала она головой. — А я уж думала, что и не вспомнишь. Как подрастет, так и поинтересуешься, кто это тут еще ходит без работы…

— Не хами мужу, — нахмурился парень.

— Выпорешь?

— Хозяин! Хозяин! — крикнул подбегающий паренек. — Хозяин, там люди конные идут.

— Много?

— Да не.

— Ладно, — кивнул он этому гонцу и повернувшись к жене произнес, — позже договорим. И помни — сын мне не безразличен.

Жена хмыкнула скептически.

Андрей же, ничего ей более не говоря, отправился вслед за гонцом. Конный отряд 28 марта — это не самая лучшая новость. Уже распутица началась да оттепели, но земле не раскисла. Так что считай — проскочил перед мертвым сезоном.

— Кого это там черт принес еще? — на ходу спросил он у гонца.

— Да казаки, походу.

— Казаки? — аж остановился вкопанным парень.

Казаки в XVI веке очень сильно отличались от того социокультурного явления, который Андрей наблюдал в XXI. ОЧЕНЬ сильно.

Возникли они в среде тюрков-кочевников в районе XII–XIII веке, представляя собой молодых ребят, которые искали лучшей доли. А потому пытались ухватить удачу за хвост. Шли в охрану караванов, промышляли разбойным делом и прочими делами не брезгуя. Причем «переобуться» могли буквально «в прыжке», держа нос по ветру. То есть, представляли собой авантюристов и искателей приключения самого, что ни наесть типичного для RPG вида.

К XVI веку этнический состав этого в целом лихого конгломерата изменился из-за обширного вливания славян, идущих с Литвы да Москвы. Так что, по сути, на 1555 год казаки, хоть и именовали татарским словом, но были практически поголовно славянами с небольшими вкрапления иных племен. Сути же их авантюрной это не поменяло. Посему для региона они выступали не только очень серьезной головной болью, но и основным источником наемников. Прежде всего пеших. Ибо бедны были. Но и конные встречались.

И вот теперь они пожаловали к Андрею…

Выезжать встречать их не стали. Просто бойцы сотни облачились в доспехи и взяли оружие.

Подъехали они.

Спешились.

Кони их имели жалкий вид. Аж ребра торчали. Как они их несли — одному Богу известно. Да и сами эти лихие ребята не производили впечатление сытых, богатых и довольных. Однако у каждого имелась поганая сабелька. Плюс еще кое-что, но минимально. И взгляд. Гордый. Цепкий. Причем, судя по шрамам на лице и руках, они не первый год промышляли в своей лихой профессии. Да и вообще — видно — тертые калачи.

Поздоровались.

Все чин по чину.

— Какое дело вас привело?

— На службу к тебе поступить желаем, — спокойно и с достоинством произнес старший в этом отряда.

— Я ведь не искал службы казаков.

— Мню пригодимся мы.

— Отчего же?

— А ты разве не слышал, что за голову твою награда назначена османским господарем.

— Чего?! — неподдельно удивился Андрей. — Где я, а где он?! На бес я ему сдался?!

— То лучше тебе самому спросить. Как болтают, тебе с шишигами болтать сподручнее, чем нашему брату.

— И кто такое болтает?

— Так в Царьграде Собор был. Вот попы и болтали. Слухи ходят, что на Соборе том страшные вещи учудили. И Царя, и митрополита, и многих иных от церкви отлучили. И кафедру московскую передали в Киев. А тебя вообще назвали демоном.

Андрей выпучил глаза, немало ошалев от этих слов. Однако секунд через пять смог взять себя в руки. И задумался.

То, что православные патриархи были верными слугами султана он ведал. Не удивил его казаки. Но такие меры? Не слишком ли резко и круто? А главное зачем?

Еще минута размышлений. И все встало на свои места.

Султан держал монополию на торговлю Европы с экзотическими странами. С которой рубил много денег. Собственно, на этой торговле могущество Османской Империи и держалось. Поэтому взятие Казани и установления контроля на Хаджи-Тарханом Иоанном свет Васильевичем било ему по самому больному место — по кошельку. Это ведь торговый маршрут из Персии, через который можно обходить его монополию. Черт его знает в каком объеме. Главное сам факт. Развернуться-то можно по-разному.

И султан ударил по Москве самым простым и удобным для него способом. Ввергая ее в религиозный хаос и всецело отвлекая от волжского пути. Чтобы вернуть свой контроль, через Крым, над Хаджи-Тарханом и, если получится, возродить независимое Казанское ханство.

Почему он так не сделал в оригинальной истории? А у него был повод? Нет. Вот и ответ. Тут же из-за деятельности Андрея «пошли круги по воде», всколыхнувшие болото, которое и так было едва стабильно.

Строго говоря кризис в русской церкви начался еще в XIII веке, когда иерархи, будучи верные доктрине «симфонии» перешли на сторону монголов-завоевателей. Ведь вся власть от Бога. Что и стало ключевой причиной именно завоевания Восточной Руси, а не банального ее разграбления, как той же Польши или Венгрии.

С того момента начали накапливаться серьезные, системные противоречия даже не между церковью и прихожанами, а внутри клира. И к концу XV века они переросли в первый акт открытой борьбы.

«Ересь жидовствующих», возникшая в Новгороде, имела две трактовки. С позиции сторонников Иосифа Волоцкого, которые победили, они отступились от христианских догматов и впали в жидовство, то есть, стали ориентироваться на иудейские ценности. Но это была лишь мишура, под которой иосифляне, прославившиеся стяжательством, разгромили тех представителей клира, что открыто выступили против симонии и прочих фарисейских замашек «центрального аппарата».

С тех пор они и бодались. Долго. И чем дальше, тем сложнее иосифлянам был держаться. Их сила была только в том, что за ними стоял сначала Великий князь, а потом и Царь. По вполне прагматичным соображениям. У этих ребят были деньги и, если было очень нужно, они могли его поддержать. Что и делали время от времени.

Однако со временем эти ребята все сильнее и сильнее бесили не только мирян, но и клир на местах. Первый раз это очень серьезно аукнулось во время реформ Никона. Разумных, в общем-то. Но они стали красной тряпкой, прекрасным поводом для того, чтобы основательно накопившиеся противоречия выплеснулись в яркой, бурной протестной реакции.

Еще хуже дела у иосифлян пошли во время Северной войны, ибо, следуя доктрине «симфонии», они углядели силу в Карле XII. Но с Петром не совладали. Тот и Карлу хребет сломал и этим деятелям лицо испортил, лишив самостоятельности через упразднение патриаршества. Закончила же его дело Екатерина II Великая, лишившая Церковь собственных владений в 1764 году[5].

Так вот, к 1554 году внутренний системный кризис в Церкви на Руси уже накопился и очень значимый. Поэтому эхо от поступков Андрея спровоцировало сход лавины.

Нарыв прорвало.

И султан этим воспользовался, постаравшись решить свои проблемы самым простым и дешевым способом. А главное — быстрым. Это ведь какой-нибудь Король Франции мог прийти в Рим и дать по башке увлекшемуся Папе. Иоанн Васильевич же в Константинополь прийти не мог. Поэтому Патриарх мог лепить все что душе угодно…

Андрей отвис.

Посмотрел внимательно на казаков. И спросил:

— Так чего же вы к черту на службу пришли?

— Так свой же черт, — усмехнулся парень с кольцом ухе.

Сказал и начал скалиться в дерзкой улыбке. Вслед за ним и остальные заржали, довольные шуткой. Даже Андрей не удержался. Ему отчего пришлась по душе эта самодовольная морда и бесхитростный юмор. Очень он разрядил обстановку. Вот — и слушавшие их разговор люди из числа обитателей крепости или помещиков, тоже улыбались.

Свой черт.

Это вполне соответствовало мировоззрению этих, фактически язычников. Если колдун, то полезный. Если черт, то свой. Христианские же догматы и какая-то душеспасительная риторика им были в целом до малины…


[1] Обычное, кстати, дело для Москвы 2010–2020 годов. Автор с такой бедой лично сталкивался, правда, не в роли прораба, а со стороны заказчика. Но на жажду массовых расстрелов это никак не повлияло. И на его памяти, единственное, что эти веселые ребята хорошо и исправно делали был общий намаз в строго отведенное время.

[2] Зачастую в крупных (да и не только) организациях инструкции и всякого рода ВНД пишутся именно для того, чтобы снять с написавшего их сотрудника ответственность и переложить ее на кого угодно другого.

[3] Автор сам как-то работал в организации, в которой получил за год квалификацию большую, чем за предыдущие десять лет. Хотя эти годы он не бездельничал и не ленился, просто дела были иначе поставлены.

[4] Строго говоря он делал парту Короткова, которая по сути была модификацией парты Эрисмана.

[5] Речь идет о секуляризационной реформе 1764 года.

Часть 2. Слабоумие и отвага

— Маша, передайте это полковнику Петренко. Скажите: если я погибну, пусть считают меня коммунистом.

— А если погибнут они?

— Тогда пусть их считают коммунистами!

Кинофильм «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди»

Глава 1

1555 год, 1 апреля, вотчина Андрея на реке Шат


— Время близится к обеду, не пора ли нам к буфету? — тихо буркнул себе под нос Андрей, вызвав некоторое недоумение у стоящего невдалеке человека. Одного из работников в группе плотника Игната.

Но молодой сотник эту реакцию полностью проигнорировал. Да и привыкли уже все окружающие к странностям хозяина. Благо, что никого без дела он не обижал. Да и вообще выглядел толковым и рачительным человеком в глаза обитателей вотчины, из-за того, что пекся о благополучии всех ему подчиненных.

Например, вот прямо сейчас, после этой непонятной фразы, молодой сотник отправился проверять кашеваров. Ведь время обеденное. И он проверял каждый котел[1]. Без исключений. Чтобы не шалили. Чтобы не воровали. Причем не просто принимал еду на пробу уже отложенную в мисочку, а сам в котле ковырялся, изучая работу повара. А потом еще и сам себе на пробу брал немного еды, самой на его взгляд неудачной. И мог серьезно наказать за нерадивость…

Казаков поставили на постой, разместив в одной из сотенных землянок. Благо, что их ставили с некоторым запасом места. Опыт уже заставил Андрей стараться иметь запас буквально во всем. Таким образом, они расположились у внешней строящейся каменно-земляной стены. Та, правда, была всего в аршин высотой, пока. Но все одно — подспорье немало. Особенно в сочетании с мощным рвом, который выкопали до зимы.

Но именно там основная жизнь и кипела, так как внутри малой крепости было слишком мало места. Там, по большому счету, больше жил сам Андрей с женой в окружении самых верных и преданных людей. Ну и основные склады стояли.

Правильное же размещение казаков под присмотром позволило им сразу окунуться в жизнь вотчины. Да послушать кто что о хозяине говорит. И к своему удивлению они не услышали ничего похабного. Даже явного недовольства, в том числе и от тех людей, которых выпороли совсем недавно.

— Так за дело, — пожимая плечами, сказывали они.

— Не обидно?

— Обидно. Но сам виноват.

Это их немало озадачило.

Посему и сошлись все эти восемь казаков чуть в стороне в круг, чтобы обсудить. Точнее созвал их старший.

— Как вам черт? — без тени улыбки поинтересовался Василий.

— Брешут попы, — уверенно ответил ему Иван — тот молодой парень с кольцом в ухе. — Как есть брешут. Какой же он черт? Что наседка над людишками квохчет.

— Как же брешут? — удивился Мелентий. — Собор же порешал…

— А что тебе тот собор? — перебил его Никита. — Али по доброй воле? Палками согнали, вот и сказали попы, что требовалось. Они люди подневольные. Что с них взять?

— Верно Никита сказывает, — согласился Михайло. — Все у них кверху сракой. Если это черт, то отчего они, богобоязненные, так со своих единоверцев три шкуры дерут? Все вы слышали про Михайло Шейтаноглу[2]. Тварь первейшая. Однако в уважении среди попов в Царьграде ходит. И никто даже пасти против него не разевает.

— И то верно, — кивнул Богдан. — Тварь. Вот уж кто черт так черт.

— Да и награду за голову Сулеймашка не зря положил. — заметил Яшка. — Был бы чертом — в уста с ним целовался, да золотом осыпал. Примечает он таких. У меня брат пять лет там мыкался. Еле убег. Да и толку? Издох на родной земле от побоев. Не выкарабкался.

— А может попы те и вовсе веру свою сменяли? — почесав затылок, спросил Савва. — Ну так, для вида крестятся, а потом черта под хвост целуют?

— Типун тебе на язык! — воскликнул Мелентий.

— А что типун? Брешут и не чешутся! — набычился Савва. — Отчего так?

— Так что братцы? — усмехнулся Иван. — Наш черт что ли выходит?

— Если и черт, то наш, — веско произнес Василий. — Айда за мной.

Произнес он и повернулся, желая было уже отправиться к Андрею. Но тот уже недалеко сидел. На лавочке. И с любопытством за ним наблюдал, вполне добродушно и с улыбкой. А вокруг него стояло дежурное отделение в броне, да при оружии.

Василий на секунду замер. Хмыкнул. И продолжил свое движение.

— И верно черт! — хохотнул Иван, хлопнул себя по бедрам.

Остальные тоже заулыбались.

— Ну что, казачки, надумали? — поинтересовался Андрей.

— Люб нам уговор, что ты предлагаешь.

— А как же награда?

— Да разве ж мы сказали тебе о ней, коли взять желали?

— Кто же вас знает? Может вы вероломны так, что даже честны, — пожав плечами, возразил Андрей, процитировав фразу из одной песенки.

— Ха! И не поспоришь. — вроде как смешливо произнес, но немало нахмурился Василий.

— Ты ведь с Вологды, верно? — спросил его Андрей.

— Верно, — кивнул старший казак.

— Сын Тимофеев из Алениных по прозванию Ермак[3].

— Да уж, ермак[4] у него что надо! — Хохотнул Иван и хлопнул старшину по животу. — Ежели надо — весь котел умнет и оглянуться не успеешь!

— Отколь сие ведаешь? — еще более осторожно поинтересовался Василий.

— Сон мне был. Видел в нем, что лет через двадцать ты со товарищами в Сибирь пойдете. И на саблю ее возьмете. А потом сгинете там. Но сон — это просто сон. Мало ли что померещится?

— Действительно, — слегка ошалело кивнул Василий.

— И верно — черт! — расплылся в улыбке Иван. А Мелентий перекрестился, жутковато поглядывая на парня.

— Не робей, я ежели и черт, то православный, — продолжал все также добродушно улыбаться Андрей. Лишь правой рукой нырнул за пазуху и извлек оттуда на показ крестик.

Мелентий сразу выдохнул.

Ведь всем было известно в эти годы, что черти крестов не носят, и не терпят ни крестного знамения, ни церквей, ни святой воды.

— А про Сибирь ты верно сказываешь?

— Сон показывает лишь одну из дорог, но их много, и каждый шаг — перепутье. Посему и выходит, что человек сам кузнец своего счастья. А двадцать лет большой срок — ковать там не перековать. Да и тот ты — не нынешний. За спиной годы тяжелой войны о который ныне и не болтают еще. Будет она аль нет — поди разбери. Посему я мню — неизвестно, что завтра будет, не говоря про годы. Ибо человек смертен. Хуже того — смертен внезапно. Был вчера, а сегодня вишневой косточкой подавился. — произнес парень, сделал паузу и добавил. — Все в руках Всевышнего.

— Такие сны не бывают пусты.

— Тогда продолжай держать свою удачу за хвост, да по сраке ее нахлестывать. Авось и вынесет куда. Главное хватку не ослаблять.

— И то верно, — задумчиво кивнул Василий по прозвищу Ермак.

Да и не только он. Все задумались от слов Андрея. И казаки, и прочие.

— Что же до награды, то я мню, можно немало позабавиться. Что этому жирному борову глупостей не болтать впредь.

— Это как же?

— Написать письмо султану. Так-то человека жалко, что повезет его. Сей мерзавец пришибет гонца. Посему нужно письмо сие на плетне прибить. Чтобы все прочесть могли и разболтать, а прежде того — на рынках торговцы в разнос потешались.

— Ха! Доброе дело! — оживился Иван.

— Доброе, — кивнул Андрей. — Только где же такой плетень найти? Чтобы повесить в одном месте, а растрезвонили на многие дни пути?

— На острове Байда, что на Днепре, есть крепостица малая. Ее князь Дмитрий Иванович из Вишневецких[5] поставил. Вокруг нее казачки вьются и кошт держат. Да и после молодецких проказ своих отходят туда. Ибо укрытие верное. Можно грамотку там на плетне прибить. Сказывают, что Дмитрий Иванович к турку имеет страсть особую, на дух его не перенося. И знакомства многие имеет у османов, так и среди прочих. Так что будь уверен — вся округа о том прознает, и до валахов дойдет, и далее. Можа и до самого Сулеймашки.

— Тогда не будем медлить, — расплылся в улыбке Джокера Андрей.

Спешно ему притащили доску восковую.

Написал.

Зачитал.

Поржали.

Обсудили.

Поправили.

Переписали на бумагу.

А после обеда Иван да Мелентий со Саввой отправились на Днепр с письмом. Ну и приглашением для казаков. Андрей хотел навербовать еще пару десятков себе легкой, легковооруженной конницы для организации нормального охранения.

Само же письмо было в целом в стилистике открытых XVII века, которыми не брезговал даже сами султаны. То есть, он, по сути, открыл новый жанр. Только в отличие от устоявшегося формата XVII века, письмо получилось вежливым. Обычно в него намного больше мата и оскорблений помещали:

Я — Андрей сын Прохора, верный воин и слуга Царя Московского и Всея Руси Иоанна свет Васильевича, объявляю тебя Сулейман лжецом и мерзавцем! И вызываю на честный поединок перед лицом Всевышнего. Ибо ты, трусливая тварь, имел наглость называть себя рыцарем. А потому приходи и дерись. Один на один. Как и положено по обычаю предков.

Ежели же ты не явишься на честный бой до ближайшего Рождества Христа нашего Иисуса, измарав портки своей природной храбростью, то я объявляю награду за твою голову в одну полушку. Ибо более ты и не стоишь…


[1] Частной практики личного приготовления не имелось, готовили на общаг, и ели также. Андрей ввел эту практику для более удобного централизованного управления расходом продовольствия. Заодно это повышало общую эффективность труда, так как людям не было отвлекаться от дел, мыслями о поиске еды и ее приготовления. Где зерна взять? Где дров? Не испортилось? И так далее. Да и контролировать расход продовольствие и надлежащие питание подчиненных так было проще. Кроме того, такой способ приготовления и приема пищи сближал коллектив.

[2] Михаил Кантакузин (1515–1578) прозванный Шейтаноглу (сын шайтана) — греческий магнат в Османской Империи. До того, как попал в немилость в 1578 году, контролировал назначениями на должности епископов и патриарха. Сделал огромное состояние на торговых спекуляциях и налоговых откупах, во время выполнения которых прославился суровым отношением к христианам, за что и получил свое прозвище. Кроме того, контролировал соледобычу Анхиале, собирал таможенные сборы в Константинополе, держал рыболовецкий флот и имел монополию на меховую торговлю с Москвой. Одна только торговля мехом с Москвой давала ему прибыли в среднем около 60 тысяч дукатов в год (33,3 тысячи рублей).

[3] Андрей слышал, что по легенде Ермак либо из-под Вологды, либо с реки Чусовой. Но версию с Чусовой он считал вздором, так как Ермак был явно славянской культуры, а когда он родился таковых людей на Чусовой не водилось. Они позже пришли, со Строгановыми. Так вот и выходило, что Ермак с Вологды.

[4] Ермак — это большой котел, в котором готовили еду разом на артель. Одно из его названий. По легенде это прозвище прилипло к Василию Тимофеевичу из-за того, что он долго артельным кашеваром. Но автор считает, что это маловероятно для атамана. Поэтому приводит свою гипотезу, основанную на его жизненном опыте.

[5] Дмитрий Иванович Вишневецкий (ум. 1563) — державец ванячицкий (с 1547) и староста Черкасский да Каневский (с 1551) Великого княжества Литовского. В 1553 году побывал в Турции для освобождения из плена своего дяди. В 1554 году назначен Сигизмундом II Августом стражником на Хортице (Малая Хортица — Байдана), где поставил древо-земляную крепость откуда в 1556 году совершил набеги на Очаков и Ислам-Кермен. Крепость на Хортице была взята и разрушена татарами в 1557 году. В 1558 году после приказа Сигизмунда II прекратить набеги на Крым и Турцию перешел со своими казаками на службу к Ивану IV, получил Белев и Дедилов, после продолжил активную антиосманскую и антикрымскую деятельность. В 1563 году попал в Молдавии в плен к османам и был по приказу султана обезглавлен в Константинополе.

Глава 2

1555 год, 1 мая, Москва


Грановитая палата московского кремля была забита боярами и церковными иерархами, а также прочей именитой аристократией. Их туда набилось словно кильки в бочку, оставив лишь небольшой проход для посольства Константинопольского патриархата. Число условного, ибо скромного и весьма неприметного.

Сначала посольство поселили на окраине города в совершенно заурядном постоялом дворе. Потом продержали в полной изоляции две недели, да еще чуть ли не на хлебе и воде. И вот теперь только пригласили к Царю, не дав предварительно помыться и привести себя в надлежащий вид. Посольство ведь. Специально. Чтобы выглядели они соответственно.

В помещении все молчали.

Лишь довольно шумное дыхание многих напряженных людей. Настолько сильно раздраженных, что руки у многих лежали на рукоятках сабель. Не сжимали их, но это все одно о многом говорило.

Глава посольства вышел вперед. Принял от помощника свиток. Демонстративно распечатал его. Развернул. И начал читать.

Царь слушал молча, даже с каким-то безразличием на лице.

А вот в толпе пошли шепотки. Тихие. Но много. Из-за чего казалось, будто читающего пытается заглушить шум моря. Шелест его волн. И с каждым словом послу становилось все тяжелее и тяжелее читать, ибо голос его тонул в этом море шума.

Наконец, он завершил читать решение Вселенского собора. Свернул свиток. И протянул его стоящему поблизости слуге Царя, чтобы тот принял послание. Но тот даже не шелохнулся.

Иоанн Васильевич же встал.

Ударил посохом по полу, призывая к тишине.

Мгновение.

И палата замерла. Лишь звук дыхания множества людей формировал легкий фон.

— Чья власть, того и вера[1]! — громогласно произнес Царь, озвучив тезис, который уже витал в воздухе на собраниях Аугсбургского Рейхстага в Священной Римской Империи. Он сам, правда, его услышал из уст Андрея, во время той приватной беседы. И немало думал над его словами. Крепко думал. И над той трактовкой, которую парень дал… — А посему, — продолжил Иоанн Васильевич, — меня, и весь прочий люд православный, не волнуют постановления магометан.

— Какие магометане?! — воскликнул глава посольства, но тут же заткнулся, заметив, как к нему шагнуло разом несколько вооруженных людей, обнажив наполовину свои клинки.

— Это — прежде всего. — выждав небольшую паузу, произнес Царь. — Также, ни меня, ни люд православный не интересует решение воровского собора, что провозгласил себя Вселенским. Ибо без пяти патриархов Пентархии, стоящих под рукой христианского правителя, сей Собор именовать Вселенским никак нельзя. Посему, — торжественно произнес Государь и протянул руку.

Слуга, что стоял рядом с главой посольства, выхватил свиток и подал его своему Государю. Тот развернул его и, не медля ни секунды, порвал. Бросил на пол. И демонстративно наступил на него ногой.

— Возвращайся домой, и сообщите, что магометане над честными христианами не имеют авторитета в вопросах веры. Ибо чья власть, того и вера!

Еще раз ударил посохом.

И сел обратно на трон, все также невозмутимо.

— Но патриархи и епископы не магометане!

— Разве будет честный христианин служить султану магометанскому? — с едкой усмешкой, скользнувшей на губах, спросил Иоанн Васильевич. — Разве прославит власть, что отринула честного церковного венчания? Так что не лгите. Православных под рукой султана магометанского нет. А если и есть те, кто таковыми себя кличут, то они есть лицемеры и вероотступники, ибо те, кто истинно веруют во Христа, не имею права духовного служить иноверцам.

— Сие есть истинная форма лицемерия! — торжественно произнес Сильвестр, что стоял недалеко от трона. — Ибо нельзя ежедневно возносить молитвы, призывая Царствие небесное на земле, как и на небе[2], а делами своими укреплять на земле власть иноверцев.

— Да-да! Ты либо крестик сними, либо портки надень! — заявил шут, выглянувший из-за трона и мерзко засмеялся.

Посол завис, переваривая услышанное.

На пару секунд.

Нервно кивнул. Выдал краткую фразу достаточно вежливого прощания. И, развернувшись, покинул Грановитую палату. А вслед за ним и посольство. Представитель же Киевского митрополита даже рта не открывал.

Посольство вышло из кремля и самым спешным образом удалилось. Хотя незадолго до отъезда их нашли царевы люди и вручили официальный ответ оформленный чин по чину. Да с привешенной печатью. Глава посольства хотел этот ответ также разорвать, как и послание Вселенского собора. Но не решился. Все-таки они были на земле русского Царя и у любого гостеприимства имеются пределы. Да и официальный ответ — это лучше, чем передать отказ на словах.

Москва не взбунтовалась.

И небо не упало на землю.

Как и воды морей не вышли из своих берегов…

Патриарх Дионисий пытался саботировать решение султана через затягивание и не желание принимать ответственность на себя. Иоасаф оказался намного умнее и хитрее. Он просто старательно «перегнул палку», чтобы решение Собора не при каких раскладах не приняли в Москве. Хотя с упоением рассказывал султану о том, насколько сильно это подорвет власть Иоанна Васильевича и отвлечет от дел волжских.

Убедительно рассказывал.

Красиво рассказывал.

И даже убедил.

Оставив, впрочем, себе лазейку. Дескать, на Руси проживает слишком много язычников, так что предсказать их поведение он не может. Но честные христиане, без всякого сомнения… ну и так далее…

Почему патриархи не желали выполнять приказ султана? Ведь они крепко держались «симфонии», утверждая, что вся власть от Бога.

Так по этой же причине и не хотели.

Османская Империя последние два века перла во все стороны как на дрожжах. Заняла Малую Азию и Балканы. Захватила Константинополь. Завоевала Левант и Египет. Подчинила себе осколки Золотой Орды. Во всяком случае так считали на берегах Босфора. Что это как ни явное благоволение Всевышнего? Ведь вся власть от Бога. А кто они, чтобы спорить с волей Бога?

Однако, что Дионисий, что Иоасаф знали о том, что происходило на севере. Они ведали о том, что Московская держава три года назад сумела разгромить армию Крыма и захватить Казань, подчинив ее своей власти. А год назад — заняла Хаджи-Тархан, посадив там своего человека. Через что утвердила свою власть над Волжским торговым путем, нарушив монополию султана на торговлю с экзотическими странами.

А ведь совсем недавно эта северная держава не воспринималась серьезно. Да и что там вообще могло разумного и могущественного зародиться в диких северных лесах?

Однако оба патриарха прекрасно знали летописи и провели аналогию с османами, которые начинали также. Еще каких-то три века назад не представляли из себя ничего значимого. Дикари-дикарями. Но им явно благоволил Всевышний. И они воевали. Успешно. Громя всех вокруг. Отчего патриархи и задумались — не являются ли успехи московского правителем первыми дуновениями «ветра перемен»?

И будь их воля, то они, конечно же, не стали бы вообще никак реагировать на происходящее в Москве. Но вмешался султан, углядевший в происходящих событиях прекрасный повод для мощного удара по неприятному противнику…

Иоасаф довел решение Вселенского Собора для абсурда с целью не ослабить, а укрепить это «дуновение». Ведь, несмотря на «симфонию» мало кому из церковных иерархов нравилось господством мусульман. Более того, кроме официального посольства он отправил в Москву и тайную делегацию, дабы объясниться. И даже передал подарок — меч Константина.

Строго говоря это был просто дорогой меч, изготовленный известным мастером в Италии в начале XV века. Кому конкретно он принадлежал — не понятно. Скупые украшения эфеса и яблока с рукояткой говорили о боевом оружии, как и следы его использования в бою — зарубки да царапины.

Настоящий это был меч Константина или нет — не известно. Вполне возможно Иоасаф поступил также, как и много раз поступали до него — взял первый подходящий артефакт и провозгласив его чем-то, чем считал нужным[3]. Для верующих людей это не важно. Для них важнее фактор социальной истины. То есть, когда тот или иной факт признавался истинным только потому, что так считает большинство.

Москва, как и предполагал патриарх, не приняла решение Собора. Слишком уж оно было лютым. Но главным компонентом, без которого бы ничего не сработало, стало упразднение московской митрополии. Да не просто так, а с подчинением Москвы Киеву, а точнее Вильно.

Этой истории было много лет.

Борьба между Москвой и Вильно за объединение Руси привело во времена Ивана III к образованию двух держав, представлявших собой, по сути, Западную и Восточную Русь. То есть, Великое княжество Литовское и Великое княжество Московское.

Чтобы уменьшить напряженность между ними патриарх в свое время утвердил митрополию в Киеве. Чтобы в каждой державе она была своя. Сейчас же, упразднение митрополии в Москве ставило ее в прямую зависимость от Вильно. На что никто в Восточной Руси, разумеется пойти не мог. Во всяком случае, открыто сие признать и не оказаться при этом изменником в глазах остальных.

Так что все — от простых ремесленников до бояр выступили очень монолитно и сплоченно. Решительно заявив, что попы увлеклись. Само собой, в резко матерных выражениях заявив это.

Зачем это было нужно Иоасафу?

Ясно же как божий день. Чтобы лишить султана рычага влияния на Москву. То есть, патриарх поступил точно также, как и ранее с Литвой. За тем исключением, что открыто он все это провернуть не мог. А потому прибег к хитрости…

— И не сметь их грабить и, упаси Боже, убивать! — громко рявкнул Царь, когда послы покидали Грановитую палату.

Слишком уж характерными были взгляды многих присутствующих.

Все поклонились, принимая слова Царя.

Послы ушли.

Царь же, не медля более, махнул своему человеку. И в палату внесли поднос с мечом, что лежал там на красной бархатной подушке. Поднесли к Иоанну Васильевичу.

Тот встал.

Преклонил колено перед этим мечом, отставив посох слуге.

И осторожно, словно великую реликвию, принял оружие в свои руки, взяв с ткани.

Поцеловал клинок.

И громко произнес:

— С этим мечом сражался последний Царь Рима — Константин. Крепко сжимая этот меч в своих руках, он пал сраженный, до последнего вздоха сдерживая турок в воротах Царьграда.

Пауза.

Он обвел взглядом всех присутствующих.

— Он был родным дядей моей бабки — Софьи Фоминичны, матери моего отца и супруги моего деда. Целый век минул с той поры. И никто не посмел принять меча и продолжить славное дело защиты веры христовой. Посему я, волею Всевышнего, принимаю сей меч. Ибо два Рима пали, третий стоит, а четвертому не бывать!

С тем он перехватил меч за рукоятку и высоко поднял над головой. И все присутствующие опустились на колено, проникнувшись важностью момента. Ведь, по сути, Иоанн Васильевич провозглашал удивительные вещи. Разом. И переводил в политическую плоскость тезис «Москва — Третий Рим», и объявлял себя защитником православной веры. Для людей XVI века — это было очень серьезно и значимо…

Строго говоря идея «Москва — Третий Рим» поначалу носила строго религиозный характер. И оформилась в политическую концепцию только во времена Александра II. Но ведь Андрей ее знал и кратко изложил Царю во время той приватной беседы. И концепция эта легла на до крайности благодатную почву. Для Иоанна Васильевича сии слова оказались чрезвычайно важны и нашли самый живой отклик. Не сразу. По своему обыкновению он долго все обдумывал и прикидывал. Советовался с супругой и самыми верными, доверенными людьми. И только все взвесив, начал действовать.

— А посему, — продолжил Государь, — призываю епископов наших собраться и утвердить Патриаршество. Ибо одни мы — православные — остались во всем мире. И без устроения церковного негоже нам жить далее…

Что и было незамедлительно сделано. Так как готовились к этому. Сразу, как стало понятно — Москва на стороне Царя и не поддержит решение Вселенского Собора. И бумаги все подготовили. И с иерархами все обговорили, которые сидели в Москве уже который месяц, будучи созванные еще Макарием для решения иных вопросов.

Патриархом избрали Сильвестра. Единогласно.

Ибо Макарий, не выдержав новости об отлучении, преставился. А иных достаточно ярких фигур, имеющих массовую поддержку населения не имелось. Ведь все иерархи помнили о том, как Сильвестр со своими подельниками сумел завести толпу и едва ли не взял кремль…

— Боже, что же мы творим? — тихо прошептал Иоанн Васильевич вечером, когда беседовал по своему обыкновению с супругой своей.

— Всевышний тебе благоволит, милый, — массируя ему шею, произнесла Анастасия. — Иного бы слова Собора сгубили. А тебя напротив — возвысили и укрепили на престоле. Кто теперь посмеет пойти против тебя? Защитника православных и наследника римских царей?

— Ты думаешь?

— И думаю, и чувствую. Да ты и сам видел, как сплотился народ, раздраженный словами эллинов. К тому же, если Сильвестр не обманет, то вскоре в твои руки попадут промыслы соляные да торговля мехами. Что укрепит казну.

— Вряд ли получится их удержать.

— А и не надо. Отдай купцам. И обложи их мытом — по трети с прибытка.

— Как Андрея?

— Андрей… ох… что-то его стало слишком много. Тебе не кажется?

— Если бы не он…

— Постой, — перебила его жена. — Его слова, это просто слова. Ибо Всевышний благоволит тебе. Пусть и его словами.

— И ты хочешь, чтобы я отказал Андрею в моем расположении?

— Нет. Просто будь осторожен. Ты слишком сильно стал ему доверять. А ведь он держится своих интересов, а не твоих…

Сильвестр же, сразу после утверждения его в роли патриарха, начал Поместный сбор для утверждения тех тезисов, которые выдвигал во время волнения. Ну, чтобы два раза не вставать. Да и Царя не злить, ибо он отчетливо понимал, тот поддержал его кандидатуру авансом. А ценность сделки, пусть и заключенной таким странным способом, бывший протопоп уважал особо, ибо был, по сути, купцом в рясе.

Ведь до того, как переехать в Москву и принять приход Благовещенского собора в кремле, Сильвестр жил в Новгороде. И там держал крупную мастерскую, переписывающую книги на продажу. В основном писцы копировали духовную литературу, хотя и иные тексты не игнорировали.

Сын его был крупным торговцем тканей.

Семья же в целом имела большие торговые связи как на Руси, что литовской, что московской, так и среди немцев. Сиречь иноземцев. Например, бургомистр Нарвы вел с ними дела, что в немалой степени поспособствовало ее падению в начале Ливонской войны. Сильвестр сумел договориться. Не только он, конечно, но без него и его связей ничего бы не получилось.

Посему он и взялся самым решительным образом за секуляризацию обширных монастырских владений в интересах знакомых ему купцов. Фактически. Формально то, держась благополучия государевой казны, которой тоже должно было что-то перепасть с этой операции. И очень немаленькое «что-то», грозя увеличить ее ежегодный приход как бы не на четверть. Причем не товарами, а преимущественно звонкой монетой, очень Царю важной и нужной.

А вот про Андрея он «забыл» и не стал поднимать вопрос о нем на Поместном соборе. Ибо теперь он был уже не нужен. Во всяком случае в том ключе, в котором он выступал ранее. Его не осуждали. Его не одобряли. Его вообще не упоминали, старательно игнорируя…


[1] Речь идет о принципе Cuius regio, eius Religio, утвержденном в Священной Римской Империи во время подписания Аугсбургского мира в сентябре 1555 года.

[2] Речь идет о молитве «Отче наш» — самой популярной и, наверное, базовой молитве всех христиан, во всяком случае канонических его ветвей. Она существует в нескольких редакциях. Но фрагмент «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё; да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе» по сути неизменен во всех редакциях и языках.

[3] Большинство религиозных реликвий, вроде копья Лонгина или фрагментов креста не попадают даже плюс-минус пять веков при датировке. А нередко отстают и на тысячу лет без всякого зазрения совести, являясь либо подделками, либо подлогом.

Глава 3

1555 год, 16 мая, Тула


Утро.

Туман.

Легкая облачность.

Андрей специально остановил свою сотню в часе хода от Тулы, дабы привести ее в порядок и подойти к городу утром «при параде», а не уставшими и пыльными…

Его не удивил вызов на смотр раньше срока. Ибо помнил он о том, что в этом году намечается Судбищенская битва. О ней самой он знал мало, только общую логику и кое-какие персоналии. Слишком уж плохо она изучена по недостатку материалов[1]. Однако все одно — в свое время обратил на нее внимание из-за ее чрезвычайной значимости в борьбе Руси и Крыма.

Строго говоря, молодой сотник ждал гонцов раньше. Но получилось так, как получилось. И вот теперь мерно покачиваясь он подъезжал к околице городской.

— Это еще кто? — удивился Иван Шереметьев, взобравшись на крепостную стену, откуда лучше было видно округу. Он туда полез сразу, как услышал вести о приближении еще одного отряда крупного.

— Сотня Андрея сына Прохорова.

— Сотня? — переспросил князь, округлив глаза[2].

А там, на околице, под хоровое пение втягивался отряд.

Сильно мудрить Андрей не стал.

Взял за основу знаменитую композицию «Ты ждешь Лизавета» и переделал ее под местные реалии. Там ведь второй куплет полностью противоречил сути поместной службы. Уезжали на нее не осенью с тем, чтобы вернуться весной, а наоборот. Ну, в идеале.

Переделывал, правда, не он, а Марфа. У самого парня никаких поэтических дарований не имелось. Но супруга справилась без особых усилий. Переписала второй куплет, переведя подспудно всю песню на местный вариант русского языка, придерживаясь правил силлабо-тоники и общего ритма, мелодики. Из-за чего «обработать напильником» пришлось основательно. Однако оно того стоило.

Когда сотня грянула хором — прям прониклась вся Тула, ну та, что вышла поглазеть, узнав о подходе нового крупного отряда. Люди то думали, что это еще какой-то служилый город подходит, а тут такое удивление.

Войска, что пришли с князем Шереметьевым, тоже слушали. И им тоже было по душе то, что пели помещики Андрея. Особенно в сочетании с весьма эффектным внешним видом всей этой процессии.

Впереди — сотник, подняв забрало своего шлема.

За ним — командирское отделения.

Прапорщик со знаменем Андрея, ну, то есть, прапором в руках. Его полностью переделали сделав размеров локоть на локоть[3]. Основа — вишневый бархат шелковый. Дорогой — жуть. Потому и немного. По нему аппликация белым шелком в виде оскаленной пасти лютоволка. А по краю — золотая бахрома. Здесь же находились горнист, сигнальщик и шесть вестовых. Они имели полный комплекс стандартного защитного снаряжения воина, но вместо пики получили короткое копье на лямках.

Потом — шли десятки. Во главе каждого — десятник. За ним первое, второе и третье отделение, состоящее из урядника и девяти воинов — рядовых. Эти все снаряжены по полной программе, и в качестве основного оружия имели пики. Их, правда, так не называли, именуя ломовыми копьями, но сути от этого они своей не меняли.

Далее двигались послужильцы Андрея. Строго говоря, командирское отделение тоже состояло из послужильцев. Но не суть. Эти послужильцы также были снаряжены в полный комплекс защитного снаряжения, кроме наруча и большого щита[4], только вооружены иначе. На поясе сабля и саадак с колчаном под двадцать стрел. И у седла еще два колчана по три десятка в каждом. Из-за чего у молодого вотчинника получалось двадцать три тяжеловооруженных конных лучника с приличным запасом стрел. Плюс, как и все воины тульского полка, они, вслед за Андреем перешли на шпоры. Что было большим подспорьем в маневренном бою.

Далее, за послужильцами, следовали казаки и обоз. По уму требовалось выделить какую-то часть войска в самый конец — в качестве арьергарда. Но в эти годы кто за кем идет имело большое значение.

Казачкам, кстати, Андрей тоже немного помог имуществом. Но не сильно. Доспехов не дал, как и оружия. А вот круглых клееных щитов выделил. Чтобы не утяжелять излишне.

Кошевых слуг толком снарядить он не успел. Поэтому они «щеголяли» в тегиляях и шапках бумажных, имея на поясах лишь топоры. Не дошли до них руки. А зря. Очень они полезный ресурс…

Таким образом, в сотне Андрея числилось 94 помещиков, если считать вместе с ним. А также 32 послужильца, 5 казаков и 36 кошевых слуг. В то время как в остальном полку по весне оказалось сто пятьдесят четыре бойца на шесть остальных сотен. Плюс дюжина послужильцев сверху.

— Да уж… — констатировал князь Шереметьев, покачав головой.

— Я же сказывал — удивит, — заметил с ухмылкой воевода. — Сказывали — готовится к походу, значит не просто так в своей вотчине сидит.

— Так любой в вотчине может сидеть, но не любой оттуда с таким войском выехать может, — заметил стрелецкий голова, стоявший рядом.

— Так и есть, — согласился воевода. — Но он может. Злые языки болтают, что в лесу его посади глухом, так он оттуда рать из леших да кикимор выведет.

— Удивительный человек, — покачал головой князь Шереметьев, взгляд которого прилип к броне парня… посеребренной. Полностью. Это цепляло и немного уязвляло, потому у него самого был добрая зерцальная бронь, да украшенная золотом и серебром. Но украшенная. А тут — просто бесхитростно покрыта серебром. Зато вся. И это выглядело довольно занятно.

— Не по Сеньке ли шапка? — спросил Басманов, также обративший внимание на броньку сотника.

— Так князь же, — пожал плечами воевода и осекшись замолчал под суровым взглядом Шереметьева. Впрочем, поправлять его не стал. Ибо сам не знал, что думать.

Посверлил его взглядом. Хмыкнул. Глянул на сотню Андрея. Пожевал губы. И затих, погрузившись в свои мысли.

Сотня Андрея бросалась в глаза не столько своим богатым снаряжением, сколько фундаментальной неправильностью. Это князь на уровне подсознания заметил, а осознать не мог. И не только он.

На фоне «цыганского табора» поместного войска, пестрого и разного, эти всадники выглядели едва ли не регулярной армией. Ну а что? Все снаряжены и вооружены единообразно. Вон — копья покачиваются в такт, помахивая крохотными прапорцами — все одной длины и, судя по всему, диаметра. Конечно, какие-то различия имелись, прежде всего в одежде. Но они меркли на фоне общего ощущения единообразия и порядка.

А обоз?

У сотни был свой обоз. И это не вьючные лошади, а вполне себе приличные повозки. Двуколки с большими колесами. Из-за чего всадники не имели необходимости перегружать ни своего основного коня, ни заводного всякого рода походным скарбом. Отчего сотня в целом не выглядела «табуном, кочующих цыган», нежели такое-же количество воинов, идущих обычным образом.

Понятное дело — что таких выводов с первого взгляда никто не делал. Во всяком случае осознанно. Но подсознательно они ощутили разницу очень четко. Все. Включая сотенных помещиков, сравнивших себя с окружающими. Они ведь за эти месяцы уже привыкли к порядкам Андрея и им подобное все казалось заурядным, обычным и даже надоевшим. Однако, глядя на бардак иных сотен, невольно приосанились.

— Сотник Андрей сын Прохоров с сотней, — рапортовался парень, подойдя к князю Шереметьеву.

— Добре, — кивнул тот. — Только тебя и ждем. Смотра проводить не станем. И так видно — все по уму у людей твоих.

— Среди них несколько новиков, надо бы поверстать.

— Сделаем, — кивнул Шереметьев.

— Разве их несколько? — оживился воевода. — Тут ведь вон сколько людей? А сколько к тебе из полка ушло?

— Я привел тридцать двух послужильцев и тридцать шесть кошевых, да казачков покамест пять, но позже должно еще подойти. Они тоже на моей службе. Хотя, как их считать — не ведаю. Не слуги, но и не послужильцы.

— Так казаками и запишем… — начал было говорить князь, но осекся, — сколько ты говоришь послужильцев?

— Три десятка и два, а к ним еще три десятка и шесть кошевых, что при обозных двуколках и заводных конях стоят.

— Тридцать два послужильца?! Какой у него оклад?

— Вотчина сто четвертей на реке Шта да триста четвертей поместья рядом. — рапортовал окладчик.

— И много ли у него крестьян?

— В поместьях не живет ни крестьянина, ни бобыля. А в вотчине много разных людей проживает, но землепашеством два десятка промышляют.

— И как это записывать в десятню? — спросил у Андрея князь. — Четыре сотни четей пашни по окладу, на которых трудится два десятка крестьян. И ты выставляешь с них тридцать послужильца и тридцать шесть кошевых? У тебя совесть есть?

— Нет, — честно ответил сотник без тени улыбки на лице.

— Оно и видно. Боже… боже… — покачал он головой. — Нет. Никак нельзя без смотра. Готовь сотню свою.

— И казаков?

— Казаков не надо, их сие не касается…

Писали и разбирались они долго. Часов пять, не меньше. И чем больше возились, тем более дикая картина вырисовывалась. Ведь воины-помещики в доброй броне и о двуконь выехали с пустопоместных владений, либо крайне плохо заселенных. После разорения 1552 года Тула еще не оправилась. Да и прибились к Андрею в основном самые бедные, у кого пойти некуда было, что только усугубило ситуацию…

— И что ты тут изобразил? — тихо спросил князь у Андрея, когда все закончилось и помещики выдохнули с облегчением. Им всем все засчитали и положили хорошие оклады, да не землей, а рублем. Ибо какой толк от пустой земли?

— Что именно?

— Это ведь ты их всех так одел. Зачем?

— Те, что с ломовыми копьями — это вроде выборных с войска Батыя. Слышал ли о таком?

— Доводилось.

— Он с такой конницей много кого разбил. Жаль коней хороших нет, а то бы можно было еще лучше изобразить.

— Лучше?! — удивился Шереметьев. — Куда уж лучше?

— Катафрактарии. Что ты о них слышал?

— Ничего.

— Считай тоже самое, только кони лучше, и они также прикрыты броней.

— Ты ври да не завирайся. Думаешь, не пытались на аргамаков броню надеть?

— На кой черт сдались эти аргамаки? Борзая мелюзга. Здесь хорошие кони нужны. Крепкие. Как у ливонцев али тептонов, или у ляхов.

— Ах… вот ты о чем. Но это грезы несбыточные.

— Грезы. Посему обходился тем, что есть.

— А эти? С луками?

— Тоже по ромейскому образцу. У них в годы расцвета было два основных вида конницы. Первый, как я уже сказал, катафрактарии, вторая — гиппотоксаты.

— Как-как? Гипокто?

— Гиппо-токсаты, с эллинского на наш сие переводится, как конные лучники. Гиипо — конь, токсат — лучник. Этакие конелуки. — улыбнулся Андрей, вспомнив кое-что из прошлой жизни. — Они носили добрую броню и могли немало вредить неприятелю, не опасаясь сильно ближнего боя. Катафрактарии, к слову, переводятся с эллинского, как покрытые броней.

— Андрей сын Прохора, и где ты узнал о таком? — спросил слегка раздраженный Андрей Басманов.

— Слышал. Было время послушать.

— И от кого же услышал?

— Ты с ним не знаком. И имя его тебе ничего не скажет. Главное — что слова он сказал верные. Этих зародышей катафрактариев я проверил в деле по прошлому году. И вот — ныне решил и до гиппотоксатов добраться.

— Не ругайся! — рявкнул Шереметьев. — А то заладил гипто, гипоэто… мне это уже даже слышать больно.

— Помещики сие и послужильцы, — покладисто ответил Андрей. — Хотя названий можно придумать много разных. Как тебе удобнее, так и называй.

— А вот это правильно! — заметил князь. — Им тоже, грезишь коней иных?

— Степные лошадки только на мясо годны, — пожал плечами Андрей. — В войске Владимира Мономаха или Мстислава Удатного на таких только вьюки возили, да и то от нужды. Ибо доходяги. Но других у нас ныне нет. И взять их неоткуда. К великому счастью, татарам тоже.

— Это не может не радовать, — буркнул князь.

Его сильно задела эта импровизированная лекция и поучение. Он знал, с кем говорит. Поэтому сдерживался. Но официально то парня возродившимся князем не признали. Посему поучение давал ему простой сотник. А это уже невместно.

В его голове случился натуральный коллапс в план того, как вести себя относительно Андрея. Если он действительно тот князь, то он его много выше по местничеству. А если нет, то намного ниже. Вот и поди — рассуди?

Андрей же завершил разговор и отбыл дальше командовать своей сотней. Готовиться свою сотню к выступлению в поход, который не стали откладывать. Тем более, что у города скопилось уже целое войско. Иван Шереметьев привел с собой полка стрелецких да собрал помещиков заокских, что по Муравскому шляху стояли. Получился кулак из 923 стрельцов и 561 помещика с послужильцами.

Для обитателя XXI века — не очень много. Но для реалий 1555 года — представительно. Ибо мобилизационный потенциал Восточной Руси, явленный во время Псковского взятия в 1563 году не достиг и 35 тысяч бойцов. Совокупно. Всех. И помещиков, и стрельцов, и служилых казаков, и союзных татар. Иван Грозный в тот поход собрал все, что только мог, напрягая все силы государства. И не смог прыгнуть выше столь скромной, на современный взгляд, отметки[5]. Посему, зная это, совсем по-другому смотришь на эти полторы тысячи бойцов, которые собрались здесь, на южном рубеже Руси в конце весны для одного интересного дела…

Шереметьев, кстати, так и не смог решить, какой вывод делать со смотром Андрея. Посему он самым подробным образом описал то, что сделал парень. Как о выставлении послужильцев со слугами, так и про фактическое выставление сотни за свой счет. И направил это письмо Государю, ибо решения по таким вопросам посчитал не в своей компетенции…


[1] По Судбищенской битве 1555 года есть очень мало материалов. Да и те, что есть, носят характер обрывочный и нарративный. Из-за чего достоверно известна только общая логика событий и несколько действующих лиц. Ни одного документа, описывающих подготовку к походу и прочие подобные вещи не сохранилось. А само место боевых действий удалось обнаружить лишь совсем недавно и никаких более-менее масштабных раскопок там не проводилось.

[2] Сотня — в той системе координат это сто воинов, а организационная единица, состоящая из 20–40 воинов, редко больше или меньше.

[3] Локоть на локоть примерно 45х45 см.

[4] Щит у них остался, только теперь он был круглый, клееный, линзовидного профиля. И носился на плечевом ремне.

[5] Хотя, конечно, есть фантазеры, которые рисуют ему, вслед за разного рода нарративными источниками армии по 50–60 тысяч, причем не предельные. Однако изучение десятен (документов, фиксирующих готовность городовых полков к службе), а также изучение экономики региона не оставляют надежд для этих наивных грез.

Глава 4

1555 год, 28 мая, Белев


Город Белев.

Ну… как город? Небольшая древесно-земляная крепость[1] где-то на юго-западной границе Руси, которую защищала горстка городовых казаков и едва пара десятков помещиков. Безлошадных помещиков, живущих только с помощи Государя и несущих городовую службу. Просто потому, что вести хозяйство сельское в округе Белева было нереально из-за активности степняков и… казаков. Те ведь тоже шалили…

И это несмотря на то, в городке этом сидел Иван Иванович Белевский[2] — последний удельный князь Белевского княжества. Весьма немолодой уже человек, который каким-то образом малыми силами балансировал на этом чрезвычайно опасном направлении. Больше конечно выживая за счет Государя, что регулярно слал помощь…

Именно сюда Шереметьев привел свое войско.

Именно здесь Иоанн Васильевич сумел накопить передовой опорный склад для запланированной операции. Продовольственный в первую очередь. Доставив все по Оке с началом судоходства.

И именно здесь войско Шереметьево встретило князя Дмитрия Ивановича Вишневецкого с отрядом из сорока семи казаков конных. Он взял бы больше, да коней не хватило. Все-таки казаки в те годы та еще разбойная голытьба. Оттого набрать даже такой конный отряд из них — весьма нетривиальная задача, явно потребовавшая вложения личных средств князя.

— Доброго здравия, — первым поздоровался князь, выехавший вперед

— И тебе доброго здравия, Дмитрий Иванович, — вполне уважительно произнес Шереметьев, однако же сохраняя настороженность. Ведь Вишневецкий состоял на литовской службе. — Что тебя привело сюда?

— Слышал я, что войско собирается, дабы пошалить в землях крымских. Вот и пришел. Разве такое можно пропустить?

— А от кого слышал?

— Земля слухами полнится, — уклончиво ответил князь.

— О чем еще болтают?

— Да о многом, — произнес он и скосился на Андрея, что подъехал к ним. — Рад знакомству, — кивнул ему Дмитрий Иванович. — Письмо твое порадовало меня безмерно. Велел его читать прилюдно и громогласно, чтобы все услышали. А потом отписал всем знакомцам своим. Даже Великому князю моему, дабы уведомить его. И еще в Царьград знакомцу, дабы он прибил послание ночью на дверях Святой Софии. Переведя перед тем на турецкий.

— Что за письмо? — повел бровью Шереметьев.

— Так тебе разве не ведомо? — удивился князь. — Султан Сулейман назвал сего славного мужа демоном, сиречь чертом, и объявил за его голову награду в сто тысяч акче, а за живого в триста тысяч. Он же, встречно, объявил султана лжецом и вызвал на честный поединок, дабы Всевышний рассудил их. А ежели тот уклонится от поединка, то также назначил награду за голову Султана — в одну полушку.

— … - грязно выругался Шереметьев, выпучив глаза от удивления. А потом повернулся к Андрею и выкрикнул: — Ты чего творишь?!

— Он в своем праве, — выступил вперед Дмитрий Иванович.

— В каком еще к псу под хвост праве?! Султан — Государь турок, а Андрей — сотник, слуга Государя нашего Иоанна Васильевича.

— И что с того? — неподдельно удивился Вишневецкий.

— Как что с того?

— Разве Андрей служит Султану? Разве он его подданный? Нет. Разве Андрей обращался к Султану от имени Государя своего? Нет. — достаточно громко говорил Вишневецкий, так, чтобы все услышали.

— Причем тут это? Это дело государственное!

— Нет! Это личный спор! — достаточно резко произнес князь. — Андрей — сотник на службе Царя. Сиречь шляхтич, а потому в праве затевать судебные тяжбы с другими лицами шляхетского состояния по своему усмотрению. Даже с Государями иноземными.

Шереметьев задумался.

Скосился на совершенно невозмутимого Андрея и нервно сплюнув, спросил.

— Ты зачем это сделал?

— Чтобы султан следил за языком. Добрый враг достоин уважения. Подлый враг — лишь презрения. Я не наносил ему никаких оскорблений и честно дрался против его людей. Его поступок — несмываемый позор и поруха чести.

— А на кольях ты рассадил татар у курганов тоже честно?

— За дело их посадил. — отрезал Андрей. — После победы я допросил их и выяснил, что они угоняли христиан для продажи в рабство. Уже это достойно смерти. Продажа христианина в рабство есть прямое оскорбление Всевышнего, ставящее человека-рабовладельца выше Господа нашего Иисуса Христа. И я бы просто велел их вырезать, если бы не вызнал больше. Оказывается, они захватили малых мальчишек и вели их на продажу мерзавцам, что должны были растлить их и превратить в игрушки для любовных утех престарелых содомитов. За это я приговорил их всех посадке на кол. И живых, и мертвых. Еще и велев смазать колы свиным салом.

— Добре, — кивнул Дмитрий Иванович, да и остальные командиры, что стояли вокруг, тоже одобрительно загудели.

— Так чего же тогда Султан болтает? — спросил Басманов.

— Мню, что хан, пес плешивый, слухи распускает. Дабы его тати не выглядели столь ничтожно. — произнес молодой сотник.

— А поднятие мертвецов?

— Не было этого. Мы с ребятами скрутили из коры приспособы да поорали в них. Ночью. Вот эти смельчаки и обгадились. А потом и наврали с три короба, чтобы не таким дерьмом выглядеть.

— А что за приспособы? — оживился князь.

— Сенька, — позвал он своего вестового, что стоял в стороне. — Крикни Еремку. Пущай с рупором сюда бежит.

— Слушаюсь! Еремку с рупором сюда!

— Выполняй!

И вестовой спешно удалился. Князь же подивился на манеру общения и взаимодействия. Остальные то уже привыкли за время похода.

— Рупор? Что сие?

— Так приспособа та зовется. Позволяет кричать дальше.

Довольно быстро рупор притащили. Опробовали. Все заинтересовались им. Очень удобная штука. Однако Андрей с темы не ушел, продолжая:

— … вот и выходит, други, что трусы лож на меня навели, чтобы себя оправдать. А Султан, мерзавец, воспользовался этим, дабы на Государя нашего и митрополита гадости всякие возвести.

— Ой ли? — возразил Басманов. — От церкви Государя нашего и митрополита Макария попытались отлучить патриархи.

— А чьи они слуги? По чьему приказу служат? Али ты веришь в то, что хоть один из патриархов тех воровских, посмел бы поклеп на Русь возводить по доброй воле?

— И то верно, — согласился Дмитрий Иванович. — Я два года назад в Царьграде был. Дядю своего вызволять ездил. Выкуп возил. Так заприметил — ежели муэдзин начинает звать на молитву, то христианам должно прервать свое богослужение. И ждать. Даже если литургию служат.

Все помолчали.

— Дело не в этом, — возразил Андрей. — Они в праве своем, ибо землей той владеют. В честном бою взяли город. Их земля — их порядки, пусть и неприятные нам. Но ведь они свои порядки у нас желают устанавливать, без всякого завоевания. Да еще по подлогу и лжи. А это уже мерзко и ничтожно. Это уже терпеть никак нельзя. Посему я и написал письмо. Султан-то, понятное дело, даже и не узнает о нем. Но попытка не пытка…

— Все одно — посоветоваться с Государем требовалось в таких делах! — достаточно резко заметил Шереметьев.

— Если я виновен в том перед Государем, то отвечу перед ним. А более о том и болтать нечего. — нахмурился Андрей, раздраженный излишней осторожностью Шереметьева.

Вероятно, он сказал излишне резко или слишком утвердительно, выдав свое раздражение сверкнувшими глазами, но на эти слова все отреагировали странным выражением лица и нервными взглядами. Иван же Шереметьев было дернулся что-то ответить, да замолчал, не ввязываясь в перепалку. Слишком уж твердо и решительно Андрей смотрел ему прямо в глаза. Для простого сотника чрезвычайно дерзновенно. Не посмел бы он такое себе позволить. А вот Дмитрий Иванович улыбнулся и кивнул каким-то своим мыслям…

На этом разговор в целом и заглох.

Шереметьев и Вишневецкий удалились для обсуждения условий совместного похода, а Андрей занялся обустройством лагеря для своей сотни. По ходу дела напряженно думая.

Он не помнил, чтобы в походе принимали участие ни казаки, ни Вишневецкий. Однако они пришли. Что это? Неточность описания или начало изменений истории, что стали накапливаться как снежный ком? И как эти изменения аукнулись на крымчаках?

Впрочем, выходка Сулеймана говорила о том, что история начала делать свой поворот. Насколько крутой — не ясно. Однако знания исторических реалий теперь все больше и больше обесценивались, ибо мир явно сошел со старых рельсов, уходя куда-то в сторону — на новый путь.


***


— Чем порадуешь? — не здороваясь спросил Иоанн Васильевич, вошедшего к нему патриарха Сильвестра. Очень холодно. Слишком холодно. Он всегда с ним так разговаривал теперь при личных встречах. Да и на людях не сильно цацкаясь.

— Государь, — поклонился тот. — Виноват я перед тобой без меры, гложет меня совесть с того самого дня. Но видит Бог — все сделаю, чтобы искупить. Прости ты меня, дурня окаянного.

Царь промолчал.

— Крест на том поцелую. Ибо верный твой слуга. — произнес Сильвестр после небольшой паузы.

Царь снова промолчал, ничего не говоря.

— Бес попутал. Клянусь. — вновь после небольшой паузы произнес патриарх и демонстративно поцеловал крест. — Верно, яки пес тебе служить стану. Живота за тебя не пожалею. За тебя и деток твоих. — быстро произнес он и вновь его поцеловал.

— Как проходит Собор? — немного смягчившись, спросил Иоанн Васильевич.

— Непросто. Просто взять и отнять у монастырей их обширные владения оказалось сложным делом. Монахов то много. Да и ремесла у них при монастырях с избытком. Сие можно махом порушить, но убытков понесем изрядно. И вместо добрых прибытков тебе одно разорение устроим.

— На попятную, стало быть пошли? — снова посуровел Царь.

— Упаси Боже! — истово перекрестился Сильвестр. — Придумаем, обязательно придумаем, как сложность сию разрешить. Над тем и думы думаем уже который день.

— А что с Андреем? Мне доносили, что ты на торговом ряду сам кричал, будто бы он чуть ли не святой. А ныне молчок.

— Государь, — замялся Сильвестр. — Мы просто не ведаем как сие объяснить. Грешен. Пока протопопом был — не ведал, как вельми трудно дела делать на московской кафедре.

— Так может быть тебе подыскать того, кто лучше справится? — выгнув бровь, поинтересовался Иоанн Васильевич. — Один раз ты меня уже разочаровал. Я верил тебе. Как отцу родному верил. А ты предал. Что каешься — молодец. Только веры тебе это не добавляет. Делами, а не словами сие надобно доказывать. И поверь — не стоит меня больше разочаровывать, не стоит…

— Не разочарую! — порывисто произнес Сильвестр, упав на колени.

— Ступай, — вяло махнул рукой Царь, но смотрел он на нового патриарха без злобы. Ему доносили, что тот токмо хорошее о нем болтает. И нигде, ни словом не обмолвился дурным. Долго ли это продлится? Бог весть. А может и правда, бес попутал? Иоанн Васильевич не знал, но пока давал ему шанс оправдаться…


***


Султан Сулейман медленно шел по тропинке пышного сада, организованного в дворце Топкапы. Тихо. Молча. Задумчиво. Он был погружен в собственные мысли, обдумывая новости о делах в Венгрии.

Уже три года шла война между османами и австрийцами, проходящая традиционно в землях Венгрии. В 1552 году османы сумели нанести имперцам серию болезненных поражений, заняв несколько крепостей. Позже же, будучи отвлечены на боевые действия с Персией[3], предпринимали лишь локальные операции и давили дипломатически, не гнушаясь угрозами и банальным шантажом. И вот — в апреле 1555 года, не выдержав, эрцгерцог Австрии отправил от своего имени дань за Трансильванию и письмо с предложением мира.

Султан не спешил с ответом.

Он прощупывал почву в Венгрии и думал, как с этой войны получить наибольшую выгоду. И вот, только что поступили свежие известия из Венгрии, которые ему сообщил визирь[4]. Сообщил и теперь шел молча за ним, стараясь не мешать все обдумать как следует. Воины же охраны так и вообще отстали шагов на тридцать. Все-таки это Топкапы, а не городская площадь.

И тут до Сулеймана донеслись приглушенные голоса. Это разговаривали садовник с одной из служанок. Он остановился и поднял руку, приказывая не мешать, а сам стал слушать, благо, что их отделяли густой, высокий кустарник и эти слуги могли говорить свободно…

— Ты слышал?

— Что? Опять ты говоришь загадками.

— Весь город только об этом и судачит.

— Опять какая-нибудь чепуха? — фыркнул садовник. — О чем еще могут люди так увлеченно болтать? Как будто у них нет дел?

— О! На дверях Айя-София кто-то ночью прибил письмецо одно.

— И из-за этого все болтают?

— А ты не хочешь послушать, что было в том письме?

— Вряд ли что-то дельное.

— Так мне не говорить?

— Ох! Ты меня потом с ума сведешь и все равно разболтаешь. Говори сейчас. Что там было?

— Там некто Андроник из Тулы объявлял самого султана, да будут его дни вечны, лжецом и вызывал на поединок, дабы Всевышний рассудил их. А ежели от откажется от поединка до ближайшего рождества пророка Иссы, то этот наглец объявлял награду за его голову в одно акче.

— Ты в своем уме?! Ты зачем мне это рассказываешь?! Безумная!

— Ты чего?

— Такие глупости даже пересказывать — дурость! Вот уж куриные мозги! Не смей мне больше такого говорить! Не хочу даже слушать, как ты возводишь хулу на моего господина. И никому больше не болтай, если головы лишиться не хочешь! Поняла?

— Да… — как-то подавленно произнесла служанка.

И они замолчали. Ненадолго. Служанка фыркнула и куда-то пошла. А садовник вернулся к своим делам, начав возиться с чем-то в земле.

Сулейман немного постоял. Пожевал губы. После чего подозвал визиря:

— Садовнику этому выдай тысячу акче. Нет, пять тысяч. А дуру эту выгнать, чтобы я ее больше во дворце не видел.

— Слушаюсь, — поклонившись, произнес визирь, который также, как и султан все слышал. Он махнул рукой и начал распоряжаться. Султан же отправился в свои покои.

Чуть погодя туда зашел этот визирь и сообщил, что указания Сулеймана выполнены в точности и без промедления.

— Письмо, — тихо произнес султан. — Добудь мне это письмо.

— Оно на эллинском. Вряд ли русич его ведает.

— Так ты знал?

— Да, но не посмел беспокоить столь малозначительными вещами.

— МАЛОЗНАЧИТЕЛЬНЫМИ?! — взревел султан. — За мою голову назначили награду! И ты называешь это малозначительная вещь?! Да так, что об этом знает уже весь город! И не какую-то достойную, а всего в одно акче! Это… это… это просто унизительно! Найди того мерзавца и пособника, что переводил письмо! Слышишь?!

— Его уже ищут. С самого утра.

— Письмо у тебя?

— Перевод.

— Я хочу его прочесть. Это же надо! Какая-то блоха посмела открыть пасть! — раздосадовано воскликнул султан.

Он был обескуражен наглостью Андрея. Хуже того — тот умудрился своей выходкой подмочить его репутацию. В какой-то мере. Ведь теперь по всей державе будут о том судачить и среди всех его врагов. О! Эти мерзавцы особенно станут раздувать эти мерзкие слухи…

— Проклятье! — воскликнул султан, дочитав письмо. — Ну почему всего одно акче? Он что, настолько беден?

— Нет, о великий.

— Ты знаешь почему?

— По торгу ходят слухи. Не знаю, насколько им можно верить. Но они утверждают, будто бы отказавшись от поединка, вы не будете стоить и одной монеты. И это еще щедрость.

— ЧТО?! — впал в ярости Сулейман, вскочив с диким взглядом.

Визирь тут же упал на колени и начал вымаливать прощение за произнесение столь грубых слов. Однако султан не отличался слишком уж безудержным нравом, поэтому сумел взять себя в руки.

— Это просто немыслимо! — воскликнул он, убирая саблю в ножны. — Никто не смеет вызывать меня на поединок! Кем он себя возомнил?!

— Он демон, оттого и бесстыден. Такова их порочная природа.

— Демон? — усмехнулся Сулейман. — Да чушь это. Я поначалу тоже поверил людям, что прислал хан Гирей. Но потом их подпоили и выяснилось, что выдумали они все это. Кое-кто из них, конечно, верит. Но это пустая болтовня.

— Но… получается…

— Получается, что это простой воин. Дерзкий и отчаянно смелый. Не был бы столь смелым, не решился бы на это письмо. И было бы очень недурно его демонстративно проучить. Он ведь раструбил на весь свет, что вызывает меня на поединок. И если проиграет его, то окажется, что виновен. Только мне невместно такими вещами заниматься.

— Я слышал, что у франков существует один обычай. Если вызываемый выше по положению, то он в праве выставить за себя на судебный поединок иного человека.

— Вот как? Интересно, — оживился Сулейман. — У нас ведь есть славные воины, способные побороть этого выскочку?

— О великий! Это опасно делать!

— Отчего же?

— Он может победить. Я слышал, что он славно владеет саблей и добро бьется на копьях. Настолько славно, что никто в тульском полку не решился бы выйти против него один на один.

— У меня не тульский полк. Найти воина, который наверняка с ним справится. И не важно кто это будет и с какой репутацией. Главное — чтобы не было промаха в нашем деле. Такой шанс упускать нельзя.

Султан улыбнулся в предвкушении.

Строго говоря сам Андрей ему был малоинтересен. Он вообще о нем узнал случайно, посчитав прекрасным предлогом для удара по излишне деятельному московскому Царю. Чтобы отвлечь его и занять внутренними проблемами. Дабы его вассал и родственник хан Гирей сумел восстановить контроль над Волгой.

Андрей получался этаким Джорджем Флойдом[5] тех лет. Случайной жертвой, попавшей в жернова большой политики. Классика. Ему просто не повезло оказаться предлогом для наезда на Московскую митрополию и, как следствие, царство. Однако эта блоха выжила и вновь привлекла внимание султана…


[1] Этот по сути острог имел в плане форму трапеции с 11 башнями, 3 из которых были проездными.

[2] В 1555 году (скорее всего осенью) его по указу Царя арестовали, лишили удела и посадили в темницу в Вологде, где он в 1558 году и умер. К моменту ареста это был уже весьма немолодой мужчина лет 50 или около того (упоминается в летописях в 1520 году впервые, в походе, значит ему в этот момент было никак не меньше 15).

[3] Речь идет о турецко-персидской войне 1514–1555 года. Состояла из три кампании, перемежаемые периодами бездействия. Третья кампания началась в 1552 году, вынудив осман прекратить наступление в Венгрии. Мир в Амасье подписал 29 мая 1555 году визирь Мухам-лу-паша.

[4] Визирь — титул министра или чиновника высшего ранга в государствах и странах мусульманского Востока. Не путать с Великим визирем, который по сути был главой правительства или чем-то близким.

[5] Автор очень надеется, что среди его читателей нет настолько наивных людей, что считают, будто бы гибель уголовника-рецидивиста настолько тронула сердца народных масс, что они устроили все эти беспорядки в США.

Глава 5

1555, 6 июня, в окрестностях Северного Донца


С огромным трудом убедив командиров этого похода Андрей все-таки сумел организовать боевое охранение из казаков. Хотя крови это ему стоило немалой.

Не принято так и все тут.

Никто даже толком не понимал, на кой черт сдалось это охранение. Но, выделив по два рубля каждому казаку и подарив по доброму круглому клееному щиту, он сумел их склонить к этому занятию. А остальные махнули рукой, дескать, развлекайтесь.

Так что теперь впереди колонны находилась постоянно передовая застава из пяти казаков, а позади — тыловая. Кроме того, по ходу движения, перед заставой находился передовой дозор из двух казаков, а по флангам двигались боковые заставы, по три с каждой стороны.

До реорганизации движения самой колонны и, особенно стоянок его не допустили. Но парень не отчаивался. Благо, что боевое охранение — самое важное в предстоящем мероприятии. Хотя, как с этими баранами воевать — не представлял. Все по старине да по обычаю норовят сделать. И аргументы им не указ. Даже самые здравые.

Единственное, что он сумел выторговать, так это размещение своей сотни в голове колонны. Она ведь самая боеспособная, а потому, в случае боевого контакта имеет больше шансов дать остальным приготовится к бою. Хотя, конечно, убеждал Андрей остальных командиров другими аргументами. Ссылаясь да более высокий статус его сотни, «упакованной» в добрые доспехи. Круче нее по рангу было только сопровождение Шереметьева, но тот вперед не лез.

Так и двигались…

— Чу! — тихо шепнул казак передового дозора, останавливая своего товарища. — Слышь? — махнул он рукой.

Тот прислушался.

Хлюпанье какое-то. Множественное Приближалось.

Они немного подождали.

И тут из-за перелеска показались татары, идущие вдоль берега реки. Намедни прошел дождь и еще стояли лужи. Вот по ним кони и прошлись, хлюпая копытами.

Казаки тут же развернулись и дали ходу, потому что татары вынырнули буквально в полусотне метров перед ними. Те припустили следом. Ведь казаки в те годы не считали серьезной боевой силой. Скорее разбойниками на полулегальном положении. Особенно это было актуально в степи, для которой безлошадные в основной своей массе и очень плохо вооруженные казаки не представляли значимой угрозы.

Необученность казаков сигнальной системе с флажками ухудшило эффект от боевого охранения. Однако не критично.

— Сотня! К бою! — рявкнул Андрей.

И все пришли в движение.

Тише же сотник бросил одному из вестовых:

— Скачи к Шереметьеву. Скажи, что дозор обнаружил неприятеля. Постараюсь его задержать.

Тот повторил слова и умчался исполнять приказ.

Сотня уже развернулась в боевой порядок, оставив за спиной в покое своих кошевых с обозом и заводными конями. А остальное войско только начало шевелиться.

Стрельцы, что ехали на меренках, начали спешиваться и готовиться к бою. Кто-то изготавливал к бою пищали. Кто-то разжигал огонь для фитилей. Кто-то отводил коней. И так далее.

Помещики же, спешно избавлялись от всего лишнего, что было навешено на их конях. Чтобы те были пригодны к бою. Утомленные и немало изнуренные они мало годились для сражения. Во всяком случае вот так — в лоб, в моменте, при внезапном нападении.

Достаточно бодро и адекватно отреагировали казаки. Во всяком случае те, что находились в дозорах да заставах. Они свои пожитки остальным сдавали перед выходом на дело. Посему смогли сразу включиться и начать, во главе с Дмитрием Вишневецким подтягиваться к сотне Андрея.

Из-за перелеска на рысях влетел передовой дозор и застава. Причем лошади дозора были взмылены. Явно неслись галопом и не сто метров.

— Что там? — крикнул Андрей.

— Татары. Ратные.

— Сколько?

— Да поди разбери!

— Войско великое?

— Да нет, вроде …

— Проклятье! — рявкнул Андрей, раздраженный таким «емким» докладом. — Стройся! — добавил он, подняв и наклонив копье так, чтобы оно указывало линию построения.

Первый десяток тут же начал занимать указанную сотником позицию. Второй, чуть погодя, строился за его спиной в параллельную линию. Третий — так же.

Минуты две или три прошло, прежде чем сотня полностью выстроилась так, как надо. И изготовилась к атаке. Причем стоя так, чтобы из-за перелеска ее было не видно. Дабы не спугнуть и воспользоваться преимуществом.

— Покрутитесь, — крикнул Андрей казакам. — Близко не подходите. Просто мелькните в два-три десятка перед их носом и уходите.

Вишневецкий кивнул казакам. И Ермак повел отряд, которым командовал вперед.

Андрей отпустил и Ермака, и его людей к своим. Не стал неволить. Посему он там малой шайкой и командовал, имея определенный авторитет.

Они выскочили вперед.

Покрутились прямо в пролеске. И минуты две спустя дали демонстративного деру. А там, из-за леса послышался нарастающий топот копыт.

Андрей закрыл глаза, пытаясь унять свой страх.

А он был и не шуточный. Несмотря на в принципе смелую натуру боевые столкновения были полны случайностей. И пугали. Да и вообще — не привык он еще к боям.

Наконец, он открыл глаза.

И очень вовремя.

В пролесок влетели на рысях первые татары. Действительно — не пастухи-ловцы. Это были обычные конные воины степей. Влетели и по инерции продолжили двигаться, хотя уже явно завертели головой, заметив и все войско в целом, и сотню, выстроенную для атаки.

— Рысью! Вперед! — рявкнул Андрей. Дистанция была небольшая, поэтому рысь годилась в самый раз для начала разгона.

Крикнул, да пришпорил своего коня, чтобы не отставать.

Опустил забрало. Перехватил копье удобнее.

Он двигался с правого фланга первой десятки. И за ним находилось его отделение управление, выполнявшее заодно функцию телохранителей. Дабы, в случае чего, вырваться.

— Копья готовь! — крикнул сотник, когда до врага оставалось шагов тридцать.

Эта команда подразумевала одновременно с тем переход в галоп. Что первая десятка и сделала.

Вторая пошла в атаку с некоторой задержкой. Так, чтобы первые оторвались хотя бы корпусов на десять. Третья поступила также. Что порождало своеобразные волны, оставляющие некий простор для маневра.

Татары отреагировали по-разному.

Большинство развернуло своих коней на атакующих, и пошли на сближение. Часть попыталась уйти, столкнувшись с наседающими из пролеска своими же. Другая часть, отклонилась в сторону, дабы пройти мимом русского войска. Но за ними тут же увязались казаки.

Секунда.

Вторая.

Третья.

И удар.

Сам Андрей целил своим копьем бесхитростно — в щит всадника. Тот им прикрывался на что-то надеясь.

Плетеный щит — это ветки лозы, сплетенные в этакое плоское блюдо приличного диаметра, обтянутое сыромятной кожей с последующей сушкой. От сабли защищали такие щиты добро, как и от стрел. И даже от ударов легких копий. А вот таранный удар по сути дела пикой не держали. Тем более, что ломовые копья, как их Андрей называл, имели небольшие граненые наконечники. Считай — этакие игольчатые штыки. Так что щит они пробивали словно мягкое, теплое масло. Как и расположенного за ней всадника в кольчуге. А тонкостенное клееное древко лопалось на изгибе, ломаясь.

Прекрасное оружие первого удара! Оно позволяло «минуснуть» неприятеля с изрядной гарантией, резко повысив свои шансы на успех.

Как говорится — раз и на матрац.

Нанеся удар копьем, Андрей отбросил его обломок и, выхватив саблю, начал орудовать ей, продвигаясь вперед. Это было важным моментом. Так как противник располагался рассеянно, сквозь его формацию можно было с боем проходить вперед довольно уверенно. Давая возможность второй волне также ударить в копья.

Саблю, впрочем, выхватили далеко не все. Большинство к неудовольствию Андрея, потянулись к клевцам. И начали орудовать ими.

Ему такой выбор совсем не понравился. Ибо саблей хоть и тяжело кого-то убить в конной свалке, скорее ранить, но ты не застревал, не сцеплялся и оставлял себе свободу для маневра. С клевцами уже так не выходило. Там ведь выдергивать оружие после удара приходилось. Да и потерять его можно было легко. Однако народу они очень нравились, и они за них охотно схватились. Впрочем, не надевая петли кистевые…

Вторая волна накатила не менее сокрушительно, чем первая. А за ней третья.

После чего в дело вошли конные лучники — послужильцы. Они не лезли в собачью свалку, просто сблизились и начали стрелять. Особо даже не маневрируя. Чтобы точнее бить.

Имелся, конечно, немалый шанс на friendly-fire, но ламеллярные доспехи помещиков стрелы с двадцати-тридцати метров более-менее держали. В отличие от степных кольчуг. Что кардинально повышало эффективность этой самой собачьей свалки. Ведь у татар рассеивалось внимание и приходилось немало крутится, чтобы и от стрел щитом прикрывать, и в рукопашной хоть что-то делать. Хотя бы парировать удары или принимать их на щит.

Бой продлился буквально несколько минут.

Быстрее в этой свалке неприятель просто не успел понять, что происходит. Поэтому, когда татары начали общее беспорядочное отступление, потеряли они уже очень прилично личного состава.

И тут началось самое для них «приятное».

Помещики, убрав свои сабли, а клевцы к тому времени потеряли уже почти все, схватились за луки и бросились в погоню, стреляя. Подгоняя коней шпорами. Лошади их прошли не так много, поэтому еще имели некоторый запас сил. К ним опять же присоединились послужильцы с более-менее свежими лошадьми. И стреляли они, не тщательно целясь или взвешивая каждый выстрел, а бегло. Просто туда. По силуэту. «В ту степь». Благо, что отряд татар отходил достаточно скученный и был все еще не мал.

Стрел у них хватало. И они могли себе такое транжирство. Из-за чего потери неприятеля также возросли, как и категорическая степень деморализации.

— Ох-хо-хо… — констатировал Шереметьев, подъехав к месту стычки.

Эффект от столкновения выглядел пугающий. Редкое копье ушло в пустую. Ужасая видом пронзенных насквозь воинов прямо в доспехах, а нередко и вместе со щитами. Кое-где валяли просто, непонятно на первый взгляд от чего погибшие. Рядом с ними лежали трупы с застрявшими в них клевцами. Тоже не самая приятная смерть. Ползали раненые, побитые стрелами. Кое-кто из них сразили наповал, но большинство лишь ранило. В разной степени.

Погром был совершенный.

Причем воином сотни среди них практически не наблюдалось.

— У меня двое погибших и девять раненых, семь из которых легко. Им уже оказывают помощь.

— Двое погибших? — ошалело переспросил князь Вишневецкий.

— Да. Плохо. Но от случайностей на войне никто не застрахован.

— Плохо?! Да это не вероятно!

— Учитывая различие в организации и снаряжении — это дурной результат. — продолжал настаивать Андрей.

— Сколько их ушло? — поинтересовался Шереметьев.

— Сотни две, может несколько больше.

— А положили твои сколько?

— Пересчитаем.

— Зачем?

— Чтобы точно знать и трезво оценивать свои силы.

— Ну… — нехотя произнес Шереметьев. — Добре. Считайте. И было бы не дурно вновь казачков выставить вперед.

— Сделаем, — улыбнулся Вишневецкий. Ему самому очень глянулась идея боевого охранения после этого боевого контакта.

Люди Андрея пересчитали раненых и убитых. Да еще уточнили — кого каким оружием сразили. Что парень и занес в свой журнал боевых действий.

Сотня же его уже спустя четверть часа вновь была готова к бою. Копья им выдали из обоза новые. Чеканы подняли и вернули. Перепутав безбожно, но это было и не важно по сути. Ибо все одно — одинаковые.

Двадцати трем требовалось, правда, поправить доспех, заменить поврежденные пластины. Но это могло подождать до вечера. Еще у трех умудрились разбить клееные каплевидные щиты. Их им новые также выдали из обоза.

И все вроде.

Ах, ну да. Раненные. Им оказывали помощь. Андрею приходилось лично принимать участие в промывке и бинтовке ран. Что навело его на мысли, что он упустил огромный пласт в общей подготовке. Остро требовался лекарь со всем необходимым. А он про него забыл. Почему-то из головы совсем вылетело. Там, когда командовал десятком, все как-то решалось само-собой. А тут ему уже возиться с такими вещами было совсем не уместно… больше же некому.

Шереметьев же, после завершения допроса пленных, послал в Тулу гонца, дабы тот сообщил Царю — хан Гирей идет не на черкесов, а на Русь. И что идет он большим войском.

Допрос, кстати, курировал Андрей.

Он изначально велел повязать всех пленных и заткнуть им рты кляпом. Чтобы не сговаривались. А потом выдергивал по одному. Оттаскивал в сторону. И жестко допрашивали.

Показания же Андрей фиксировал на бумагу. Сведя по итогам допроса общую картину. Кто, откуда, куда и зачем. Очень емко, коротко и по делу. Что немало подивило Шереметьева, да и остальные командиры прониклись.

— Явно ведь не первый раз делает, — кивнул Вишневецкий в сторону Андрея. — Где он всего этого нахватался? Я-то, к примеру, такое впервые вижу.

— Лучше не спрашивай, — отмахнулся Шереметьев.

— Неужто у чертей в подмастерьях ходил?

— Да кто его знает? — тяжело вздохнул, спросил первый воевода полка. — Не поверишь — запутался. Я уже не знаю, где правда, а где ложь. И я крест целовать готов в том, что ЭТО не сын простого помещика. Я вообще не понимаю, кто это. Тьфу ты, — сплюнул Шереметьев, — когда же вся эта чертовщина закончится?

— А мне нравится, — пожал плечами Вишневецкий, улыбнувшись.

Глава 6

24 июня, юго-восточнее разоренного острога на реке Любовша


После столкновения с отрядом татар на берегу Северского Донца Шереметьев спешно отошел. Очень спешно. Потому что допросы пленных показали — идет большая армия под руководством самого хана. Связываться с ней один на один было безумием. Так что, собрав трофеи и похоронив своих погибших, войско Шереметьева со всей возможной скоростью начало отходить на запад. Не на север, а именно на запад. Не очевидное направлении для отхода в текущей ситуации. Но именно такой шаг позволил войску оторваться от татар…

— И куда они делись? — спросил хан собравшихся перед ним командиров. — Куда отошел белый волк?

— На закат. Больше ему некуда отходить.

— Да. Мы отрезали ему дорогу домой.

— Сказывали, что там не только белый волк.

— Казаки еще.

— Еще целое войско.

— Вздор! Откуда оно здесь могло взяться?

— Из Белева не было вестей? — спросил хан, перебивая эту дискуссию.

— Нет пока.

— Казаки были конные. На Дону таких нет, да и на Днепре. Откуда они такие? И почему они вместе с белым волком?

— А если это не он?

— А кто?

— У белого волка был едва десяток воинов в доброй броне. А тут вон сколько? Сотни и сотни! Целая армия!

— Может он снова мертвецов поднял?

— Вот именно! А теперь, как под Тулой прошлым летом, скрывает их от наших людей с помощью своего колдовства.

— Какое еще колдовство?! У них просто бараньи умишки! Вот и не могли его найти!

Перепалка нарастала.

В очередной раз.

Хан же смотрел на нее, слушал, и думал. Он, зная, что в Ор-капы[1] сидят люди Царя, вывел свое войско и повел его на восток. В земли пятигорских черкесов, дабы покарать их за поиски союза с Москвой. Повод отличный. И Царь должен был в него поверить. Посему, внезапный разворот его войска на север — северо-запад стал бы полной неожиданностью для Иоанна.

В теории.

На практике оказалось, что передовой отряд натолкнулся на какую-то крепкую рать. Он осматривал поле боя. Около трехсот трупов воинов. Учитывая скоротечность стычки, о которой все участники твердили, навалиться на них должно было большое войско. Откуда оно тут? Чье оно? Куда идет?

— А может это магнат какой ляшский? — спросил один из командиров.

— Что ему тут делать?

— Откуда мне знать? Вышел по весне пощипать наши кочевья. Это объяснит откуда у него есть сильная копейная конница. У ляхов есть рыцари. С такими лучше не сталкиваться.

— Их немного у ляхов. И они как кошка с собакой — сообща плохо где ладят.

— А может это наемники из закатных земель? У них мог быть знак, похожий на белого волка. Вот и перепутали в горячке боя.

— Может быть.

— Если это магнат отправился в набег, прихватив местных казаков, посадив их на коней, да наемный отряд, то понятно, почему он начал отходить на запад.

— А если нет?

— Почему мы должны боятся эту вошь?! — вскочил один из командиров.

— Уймись! — рявкнул хан. — Если Царь узнает о том, что мы идем к нему в гости, то мы не сможем взять богатую добычу. Внезапность будет утрачена. А эта вошь — просто вошь. Ее опасность не в укусе, а в голосе.

— Так может они уже скачут, чтобы сообщить Царю известие?

— Возможно. Но в этом случае они скачут к Днепру и будут подниматься по нему. Если у них там нету лодок заготовленных, то они не смогут нас сильно опередить. — резюмировал хан…

Шереметьев действительно отправил гонцов к Днепру. Аж о три конь. Да налегке. К крепости на острове Бадай, так как там у Дмитрия Вишневецкого имелись быстрые лодки, на которых можно было легко домчаться до Смоленска. А оттуда уже и в Москву весточку послать.

Сам же держался недалеко от татарского войска. Буквально ощупывая его казацкими разъездами. Чтобы знать, где неприятель, но себя не выдавать. Не простая эта задача. Казакам приходилось особливо хорониться и больше по лесам лазать, да осматривать округу с высоких деревьев. Отчего время от времени они теряли контакт с татарами. Да и когда его имели, наблюдали только какие-то отдельные небольшие отряды, отклоняющиеся от основной массы войск.

Благодаря этой тактике Шереметьев смог аккуратно пропустить татар. Однако, пытаясь проскочить восточнее, у них «под хвостом» сходу столкнулся с обозом, отстоящим от основной массы войск на день пути. Увлекся. Поспешил. И вляпался.

Причем как вляпался! Просто загляденье!

Табун вьючных коней вывалил из-за перелеска прямо с фланга колонны Шереметьева. Буквально в сотне метров они друг друга увидели и замерли. В русском войске многие испугались. Подумали, что это татарское войско и начали спешно готовиться к сражению.

Андрей же со своей сотней пошел вперед. Специально, дабы выгадать стрельцам время и потом отступить за их пищали.

И… ничего…

Немногочисленные конные пастухи, которые шли с этим обозом, даже не стали пытаться оказывать сопротивление. Завидев довольно крупные силы противника, они просто дали деру. Прыснули во все стороны, стараясь как можно быстрее исчезнуть…

Таким образом, без всякого сопротивления, в руки Шереметьева упал обоз ханского войска. Ну как обоз? Никаким обозом в современном понимании этого слова там, разумеется, даже не пахло. Просто шло много степных лошадок с вьюками на горбу. И не только лошадей, даже верблюды имелись.

Шереметьев как-то растерялся от такой удачи. Но быстро взял себя в руки и начал «осваивать» вывалившийся на него сундучок с удивительно богатой добычей. Подсчет «на выпуклый глаз» показал, что в обозе шли 212 запасных аргамаков для уважаемых воинов ханского войска, 1981 хороший степной боевой конь, легкой, разумеется, породы, 189 верблюдов и порядка 60 тысяч иных степных лошадей, пожиже.

— Охренеть! — только и воскликнул Андрей, когда все это осознал.

Но медлить не стал, как и остальные.

Они, «не отходя от кассы», начали улучшать свои транспортные средства. Что поместные, что стрельцы. Понятно, что стрельцам никто ни боевых коней, ни аргамаков не давал. Но им и хороших меринов добрых было достаточно после доходяг-меринков.

Из запасов, что находились на вьюках, войско Шереметьева пополнило припасы продовольствия. Остальное же, прямо в таком вот, степном, вьючном варианте, решили отправить в Рязань.

Почему туда?

А куда еще? Ближайшие русские города лежали на севере и были отрезаны войском хана. На западе располагалась Литва, а на востоке, точнее северо-востоке — Рязань. Так что выбора особенного и не было.

Для сопровождения обоза пришлось отрядить практически всех поместных дворян и полк стрельцов. Слишком уж он внушительный вышел. Горсткой людей с таким не управиться. Посему под рукой Шереметьева осталась только сотня Андрея, один стрелецкий полк и отряд казаков Вишневецкого.

Кое-кто из командиров предлагал и сотню Андрей отправить к Рязани, но Шереметьев не решился. Он уже успел увидеть НАСКОЛЬКО эффективна сотня и не просто увидеть, но и осознать в полной мере. И отпускать ее не видел смысла в сложившейся ситуации.

— Боишься? — спросил Андрей Шереметьева, наблюдая вместе с ним за уходом обоза и части войска.

— Боюсь, — честно признался он.

Дмитрий Вишневецкий, также стоящий рядом, скосился на Шереметьева, но никак не выразил своего отношения к этим словам. Все-таки они оставались с горсткой воинов в непосредственной близости от большого войска татар. Сколько их там было — Бог весть. Но явно — в несколько раз больше, чем у них. А то и в несколько десятков раз. Тут хочешь — не хочешь, начнешься переживать.

— А чего тогда все разом не ушли?

— Догонят. С обозом быстрой не уйдешь. Увидят, что обоз утек — и ринутся в погоню. Там нам всем и конец.

— А тут нет?

— Здесь мы головы сложим за дело. Без обоза они дальше не пойдут. Отвлечем. Задержим. Хотя бы мал-мало. И хан будет вынужден повернуть назад.

— Так увидят же, куда обоз пошел. Такой след не пропустить.

— Не пропустить. Поэтому нам нужно выдвигаться к броду у сожженного острога. Хан вряд ли сразу тут пустит большое войско. Узнает о нападении на обоз и отправить кого-то разобраться.

— Добро, — кивнул Андрей. — Ты с нами?

— На тот свет? — уточнил Вишневецкий.

— Можно и туда. Но потом.

— Тогда с вами.

— Переговори с казаками. Дело опасное. Те, кто робкие, пусть отъезжают сейчас.

Дмитрий Вишневецкий криво улыбнулся, раскусив уловку Андрея. Кивнул ему. И поехал брать на слабо своих ребят.

Шереметьев глянул ему в след. Пожевал губы. И произнес.

— Как бы наши не дрогнули.

— Стрельцы?

— Все наши. Дело то лихое… страшное…

— Я поговорю со своими. А ты уж со стрельцами побалакай.

— Много им скажешь… — покачал он головой.

— Коли казаки не бегут, то и им постыдно. Али простые землепашцы они или посадские ремесленники?

— А то нет? — махнул рукой Шереметьев и поехал к стрельцам. Андрей же, чуть помедлив, отправился к своим. Завтра их ждал жаркий день. Очень жаркий.


***


— Я обо всем договорился! — воскликнул Адашев, входя к Сильвестру. Сказал и замер. В помещение, где должен был находится только патриарх, имелось с десяток разных человек.

— Оставьте нас, — произнес Сильвестр, махнув рукой и очень пафосно надув щеки. Когда же они уже почти ушли, он громогласно воскликнул, да так, чтобы уходящие услышали: — Ты что себе позволяешь?!

Ну и приставил палец к губам, давая понять, чтобы тот не возмущался. С этими словами он встал. Подошел к двери. И прислонил к ней ухо.

Чуть отошел.

И с криком:

— Пес смердячий!

Запустил в дверь кувшин. Пустым. Тот благополучно разбился. И в дверь тут же просунулся человек, отреагировавший на такой явный признак дебоша.

— Оставь нас! — строго повторил патриарх. И тот часто закивал, закрыл дверь и на кого-то за ней крикнул, дабы разошлись и не мешались.

— Подслушиваются скоты, — тихим голосом заметил Сильвестр. — Итак, о чем ты договорился?

— И что, у тебя всегда так?

— Это еще спокойный день. Они у меня уже вот где, — показал патриарх на свое горло.

— Новгородские купцы готовы вложить и свои деньги, и людей в солеварни церковные да прочие ремесленные мастерские.

— Наше предложение о покупке их устраивает?

— Да. Хотя они долго колебались. Ссылались на то, что денег нет. Только что нам теперь с монахами делать?

— А что делать? Государю я уже сказал, что сразу все монастыри не распустить. Посему выберем несколько самых важных, туда их и спровадим. Всех. В тот же Троицкий монастырь. Земель то теперь монастырь может держать столько, сколько своими силами способен обработать. Вот пусть идут и трудятся.

— А ремесло?

— Введем строгие монастырские уставы, дабы больше себе таких вольностей не позволяли. А послушников, не давших обеды, спровадим к купцам. Ты это с ними тоже обговорил?

— Конечно. Готовы с руками оторвать.

Сильвестр улыбнулся.

Освоение церковного имущества шло полным ходом.

К его удивлению собственно монахов в церкви оказалось не так много. Большая часть обитателей монастырских подворий являлась либо послушниками, либо вообще мирскими людьми, трудящихся на церковь. Он раньше с этим не сталкивался и не интересовался. Все-таки хоть и священник, и даже настоятель считай домовой церкви Царя, но в прошлом и нынешнем самый обыкновенный купец. Как и большинство священников новгородского разлива тех лет. Посему, заняв должность патриарха и начав принимать дела, он открыл перед собой целый мир. И этот мир очень сильно отличался от его представлений. Само собой, не сразу. Слишком много потребовалось узнать и осознать. Однако Сильвестр втягивался. И брал дела в оборот с поистине купеческой хваткой.

У церкви было много разных ремесленных производств, где преимущественно трудились светские или лишь приобщенные к церкви люди. И их требовалось «освоить». Он довольно быстро нашел покупателей для этого бизнеса. И дальше все пошло-поехало.

Что церкви с этого?

Ничего. В материальном плане.

Царю — львиная часть денег, вырученных от продажи. А также налоги.

А ему? Ну…

Кое-что и ему лично к рукам прилипало. Благо, что у него имелся сын и личный бизнес, по производству рукописных книг и торговле тканями. И почему бы его не расширить?

С деньгами Сильвестр решил не шалить и не дразнить Царя. А вот прикупить самые интересные и вкусные доли бизнеса очень даже планировал. Понятно, что он был не в состоянии откусить ничего крупного. Но и он, и Адашев, и многие другие важнейшие их сторонники получили возможность откусить самые вкусные кусочки этого огромного пирога.

Больше всего, конечно, с этой сделки получал Царь.

Деньгами и долговыми обязательствами.

Разово купцы заносили Государю миллион рублей монетой. Не только отечественной монетой, всякой. Благо, что по сусекам у них хватало всякого рода запасов. Да и перезанять по своим связям в Ливонии, Ганзе и Литве они вполне могли. И немало. Но на этом сделка не заканчивалась. Следующие десять лет купцы должны выплачивать Государю по триста тысяч, плюс мыто. Потом только мыто.

На первый взгляд — чудовищные деньги!

Однако в 1554 году в казну приехало около трехсот пятидесяти тысяч рублей, из которых монетой было едва пятьдесят тысяч. Остальные шли товаром. Так была построена система взыскания мыта.

Так вот. Это государева казна. Церковь же поднимала больше — около шестисот тысяч. Причем монетой из них было более половины. Ибо не мыто взымала она, а торг вела. И не только внутри державы, но и заморский, привлекая и иноземное серебришко…


[1] Ор-капы — это татарское название Перекопа.

Глава 7

24 июня, вотчина Андрея на реке Шта


— Давай! Давай! — крикнул крестьянин и стегнул хворостинкой крепкую спину вола.

Тот всхрапнул, опасно поведя огромными рогами, и дернул пень с натугой его выдернув. Понятное дело подкопанный и подрубленный. Но даже такой он ели-ели осилил. Хотя казалось бы — вол — крепкая животинка.

Волов прислал согласно уговору по весне купец Агафон. Десяток крепких трехлеток, уже приученных к упряжке. Вместе с пятеркой опытных в их применении человек и необходимом снаряжении. Вывез со среднего Днепра, где они мало-мало применялись, правда, больше на работах по перевозке тяжестей.

И их появление стало серьезным прорывом, так как вместо дохленьких степных меринков, что использовались на хозяйстве в вотчине, появились крепкие ломовые животные. Это облегчило и весеннюю вспашку земель вотчины, и другие хозяйственные работы. Ибо волы оказались хоть и медлительные чрезвычайно, но в несколько раз сильнее лошадей.

Всего у него было сто четей в вотчине и триста — в поместье. Так как в те годы считали оклад только по трети пашни, то земли доброй-угожей у молодого сотника имелось 1200 четей или 655,5 га. Плюс неудобий около 450 га и леса свыше 900 га. Первые для покосов, вторые для обогрева.

По крайней мере так считалось официально.

И молодой сотник даже сделал ход конем, он сделал карту окрестностей своей вотчины и прилегающей усадьбы, с привязкой к местности и ориентирам. Точнее не карту, а кроки, но не суть. Главное — он ее сделал и сумел ее признания верной. Дабы потом вопрос ни у кого не возникало.

Так не поступали.

— На кой бес тебе это?! — раздраженно воскликнул воевода.

— Пригодится.

— Пригодится ему! А мне морока?

— Так как я не просто так прошу поспособствовать.

— Еще бы ты просто так просил…

Однако никаких запретов на это не имелось, поэтому и окладчик, и представители властей пошли навстречу Андрею в его желании уточнить вопрос. Им самим так было легче. Посему копию карты подшили к писцовой книге[1], заверив ему в соответствующем приказе оригинал, да вместе с выпиской.

Формально парень имел одни земли, но по факту вокруг поселения Андрея была пустота. Там никто не жил, и никто не рвался. Так что распахивать, конечно, лишние земли не стоило, ибо окладчик узнает — проблем не оберешься. Но вот под покосы их пускать — почему нет?

Андрею же требовалось много сена. Очень много. Из-за огромного количества живности. А оно в те годы было дорогим, так как коса-горбуша и серп не сильно способствовали нормальной его заготовки. Как и низкая плотность населения округи. Посему еще зимой молодой сотник потихоньку, в свободное время, возился с моделью косилки на конной тяге.

Сначала он прикидывал все на восковых табличках и бумаге, вспоминая ее устройство. Нехитрое. Но однако же вспоминать все равно пришлось. Потом мастерил модель из дерева и прочих подручных материалов, местами и металла, но мягкого — меди да олова. Маленькую модель, но действующую. Это заняло у него не очень много времени, так как он знал, что он делает. Во всяком случае опыт построения таких моделей у него имелся.

Дальше он занялся беседами с плотником-Игнатом и кузнецом-Ильей, дабы понять пределы их возможностей. Ведь поделка сия шла на стыке их ремесел. Главным по ряду причин стал Илья. Но беседы проводил с ними двумя разом, в присутствии супруги, которая в дальнейшем эти работы стала бы курировать.

И параллельно готовил документацию.

Ну как документацию? Эскизы с указанием размеров деталей. И учил этими эскизами пользоваться плотника с кузнецом. Получалось плохо. Поэтому пришлось делать эскизы в натуральную величину, склеивая листы бумаги и наклеивая потом на плотную ткань. Мышления эти ремесленникам не хватало подходящего, посему с какими-либо абстрактными вещами работали очень туго. Вот и приходилось извращаться.

Так или иначе, но к марту все уже было готово в плане эскизов и понимания со стороны исполнителей. Однако приступили эти двое к реализации проекта только после ухода сотни в Тулу на смотр. Ибо перегружены были другими задачами.

Эта косилка стояла перед ними задачей номер один. Самым важным, что они должны были сделать за время похода Андрея. А в том, что он уйдет в поход, парень не сомневался.

И вот 24 июня Марфа, что курировала и контролировала их работу, была приглашена на испытание поделки. Да и не только она. По сути — поглазеть собрались почти все обитатели вотчины.

Конструкция косилки была проста как мычание для жителя XXI века. Примитивна. Однако для обитателя XVI века она выглядела довольно прогрессивным решением. Передовым, можно сказать.

Простенькая двуколка. На левом колесе с внутренней стороны у нее было прикреплено еще одно колесо — на пару пядей меньшего диаметра.

Обычный обод потолще, у которого с одного торца были выбиты зубилом зубья и отогнуты внутрь. Чтобы превратить в импровизированную шестеренку.

От нее приводился в действие короткий вал с двумя шестеренками, также изготовленными штучно и вручную — тупо выточенные напильником по отожженному металлу с примеркой на эскиз. Крайне муторно и не быстро, но вполне реально. Тем более, что точности никакой не требовалось. Плюс-минус лапоть — вполне сойдет.

Это была первая часть повышающего редуктора, которая выступала заодно «включателем» привода для косилки. Поджимали к оси — снимала обороты, отжимали — переставала.

Дальше шел еще один вал, чуть подлиннее, расположенный перпендикулярно к валу отбору мощности. На его торце располагалась совсем крохотная шестеренка, повышающая еще сильнее обороты. А с другого торца — импровизированная «ручка кривого стартера», на которой крепилась тяга.

Тяга уходила к непосредственной косилке, приводя ее в действие.

Сама косилка представляла собой нижнее массивное лезвие пилы, закрепленное неподвижное. И верхнее — подвижное, совершающее возвратно-поступательные движения вдоль нижнего. У обоих крупные, остро наточенные зубья в палец как по основанию, так и по высоте.

Эти две пилы были самыми сложными деталями косилки. Даже для двухметрового выноса пришлось очень изрядно извратится. Задействовав все ресурсы кузнечной группы для сборки такого крупного изделия кузнечной сваркой и его правки. И даже прыгнуть выше головы, чтобы изготовить довольно грубую поделку. А потом ведь его требовалось еще и закалить…

В общем — с седьмой попытке удалась нижняя, массивная пила, и с третьей — верхняя легкая. А потом еще их ждала масса всего увлекательного по их подвижному сочленению, по изготовлению подъемного механизма и так далее.

Да. Андрей им все это нарисовал, подробнейшим образом на пальцах объяснил и даже оставил маленькую действующую модель. Но Илья с Игнатом не Андрей, как и Марфа, которая в технике даже такой примитивной, смыслила не больше аборигенов. Поэтому им пришлось повозиться. Однако 24 июня они закончили с горем пополам работу над этой косилкой. Запрягли в нее пару коней. И начали испытывать.

— Ну, с Богом! — перекрестился Илья.

— Не тяни, ирод! — воскликнул Игнат, повелительно махнув рукой «оператору косилки», дескать, трогай.

На самом деле испытанию предшествовала довольно неприятная отладка. Все-таки шестеренки эти были сделаны на глазок, людьми, которые никогда ничего подобного не делали. Да, по эскизам в полный размер. Ну и что? Косяков хватало. Приходилось по многу десятков раз редуктор этот разбирать и подтачивать, чтобы не заедало нигде.

И теперь, когда лошадей тронули и косилка заработала как надо, что Илья, что Игнат банально расплакались. Они уже и не верили в успех. Но пытались.

Скрежеща и лязгая, эта конструкция покатилась вперед. А пила верхняя замелькала там быстро, что и не разобрать — и не разобрать.

— На луг выруливай! — крикнул Илья.

И кузнечный подмастерье, сидящий на косилке, свернул в сторону луга, где трава стояла по колено. Въехал на него. И сам обомлел.

Косилка косила!

Быстро косила!

А главное, в отличие от обычной ручной косы, ей не требовалась роса. И можно было работать весь день, даже по самой жаре. Она одна за день без смены лошадей могла скосить больше чем десяток косарей за месяц. Или даже больше. Это было невероятно! Это было волшебно! Это было чудесно!

Рев радости охватил всю вотчину!

Орали все. И дети, и женщины, и мужчины. Как местные, так и гости вотчины. Люди впервые в своей жизни видели что-то подобное!

Илья же с Игнатом обняли, смеялись и плакали. Да и прочие люди, принявшие в ее изготовление участие, тоже.

Это было настоящим достижением! Прорывом! Однако в вотчине не прекращались и иные дела.

С открытием речной навигации Агафон продолжил выполнять свои торгово-транспортные обязательства перед Андреем. Для этих задач он оперировал стругами — плоскодонными торгово-транспортными речными судами. Струг — это обычное корыто класса деревянная баржа. Есть поднимаемая мачта с прямым парусом. Но в основном весь ход осуществлялся на веслах.

Изначально у купца не было никаких кораблей. Не того пошиба он игрок, чтобы на них товары возить. Однако к 1555 году он уже владел лично тремя и еще десять у него были в пае.

Он не замахивался на большие волжские струги. Работал с малыми — метров по 20–25 длиной и 4–5 в ширину при осадке под грузом в метр. На них как раз можно было ходить по мелким рекам. Обводы у них достаточно полные, что позволяло при относительно небольших размерах возить немалые грузы[2].

За один полный рейс, например, Агафон привез к вотчине Андреево более 350 тонн извести. За раз. И это только одна ходка, большая часть которой уходила на погрузку и разгрузку. И это только одна ходка по самой весне. А извести требовалось минимум втрое больше. Ведь она шла на римские кирпичи и формирование землебитной основы стены.

Сам купец приводил под стены вотчины свои караваны раз в месяц-полтора. В среднем. Однако не брезговал привлекать и дельцов помельче, увеличивая свое влияние. Из-за чего к вотчине что в прошлом, что в этом году раз в два-три дня кто-то причаливал либо на одной крупной лодке, либо компанией…

Андрей подсчитал, что за минувший 1554 год по реке в вотчину было доставлено около трех тысяч тонн разных грузов. По большей части, конечно, это была известь и камни. В плане тоннажа, во всяком случае. Но хватало и другого. Например, последний рейс перед самой зимой, привез шерсть из Касимова и зерно из Рязани. Совокупно — около трехсот тонн разом…

Шерсти, кстати, привезли не так и много.

Да ее хватило для ковров из-за крайне низкой производительности данного ремесла. Но если бы Андрей задумал выпускать ткани, то изрядно бы обломался. Рынок Касимова был интересный, но основной торг шерстью шел по весне, а не по осени. И к тому моменту, как Андрей дернулся, ее просто не было в продаже…

Жизнь в вотчине била ключом.

Замершая было стройка стены, поднявшейся едва на аршин, продолжилась. Медленно, но уверенно. Благо, что за зиму удалось сделать еще четыре формы для выделки римского кирпича.

Людей, конечно, теперь в пределах вотчины находилось существенно меньше. Но для текущих дел их хватало. Кроме того, люди приходили. Точнее с купцами на лодке приплывали. Жиденькой струйкой, но она была непрерывной. Редкая лодка не везла кроме груза еще и пассажиров. Про струги и говорить не приходилось.

С одной стороны, очень этому способствовала новость о строительстве каменной крепости на южном рубеже. Так что мелкие артели разного толка подтягивались в поисках работы.

С другой стороны, огромную роль играли девицы и вдовицы. Ведь Андрей через отца Афанасия объявил, что даст за вдовицу пять рублей приданного, а за юницу — семь, если жених их поселить в вотчине его. И станет ему служить. Так что на эту приманку всякого рода бобыли да прочие охочие потянулись. Пусть и не так чтобы и охотно. Ведь крест прилюдно нужно целовать, на службу Андрею в вотчине его.

И каждому пришедшему Марфа должна была найти занятие.

И каждому пришедшему — дать корм да обеспечить крышу над головой.

Но ресурсов хватало.

Выехавшие сотни освободили землянки…

А ведь Марфе было не легко.

Ой как не легко, бегать и следить за всем этим, будучи непраздной. Понятно, что не на позднем месяце. Однако супруг отличился, и она вновь ждала ребенка. Кого в этот раз? Бог весть. УЗИ было не доступно.

Первенец же их рос. К счастью, не умерев как многие другие новорожденные от всякого рода инфекций.

Окрестили его Василием, так как народился на день Василия Великого. Тут уж ни о каком выборе имени вопрос и не стоял. Отец Афанасий даже и не спрашивал — просто уведомил, каким именем окрестит. И было этому малышу к июню 1555 года всего полтора года. Посему молодой сотник им почти не занимался. Мал еще. В отличие от матери, которой пришлось завести себе помощницу — мамку, чтобы за сыном приглядывала. Самой то ей дела решить требовалось и изредка выходить за периметр строящейся крепости. Не с ребенком же на руках бегать?

Но даже наличие мамки не снимало с Марфы ответственности за ребенка. И она регулярно уделяла ему немало времени. Возилась с ним. Разговаривала. Много разговаривала. И отвечала на бесчисленные детские вопросы. Она хоть была от природы довольно горячей особой, но в отношении собственного ребенка и мужа проявляла удивительное терпение. Тем более, что, вживаясь в эпоху, Андрей становился все больше и больше напоминать лихого джигита с горячими повадками. С таким особо не забалуешь…

Вотчина жила насыщенной жизнью.

Как для XVI века, так и вообще, там все просто бурлило.

И всем этим заправляла хрупкая женщина, как и положено было в те времена не только на Руси, но и по всей Европе. Удел дворянок и прочих аристократок — сидеть на хозяйстве да за добром присматривать. Даже Царица и та не смогла избежать участи управительницы дворца, отвечая за то, чтобы во дворце все имелось, все было чисто, протоплено, ухожено, а слуги да прочая челядь в надлежащем виде…


[1] Писцовая книга — поземельные описи, использовавшиеся на Руси с XV до середины XVII века, содержащие сведения об имущественном положении служилых людей.

[2] При длине 20 м, ширине 4 м и осадке 1 м получается 80 кубов. Накладываем на него коэффициент полноты 0,7 (баржи и больший имеют) и получаем водоизмещение в 56 тонн. Коэффициент на массу конструкции тут вряд ли больше 0,3–0,4, ибо очень простая она. Поэтому грузоподъемность у такого минимального струга составит около 33–39 тонн. Если отбросить команду и прочие паразитные грузы, то такой струг может спокойно 25–30 тонн полезного груза тащить.

Глава 8

1555 год, 25 июня, на реке Любовша у разоренного острога


Утро было далеко не самым ранним, когда войско Шереметьева, собравшееся у брода, заметило приближающегося неприятеля.

Диспозиция выглядела достаточно неплохо.

Относительная мелкая речушка шириной в три-пять метров имела неприятные обрывистые берега, поросшие кустарником да ракитой. Да и русло само по себе «радовало». Глубины вроде небольшие, но переменчивые. Кроме того, там все что можно заросло водорослями, и хватало донного ила, чему способствовала вялотекущая вода.

В общем — мал клоп, да вонюч.

Посему речушка эта представляла собой не самое приятное место для переправы. Понятно, что даже наименьшему подразделению саперному образца хотя бы времен Отечественной войны 1812 года навести переправу через нее — плевое дело. Одна беда — не имелось таких подразделений. Вообще. Ни у кого окрест. В том числе и у крымских татар.

Посему брод на не очень широком плесе было единственным местом переправы в округе. Именно через него несколько дней назад и прошла армия хана. Именно здесь Шереметьев и решил встречать супостата, справедливо предположив, что хан не бросит все войско отбивать обоз. Ведь беглецы-погонщики без всякого сомнения ему доложили кто на них напал и на войско Царя отряд Шереметьева отнюдь не походил.

Так и вышло.

Татарский отряд человек в шестьсот, может чуть больше воинов подъехал к переправе и замер от нее в полусотни метров. На противоположной стороне их ждала сотня Андрея, выстроенная для боя. Красивая, эффектная, почти лакированная, потому что, ожидая тяжелое сражение, все воины приводили свое снаряжение в порядок. Умирать так с песнями, как говориться.

— Эй, урусы! — крикнул выехавший ближе воин в богатом доспехе. — Вы что тут стоите?

— Солнышком любуемся, — крикнул в ответ Андрей.

— А чего сюда смотрите? Солнце там, — указал он на восход солнца.

— Туда смотреть глазкам больно. Вот мы затылками любоваться и приспособились.

— Где наши кони? — нахмурившись спросил этот человек.

— Ваши? Не ведаем. Мы видели только царевых коней.

— Врешь!

— А если и вру, то от чистого сердца.

Повисла паузы.

— Тебе надо то чего болезный? — Нарушил ее Андрей. — Заблудился? Дорогу может подсказать? Так вам прямо надо ехать — вон туда. Потом налево. Увидите лес. Заходите. И ищите хреновину мужскую. Ту, что на пеньке торчком растет. Как найдете — забирайтесь. Не медлите. Само это место для вас.

— Ты ответишь за свои слова! Пес! — прорычал этот воин.

— Прошу заметить — верный пес Царя моего Иоанна свет Васильевича. А у тебя, если нет дел, то иди своей дорогой. Куда ты уже ведаешь.

— Мой хан велел сделать из твоей головы чашу! Белый волк!

— Твой хан мог бы и сам прийти. Или он ныне занят? Евнухи ему штаны стирают, а с голым задом на войну идти стесняется?

— Ты болтай, болтай… перед смертью. Недолго тебе осталось.

— А тебе? Сколько тебе осталось? Или ты думаешь, что мы совсем страх потеряли? От Тулы уже идет Царь со своей ратью. Твоего хана предали его родичи. Еще до того, как он в поход выступил — донесли в Москву что он задумал.

— Врешь!

— Сынок его засиделся в стойле, — продолжал вещать Андрей. — Копытом бьет. Да и беи многие недовольны тем, что хан старину рушит, да власть их прижимает. Зачем мне врать? Разве ты сам о том не ведаешь?

Тишина.

Этот переговорщик оглянулся в сторону своего предводителя, что сидел на коне рядом с бунчуком ширинских беев. И молча на все это смотрел, не стремясь принять участие.

Шереметьев же тихонько шепнул Андрею:

— Ну и заварил ты кашу. Хан узнает — головы полетят.

— Пускай летят. Нам с того не убудет. Чай не наши.

— И то верно.

Алексей Басманов да командир стрелецкого полка скосились на этих двух говорящих. Молча. И как-то мрачно. Им не сильно было по душе, что Андрей буквально несколькими фразами спровоцировал серьезные разбирательства среди ближайшего окружения хана. Ибо ему ничто не мешало так же что-то ляпнуть и Царю. И головы полетят уже их.

Дмитрий же Вишневецкий лишь ухмыльнулся и крутанул ус. Дерзко сотник поступал. Уверенно. И главное — честно. Он же сначала прямо им ответил, что врет. А они и уши развесили.

Однако долго эта заминка продолжаться не могла. Татары решились на атаку. Видимо бей, который командовал этим отрядом, что-то для себя решил. Но задачу, поставленную перед ним ханом, выполнить все же попытался. Да и отступать перед противником что в несколько раз уступает тебе числом — дурная примета, пагубная для репутации.

Почему бей так решил?

Так Шереметьев стрельцов оставил при обозе. К конному бою они совсем не годны, а стрелковый более-менее справно ведут лишь из-за укрытий. Посему за повозками он их и разместил — на всякий случай, чтобы было под прикрытие кого отходить.

Для бея же эти стрельцы ничем не отличались от кошевых слуг или иных нонкомбатантов. Ведь знаменитых цветных кафтанов у стрельцов еще даже не намечалось. А бердышей, по которым бы их можно было хоть как-то опознать «в гриме», еще даже не придумали[1]. Селяне и селяне. Мало ли откуда и какие?

У Шереметьева на обороне брода имелась сотня Андрея, а также небольшой его отряд сопровождения. Вроде как лично преданные телохранители. В дюжину бойцов, вооруженных и снаряженных обычным для эпохи и региона образом. Но богато. В частности, у каждого из них имелся простенький бахтерец и шлем с бармицей да наносником. Плюс круглый легкий щит, легкое копье, сабля, клевец и саадак. Классика.

Сам же воевода был упакован в зерцальный доспех османского типа. И вместо копья имел пернач, больше как статусное оружие. В остальном же мало чем от них отличался. К слову сказать, тульский воевода ушел старшим с обозом в Рязань. Поэтому ни его, ни его личной команды добрых ратников здесь у реки не имелось.

Татары ринулись вперед, выставив первыми лучших бойцов в самых крепких да ладных бронях.

Но ринулись — богато сказано.

Подлетев к броду они с брызгами влетели в воду и совершенно замедлились.

Прошли его.

Начали выбираться на противоположный берег. И вот тут-то Шереметьев и приказал атаковать.

Сам бы Андрей еще подождал, чтобы они накопились. Но приказ отдан и ослушиваться его он не стал.

Первая десятка улетела вперед и ударив в копья опрокинула выбравшихся на этот берег татар. Разом выбив из седла около тридцати супостатов. И тут же завязнув в рукопашной схватке, на саблях-чеканах.

Андрей махнул сигнальщику и буркнул:

— Труби отход.

Тот, глубоко вдохнул воздух, и начал играть ретирадную команду.

Десятка очень неохотно слушалась. Но, все-таки, она подчинилась и, развернув лошадей, начала проталкиваться обратно.

— Данила, бей в копья! — скомандовал сотник.

И вторая десятка пошла в атаку.

Отступающие увидели, что им навстречу несутся товарищи, поэтому старались как можно шире расступиться, пропуская их. Поэтому обошлось без эксцессов. Никто своих из седла не выбил.

И вновь началась свалка-рубка по-собачьи.

И вновь сигнальщик затрубил ретирадную команду.

И вновь ударило в копья, теперь уже подразделение Спиридона.

Но, несмотря на определенные успехи, татар на этом берегу становилось все больше и больше. Поэтому Шереметьев, широко перекрестившись, крикнул:

— Все в бой!

И ринулся в самую гущу драки.

Андрей грязно выругался, но последовал за ним. Он-то планировал отступить всем вместе и подставить татар под залпы стрельцов, засевших за обозными повозками. После чего контратаковать. Но, увы, Шереметьев их даже за военную силу в поле не почитал, а потому на них не рассчитывал.

— Стрелки! — крикнул сотник. — Сначала бей из луков. В рубку суйтесь только с пустыми колчанами! Все остальные — В АКАКУ! — рякнул он, ненароком оговорившись. И также, как и Шереметьев, первым поскакал вперед, не забыв опустить свое антропоморфное забрало, на котором задорно улыбалось металлическое лицо.

Рубка началась знатная.

Памятуя прошлый бой воины сотни все как один теперь хватали клевцы и били ими.

Само сражение шло у выхода из реки и на броде. Никакой особой скорости хода не имелось. Воины практически стояли на месте, медленно смещаясь. Особенно те, что в воде. Посему чеканы показали себя намного более продуктивнее, чем в поле. Их успевали выдернуть после удара.

Большие же щиты и добрые ламеллярные доспехи надежно защищали воинов сотни от оружия татар.

Куча-мала… Каша-малаша… Все перемешались.

Но удержать всех татар у брода не удалось. Группа татар человек в тридцать прорвалась и ринулась к обозу, ожидая порубить беззащитных кошевых, да пограбить, пока их коллеги по опасному бизнесу кровь проливали.

Но буквально шагах в сорока по ним ударили стрельцы.

Стрелять, как это ни прискорбно, они не умели. Да и, в принципе, в те годы никто в пехотных войсках не умел, полагая надежным решением бить «в ту сторону» по скоплению противника. Поэтому, несмотря на залп из наверно пяти или шести десятков пищалей, упало менее десятка татар.

Остальные отвернули.

Выхватили луки и затянули стрельбу по обозу, закружив вокруг него. Пытаясь таким образом деморализовать защитников и побудить их к бегству.

Но стрельцы дали еще несколько залпов. Довольно беспорядочных. И восемь татар, переживших эту пальбу, поспешно ретировались в сторону степи. От греха подальше. Их моральных дух не выдержал столь грубого обращения. Не помогла им даже жажда нажива и перспектива захапать обоз себе.

Шла третья минута боя.

Ситуация на броде тем временем окончательно переломилась.

Потери татар оказались слишком значительны, и они перешли к решительному отступлению. Впрочем, небыстрому, так как воины степи слишком завязли и перемешались с сотней и «пустыми» конями, что толпись в грязной, взбитой копытами воде.

— ЛУКИ! — максимально громко крикнул Андрей, призывая всех отложить в сторону клевцы с саблями и взяться за луки. Дабы начать преследование.

Вжик. Вжик. Вжик.

Полетели пернатые убийцы с гранеными наконечниками.

У бея под рукой еще оставалось сотня свежих воинов. Но он не решился атаковать белого волка. Вон — оскаленная пасть как красовалась на красном полотнище. Он видел сколько у того было воинов до начала сражения и мог оценить, сколько их осталось.

— Заговоренные они что ли? — раздраженно буркнул он.

— Сахир, — поучительно подняв палец, заметил уже седой старик, сидевший на коней рядом с ним.

— Проклятье! Уходим! — рявкнул бей. И развернув своего коня, начал спешно удаляться. Его отряд не стал геройствовать, последовав за ним.

И в этот самый момент случайная стрела, перелетом влетевшая в этот отряд, попала в руку воину, что нес бунчук бея. Тот вскрикнул и уронил «знамя». Но тому было уже все равно. Он гнал своего коня. Драться с сахибом он не хотел. И иначе объяснить то, почему его воины не справились со столь ничтожным отрядом, он не мог…

Татары ушли.

Андрей же начал спешно наводить порядок, опасаясь новой атаки в скором времени. Мало ли на подходе еще один отряд неприятеля?

Да — победа. Локальная. Временная. Но итоги битвы были с одной стороны очень перспективными, а с другой крайне погаными.

Шереметьев оказался ранен. Достаточно тяжело, чтобы быть не в состоянии командовать. Басманов тоже слег с серьезной раной. А командир стрелецкого полка, поймав стрелу грудью, так и вообще был не жилец.

Из отряда воеводы выжило только четверо, да и те — ранены изрядно — как бы не лучше Шереметьева. Из сотни пало девять воинов и двадцать семь получило ранения. Семеро тяжело, скорее всего не жильцы. Стрельцов погибло пять человек, а вот тридцать восемь легко с ранами разной тяжести — от стрел. Причем среди раненых оказались все сотники стрелецкие, что пытались в нервной обстановке командовать своими людьми и торчали на виду, да орали, раздавая команды. Вот их-то стрелами и посекло, к счастью, никого не убив.

А вот казаки уцелели. Все уцелели. Словно заговоренные. На деле они просто не лезли на рожон.

Потери, в целом, очень и очень скромные. Учитывая численное превосходство — их могло быть намного больше. Фатально больше. Однако парня это ничуть не обрадовало.

Да — он теперь старший.

Но толку?

В сложившейся обстановке каждый воин был на счету. Потеря же каждого командира была так и вообще — трагедией…

— Не посрами, — корчась от боли, простонал Шереметьев. Его не только ранили, но и зарубили под ним коня, который и упал неудачно с воеводой, придавив его.

— Обрадовал… нет слов… — буркнул Андрей.

— Ай не рад тому, что старшой ныне над целым войском? — ехидно поинтересовался Басманов, лелея раненую ногу. Ее неприятно задели саблей.

— Алеша, ты дурак?

— Чего это?

— Как мне разом управиться и со стрельцами, и с сотней?

— Так десятника стрелецкого поставить над ними головой. В чем беда? Все равно — ни рыба, ни мясо.

— Беда в том, что и голова их почивший не сильно знал, что с ними делать. Там три десятка татар прорвало и таких делал натворили. И палили ведь. Твою мать! Палили! Только вот куда? Как можно столько палить, да все мимо?

— Так в том разве вина головы?

— А чья? Чьи это люди? Кто их готовил? Кто наставлял? Кто управлял в бою?

— Ты от них слишком много ждешь, — покачал головой Басманов. — Верно не ведаешь, кто сие.

— Ладно… Разберемся. — произнес Андрей вставая. — Надо не лясы точить, а дела делать. Дорога каждая минута…


***


Император Священной Римской Империи Карл V свет Филиппович сидел на изящном резном кресле красного дерева с позолотой и обивкой шелковым бархатом, расшитым золотыми нитями. Было не очень удобно из-за слишком вычурной формы стула, но пересесть на что-то удобнее, но не настолько богатое, он не мог. Положение мешало.

— Я внимательно тебя слушаю, — завершив рассматривать Игнатий Лойолу, произнес Карл, борясь с раздражением от красивого, но жутко неудобного стула.

— Ваше Величество, ситуация, которая складывается к востоку от ваших владений, требует самой скорой реакции. Медлить нельзя. Иначе случится катастрофа!

— О чем ты? — подпустил нотки раздражения Император.

— Вы, наверное, уже слышали, о якобы Вселенском соборе, который провел султан с помощью своих ручных патриархов?

— Да. Глупо. Султан таким образом лишился влияния на Москву.

— О нет!

— Нет?

— Точнее да. Но цель этого подлого удара не Москва, а вы и ваши владения.

— В самом деле? И почему ты так считаешь?

— Эти мерзавцы вынудили Иоанна порвать с Константинопольским патриархатом. Что привело к победе в Москве партии, близкой к протестантам. У них прямо сейчас уже идет Собор, на котором они хотят лишить монастыри их исконных владений. Если в Москве победят протестанты, то это чудовищная беда для вас. Потому что в Польше и Литве позиции протестантов также набирают силу. Вы понимаете? Это существенно усилит ваших князей-еретиков.

— Я с ними примирился.

— Вы думаете это надолго? О! Мне достоверно известно, что они не успокоятся. Они уже ведут переговоры и готовят новые заговоры.

— Они всегда это делали. Даже когда были католиками.

— Но тогда они не мечтали вас свергнуть.

— Что?!

— Они ведь почуяли свою силу. Болтают, что их утомили Габсбурги на престоле. Не иначе, как болтают, приняв французского золота. Если не вам, то вашему сыну и наследнику придется с ними вновь воевать. Не на жизнь, а на смерть. Причем, получив такую поддержку на востоке — они начнут это скорее раньше, чем позже. Москва и Литва — не Крым. Они смогут выставить легкой конницы намного больше. Многие десятки тысяч. И управы на нее будет не найти. Они пройдут ненасытной саранчой по твоим землям, опустошая их и выжигая дотла… Сулейман, злодей злокозненный, задумал таким изуверским образом вас вновь впутать в войну на севере. Куда более опасную и страшную, нежели раньше. А ведь он сам уже примирился с персами…

Карл сжал кулаки до такой силы, что побелели пальцы. Но сдержался от того, чтобы не вспылить и не наговорить гадостей, не подобающих его статусу и положению. К тому же слова Игнатия звучали очень здраво…

Наконец он встал.

Игнатий склонился в молчаливом поклоне.

Император подошел к нему. Поднял тому лицо за подбородок. И заглянул в самые глаза, спросил:

— И что ты предлагаешь? Как мы можем помешать Москве в ее грехопадении? Ты хочешь, чтобы я начал с ней войну? Чтобы я послал свои войска так далеко?

— О нет! Конечно, нет! Просто нужно отправить посольство. И постараться договориться с их правителем о противодействии протестантизму. Иоанн, как говорят, достаточно разумный и богобоязненный человек. Особенно если подкрепить слова дорогими подарками и интересными предложениями.

— Ты уверен, что посольство справится?

— Все в руках Господа нашего Иисуса Христа, — развел руками Игнатий, — по попытаться нужно. Ибо бездействие смерти подобно как для католической нашей веры, так и для вашего престола…


[1] Первые бердыши появились только в Смутное время и представляли собой по-сути бордексы — большие топоры на двуручном древке. Бердыши в привычном для нас понимании появились уже в 1610-1620-х годах, то есть, при Романовых. Классический же образ стрельца в цветном кафтане с пищалью, саблей и бердышом возник только при Алексее Михайловиче в середине XVII века под влиянием полков Нового строя. Под их влиянием в стрелецком войске много было нововведений, не только описанные.

Глава 9

1555 год, 26 июня, на реке Гоголь, к северу-северо-востоку от разоренного острога


Осмотрев диспозицию возле брода, Андрей решил от него уходить.

Очевидно, что теперь, узнав о якобы подходе всей царской армии и утрате обоза хан развернет назад всю свою армию. И против действительно большого войска, да еще и при артиллерии, как сообщили пленные, здесь стоять нет никакого смысла. Тупо расстреляют. Спокойно и вдумчиво. Без суеты. А укреплений не поставить — не из чего. Шанцевого же инструмента для земляных работ тупо не имелось…

Недалеко от брода лежало пепелище маленького сторожевого острога — передовой заставы, которую время от времени восстанавливали. А вся округа вокруг ее была открытой. За долгие годы вырубили лес, пустив на стройку и топливо, да и обзор открыли хороший. Так что, если хан подведет орудия да отгонит их от переправы — тут им конец и наступит. Потому что вырвавшаяся на оперативный простор татарская конница задавит их лютым численным превосходством.

Поэтому бросив все, Андрея загрузил убитых и раненых да барахлишко, включая спешно собранные трофеи, и спешно отчалил, направившись к следу, оставленному обозом. Столько тысяч коней сделали его очень хорошо читаемым.

Его задумка была простой как мычание — отходить вслед за обозом да искать место для удобной обороны. И такое место нашлось. Примерно в десяти верстах к северу он наткнулся на небольшую речку — Гоголь, товарку Любовши — такого же мелкого клопа с очень неудобными берегами. И брод на ней, через который обоз и ушел. А за бродом — дубрава, через которую все это чудовищное стадо и прошло по старой просеке.

Вот здесь парень и решил закрепиться.

Наличие в отряде топоров в достатке и пяти сотен здоровых мужчин открывали очень интересные перспективы. В оригинальной истории они делали засеку, оставляя высокие пни, за которыми могли укрыться.

Но он мог поступить интереснее. Он ведь имел представление о полевых укреплениях, совершенно чуждых местным. Ими он и занялся.

Деревья валили. Но нормально. Наспех обрубали ветки и стаскивали в своеобразные брустверы, подпертые изнутри часто вбитыми кольями. Понятно — если начнут стрелять из орудий — будет больно. Но каких орудий? Скорее всего у хана имелись с собой только фальконеты или что-то в этом духе. Мелочь малокалиберная для которой несколько толстых древесных стволов — серьезное препятствие.

Вот и старались, формируя нормальный толстый бруствер в человеческий рост. А за ним — подножку, чтобы можно было спокойно перезаряжаться, укрывшись, и для выстрела высовываться.

Длинный бруствер, метров в семьдесят, перегораживал выход с брода. А потом еще один — за ним шагах в десяти. Чтобы задействовать как можно больше стрелков.

Это была основная или первая стрелковая позиция, которую ребята соорудили буквально за пару часов. И очень вовремя, потому что ближе к финишу появился разъезд татар, заприметивший их. Но близко не стал подходить.

Андрей же тем временем начал готовить запасную стрелковую позицию, углубив ее в дубраву. Так, чтобы от брода было не видно. И тоже двойную.

Ветки же и прочие обрезки бойцы стаскивали и складывали таким образом, чтобы надежно прикрывать фланги да тылы. Чтобы не обошли. А то вдруг тут где-то поблизости есть еще один брод?

Завершив устройство двух стрелковых позиций, он отправил всех, кто еще не был слишком вымотан организовывать засеку. Прикрывая тылы не только на участке предстоящего боя, но и вообще — дабы раненых, лошадей и обозы имелась возможность хоть как-то укрыть.

Деревьев извели — жуть. Утопились — не меньше. Но успели.

К моменту, когда все работы завершились, к броду подъехал отряд бойцов в двести. Но, покрутившись, не решился соваться туда — увидев стрельцов, что высунулись по команде из-за бруствера с пищалями.

Появилась некоторая пауза. И молодой сотник занялся стрельцами. Ведь в сложившихся условиях именно они становились главное силой и козырем в руках Андрея.

— Палить то умеешь? — спросил сотник, подойдя к одному из молоденьких стрельцов.

— А то как же!

— Вон — дерево, — сказал парень, указав на дуб, что стоял в двух десятках шагах. Большой, здоровый. Его он валить специально не стал, решив разместить на нем пост наблюдения. — Попадешь?

— Да как Господь рассудит.

— Так пали. А я погляжу.

Стрелец огляделся.

— Да пальни. Чего тебе? — хлопнул его по плече мужчина заметно старше. Иоанн Васильевич ведь стрельцов набирал из готовых уже существовавших артелей наемных. И коллективы там были в целом сложившиеся. То есть, по сути, они стрельцами являлись только по названию, а не по духу и традиции.

Парень встал.

Неспешно, аккуратно зарядился.

Проверил как ходить фитиль. Подул на него.

Приложился.

И отвернув лицо, нажал на спусковую скобу. Ствол изрядно повело при этом отвороте. И когда грянул выстрел, пуля свистнула, улетев мимо. Хорошо хоть в той стороне никого не было и вреда она не нанесла.

— А ну как заряди. Хочу попробовать.

Молодой стрелец под одобрительные улыбки окружающих зарядил свою пищаль и протянул сотнику. Парень приложился. Прицелился. И не отворачивая головы выстрелил.

Бам!

И кусок коры отлетел от дерева в два обхвата.

— А ну как — еще заряди.

И второй выстрел — тоже был в дерево. И третий.

Потом Андрей попросил другую пищаль. Но и там два выстрела были туда же.

— А на кой ляд вы лицо отворачиваете? — спросил он у стрельцов, впечатленных и оживленных таким результатом стрельбы.

— Так чтобы не ослепнуть, — заметил самый опытный. — Вон какая вспышка. Глаза застит.

— Смерть — баба гордая. Она любит, когда ей в лицо смотрят. Али не слыхали о том? — поинтересовался Андрей. — Вишь — я морду не ворочу и попадаю куда правлю. Думаете простая удача? Бьешь огнем и не робей перед ним. А ну ка — заряжай, — приказал он тому самому молодому стрельцу, что ни разу в дуб не попал.

Тот послушался.

— А теперь пали. Только морду не вороти и не вздрагивай, как вспышку увидишь. И улыбайся. Улыбайся.

Бах!

И пуля отлупила часть коры на самом краю дуба. Выше.

— Вздрогнул. А ну как — еще раз пробуй.

На второй раз тоже вздрогнул, однако пуля опять попала в ствол. На третий же — угодила куда целил. С погрешностью на рассеивание, конечно. Ибо с двадцати шагов даже из того отвратительного оружия, что было у него в руках в такой здоровенный дуб промахнуться было сложно.

Потом попробовали другие стрельцы.

И у них тоже все получилось. Отчего оживление охватило весь их полк.

— Понимаете теперь почему, столько паля по утру, вы так и не смогли добре побить татар? Удача — девка капризная. С ней надобно дружить. Но вы смертоубийством занимаетесь. А потому про нравы этой мрачной красавицы тоже забывать не стоит.

— Так уж и красавицы? — спросил степенный стрелец.

— А ты, куриные твои мозги, желаешь бабу, от которой твоя жизнь зависит, иначе назвать?

Все задумались, промолчав. Возразить им было нечего.

— Не забывайте об этом, — указал Андрей на дуб, — как татары придут. Морду не воротите и улыбайтесь. Смерть любит тех, кто ей улыбается. Даже если и живота лишитесь — от того, как это произойдет, зависит многое после. И главное! — повысив голос произнес он. Выждал паузу. После чего продолжил. — Чтобы не случилось — не выпускайте оружия из рук. И если взялись биться, то бейтесь до конца. Все мы смертны. Все мы рано или поздно умрем, познакомившись с этой лютой бабой. Не разочаровывайте ее. Она этого не любит и не прощает. А там, — неопределенно махнул Андрей головой, — мы все в ее власти окажемся.

За сим закончил свою лекцию он приступил к приятному. Велел разбирать трофеи. Кольчуги да шлемы. Полностью упаковать весь полк он не мог, поэтому решил снарядить только ту половину, что на первой стрелковой позиции стоять станет.

Суета тут же поднялась несусветная.

И как-то не дебатов всем сразу стало.

Однако Дмитрий Вишневецкий подошел и тихо шепнул:

— Странные слова ты ныне сказывал.

— Так ныне не говорят?

— Не говорят.

— Зря.

— А как там? — махнул он головой.

— Каждому по делам его.

— А попы талдычат, что по вере.

— Вера — пустая болтовня, если за ней нет дел. Поверь, человеку, который всю жизнь молился, но ничего доброго не делал, там, — неопределенно махнул он головой, — ничего доброго не ждет. Ибо сказано — по делам их узнаете. По делам, а не по словам.

Дальше они разговор продолжать не стали. Дмитрий развивать тему не стал. Этого ответа ему хватило за глаза.

Андрей весь этот балаган со стрельцами затеял не спроста.

Дело в том, что целевой стрельбе никто очень долгое время линейные войска не обучал. Довольствовались залповой куда-то туда — в сторону противника. Причем морду воротили от вспышек затравочного пороха солдаты линейных частей аж до Наполеоновских войн включительно. За исключением матерых ветеранов, которым это уже было стыдно делать, вот и бравировали. Но это в эпоху регулярных армий. Здесь же и сейчас воротили морду все.

Ну, почти все. Может быть только охотники иначе поступали. Но таковых с огнестрельным оружием практически не имелось. Они только-только зарождались как класс и отнюдь не на Руси. В дальнейшем именно из них и вырастут егеря в регулярных войсках. Но это будет потом. Сейчас же Андрей имел стрельцов с отвратительным оружием и весьма посредственной выучкой. Из-за чего часто стрелять они не могли. Выстрел в минуту сделают — уже хорошо. Так они еще и морду воротили… И вот это уже он терпеть не мог. Ибо из-за такого «героизма» залп становился удивительно не продуктивным. Особенно по рассеянному строю…

Заночевали.

По утру татар стало побольше, сильно больше.

Андрей же смотрел на них и сильно сожалел, что в этот раз не взял с собой чеснок. А то ведь рассыпал бы на броде и по выходу из него — разом замедлил на несколько часов, а то и сутки.

Но на нет и суда нет.

Татары же вот они — прибывали.

В переговоры, кстати, не вступали.

А потом появились они — османы. Очень уж характерная одежда. Ни с чем не спутаешь. Янычары и легкая артиллерия — действительно чем-то напоминающая фальконеты.

К счастью ни первых, ни вторых много не было. Вообще или конкретно тут — не ясно. Однако сами татары стояли поодаль. А эти — выступили вперед.

Фальконеты выдвинули метров на сто и начали заряжать.

Сотник специально старался отсчитать в уме, сколько они провозятся. Минуту? Две? Три? Уложились в пять. Неплохо. Учитывая то, что заряд им приходилось отмерять совочком и засыпать в стволы как есть. Еще быстро. Могли дольше провозится.

И вот — момент истины. Выстрелы.

Беглый залп.

Османы уже знали, что это такое.

Небольшие свинцовые ядра ударили в первый бруствер первой стрелковой позиции. Полетели щепки. Раздался треск и какой-то даже грохот от заигравших бревен. Но в целом — никакого эффекта.

Сам сотник находился чуть в стороне — у дуба. И наблюдал оттуда за происходящим, сидя на наблюдательном посту. Воины же, что укрылись за брустверами, сидели там не высовываясь. Как и условились. Ведь не видно — пробивают ядра бруствер или нет. Вот и пусть гадают.

Второй залп.

Третий.

Никакого видимого эффекта. Фас бруствера, вероятно, выглядел размочаленным. О толщине же его супостаты не ведали.

Наконец, после пятого залпа янычар пошли в атаку. Они к тому времени уже подпалили фитили и зарядили свои аркебузы.

Брод им был местами почти по середину бедра. Поэтому шли они по воде очень осторожно, стараясь не подмочить порох.

— Первый! Пищали! Товьсь! — рявкнул Андрей, когда янычары в значительной массе уже заняли брод.

Стрельцы первой линии вскочили на подножки. Приложились. И открыли полки.

— Пали! — заметив общую готовность, скомандовал сотник.

И дав довольно слитный залп, они спешно укрылись за бруствером.

— Второй! Пищали! Товьсь!

— Пали!

И еще один слитный залп потряс округу. Выбросив совокупно около двух сотен пуль в скопление янычар.

Покосило тех изрядно. Человек тридцать-сорок точно легко убитыми да ранеными. Остальные же, зная, сколько обычно тратят на перезарядку, ринулись вперед.

— Первый! Стрелы!

Скомандовал Андрей. И полсотни помещиков, что находилось за первым бруствером среди стрельцов, вступив на подножку, выпустили стрелы. И тут же укрылись, чтобы не схлопотать в ответ.

— Второй! Стрелы!

И со второго бруствера улетела полсотни стрел в сторону брода.

Янычары же продолжали переть. Кто-то даже стрелял. Но беспорядочно.

Но вода немало их замедляли, как и трупы своих товарищей. Из-за чего быстро они добраться до бруствера не могли.

— Первый! Стрелы!

— Второй! Стрелы!

— Первый! Стрелы!

— Второй! Стрелы!

— Первый! Стрелы!

— Второй! Стрелы!

— Первый! Пищали! Товьсь!

— Пали!

— Второй! Пищали! Товьсь!

— Пали!

Прошла аккурат минута или около того.

А первая стрелковая позиция уже успела обрушить на замедленного бродом скученного неприятеля четыре сотни пищальных пуль да столько же стрел. Так что боевой запал янычар оказался подмочен. В прямом и переносном смысле. И понеся довольно ощутимые потери, они откатились.

Вновь заработали фальконеты.

В этот раз дольше. Сильно дольше. Били более часа.

Размочалили первый бруствер — жуть. В одном месте даже пробили разок его — ядро удачно залетело. Во всяком случае на это очень надеялся Андрей, видя с боку в целом целостное еще укрепление. Груду крупных бревен не так-то просто малокалиберными свинцовыми ядрами сковырнуть, да еще и летящими довольно медленно.

Как бойцы не побежали оттуда после пробития — он не знал. Но искренне обрадовался этому. Выдержали. Видимо вдохновились успехом отражения первого штурма. А может слова его подействовали на них, сказанные накануне…

Неприятель тем временем продолжал накапливаться.

Появился даже бунчук хана.

Вон он — в золоченых доспехах ехал в окружении таких же пышных всадников. Остановился в полукилометре и что-то начал обсуждать. К нему явился командир янычар и что-то докладывал.

Спустя несколько минут этих дебатов хан что-то приказал и небольшие стайки всадников-татар отправились вдоль реки вверх и вниз по течению. Не требовалось великого ума чтобы догадаться — ищут пути обхода.

Однако ждать этого обнаружения хан не стал. Видимо потеря обоза слишком сильно била по его войску. Фальконеты, кстати, больше не стреляли. Почему-то.

— Неужели боеприпасы кончились? — сам у себя спросил Андрей, припоминая, что в обозе они взяли и ядра, и порох, и прочее в достатке.

Так вот — фальконеты не стреляли. А конные татары спешивались. И накапливались у брода. В отличие от янычар они были в кольчугах, шлемах и имели щиты, которые могли их уберечь от стрел. Понятно — щиты небольшие. Но это все равно лучше, чем ничего.

Накопились.

И подчинившись длани хана пошли вперед. Побежали даже, стараясь как можно скорее преодолеть брод и достигнуть бруствера.

— Первый! Пищали! Товьсь! — начал командовать Андрей, повторяя сценарий.

Однако тут стрелы действовали не в пример хуже. Да, кого-то выбивали. Но не в пример слабее, чем в ситуации с янычарами.

— Первый! Копья! — скомандовал Андрей, увидев, что татары уже преодолели брод и почти достигли бруствера.

Помещики отработали команду без малейшего промедления. Отложив луки, они схватили лежавшие рядом короткие копья[1] и щиты свои, да полезли на ступеньку.

И начался замес.

Татары подходили к брустверу и пытались по завалу из размочаленных бревен его преодолеть. Но на самом верху, не имея надежной опоры, им приходилось иметь дело с упакованными в добрые доспехи помещиками. Из-за кромки щита выглядывал на них шлем с «совой», да рука с копьем. Которая колола, колола, колола.

Особых навыков для такого боя у помещиков не было. Но учитывая крайне неудачное и неустойчивое положение нападающих, это не играло никакой роли.

Андрей же тем временем вывел со второй стрелковой позиции вторую половину стрельцов и построил их. В две шеренги, вставшей лицом через завалы во фланг нападающих. Ветки и листва мешали их заметить, да и ломиться через этот бурелом никто не пытался. Однако они были умеренно проницаемы для стрелкового огня…

— Третий! Товсь! — скомандовал Андрей. — Пали!

И примерно сотня пищалей угостило гостей с фланга свинцовыми орехами. Долетели не все. Но судя по вою — кое-что сумело врагов порадовать.

— Отходи!

Первая шеренга прошла сквозь своих коллег назад.

— Четвертый! Товсь! Пали!

И еще сотня пуль улетела в борт наседающим татарам.

И они дрогнули.

Потери оказались очень существенны, а боевым духом, в отличие от янычар, они никогда не обладали. Дрогнули. И всей массой ломанулись обратно. Однако брод так быстро не проскочишь, да еще в такой давке.

— Первый! Товсь! — рявкнул Андрей. — Пали!

И стрельцы с первого бруствера первой стрелковой позиции, подменив помещиков, дали залп в спину отступающим. Потом тех угостили со второго бруствера. Ну и помещики стрелами начали сыпать. В спину — не в лоб. Щит затылок не закрывал. Отчего стрелы с бронебойным наконечником надежно на такой дистанции шили кольчуги…

На этом супостаты затихли.

Андрей же, пользуясь этой передышкой, произвел ротацию отрядов. Со второго бруствера перевел всех стрельцов на первый. А с первого — отвел стрельцов в тыл — на третий. Тех же перевел на второй. Само собой, не забыв про кольчуги со шлемами.

С помещиками так, увы, не получилось. Не было их столько. Так что пришлось ограничиться ротацией попроще, сменив их только в рамках первой стрелковой позиции.

Ну и начав оказывать первую помощь раненым. А среди помещиков таковых оказалось с десяток. Доспехи доспехами, выигрышная позиция выигрышной, но татары старались и умудрились их слегка помять. Убитые тоже были — двух стрельцов и одного помещика уложило. Янычары все-таки беспорядочно палили и сумели троих зацепить. А пуля из аркебузы в голову на такой дистанции шансов не оставляет.

Оставалось только ждать и надеяться, что татары не найдут обходных путей поблизости. Во всяком случае — быстро.

— Дмитрий Иванович, — подошел Андрей к Вишневецкому. — Нужно твоих казачков отправить в дозоры.

— Понимаю. Сам хотел предложить.

— А чего не предложил?

— Вечереет уже, — кивнул он на солнце. — Думал, что ты по темноте решишь отходить. А они если и сунуться, то днем. Ночью бой в лесу да на засеках не их сильная сторона.

— Отходить? Полагаешь они также думают? — кивнул Андрей в сторону татар.

— А то как же? Обход так или иначе найдут. И завтра уже навалятся с двух сторон.

— Интересно… — расплылся в загадочной улыбке Андрей…


[1] Короткие копья Андрей вез в обозе на всякий случай, памятуя о битве при Селезневке.

Глава 10

1555 год, 26–27 июня, на реке Гоголь, к северу-северо-востоку от разоренного острога


Где-то через час после завершения боя к броду подошли представители янычар. Всего несколько человек. Один из которых был богато одет и явно выделялся статусом.

Андрей нехотя вышел к ним навстречу. Вместе с князем Вишневецким и парочкой своих послужильцев, один из которых нес знамя сотника.

Встали они друг напротив друга на берегах брода.

Янычары некоторое время смотрели на красное знамя с белым оскаленным волком. Потом на серебренный доспех и опущенное антропоморфное забрало Андрея. Минуту может. После чего старший из них заговорил.

Дмитрий Вишневецкий, владея языком, переводил слова. Понятно, что формальный статус его был выше, чем у Андрея. Но сотник и не приказывал ему, лишь предлагая и взаимодействуя в формате сотрудничества. Посему он не побрезговал на правах союзника, перевести.

Янычары хотели банального — забрать трупы, дабы их можно было похоронить до заката солнца. В отличие от татар, среди которых большинство в те годы все еще являлось по факту язычниками при формально-публичном налете ислама[1], эти ребята действительно верили. Их ведь с самого детства воспитывали в формате фанатичного следования исламу.

Андрей замялся.

Секунд двадцать, может чуть больше, Андрей думал. Потом нажал на кнопку блокировки и открыл забрало. Являя гостям свое лицо. Обычное, кстати, достаточно молодое мужское лицо.

И произнес:

— Вы сможете забрать своих убитых и раненых. Но за это должны заплатить выкуп — все воинское снаряжение того, кого вы забираете. А если оно утонуло или испортилось, то заменить на годное.

Вишневецкий перевел.

— И коней? — уточнил янычар.

— Это будет несправедливо. Они ведь шли в бой без них. — ответил Андрей.

— Мы согласны, — практически не раздумывая ответил янычар.

С тем и разошлись.

— Ты ведь другое хотел им сказать, — тихо произнес князь, когда они пошли обратно, убираясь за бруствер.

— Я хотел сказать, что мы пули и стрелы салом свиным смазываем.

— Что? — переспросил князю немало удивившись.

— Ну — свинья же харам. Убить таким оружием — осквернить, закрыв ворота рая. Так что хоронить уже не нужно.

— А почему не сказал?

— Так янычары же одержимы своей верой. Могут еще озвереть от таких слов. Пойдут на приступ — не остановишь.

— А могут и испугаться. Верная ведь дорога в ад. Кто из них рискнет? Они ведь не знают, что ты их обманываешь.

— Может и так, — согласился с ним Андрей. — Я попусту вверенными мне людьми рисковать не хочу. Безумцы — опасны…

С этими словами Андрей прервал их беседу, ибо они уже дошли до дуба. И молодой сотник полез по приставной лестнице на толстый сук, где организовал себе наблюдательный пост. Он хотел понаблюдать за лагерем, который явно готовился к ночевке. Ну и приглядеть за янычарами.

Самым тревожным и любопытным были люди во вполне европейских одеждах, что разгуливали в лагере хана. Видимо это были наемные специалисты. Он, конечно, знал, что Перекопский вал и крепость Ор-Капы в начале XVI века строили под руководством итальянских архитекторов. Да и вообще — квалифицированных иноземцев на заработках что у османов, что у татар крымских хватало. В том числе весьма и весьма серьезных. Но о том, что эти самые кадры могли сопровождать степное войско в походе на Русь, не догадывался. На кой бес они там?..

Янычары же тем временем собирали трупы, раскладывая их у брода. И даже в воду полезли. Река в целом неглубокая, а течение не быстрое. Что позволило выловить всех, кого смыло. Так что, уже через пару часов все было закончено. Трупы выловлены, разложены у берега и раздеты до исподнего, приготовленные к обмыванию. А раненые, что не смогли сами убраться от места боя — унесены куда-то в глубь лагеря.

Пришел черед расплаты.

К удивлению молодого сотника, они не стали обманывать. Ну, во всяком случае, в той степени, в какой он рассчитывал. И предоставили комплекты воинского снаряжения по количеству убитых да раненых.

287 степных и 312 янычарских.

Первые состояли из кольчуги, шлема, сабли и саадака. Вторые — из сабли да фитильной аркебузы.

Довольно прилично. Однако даже беглый осмотр показал — им сбагривали худшее, что имелось в войске.

Впрочем, молодой сотник не грустил. Даже напротив — он чуть ли не прыгал от радости. Ведь теперь получалось, что он мог выдать защитное снаряжение всем стрельцам. Хотя вида не показывал, кривя роже в недовольной мине…

Так, за возней, время и подошло к вечеру.

— Ну что? Пора уходить. — произнес Вишневецкий. — Скоро стемнеет. Вот по темноте и пойдем.

— Пора, — с кислым лицом согласился Андрей.

— Ты, я вижу, не рад.

— Нет. Не рад.

— Завтра татары почти наверняка уже будут на этом берегу. И закроют нас тут. А это — конец. Здесь нас всех и положат.

— Пороха для наряда у них более нет, — заметил Андрей, указывая на то, что боеприпасы османских фальконетов молчат не просто так.

— Да причем тут они? Они навалятся на нас с двух сторон и все — раздавят.

— Вокруг нас — засека. Не пролезть.

— Растащат. Конями.

— А если мы будем при этом постреливать? Сунутся ли?

— День-два-три… — пожал плечами князь, — рано или поздно они нас тут всех положат.

— А если ли у них эти два-три дня? Обоза — нет. Запасов еды — тоже. Сколько у них с собой ее? Скоро собственных коней начнут жрать. А ведь до Крыма далеко. Ой как далеко. Кроме того, каждый день, что мы тормозим их — обоз уходит дальше. Еще день-два и татары его уже не догонят.

— Они его уже догонять не будут. Да и не из-за обоза ты не хочешь уходить. Ведь так?

— Так. Постыдно отступать. Там, на Любовшане не удержать было брод. А тут — почему нет? У нас все еще четыре сотни стрельцов. И ныне их в кольчуги обрядили всех. Моя потрепанная сотня все еще сильна. Твои казаки тоже готовы к бою. Их, кстати, можно снарядить в кольчуги. Их хватает. У нас тут крепкое войско выходит. С таким отходить — срам. Пули да зелье огненное имеется. Стрелы — тоже.

— Крепкое войско. Да. Только татар — вон сколько.

— Их сила в нашем страхе.

— Тебе легко говорить! — воскликнул Вишневецкий и начал рядом с ним вышагивать.

— Я предлагаю проверить.

— Что проверить?

— У них увели обоз. Разбили передовой полк на Любовшане. Да еще тут дважды «лицо сломали», которым они к нам сунулись. Я уверен — боевой дух у них ничтожный. Эта армия — колосс на глиняных ногах. Толкни — и он рухнет.

— А если не получится? Если этот колосс не упадет?

— Тогда мы отступим…

Дмитрий несколько минут молчал. Думал. Вышагивал. Наконец, повернулся. Внимательно посмотрел на Андрея и произнес:

— Ты — безумец!

— Я знаю.

— И твое безумие нас погубит!

— Или приведет к славе, — пожав плечами, отметил сотник. — От безумия до гениальности всего один шаг. И очень часто их не отличить. Или ты думаешь, что Гай Юлий Цезарь стал бы тем, кем стал, если бы не рисковал? Если бы не дразнил фортуну, испытывая ее благосклонность?

— Ты — не Цезарь.

— Пока не попробуешь — не узнаешь, — пожав плечами, возразил Андрей. — Посему предлагаю перейти нашу реку По, — махнул он в сторону мелкой речушки Гоголь, — и пошалить немного.

Дмитрий ничего не ответил. Лишь дико посмотрел на сотника…

Наконец — стемнело.

Основательно.

Ночи на юге и так темные. А тут еще и облака немного набежали.

Однако сотник не спешил начинать дело. Он позволил времени перевалить за полночь и приблизиться к рассвету. Не сильно, но основательно, ожидая до того самого момента, пока в дали на востоке не начнется едва заметное осветление неба.

К этому времени все в ханском лагере спали.

Крепко.

Основательно.

Во всяком случае с наблюдательной площадки именно это и было видно. А костры уже догорали, хоть и давали некоторое освещение.

— Начали, — скомандовал Андрей.

Кошевые к тому времени уже растащили завал у первого бруствера, образовав там достаточно широкий проход. Вполне подходящий для того, чтобы войско через него могло проходить без лишней давки и суеты.

Первыми пошла сотня, подкрепленная тремя десятками послужильцев.

Молча двинулись. Медленно. С минимальным шумом. Вышли в колонне по пять через брешь в завале, переправились через брод да направились к лагерю ханского войска. До него было несколько сотен метров, поэтому они никуда не спешили, чтобы не утомить коней.

Постов в армии хана не было.

Не принято это было в те годы еще, во всяком случае в иррегулярных армиях феодального типа. Просто разместили все самые важные палатки с уважаемыми людьми в центре лагеря. Дабы если случится нападение — не так просто до них было добраться. Посему Андрей со своей сотней сумел дойти до самых костров обычным шагом. И двинуться дальше с совершенно наглой мордой.

Люди спали.

А те, кто по какому-то стечению обстоятельств бодрствовали, не понимали, что происходит. Ну едет какой-то конный отряд сквозь лагерь. И что? Никого не бьет. Ни в кого не стреляет. И даже оружия не обнажает. Так и чего дергаться?

Незнакомый.

Но мало ли? Войско большое. А каплевидные щиты и пики, что выдали бы сотню с потрохами из-за узнаваемого силуэта, Андрей специально не брал. Выдав своим бойцам круглые щиты. Доспехи же при этом освещении было сложно разглядеть.

Проблемы начались совсем лишь невдалеке от ханской белой юрты.

Там хватало бодрствующих. И они стали окликать этих незнакомых всадников. Но всадники не отвечали. Молча и упорно ехали мимо.

Наконец, когда все стало совсем нервно, Андрей громко начал петь:

Смотри на яркую звезду,

Которая горит

В небесах неведомых

У вражеской земли…

Сотня тут же поддержала эту песню. Одновременно с тем ощетинилась выхваченным оружием и пришпорив коней, пошла рысью. Их цель — ханская юрта. Это и был тот самый удар, который Андрей собирался нанести этому «глиняному колоссу».

Хана разбудили.

Он вышел из юрты прямо как спал, услышав песню на русском языке. Выскочил. Окинул взором «поляну». И, не медля ни секунды, рванул к ближайшему коню. На котором и дал деру. Просто потому, что Андрей был уже в какой-то полусотне метров. И остановить его отряд вряд ли кто-то мог. Вон как разогнался. Рубит-колит-стреляет всех, кто встает на пути. В общем — грусть-печаль. Любая секунда промедления в такой ситуации могла стоить хану жизни. И он понял это практически мгновенно, сразу догадавшийся, кого это шайтан принес.

И он не только дал стрекача, настегивая ногайкой коня, но и орал:

— Урусы в лагере! К оружию! Урусы! Урусы!

Андрей тем временем влетел с сотней к юрте. И крикнул:

— Ты, ты и ты — кидайте головешки из костров в юрту! Остальные — бей из лука всех, кто подходит!

Указанные люди спешились и начали выполнять его приказ. Остальные взялись за луки и засвистели стрелы. Не очень густо, ибо люди скорее разбегались в разные стороны, чем спешили хану на помощь. Слишком хаотичной становилась ситуация с каждым мгновением.

Минуты не прошло, как ханский юрт загорелся, окутавший густым белым дымом.

Андрей подхватил воткнутый у его входа бунчук ханский. И повел своих людей обратно — к броду…

Казаки тем временем выполняли свою задачу.

Ведомые Вишневецким, они также, шагом сблизились с лагерем и вошли в него. Будучи снаряженные в татарское «железо», они были неотличимы от местных в еще большей степени. Посему до фальконетов они добрались без всяких приключений.

Шуганули, спящую тут же прислугу. И, «зацепив» несколько орудий, дали «ходу» в сторону брода. Сразу по несколько коней в одной запряжке, которые тут же находились, как и кони.

Стрельцы же располагались всей толпой на первой стрелковой позиции, готовые в любой момент открыть огонь по незваным гостям. А чтобы не перепутали со своими, Андрей предложил кричать ключ-слово на подходе.

— Карась! Карась! — орали казаки, подлетая к броду и с брызгами в него влетая.

— Карась! — орали сотенные помещики, поджимавшие их сзади.

И было с чего.

К тому времени, как они вернулись к броду, ханский лагерь уже напоминал растревоженный улей. Пылающий ханский юрт был виден отовсюду изрядно усиливая панику. Как и крики: «Урусы! Урусы! Урусы!»

Одни только янычаре относительно организованно отреагировали. И бросились к броду с оружием в руках, догадавшись, откуда исходить угроза. Вот их-то и Андрей, и казаки и испугались. Там было больше тысячи стрелков-аркебузиров, которые могли наделать дел, если вовремя не укрыться.

И лишь когда последний помещик, проскочил в проем завала, а кошевые бросились его заваливать, сотник успокоился. Спрыгнул с коня. И бросился к наблюдательному посту.

Янычаре встали довольно далеко от брода — на самом сухом и почетном месте. После ханской ставки, разумеется. Но из-за этого бежать им пришлось прилично. Что позволило все задуманное провернуть. Если бы они разместились где-то ближе или по ходу следования, Андрей бы не решился нападать. Даже беспорядочный огонь такого количества аркебузиров — смертельно опасная штука.

И вот, наконец, они достигли брода.

— Первый! Товсь! — рявкнул Андрей. И стоявшие на подножке первого бруствера первой стрелковой позиции стрельцы приложились.

Янычаре затормозили, повинуясь крикам командиров. Видимо их командиры узнали команды. Прямо у воды и затормозили. Замерли на несколько секунд.

А потом начали готовиться к стрельбе.

— Пали! — заметив это скомандовал Андрей.

И первая сотня дала залп. Далековато, но сойдет.

— Второй! Товсь! Пали! — и вторая сотня, со второго бруствера, дала залп в силуэт толпы янычар, который был различим на фоне огней ханского лагеря.

Те, несмотря на потери, ответили. Довольно массово. Устроив целую трескотню выстрелов. Только вот пули все эти летели либо в бруствер, либо еще куда-то. Но уж точно не в стрельцов. А когда янычары на время «замолчали», сотник скомандовал:

— Третий! Товсь! Пали! — и третья сотня с первого бруствера первой стрелковой позиции ударила залпом в янычар. Андрей поставил по две сотни за каждым бруствером первой позиции. Чтобы компенсировать недостаток скорострельности.

— Четвертый! Товсь! Пали! — чуть погодя крикнул Андрей, увидев, что стрельцы первой сотни положили свои пищали на плечо — признак заряженности.

Грянул залп.

— Первый! Товсь! Пали!

И после него янычары развернулись да дали деру.

Почему так? Бог весь. Возможно на них так повлияла ситуация в целом. Моральный дух ведь не безграничный…


[1] В те годы даже султан отмечал, что настоящими мусульманами в Крыму является только хан и его окружение.

Часть 3. Дерзость и эпатаж

— Сокол ты, Орлов, сокол!

— Разрешите доложить: я не Орлов, я Соколов!

— Ну да!

— Так точно!

— Ну, тогда… орёл ты, Соколов, орёл!

Кинофильм «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди»

Глава 1

1555 год, 27 июня, на реке Гоголь, к северу-северо-востоку от разоренного острога


— Разбирайте завал! — крикнул князь Вишневецкий, как только янычары откатились. — Пора уходить!

— Не спеши! — крикнул Андрей.

— Почему?

— Колосс. Он уже рушится.

— Вздор!

— Татары уходят из лагеря.

— Не верю!

— Так поднимайся сюда и посмотри сам!

Дмитрий замер в нерешительности. Андрей же продолжил.

— Во все времена проигравшим считали того, кто отступал с поля боя. Не нужно отходить быстрее татар. Не нужно красть у самих себя победу. Ведь побороть горсткой воинов многотысячную армию — это ли не слава? Это ли не честь?

— А если они не уйдут?

— То я бы все равно не советовал выходить сейчас в поле. Вон в то поле. — махнул Андрей рукой в ту сторону, куда они собрались отступать.

— Почему?

— Потому что я бы на месте хана отправил в обход тысячу или даже более всадников. Чтобы они напали на нас в поле. Или ты думаешь, чего он ждал? Предпринял две жалкие попытки нападения и позволил убежать?

Вишневецкий нахмурился.

— Я мню, что там, — махнул рукой Андрей, — нас ждут в засаде воины Степи. Много. И мы вряд ли в чистом поле с ними совладаем.

— Почему ты раньше этого не сказал?

— Потому что я только это сам понял. Чуйка меня терзала. Дескать, не ходи. А почему? Понять не мог. Теперь осенило.

Многие из тех, что слышали слова сотника, вполне истово перекрестились. Ибо поступок это был вполне разумный и ожидаемый от татар. Посему они могли погибнуть по глупости и неосторожности всем скопом.

Князь же забрался к Андрею на наблюдательный пункт и став рядом, начал осматривать лагерь. Татары действительно уходили. Беспорядочно. На самом деле с первого взгляда этого процесса и не заметить. Требовалось присматриваться из-за высокого градуса хаоса и бардака.

Войско уходило.

Больше всего во всей этой истории Андрея волновали и тревожили янычары. С самого начала. Так как там, в XXI веке, когда он готовился, сталкивался с достаточно противоречивыми сведениями о них. Очень сильно противоречивыми, вплоть до взаимного исключения. Слишком уж они были окутаны мифами и легендами. Почти как самураи. Однако чуда не произошло. И они уходили. Тоже уходили. Вон — собирались, чтобы отчалить. Причем делали это в темпе…

Что вообще о них нужно знать?

То, что они, по сути, исламский аналог западноевропейского военно-духовного ордена. С ОЧЕНЬ большими странностями. Из-за чего аналогом они были весьма условным.

В Османской Империи имел место девширме — этакий налог кровью с немусульманского населения. То есть, христиане отдавали часть своих молодых мальчиков в рабство султану. Из них, как и из прочих молодых рабов в собственности султана, и набирали корпус kapıkulları, выходцы из которого в XV–XVI веках занимали большинство чиновничьих постов в державе. Янычары же, насчитывающие в районе 1550-х годов всего 10–12 тысяч человек, были всего лишь отдельным военным направлением этого корпуса.

Причина создания kapıkulları была предельно проста и заключалась в борьбе султана со старой тюркской аристократией. Он стремился увеличить свою власть через опору на лично преданных людей, поднятых им с самого дна. Что и определяло все в подготовке мальчиков.

Вся подготовка совокупно длилась лет по шесть, редко больше. В рамках нее они изучали турецкий язык, чтение, письмо, счет, а потом богословие и право. Главным фокус и целью — получить массового чиновника для державы. Тех же юнцов, что не могли в должной мере освоить эти науки, направляли в янычары. То есть, как это странно не звучит, но янычары выступали этакой отбраковкой будущих чиновников.

Военную подготовку им тоже давали. Но очень ограниченную просто в силу времени и специфики. Не идущую, не в какое даже отдаленное сравнение с той подготовкой, какую давали, например, будущим мамлюкам — специализированным воинам.

Изначально янычары в XIV веке были созданы специализированной стрелковой пехотой. Из лука. Этаким восточным аналогом английских лучников с «поправкой на местность». А с конца XV века их перевооружили фитильными аркебузами, превратив в пехоту огненного боя.

Впрочем, если быть совсем честным, то янычары представляли собой не пехоту, а пешцев. То есть, вооруженных слуг, сражающихся пешком. И той же строевой подготовки, например, не имели никакой.

Из чего проистекала и тактика их применения, которая почти исключительно сосредотачивалась на огненном бое с защищенных позиций. Со стены крепости или вагенбурга. Факультативно их изредка использовали во время штурмов. Да и то — от безысходности. Ведь у османов пехоты лучше очень долгое временя не имелось.

Почему факультативно?

Потому что у них не было никакого защитного снаряжения и профильной подготовки. Ведь это войско содержал султан лично из своего кармана. Султаны были богаты, конечно, но и платить им приходилось за многое. Ведь они вели практически нескончаемые войны. А войны — это деньги. Причем вели их с переменным успехом. К тому же корпус kapıkulları исправно поставлял новых янычар, и куда-то эту отбраковку все равно нужно было девать…

Так что ниша их практического применения во многом совпадала со теми же стрельцами. Во всяком случае в тактико-техническом плане. Отличия крылись в выучке, в которой стрельцы им были не конкуренты.

Но какая выучка?

Будучи зародышами чиновников, они поголовно умели читать, писать, считать, мало-мальски знали право и богословие. В то время как собственно военные навыки у них не блистали. Да, им ставили удар саблей. Да, давали какие-то азы по иным видам холодного оружия. Да, обучали ружейным приемам. Но те же испанские терции в плане собственно военного профессионализма на поле боя, запихнули бы янычар за пояс играючи, да еще и дав огромную фору. Как и ландскнехты со швейцарцами, фламандцами и прочими. Во всей этой плеяде пехотных брендов раннего Нового времени янычары как военные профессионалы крепко держались передовых позиций с хвоста.

Но тут нужно понимать другое.

Их сила заключалась не в их воинских навыках, а высочайшем градусе послушания и подчинения. Ведь именно это в них — рабов — с самого начала и вбивали. Что делало их категорически надежными войсками. Поэтому-то султаны и держали свою гвардию из них, используя остальных по наиболее ответственным гарнизонам[1].

Конечно, уже в 1560-е годы все начало стремительно меняться. И уже к началу XVII века от янычар осталось по сути только одно название. Ведь их стали набирать из всех желающих, позволили обзаводится семьями, имуществом, вести коммерческую деятельность и так далее. Из-за чего и без того не сильно боеспособное войско утратило свое главное положительное качество — надежность. И Великую Порту захлестнули бунты да дворцовые перевороты. Ведь эту змею уже пригрели на груди…

Но это будет потом.

Сейчас же они все еще представляли по существу военно-монашеский орден без каких-либо оговорок. И именно эти их качества и позволили им не побежать из лагеря, как все, а относительно организованно отступить. По существу, только янычары во всем этом хаосе и выглядели хоть как-то организованной и упорядоченной силой. И уходили они если не последними, то в числе последних. Да и ночью отреагировали и попытались хоть что-то предпринять только они…

— А вот теперь — растаскивайте завалы! — крикнул Андрей, когда янычары покинули ханский лагерь и скрылись с виду. — Только не тот, а этот! Сотня — по коням. Берем обычные щиты и ломовые копья.

— Зачем? — поинтересовался Вишневецкий.

— Видишь сколько копуш? — махнул Андрей рукой в сторону лагеря. — Пора их подогнать. Дать, так сказать, пинка.

После чего засмеялся и полез по лестнице в низ.

И уже через несколько минут повел сотню через брод.

Казаки также устремились за ним.

Строго говоря в лагере еще имелись войска. Тысячи две — не меньше. Но они были разбросаны по всей его площади и разобщены. Поэтому, исключая нескольких мелких стычек, спешно отошли при виде отряда Андрея.

Несмотря на то, что обоз у них увели, имущества, брошенного хватало. За исключением коней. Вот это добро они увели все. А котлы да прочее — оставили.

И артиллерию всю тоже оставили. По утру казаки увели четыре фальконета. Сейчас же в руки войска «упали» еще восемь. Но если утром их можно было брать с конями, то сейчас — нет. Просто стояли одинокими сиротинушками.

Главный же приз ждал в сгоревшей юрте.

Когда Андрей к ней подошел — она все еще активно и очень бурно дымила. Генерируя массу густого и едкого дыма. Поэтому подошел он к ней не близко. И начал разбор ее только через несколько часов, когда все это закончилось. Вот тут-то и обнаружилась походная казна хана: несколько сундучков со звонкой монетой. 474 тысячи акче. Османских акче, что прозрачно намекало на то, кто оплатил этот поход. Это, примерно, соответствовало 8 тысяч счетных рублей. Не сильно много, но и немало. Во всяком случае — более чем достаточно для полевой казны подобного войска.

Также там нашлось кое-что иное из ценного имущества хана. Сундук с шитой золотом одеждой. Комплект богатой брони и оружия, оставленных ханом при бегстве. Кое-какие ценные предметы обихода. И так далее. Даже печать его…

— Ну что, други, удача — наша верная подруга! — воскликнул вечером Андрей. Они вернулись на свои укрепленные позиции, опасаясь внезапного нападения потенциально отосланных отрядов татар.

— ДА! — радостно взревели все.

Очень хотелось напиться. Но алкоголя не было. Однако определенный градус опьянения все равно чувствовался в людях.

— Может пойдем дальше? Пока она с нами?

— Куда дальше? — удивился Шереметьев.

— Как куда? Будем преследовать войско хана, выдавая себя за передовой полк царя. И гнать его пинками до самой Ор-Капы.

— Не дразни судьбу! — очень серьезно произнес Шереметьев.

И его в этом выводе поддержали все.

Слишком богатая добыча отягощала. А войско у Андрея выходило и без того малое, так теперь еще и в раскоряку стоящее. Победа — победой. Удача — удачей. Но даже казаки, на что уж рисковые ребята, не захотели продолжать поход.

— Ну нет, так нет, — добродушно ответил Андрей, увидев такое единодушие. Хотя он, будучи особо опьяненным от этой победы, жаждал «продолжение банкета». Однако идти против столь решительно настроенного общества не был готов. Да и глупо это. Ведь лучший могильщик любого командира — приказы, которые отказываются выполнять. Посему он должен тонко чувствовать своих подчиненных и знать, когда нужно уступить и перестать гнуть свою линию.

Поэтому демонстративно легко согласившись с людьми, он занялся не менее важным делом. Сел «подбивать бабки» по итогам этой Любовшанско-Гоголевской битвы и сочинять подробный отчет.

И начал с общего плана операции.

А потом перешел к детальному, можно даже сказать скрупулезному описанию событий. И не художественным языком, а очень сухим. С обилием чисел и фактов. А также заметками, пометками и выводами.

Подспудно немало размышляя.

Там, в XXI веке, когда он готовился к отправке в прошлое, он натыкался на описание Судбищенской битвы. Но далеко не в начале, а ближе к концу подготовки, когда он уже сумел немало разобраться в современном научном подходе к множеству исторических вопросов.

Например, о численности войск.

Из-за чего уже тогда отметил полную дичь и чушь, которую писали некоторые исследователи.

Он-то сам был сторонником хозяйственно-сравнительного метода, который прекрасно проверялся через десятни — ведомости фактической готовности служилых полков к службе, в которых отображалось — где, сколько и в каком состоянии людей готово было выйти на службу в тот или иной год.

Самым крупным и влиятельным полком в те годы в землях Восточной Руси был Новгородский. Он обычно насчитывал 2–2,5 тысячи воинов. Редко больше. За ним шел Рязанский полк с 1,5–2 тысячами. Почетное третье место занимал столичный, Московский полк с 1–1,5 тысячами, будучи при этом наисильнейшим из-за высокого уровня оснащенности личного состава. Остальные же полки в основной своей массе укладывались в диапазон от 50 до 300 воинов. Во всяком случае, именно такой расклад имелся на XVI век.

Как несложно догадаться, при такой ситуации ни о каких «маленьких отрядах» по 10–20 тысяч воинов не могло идти и речи. Как и о ратях в 60–80 и более тысяч. Так, например, в 1563 году Иоанн Васильевич вывел в своей знаменитый Полоцкий поход все, что смог собрать. И получилось у него всего 31–32 тысячи «вооруженных лиц»: и поместного войска, и стрельцов, и служилых татар с казаками. Это был потолок тотальной мобилизации, которая готовилась более года самым тщательным образом.

Понятно, что поместное войско вышло не все. Хватало и «нетчиков». Но отказников было не больше половины и вышли они по вполне объективным причинам. Кто-то был болен, кто-то ранен, кто-то нищ. У Иоанна Васильевича в этом плане не сильно-то и забалуешь. Он отличался в этом плане самой высоким талантом мобилизации поместных, который ни до него, ни после уже не смогли переплюнуть.

Из чего можно было достаточно уверенно выводить мобилизационный потенциал Руси в 1560-е годы в районе 50–55 тысяч воинов. При техническом потолке тотальной мобилизации в районе 30 тысяч.

Андрей это прекрасно знал. А потому, когда читал описание Судбищенской битвы, составленной «в лоб» по летописям и прочим нарративным источникам, искренне недоумевал.

— Откуда у них что берется?

Ведь получалось крайне смешно. Ибо Царь для нанесения небольшого отвлекающего удара отправил «маленькое» войско в 15–17 тысяч. А потом, когда узнал, что хан идет на Москву, выступил с по-настоящему большим войском. При этом корпус Шереметьева, дескать, уступал татарам в десяток и более раз. Сам же Царь вывел сопоставимое с ханской армии войско.

Абсурд. Бред. Но таковы реалии летописей — нарративных источников, то есть, художественных сочинений по мотивам. Грубо говоря — охотничьих баек у костра, или рыбачьих, в которых, без сомнения ВОТ ТАКОГО размера пескарь был пойман на бутылку пива в траве под кустом земляники, а потом с русалками до утра гимнастикой занимались[2]…

Посему, когда Андрей весной увидел настоящее войско Шереметьева, то ничуть не испугался. Он и там, в XXI веке рассчитывал на что-то подобное.

Но главное — по итогам сражения сотник сумел очень недурно оценить размер и структуру ханского войска. Настоящего. А не летописного. Сколько его пришло. Какое оно. И соотнести с тем обозом, что увели в Рязань…


[1] В гарнизонах янычары были особенно ценны в силу серьезного по тем годам гражданского образования. И в даже небольших количествах самым позитивным образом влияли на крепость.

[2] Несмотря на это — летописи — ценные источники информации. Однако воспринимать написанное в них в лоб, также разумно, как доверять какой-нибудь пропаганде (например, Геббельса). Для извлечения из них полезной, а главное адекватной информации требуются сложные методы герменевтики (интерпретации) с безусловной опорой на массу других источников (археология, геология, и так далее).

Глава 2

1555 год, 9 июля, вотчина Андрея на реке Шат


Иоанн свет Васильевич остановился на левом берегу реки Шат и осмотрелся.

— Лепота! — вполне добродушно ответил он.

Через реку был переброшен деревянный мост. Подъемный. С противовесами. Его как раз на глазах царя опускал один мужичок, не испытывая при том никаких трудностей.

У моста располагался длинный деревянный причал, где споро суетились люди Агафона, которые воспользовались моментом и провели к вотчине конвой стругов. Заодно и царскому войску подсобили, перевозя припасы. Какое-то количество.

А дальше, чуть в глубине, виднелась стройка крепости. Каменной. Стены которой уже достигли пары метров…

Государь вряд ли бы оказался здесь, если бы не стечение обстоятельств. Хотя иной раз взглянуть на дела в вотчине своего самого необычного слуги хотел. Только повода заглянуть не имелось, да и оказии…

Войско Шереметьева заметило татар на Северском Донце. Недалеко от тех мест, где в далеком будущем окажется город Лисичанск. Они отправили гонцов до крепости Байдана на Днепре. О триконь. Налегке. И выбрав самых мелких и легких из казаков, чтобы лошадей минимально утомлять. Посему уже вечером 9 июня на острове узнали о начале большого похода татарского.

В самой крепости у Вишневецкого имелось несколько почтовых голубей, каковыми и воспользовались. Доставив весточку в Киев. Где люди, лояльные князю, сумели переслать голубиной почтой это известие в Смоленск. А оттуда уже гонцы ямной службы царевой погнали коней. Посему уже 15 июня Царь выступил в поход.

Московский полк стоял уже собранный у столицы, стрельцы же и без того, сидели в столице. Посему дело это оказалось не хитрым. Что позволило Иоанну Васильевичу достигнуть Коломны уже 18 числа, а 22 — форсировать Оку у Каширы. И к 25 добраться до Тулы. Куда к тому времени подошли другие окрестные полки, вроде Серпуховского. А также со дня на день должен был явиться Рязанский полк и служилые Касимовские татары.

Так что 28 июня Царь под Тулой располагал 9 тысячами поместных воинов, 2 тысячами стрельцов и тысячей служилых татар. Не так, чтобы сильно много. Однако, учитывая обстоятельства похода, Давлет Гирей вряд ли собрал все свои наличные силы, привлекая данников да союзников. Посему и того, что сумел собрать Государь, было более чем достаточно. Во всяком случае Иоанн Васильевич так полагал.

Началось ожидание неприятеля.

Однако 1 июля пришла весточка, прояснившая ситуацию. Оказалось, что люди Шереметьева угнали у хана обоз, который к сему моменту уже благополучно достиг Рязанских земель. Самых его окраин. И за ним никто не гнался. Сам же Шереметьев остался прикрывать его отход.

Прекрасная новость!

Которая говорила о том, что хан будет вынужден вернуться домой не солоно хлебавши. Ведь без обоза продолжать поход невозможно. Ему бы теперь домой вернуться без слишком значимых потерь. Голод — не тетка. А дорога дальняя.

Но Царь не спешил уходить из-под Тулы. Ждал известий от Шереметьева.

Время шло.

Новостей не было.

Он разослал гонцов по заставам. Но это ничуть не прояснило ситуацию. Посему, улучшив момент, он решил выступить немного вперед с войском. И, заодно объехать свои южные пределы. Посмотреть на их состояние после разорения 1552 года. А то ведь челобитные то слали. Но глянуть хозяйским глазом все же требовалось. Мало ли — врут?

Вот под таким соусом он и заглянул в вотчину Андрея. Имея желание не только на нее глянуть, но и пообщаться с его супружницей — Марфой. Или как ее на самом деле звали? Ведь тоже болтали, что воскресшая…

Войско осталось на левом берегу.

Сам же Государь в сопровождении небольшой свиты отправился к стройке. Просто чтобы там все не вытоптать эти тысячи всадников.

Марфа, хоть и была уже с явно заметным животом, все одно — вышла Царя встречать. Да с хлебом-солью. И вообще — все обитатели вотчины собрались и поклонились в пояс.

— Прости ты нас Царь-Государь, что так тебя по-простому встречаем. Не ведала о твоем прибытии. — произнесла она и поклонившись, протянула каравай. Свежий, кстати. Утренний.

Иоанн Васильевич отломил кусочек. Откушал.

И немало удивился. Ибо хлеб был из муки очень доброго помола.

Для нее Андрей завел специальный бочонок. Кованный. Небольшой. В котором вместе с небольшой партией зерна крутились и кованные шарики железные. Отчего степень помола зависела напрямую от количества оборотов.

А вот эти самые обороты обеспечивались ременной передачей, что шли к валу простому с деревянными упорами под ноги. Да опорой под руки перед ним. Так что получался этакий «велосипед». Идешь, ступая на эти упоры, бочонок и крутится. Чем дольше идешь — тем мельче измельчаешь.

Его Марфа Царю и показала, когда он стал ее расспрашивать о том, как хозяйство ведет.

— Вот Государь, ступка та, что дает добрый помол.

— А чего дивно так все сделано? Почему не жерновами как все?

— От них каменная крошка сыплется. В муку попадает. И от того зубы стачиваются да болят. А тут такого нет. Жаль только маленькая она. Супруг мой мнит ставит больше, но все руки не доходят. Да крутит ее ветром.

— Как-как?

— Мельницу ставить. Только не водой, чтобы крутилась, а ветром. Такая и зимой добре работать станет. Да и нет поблизости малых речушек для водяной мельницы.

Иоанн Васильевич кивнул. Он слышал о ветряных мельницах, но не видел их никогда. На Руси и с водяными было не густо, мягко говоря.

Походили.

Посмотрели.

Вышли в поле. И Царь немало удивился тому, как добро посажен овес. Ровными рядами да равномерно без проплешин, без которых обычно и не бывает. Ведь засеивали ладно что с руки, банально раскидывая зерна. Отчего весь засев и так выходил весьма неоднородный. Так потом еще и птицы старались, склевывая от половины до двух третий семян. А тут прямо волшебство какое-то.

— Так сеялку супруг мой сделал.

— Сеялку? Что сие?

— О! Очень простая, но добрая в хозяйстве выдумка.

С этими словами она провела к складу сельскохозяйственного инвентаря. Где и показала.

По сути сеялка представляла собой обычную двуколку с деревянным коробом сверху. Только днище короба было не горизонтальным, а круто наклоненным к заднему краю.

В самом нижнем месте этого короба имелась продольная прорезь к которой был плотно подогнан валик. Деревянный. Имевший прерывистые прорези, по которым зерна и отбирались, дозированно попадая в желобки при обороте.

Обычные деревянные желобки располагались сразу за узкими ножами. Из-за чего зерна падали не НА грунт, а в импровизированные грядки. Второй ряд ножей с едва заметными отвалами эти посевные дорожки засыпал.

Конь тащил сеялку по пашне. Колеса вращались. От них через ремень вращался вал. Ну и шел посев.

Просто.

Примитивно.

А главное плотник Игнат с помощниками сделал буквально за несколько дней не сильно напрягаясь. И почти без помощи кузнеца. Причем большую часть сил Игнат потратил на валик, который требовалось хорошо подогнать. Ну и на пропитку его вареным льняным маслом, дабы не рассыхался. Как и всей этой повозки.

— Дивно, дивно, — покивал Иоанн Васильевич. — А это что за корыто?

— Это галльская жатка, Государь. Супруг сказывал, что такие использовали еще до восхода звезды Первого Рима.

— Вот как? Какое-то корыто на колесах. Как оно может жать?

— Все просто Государь. Вол или лошадь запрягаются сюда. И направляются на ниву. Вот этот край принимает стебли. А вот эти зубцы их отсекают. И вот сюда, в корыто, и падают колосья. Ни одного мимо. Сам видишь — труд не великой сложности. Зато заменяет многих и многих работников на поле. И урожай можно быстро убрать, не дожидаясь, пока зерна осыплются.

Марфа говорила вполне искренне.

Только Андрей саму жатку слегка доработал. Понятно, жатку Ридли или Мак-Кея он не получил. Руки до них не дошли. Однако теперь не требовалось идти еще одному человеку, подталкивая колосья специальной приспособой.

Также Царь осмотрел плуги, бороны и прочее сельскохозяйственные приспособления. Которых хватало. Он не сильно во всем этом разбирался. Однако тех познаний, которые у него имелись, хватало, чтобы понять — ничего подобного в его державе нигде нет. И, что еще важнее, эти все «штучки» позволяли ОЧЕНЬ сильно ускорить и упростить многие сельскохозяйственные работы. А значит обойтись меньшим количеством дефицитных рабочих рук.

Шедшие с ним члены свиты тоже хмурили лбы. Многие делали вид, что им интересно. Но кое-кто действительно вдумчиво слушал объяснения этой странной женщины. И мотал на ус.

— Если ли, хозяюшка, чем еще удивить? — поинтересовался Царь, когда они закончились с сельскохозяйственным инвентарем.

— Как не быть? Есть, конечно…

И они прошли в мастерскую, где делали ковры.

И вот тут уже у всех глаза на лоб полезли. Потому что ковры на Руси в те годы были дорогущим удовольствием. И везли их из далекой дали.

Хозяйка подарила Иоанну Васильевичу первый ковер. Остальным же ответила, что подарила бы каждому. Но ковров на всех не хватить. А выделить кого-то из столь уважаемых людей — обидеть остальных.

Прошли на строящуюся крепостную стену.

— Дивно, — произнес Государь. — Отчего вы так делаете?

— Супруг сказывал, что так ромеи в старину поступали. Но после того, как варвары разрушили державу и разорили ее, подобное позабылось.

— Ясно… — кивнул Царь и сделал жест всем, чтобы отошли.

Те нехотя повиновались.

Не требовалось большого ума, чтобы понять, сейчас будет самый интересный разговор. Однако не подчиниться они не решились.

Государь же, дождавшись, пока вся его свита отойдет, спросил:

— Справная, я смотрю ты жинка. Повезло супругу твоему. Вон как за хозяйством присматриваешь. Хочу за здоровье твое вклад в лавру Троицкую дать. Дабы вы с супругом и детишками вашими не хворали. Да вот беда — какое имя писать не знаю.

— Не понимаю тебе Государь.

— Как тебя на самом деле звать?

— Марфой.

— Не лги Царю. Я ведь знаю, что от Марфы тут только тело. Назови свое истинное имя.

Женщина испуганно уставилась на Иоанна Васильевича. Но промолчала. Даже губы поджала поплотнее.

— Ты пойми. Я благоволю твоему мужу. Он много добра мне делает. Но лжи не потерплю.

— Что тебе с моих слов? Супруг мой, тебе что на этот вопрос ответил? Али ты его не спрашивал?

— А чего его спрашивать? И так ясно, кто он. А вот кто ты — я не ведаю.

— Я его супруга законная. Перед людьми и Богом венчаная.

— Ты ведь понимаешь, что я могу добиться своего иначе? — нахмурился Иоанн, которого задевало, что эта женщина ему перечить.

— Почто ты угрожаешь мне Государь? Али я обидела тебя чем? Али что замышляла супротив тебя дурное?

— Кто твой супруг — я ведаю. И его нежелание сие объявлять народу я понимаю. Но кто ты в летописях не пишут.

— Я Марфа. Именно этим именем меня кличут. Почто тебе другое имя?

— Не хочешь говорить?

— Государь, — тяжело вздохнула молодая женщина. — Не все вещи можно говорить. Моя жизнь здесь. Моя судьба — быть верной супругой твоего преданного слуги, что живота своего за тебя не пожалеет. А все иное — не важно.

— Ошибаешься. Важно. Вопрос о супруге твоем обсуждают на Поместном Соборе.

— Это плохо.

— Ты ведаешь, что это такое?

— Разумеется. О том все православные ведают.

— Но не все понимают, что это плохо. Проклятье! Почему ты упорствуешь?

— Повторюсь, Государь, не все я могу говорить. Да и супруг мой.

— Так ты признаешься?

— Ты и так видишь, что мы другие. Молю, не мучай нас расспросами. И, если это будет в твоих силах, избавь супруга моего от признания на Соборе.

Царь замолчал.

И крепко задумался.

Мозаика в его голове собралась в единую картинку. Намеки этой женщины навели его на мысль о то, что одним из условий освобождения из ада было молчание. Они должны были жить новую жизнь, не пытаясь продолжить давно законченную старую. Оттого они оба и открещиваются от признаний и былого положения.

— Скажи мне забытое имя, — наконец спросил он после очень долгой паузы, в течение которой сверлил ее глазами. Невольно. Он просто так думал. Марфа же стояла перед ним потупившись, прикидываясь скромницей. — Просто имя. И я более не буду терзать расспросами о том, что не должно знать, ни тебя, ни твоего мужа. Это ты сделать можешь?

— Алиса, — произнесла она. — Так звали ту несчастную.

— Ту несчастную? — удивился Царь. Но осекся. И кивнул, прижав указательный палец к губам, давая тем самым понять, что он выполнит свое обещание.

Они постояли. Помолчали. Наконец Государь спросил, меняя тему:

— А как строится крепость? У вас есть мастер, что заведует всем?

— Увы, — развела она руками. — Приходится мне за всем присматривать.

— А ты разбираешься в строительстве крепостей?

— Супруг дал мне чертеж крепости. Объяснил, как им пользовался. И научил проверять работу других. Это несложно. Благо, что стройка идет медленно.

— Не сложно?

— Если Государь изволит, я покажу и объясню.

— Государь изволит, — кивнул Иоанн Васильевич, едва заметно улыбнулся. Ему действительно было интересно узнать, как столь важное и сложное дело Андрей доверил женщине…

Глава 3

1555 год, 15 июля, Стамбул [1]


Султан сидел и хмуро смотрел на целую «батарею» людей, с виноватым видом стоящих перед ним. Склонив голову и уставившись в пол. Он уже знал о том, что хан разбит. И слухи, которая «в клювике» принесла птичка, совсем не радовали. Однако слухи слухами. И ему очень хотелось узнать, что же там такого на самом деле произошло, что довольно крупная армия крымского хана повернула обратно? И, само собой, ему хотелось узнать, какую в этой всей истории сыграл пресловутый белый волк, о котором опять кричали крымчаки как о колдуне.

— Ты, — указал он на командира артиллерии, посланной в помощь хану. — Рассказывай.

— Мы шли обычным порядком, заведенным у этих дикарей, когда узнали, что на наш обоз напали. Хан отправил против нападающих лишь малый отряд. И его разбили. Когда же он развернул всю армию, чтобы отбить обоз, оказалось, что он уже ушел далеко. А путь нам преграждает небольшое войско, вставшее крепкой обороной.

— Из-за этого ты потерял мою артиллерию?

— Нет, — не поднимая головы ответил командир. — В одну из ночей эти воины совершили вылазку. Они оделись как татары и прошли беспрепятственно прямо к нашему расположению. Где и напали на пушкарей, начав их резать. В это время Белый волк поджог юрту хана и посеял панику из-за которой войско все совершенно расстроилось и обратилось в бегство. Татары отняли у нас лошадей. Так что мне пришлось оставить твои орудия, о Великий.

— Прямо вот так отняли?

— Обоза их лишили. Поэтому они взяли лошадей, чтобы было чем при отступлении питаться.

— А как вы сюда сумели добраться?

— Не все татары так себя вели. Нам оказали помощь. И даже вернули часть лошадей, наказав виновников. Но было уже поздно.

— Ясно, — кивнул султан. — А ты, что скажешь? — спросил он у главы отряда янычар.

— Я выполнял приказы хана, как ты и приказывал мне о Великий. Вверенные мне люди попытались взять укрепления неверных. Но понеся большие потери, отошли. Ночь мы пытались преследовать их и вновь атаковали их укрепления, надеясь, что беспорядок вылазки принесет нам успех. Но тщетно. Белый волк все предусмотрел и при попытке преодолеть брод нас вновь обстреляли. И мы, понеся значительные потери, отошли.

— Большие потери?

— За два боя пала половина твоих верных слуг. Свои укрепления Белый волк поставил очень разумно. Если бы мы смогли их добро обстрелять из орудий, то без всякого сомнения, взяли бы. Однако обоз был утрачен и стрелять твои пушкари не могли. Не чем. Они сделали всего по дюжине выстрелов, чего оказалось совершенно недостаточно.

— Недостаточно? Что же он там такое соорудил?

— Он навалил больших бревен кучей. Отчего легкие орудия не причиняли завалу никакого вреда. Им не хватало силы выстрела. Требовалось с полдня вести обстрел или больше для достижения успеха. Очень толстые и массивные оказались эти завалы.

— А татары?

— Хан отправил бея с третью войска обходить укрепления урусов в надежде на то, что те оставят их. И он сможет ударить по ним в поле. Но, увы, те не испугались и остались на своем месте. И ночью, и на следующей день.

— Он помогал вам их брать?

— Да, о Великий. И потерял немало воинов, которые храбро сражались. Но Белый волк поставил за эти завалы людей с огненным боем, перемежая их спешенными всадниками с луками. И те, чередуясь, активно стреляли. Когда мы заключили перемирие для погребения павших, трупами был завален весь брод и часть реки ниже по течению.

— Велик ли отряд Белого волка?

— Точно мы не знаем. В поле я видел около полутора сотен всадников. Сверху к ним еще около двух или трех, может быть четырех сотен человек с огненным боем.

— И вы не справились с такой горсткой воинов?!

— О Великий! Они прежде увели у нас обоз и к началу битвы мы уже испытывали нужду в пропитании. Кроме того, у нас не хватало огненного припаса. Мы бы могли их с умом осадить и дожать. Но голод вынуждал нас поторапливаться.

— А первый бой? Что там случилось, когда хан послал отряд отбить обоз?

— Один из биев взял своих самых преданных людей и поспешил к обозу. Но на броде через небольшую реку их встретили. Урусов было около двух сотен конных. Они дали татарам войти в реку и начать выбираться на свой берег А потом ударили в копья. И ввязались в рубку. Лучшие доспехи дали им преимущество. А стесненное пространство не позволяло бию воспользоваться численным превосходством.

— Ими тоже руководил Белый волк?

— Бий сказывал, что да. Он там был со своими людьми и при нем его знамя. Белый волк в этих сражениях проявил себя как очень умелый и храбрый командир, не лишенный чести.

— Вот даже как?

— Он согласился отдать нам наших павших для погребения.

— Но взял за них выкуп, — добавил артиллерист.

— Очень разумный и скромный выкуп — их доспехи и оружие. Все честно. Он и так бы их забрал себе. Однако ночью он воспользовался этим выкупом нам во вред. Его люди переоделись под татар и вошли мирно в лагерь. Это позволило им ударить в самое сердце — по юрте хана, который сам лишь чудом сумел сбежать, потеряв свой бунчук. И по прислуге орудийной, что было лишь отвлекающим ударом. Он, видимо, опасался твоих верных слуг и специально отвлекал нас, вынуждая бросится на спасение орудий и прислуги. Однако мы разглядели удар по юрте и попытались поймать Белого волка на возвращении к броду. Но не успели. Он-то верхом, а мы пешком. И бежать нам было издали.

— Выходит, у его чести двойное дно, — заметил один из визирей.

— Он никого не обманывал и не совершал бесчестных поступков. Его победа как на одном броде, так и на втором были закономерны. В обоих случаях он не давал ни татарам, ни нам воспользоваться численным превосходством. А войти с горской воинов в стан врага во много раз превосходящих его числом — это ли не мужество?

— Ты разговаривал с ним?

— Я договаривался с ним о перемирии и погребении павших.

— И какой он? Какое он оставил о себе впечатление?

— Умный. Взгляд цепкий, но смотрит без злобы. Словно опытный ремесленник на привычное дело. Уверен в себе, на равных разговаривая с князем Вишневецким, но в нем не видно ни чванливости, ни заносчивости.

— Князем Вишневецким? — нахмурился Сулейман.

— Это литовский князь, что предводительством группой казаков, примкнувшей к Белому волку. Он ему переводил.

— Князь? Переводил? — удивился один из визирей.

— Они общались на равных и вместе вышли ко мне. Но решение принимал Белый волк.

— Ты сказал, что в первой битве на броде его воины справились с татарами из-за лучших броней. Как такое возможно? — поинтересовался другой визирь. — Ведь у урусов в ходу такие же брони, что и у татар.

— О нет. У этих урусов все было… хм… не так, как у остальных. Во всяком случае, о том сказали мне татары. О Великий, если ты позволишь, я продемонстрирую их доспехи. Несколько воинов их пали во время нападения на юрту и мне удалось забрать их снаряжение.

Султан молчаливо кивнул.

И глава отряда янычар поклонившись, удалился. Но совсем ненадолго. Ибо у дверей ждал его человек, облаченный как помещик сотни. Он незамедлительно вошел и проследовал за своим командиром.

— Интересно, — произнес один из визирей, встав и приблизившись.

Он медленно обошел вокруг этого ряженого. Подергал снаряжение. Попытался провернуть пластинку ламеллярна. Постучал по груди и спине.

— И что же? Все люди Белого волка были в такой ладно защите?

— Насколько я могу судить — все, что входили в его сотню. Они словно братья близнецы. Только у командиров хвосты на голове для отличия. Татары сказывают, что у них еще большие щиты в форме капли и они ладно бьются на копьях. В лоб с ними лучше не сходится. Когда же татары прорвались к первому завалу, то именно эти воины и сдержали их.

Сулейман встал и сам подошел к этому ряженному.

С минуту смотрел на него. А потом заявил:

— Где-то я уже видел шлемы с такими вот, — обвел он пальцем вокруг глаз.

— Варанги, о Великий, — произнес самый старый из присутствующих советников. — Такие шлемы носили лучшие воины старых правителей ромеев. Я видел несколько их изображений.

— Варанги… — медленно произнес султан, пробуя на вкус это слово.

— Они служили ромеям давно. Еще до того, как латиняне взял сей град.

— А Всеслав? Этот князь, про которого сказывают. Когда он жил?

— В те же времена, о Великий. Или чуть позже.

Сулейман задумался.

Похлопал по груди этого воина, проверяя, насколько добро сидит на нем доспехи.

— Такие брони, — продолжил тот престарелый советник, — были в части в старые времена у ромеев. Богато украшенные они и у тебя в сокровищнице найдутся. Еще их любили в степи. Но этот шлем…

— Сам Белый волк носит кованную маску, на которой изображено улыбающееся лицо, — заметил командир отряда янычар.

— Улыбающееся?

— Да. О Великий.

— И почему этот улыбчивый оказался у хана в тылу? — сменил тему султан. — Надеюсь ты в своем уме, чтобы не говорить мне о колдовстве?

— По всему войску болтают, будто кто-то из сыновей хана предал отца. Он жаждал свергнуть его и самому править.

— Предал?! ПРЕДАЛ?! — рявкнул Сулейман, резко разворачиваясь к командиру янычар.

— Да, о Великий, — еще ниже склонился командир янычар. — Через что он предал и тебя.

— И Царь послал этого воина во главе своего войска?

— Во главе стоял опытный воевода по прозванию Шеремет. Но он то ли погиб, то ли оказался ранен в первой битве у брода. Как и остальные старшие командиры. И оставшееся войско возглавил Белый волк. Возглавил и уже вторую битву у брода он организовал намного лучше. Шеремет выиграл стычку. Белый волк — сражение, да и, по сути, всю кампанию. Располагая при том меньшим количеством воинов.

— Может мне за его голову поднять награду? Чтобы свои же мне его привезли в цепях? — тихо спросил сам себя Сулейман.

— Велика честь для простого сипаха! — воскликнул один из визирей.

— Велика?! А много ли сипахов могут выиграть горсткой воинов сражение с целой армией?! Много?! Он этой победой снискал себе честь много выше.

— Колдун, — развел руками другой визирь.

Сулейман резко развернулся и остро на него посмотрел, от чего тот побледнел. А потом елейным голосом поинтересовался:

— И в чем же его колдовство заключалось?

Тишина.

Визирь пустил глаза и промолчал, не зная, что ответить.

— Вот ты, — ткнул Сулейман в грудь командира отряда янычар, — тоже скажешь, что колдун?

— Нет, о Великий. Он умный и толковый командир. И если бы он служил вам, то принес бы много славных побед.

— Ты уверен в своих словах?

— Уверен, о Великий. — твердо произнес командир отряда янычар. — Пока мы отходили я слушал рассказы татар о кампании прошлого года. Как и что он устроил под городом Тула. И соотносил с делами, которые видел сам. Белый волк находчив и хорошо пользуется обстоятельствами. Там, где нужно, он отходит. Там, где можно — атакует. Он гибок и не предсказуем. Может напасть ночью на спящий лагерь. Может забросать пролесок коваными колючками и дразнить противника, вынуждая его пойти в этот пролесок. Может ударить в лоб, когда противник не в силах отвернуть и не в силах должно ответить. Он охотно и ловко использует засады. Как засады конные, ударяя в спину или фланг конными в копья, так и стрелковые. Сражаясь с ним никогда не знаешь, где, когда и что он предпримет. Он настоящий волк. Матерый волк. Опасный волк.

— Ты слышишь? — спросил он у визиря. — Скажешь, что он врет?

— Нет, — неохотно ответил визирь, исподволь нехорошо зыркнув на янычара. Но тот не отвел взгляда и даже не вздрогнул. Отчего визирь нахмурился еще больше.

— О Великий, — произнес великий визирь, — пока что Белый волк — всего лишь сотник. И он не представляет значимой угрозы.

— Прошлым летом он был обычным сипахом. А три года назад — нищим недорослем, увешанным неподъемными долгами. Ты поклянешься своей головой, что еще через три года он не возглавит войско Царя в походе на меня? Если он такой одаренный командир, то он в будущем может натворить массу нехороших дел.

— У нас есть друзья в Москве. Торг мехом приносит Царю большую выгоду, из-за чего он прислушивается к ним. Через них мы можем сделать так, чтобы он ничего не возглавил.

— Это хорошо, — кивнул Сулейман, слегка оттаяв.

— Сомневаюсь, что Царь прислушается к этим советам, — заметил визирь, отвечающий среди прочего за разведку.

— Это еще почему?

— Белый волк откуда-то берет редкую краску — ляпис лазурь. И польза Царя от этих дел Белого волка превышает или сопоставима с его выгодой от торговлишки мехом с нами. Мы ведь не напрямую с ним торг ведем, а через посредников. Царь вряд ли охотно прислушается к нашим наветам на него.

— Так постарайтесь, чтобы прислушался! — рявкнул Сулейман. — Мне в степи этот волк не нужен. А то, не ровен час, он мне всех овец там зарежет!

— Татары не овцы, — возразил один из визирей. — Их предали.

— Не овцы? А кто?

— Белый волк не оказался бы в тылу ханского войска и не увел бы у него обоз. А не лишив обоза он не смог бы поставить все войско в неудобное положение. Кровь воинов Аллаха на руках мерзких заговорщиков. А Белый волк? Ему просто повезло.

— Два года подряд?

— В прошлом году он сражался с людоловами. Это не воины.

— Кстати, прояснилось, что там за мракобесие с жертвоприношением у курганов?

— О Великий, — улыбнувшись, произнес визирь, отвечавший за разведку. — Наши люди в городе Белеве слышали разговор Белого волка с другими старшинами урусов и литовским князем. Он там все объяснил. Никакого жертвоприношения не было. Белый волк их просто посадил на кол, даже трупы, разозленный тем, что эти мерзавцы наловили среди прочего маленьких мальчиков для утех.

Султан нахмурился.

Он прекрасно знал об этом порочном бизнесе. Но ничего не предпринимал, хотя ислам прямо запрещал такие мерзости. Это его не касалось, тем более, что занимались подобным не его подданные, во всяком случае открыто…

Сулейман немного походил по залу.

На несколько секунд остановился у янычара в доспехах сотенного помещика. Подумал. И вернулся на свое место.

— Ты, — указал он на самого старого советника, — я хочу, чтобы ты разузнал все про этого князя Всеслава, варангов и все-все, что так или иначе касается этой истории.

— Да, о Великий.

— Ты, — обратился он к визирю, что говорил про связи с торговцами мехом, — действуй. Пускай Царю болтают всякие гадости про Андрея.

— Да, о Великий.

— А ты, — кивнул султан в сторону великого визиря, — разберись с изменой. Я хочу знать, кто предал меня. И виновные должны предстать перед моим судом.

— Да, о Великий…


[1] Строго говоря, «Стамбул» в те годы — не официальное название, как и Константинополь. Формально никто название «Новый Рим», данный сему городу еще Константином Великим не менял, но и, практически, не употреблял. И да — «Стамбул» — это произношение на русским манер. Так-то Истамбул, что по сути, означало «город» и появилось задолго до падения Восточной Римской Империи в рамках местной традиции.

Глава 4

1555 год, 24 июля, Тула


Царь совершил небольшой вояж по южным пределам тульских владений. И как-то приуныл.

Реальность оказалась намного хуже челобитных. И, признаться, он не сильно понимал, каким образом поместные вообще не службу вышли. С чего? А то ведь злые языки болтали всякое. Дескать, прибедняются. «Вышли же на службу, вышли. Значит есть с чего. А ты их не слушай, болтунов брехливых.»

Сейчас же он испытывал острое желание вырвать языки тем, кто ему подобное советовал. Потому что разорение на южных рубежах все еще оставалось тотальным. Пепелище на пепелище. И людей практически нет. А те, что есть — при виде конных сразу в лесах прячутся да буераках. Причем сноровисто.

Не помогло даже то, что их звали русским говором. И кричали, что свои.

Не выходят. Не доверяют.

Видно дела здесь обстояли совсем мрачно. Считай пустырь лежал, южнее Тулы. Да и севернее, как Государь понял, не шибко-то и лучше. Но там хотя бы татары тотально все не порушили да не пожгли. И пепелища чередовались чаще с жилыми деревушками да сельцами, застроенными почти исключительно землянками.

Оттого особенно приметным оказалось то, какой яркой, на фоне всего этого безобразия, сияла звезда вотчины Андрея. Тут тебе и ухоженные посевы. И покосы великие. И по реке активное движение. И крепость эта каменная, активно строящаяся. С толстенными стенами, которые даже пушками[1] не проломить. Ежели запастись провиантом, то в такой можно годами осаду держать.

«Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги» — вспоминал Царь слова Андрея раз за разом. И задумывался раз за разом. Но не всегда в том ключе, в котором хотел молодой сотник.

Крепость его получалась по размеру, конечно, заметно меньше тульского кремля. Но кардинально крепче. А главное — дешевле. Во много раз дешевле. Иоанн Васильевич с полчаса наблюдал за тем, как пять бригад по три человека в каждой «лепили» римские кирпичи с помощью ручных пресс-форм. Быстро и ловко. Как горячие пирожки. Да, их прямо сразу нельзя было использовать. Требовалось время. Но уже через трое суток их укладывали верхним слоем. А через пару недель можно и поверх еще один слой класть. И кирпичей этих требовалось на порядки меньше, чем в обычной кладке. Ведь большая часть пространства стены заполнялась смесью из обычной земли и слабого известкового раствора.

Он знал, в какую «копеечку» обошелся его деду Московский кремль, перестроенный на итальянский манер из кирпича. И оценил, ЧТО можно было «отгрохать» по технологии Андрея за те деньги. Толстенные стены, которые не взять даже самой мощной артиллерией. А поверх них еще и пищали поставить добрые, чтобы были далеко и не давали вражеским осадным орудиям работать. Ведь без толстых стен их туда можно поставить только всякую малокалиберную шелуху.

«Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги» — вновь вспомнил он. И переключился на размышления о том, сколько средств Андрей вложил за эти пару лет в свою вотчину. И сколько стоило снарядить полторы сотни воинов добрыми доспехами да конями.

Это же огромные деньжища!

Особенно доспехи.

В кузницу сам Иоанн Васильевич не заходил. Чего он там увидит интересного? Все равно не разбирается в этом ремесле. Но он отметил главное — он маленькая. И людей в ней трудится не богато. А значит, что? Правильно. Андрей где-то все это снаряжение покупал. Но где и у кого? И на какие средства? Вопрос. Ведь на Руси таких броней не производили. Да и у татар их нет. Откуда тогда они взялись?

Государь потер лоб и глаза.

Он не забыл выяснить у этой Алисы — передал ли Андрей деньги тем, кто привозил ему краску. Оказывается, передал. Только вот беда — их никто не видел. Вообще. Об этом уже расспрашивали его люди. Выходила какая-то чертовщина. Неизвестные привозили краску тайно и тайно же забирали деньги. Но как? Там ведь много денег? Как их тишком вынести, чтобы никто не заметил?

«Может быть стоило обыскать крепость?» — пронеслось у Царя в голове мысль. Но он ее отбросил в сторону. Глупо. Даже если деньги где-то там и были, то эти двое их без всякого сомнения добротно спрятали.

Кроме того, если честно, оснований для демонстрации ТАКОГО недоверия у него не было. Ведь Андрей последовательно действовал в его интересах. Ну, прилипало у него к рукам что-то. Всякое бывает. Вот у бояр и побольше прилипает. Только пользы от многих не в пример меньше.

Вопрос про деньги, это обстоятельство, впрочем, никак не отменяло. Ведь если он не передал деньги краску, то откуда она взялась? Неужели обманул своих партнеров? Сумма-то приличная. Тут у любого соблазн возникнет. А если передал их долю, то откуда у него самого деньги? Много денег. Тысячи и тысячи…

Иоанн Васильевич выпил сбитня[2].

Потер лицо.

И попытался оценить объем расходов этого сотника более хладнокровно. В уме, так как черкать не имел привычки…

Но не удалось. Только он погрузился в расчеты, как в помещение вежливо постучавшись, вошел слуга.

— Что у тебя? — раздраженно воскликнул Царь.

— Государь, ты просил незамедлительно сообщить, если появится весточка от Шереметьева.

— Да? И что же? Она появилась?

— Остатки его отряда подходят к городу.

Царь нервно дернул щекой и вскочил, чуть не опрокинув стол, за которым сидел. Выругался. И решительным шагом покинул помещение, направившись навстречу этому отряду. Понятное дело — верхом. Вместе со своей свитой, к которой спешно присоединялись командиры остальных полков и кое-какие старшины.

Подходящий отряд не блистал.

Даже невооруженным взглядом было видно — люди изнурены и едва держатся на ногах. Покрытые пылью, вперемежку с потом, вид они имели далекий от товарного. Все-таки столько дней в дороге. А как от них воняло! М-м-м… Даже для XVI века эти «духи Франции» били по ноздрям, вышибая слезы у наиболее слабых духом. Однако, несмотря ни на что, отряд соблюдал маломальский порядок и держал боевое охранение. Более того, на удивление бодро отреагировал на приближение Царя, отправив ему несколько встречающих…

— Прости Государь, что стоять перед тобой не могу, — нервно сжимая борта повозки, произнес Шереметьев — первый воевода похода. Поранили меня тяжко, не оправился еще.

— В ногу, гляжу.

— В ногу. Саблей распластовали. Как не загнила — не ведаю. Чудо, не иначе.

— И меня прости, Государь наш, — тихо произнес Басманов, бывший вторым воеводой. — Еще сильнее поколотили. И ногу порубили, и руку. Даже лежать и то — тяжело.

— Лихо вас отделали… — покачал головой Коломенский воевода.

— Так-то войско дюже крепкое. Хан со своими да тремя беями шел. При них турецкие люди огненного боя, как ручного, так и пушкари.

— Прими Государь, — произнес Андрей, протягивая небольшую самодельную тетрадь.

— Что сие?

— Подробное описание битвы и предшествующих ей дел.

— Прими, — согласился Шереметьев, — сотник все дельно расписал. И даже нарисовал землю, где дрались. До человека перечел убитых и раненых, как своих, так и чужих.

— Ты ведаешь, что тут написано?

— Да. Он ясно все и дельно описал. С нашего совета писал и одобрения.

— Ты тоже так считаешь? — спросил Царь у Басманова.

— Да, Государь. — кивнул второй воевода, поморщившись. — Хотя про казаков зря писал.

— Каких еще казаков? — переспросил один из сотников московской службы.

— В Белеве к нам примкнули. Под началом Дмитрия Вишневецкого. Князя. — рапортовал Андрей. — Мы с ними уже разошлись. Они отправились на Днепровские пороги, где Вишневецкий по приказу Великого князя Литовского крепость малую ставил для защиты от татар…

Разошлись…

Легко сказать — разошлись. Потому что за кадром остался дележ трофеев, который едва не перерос в резню. Ситуацию спасли Ермак, с трудом утихомирив буянов.

Казаков отпустили.

Оставили им доспехи, что Андрей дал им перед атакой, два фальконета да полсотни османских пищалей. Но без денег. И это был щедрый дар, по сравнению с их очень небольшим вкладом в общее дело.

— Ой и жадны они у тебя.

— Жадны? — удивился Ермак. — Честно отслужили, зато и хотели взять. А ты словно гость торговый, за каждую полушку ругался. Прилично ли это воину?

— Честно служили? Ой ли? Я уступил им это барахло по доброте душевной. И то, больше из расположения, что с одним врагом воюем. Они и половины не заслужили. На будущее — станем иначе сговариваться. Мне эта разбойничья вольница ни к чему.

— Чем же она тебе не угодила? — едко усмехнулся Ермак. — Опасался, что кровушку прольют?

— Не знал бы тебя, подумал, что дурак. — покачал головой Андрей. — А если бы татары напали? Вот в тот момент, как мы промеж себя грыземся и напали бы. Али ты не ведал, что они за нами шли? А если бы до резни дошло? Глупая жадность твои ребятушек едва не свела нас всех в могилу. Да и не сказать, что казачки добро бились. Зато на добычу первые пасть разевали.

— Почему же?

— Где они себя проявили?

— Ты сам их в бой не пускал, — нахмурился Ермак.

— При Любовшане татары прорвались. И стрельцы честной бой приняли. Вон их сколько побило. И голову их сгубило. А твои молодцы, что же? Просто похавались за их спины и все. Неужто как татарская сабля блыснет, так казак в штаны прыснет? Не думал я о них такого… не думал…

— Считаешь их трусами? — нахмурился Ермак.

— Я считаю их лукавыми. Смелости им не занимать, как показала ночная вылазка. Но смелости токмо к своей выгоде. А что до общего дела, за которое вроде бы вписались, так каждый сам за себя. Так что помни — в следующий раз сговариваться иначе станем. А то мы топаем, а вы лопаете. Сие не по справедливости.

— А чего не довел до резни, раз не по справедливости? — нахмурился еще сильнее Ермак. — Татары — бес с ними. Не сунулись бы. Их мало крутилось возле нас. Их десяток твоей сотни разогнал бы. Ты ведь не этого опасался.

— С одним врагом воюем, — нехотя ответил Андрей. — Вижу — вы привыкли дела делать по-своему. Посему в первый раз — простил и объяснил. На второй раз бить буду. Крепко бить. Ибо воин не тать, а тать не воин. Живут они иным. Да и совести у татя нет. С ним каши не сваришь, а потому и сговариваться не о чем. Вот пусть и определятся — кто они — тати, али рати?

Ермак кивнул и попрощавшись сухо, отъехал. На чем разговор и закончили.

Разочаровался Андрей и в Ермаке, и казаках. Слишком нестабильный и неуправляемый контингент. На что уж помещики — лихие любители вольницы. Но эти — вообще ад.

Разъехались. А он еще долго рефлексировал, не понимая, почему, улучив момент, они не попытались его похитить. Или хотя бы голову ему срубить, дабы с осман награду стребовать. Взгляды то он ловил на себе нехорошие время от времени. Но сотнику хватало ума держаться поближе к собственным помещикам, да если и отъезжать, то группой. И на ночевку становиться так, что не подобраться тишком. На виду слишком. В окружении верных людей.

Но Царю о своих тревогах Андрей не стал сказывать, ограничившись только некрасивым поведением казаков. Да тому не особо и интересно сие было. Он, поняв со слов парня общую фабулу произошедшего, пошел осматривать трофеи. И, прежде всего, направился к орудиям…

— Вот те раз… — покачал он головой. — Десяток добрых пищалей. Вот порадовали так порадовали!

— Фальконетов, — поправил Царя Андрей. — Латиняне такие пищали зовут фальконетами, то есть, соколиками по-нашему. Вон какой короткий ствол. Они специально для полевого боя пригодны. Повозки там разбить, за которыми засели люди с огненным боем али самострелами или в скопление воинов ударить. Особливо они хороши бить по гишпанским терциям да свисским баталиям.

— А по крепостям негодны? — переспросил Государь.

— Никак нет. Удар слабый. На кой бес хан тащил их с собой — не ведаю. Ими разве что ворота выбивать можно. Но пока эти малютки их расковыряют, там уже завал за ними поставят и тепло встретят гостей. Можно еще по зубцам да бойницам бить. Но толку? Без крепкой артиллерии, способной ломать стены, хан не мог добиться успеха в этом походе.

Царь напрягся.

Андрей вновь сообщал вещи, которые никто из местных не знал. И… он уже хотел было открыть рот, но вспомнил разговор с Марфой. Ему вообще хотелось задать парню массу вопросов. Но приватно. Посему он не стал развивать тему. Во всяком случае, сейчас.

Вместо этого он обратился к воинам, что пришли из похода.

Поздравил их с победой.

И предложил отдыхать. А завтра, с утра, после молебна праздничного приглашал их на крестный ход во славу славной победы…

— Ты куда сейчас? — спросил у Андрея Спиридон, родич его по Марфе.

— Да куда угодно. Просто хочу спать.

— Успеется, — произнес незнакомый голос.

Парень обернулся. Перед ним был сотник московской службы. Он его по прошлому году помнил. В лицо. По имени то, понятно, не запомнил. Не до того было.

— Почему успеется? — нахмурился Андрей.

— Государь видеть тебя желает. На закате. В палатах воеводы. Сам видишь — недолго осталось, — кивнул сотник на небо. — Так что приводи себя в порядок. Ты где остановишься?

— У меня на подворье, — произнес десятник Данила, брат отца Марфы. — Чай не чужой человек.

— Добре. Тогда к тебе за ним людей пошлю, как Государь изволит его видеть.

Андрей молча проводил сотника взглядом, ничего не ответив. Скосился на своих людей. И бросил Даниле:

— Зря ты влез.

— А что?

— Я не ведаю, почто меня Государь зовет. Не понравился мне его взгляд. Меня покарает и тебя заодно.

— Да брось, — махнул рукой Спиридон. — Ты выиграл славную битву. Разве же победителей судят?

— Бывает. Всякое бывает. — пробурчал сотник. — Распорядись-ка погреть воды. Мне нужно привести себя в порядок после похода. А то грязью уже зарос…


[1] Здесь имеется в виду не пушки, а бомбарды. Так как на Руси в те годы пушками назывались именно бомбарды. И именно бомбарды использовали для взлома крепостных стен. Во всяком случае приоритетно.

[2] Сбитень — напиток, сваренный из меда, пряностей и трав.

Глава 5

1555 год, 24–25 июля, Тула


Ближе к полуночи за Андреем зашли посыльные от Царя.

И если пару часов назад они были, не то хмурые, не то настороженные, то теперь смотрели на него как на что-то невероятное. Даже их командир. Видимо уже наслушались рассказов от бойцов, вернувшихся с похода.

А рассказы — они такие. Люди легко увлекаются. Тут и сонм бесчисленный татар. И один семерых одной стрелой поражающий. И молодой березкой, вырванной с корнем, супостатов под матерные прибаутки разгоняющий. И так далее. И тому подобное… Что конкретно там болтали конкретно про Андрея — не ясно. Но эти бойцы теперь смотрели на него восторженными глазами.

Сотник спокойно добрался до палат воеводы. Вошел. И прошел до залы, где тот обычно разного рода собрания проводили. Прежде всего — старшин. В этом помещении Царь находился в окружении всех воевод, что пришли с ним. Здесь же присутствовало несколько дьяков с письменными принадлежностями. Отец Афанасий с тремя другими, незнакомыми сотнику священниками. И еще с десяток других лиц.

И все они смотрели на парня.

Внимательно.

И очень по-разному. Однако откровенно враждебных взглядов Андрей не заметил. Про себя отметив, что добрая треть из присутствующих относилась к князьям разного пошиба, но местного разлива. То есть, Рюриковичам в каком-то там колене.

— Доброй ночи, — громко поздоровался Андрей со всеми присутствующими, поклонившись, впрочем, только Иоанну Васильевичу. По своему обыкновению, по-японски, не сгибая спины и лишь чуть прогнувшись в пояснице.

Выслушал от них невнятный ответы.

После чего прошел ближе к Царю и произнес:

— Государь, мне сказали, что ты звал меня.

— Так и есть, — кивнул тот. — Я имел долгие разговоры с Шереметьевым и Басмановым. И понял, что твой вклад в успех похода был наиважнейшим.

— Они преуменьшают свои заслуги, — невозмутимо возразил сотник.

Царь, услышав такой ответ, едва заметно улыбнулся, а многие присутствующие выразили удивление. Преуменьшать свои заслуги было не в моде тех лет. Поэтому слова Андрея оказались по меньшей мере неожиданными.

— Скромность твоя похвальна, — выждав легкую волну ропота произнес Иоанн Васильевич. — Но здесь не место для нее. Скажи, что ты желаешь себе в награду за успех в столь благодатном деле?

— Служить тебе, Государь — уже награда, — прижав правую руку к сердцу, произнес сотник.

— Слышали? — обратился Царь к воеводам.

И снова волна ропота.

— Отчего же ничего не просишь?

— Однажды я услышал мудрый совет и мне он пришелся по душе.

— Что же за совет?

— Никогда ничего не просить. Никогда и ни у кого. Особенно у тех, кто сильнее тебя. Надо будет — сами дадут.

Новая волна ропота. Уже немного громче.

— Хм, — усмехнулся Царь, которому эта игра начинала нравится. Он сумел приметить «чертят», что плясали в глазах Андрея. — Слова, достойные уважения.

Парень вновь поклонился по-японски. Но не глубоко.

— Почему ты так странно кланяешься? — спросил один из воевод.

— Потому, что я служу, а не принадлежу.

Новая волна ропота.

Благодушная улыбка сошла с лица Царя. А взгляд его стал серьезным. Опасные слова. Однако развивать эту тему он не стал, переключившись на другую.

— Ты усилил полк тульский и показал, что помыслы твои благостны. Чтобы ты делал, если бы я поставил тебя воеводой?

— Тулы?

— Да.

Андрей на несколько секунд задумался. Лицо его нахмурилось. Но глаза не бегали и вообще, никакой суеты в нем не наблюдалось.

Возвышение до воеводы — и благостное дело, и отрыв от земли. Потому что после небольшого срока Царь мог перевести его туда, куда сам пожелал бы. С поместной службой таких вывихов не сделать. Однако парень, после непродолжительных колебаний, начал говорить.

— Главная беда помещика в том, что он стоит одной ногой на одной льдине, а второй — на другой. Ему с одной стороны нужно службу тебе служить, а с другой — хозяйством заниматься. И одновременно это очень немногие в силах делать. Посему я бы провел перекройку поместий. Сдвинул бы их все к южным пределам. Да чтобы все вместе.

— Зачем?

— Чтобы можно было организовать их них коллективные хозяйства. Чтобы у них стоял управляющий, присматривающий за селянами и направляющий их. Такой шаг позволил бы собрать рабочие руки в кулак. А на получаемые средства кормить и вооружать поместных воинов, держа их в самой Туле. Так, чтобы при необходимости они могли выступить в поход немедленно. Да и крестьянские души это уберегло бы. Ведь рассеянные маленькими стайками по всей окрестной земле, они представляют лакомую цель для людоловов-степняков. Собранные же в крупные кучи — уже нет. Селить то их можно в укрепленных селищах вроде простого вала с частоколом.

— Тульские земли разорены, — развел руками Царь. — Откуда ты возьмешь людей? Их ведь не хватит для твоих задумок.

— Мне сказывали, что ты уже был в вотчине. А значит видел косилку, сеялку и жатку с плугом. С помощью этих приспособ можно малым количеством рабочих рук делать большую работу.

— А пойдут ли на сие помещики?

— А чего же им не пойти? В Туле им дома поставим. Жить в городе всяко лучше, чем в глуше. Да еще не думать о пропитании да снаряжении воинском денно и нощно. Кто от такого откажется?

— А тот, у кого ты покупал броньки, справиться ли? — поинтересовался Царь.

— Государь, я их не покупал. Я их делал.

— Врешь! Я видел твою кузницу. Мала она.

— Зачем мне тебе врать? Ты видел косилку и сеялку. Неужто ты полагаешь, что я не применил приспособы, чтобы делать много одинаковых пластин для броней?

Иоанн нахмурился. Но промолчал.

— По моим предположениям введение такого порядка позволит не только надежно содержать полк, но и иметь арсенал. Сие изба с запасами вооружения. Также можно будет завести конный завод, где разводить добрых коней для службы, а не у татар всякое непотребство сменивать.

— А еще что?

— Поставить в Туле лечебницу, или как латиняне сказывают, госпиталь. Завести знатока коней, дабы врачевал их. Дом призрения для увечных и старых помещиков. Школу, где помещиков учить чтению, письму да счету. Дабы по немощи направлять на прочие службы. Завести с полком постоянные упражнения в свободное от походов время, дабы укреплять воинов и слаживать их совместный бой. Держать при арсенале обоз в мирное время и коней под него. А также запасы походного корма и овса, дабы в любой момент полк мог выступить на службу без какого-либо промедления. Ну и самое главное — утвердить устав полка, описывающий службу в мирное время и в походах. Дабы пустой вольницы не было.

— Много же ты задумал… — покачал головой Иоанн Васильевич в полной тишине. Ибо люди переваривали услышанное. — А хватит ли денег?

— Не все сразу. Начнем с самого важного и Бог даст за несколько лет управимся.

— А свои добавишь? — чуть подавшись вперед, спросил Государь.

— Ты ведь прекрасно знаешь, что добавлю. Тебе ведь ведомы дела мои с сотней.

— Ведомы, — кивнул Государь. — И я поражен. Мои верные бояре да воеводы тащат все, что могут. Гребут под себя. А ты — наоборот. Отдаешь. Много отдаешь. Почему?

— Сколько не хапай, с собой не заберешь, — пожав плечами, ответил Андрей, а потом поднял глаза вверх, словно указывая на небо. — Посему я не вижу ничего зазорного в том, чтобы излишками помогать праведному делу. Считай, что это жертва моя, мой церковный вклад в защиту Руси от изнурения степного и разорения.

— Церковный?

— Лучшая молитва — это молитва делом.

Иоанн Васильевич напрягся и остро взглянул на сотника. Эти слова полностью противоречили той концепции, которая была ему близка. Но возразить он не смог.

— Молитва делом… — медленно повторил он, вспоминая разговор с Марфой-Алисой. Это многое объясняло в поступках этой двоицы. Но если это правда, то имеет ли смысл во всем этом бесконечном богомолье, которому Государь предавался регулярно. Молил Господа о державе своей и ее покое да благополучии. Неужели это все пустое?

— Да, Государь. Сначала было слово, а потом — дело. Ибо слово без дела — пусто, дело же без слова несуразно.

— Если ты жертвуешь излишки, то отчего же строишь столь крепкий кремль в вотчине своей?

— Из Оки через Упу можно пройти в Шат на малых стругах. А оттуда в Иван-озеро, откуда открывается дорога на Дон. Сия крепость — что малый Свияжск на путь к Азаку — воротам Крыма. Ибо настоящие ворота Крыма не Ор-Капы, а именно Азак. Закрепившись в Азаке можно будет крепко взять крымского хана за глотку, отвадив от походов на Русь. Подвергая его земли непрерывному разорению и погрому.

Адашев, что также тут присутствовал, встрепенулся.

— Но крепость твоей вотчины не прикроет всего пути до Иван-озера и в верховьях Дона. — произнес он.

— Не прикроит, — согласился Андрей. — Нужно еще несколько таких ставить. А промеж них малые укрепления, в прямой видимости друг от друга. Башни одиночные… — начал говорить сотник, подробно описывая концепцию блокгаузов типа башен Мартелло. — Огненного припаса и особливо свинца ныне в державе мало. Посему в эти башни надо будет поначалу сажать людей с самострелами. Простыми и дешевыми. Я такими у себя в крепостице баб вооружал, когда людей не хватало. И они добро подсобили в защите от татей да татар.

— Все-то ты продумал, — покачал головой Царь с каким-то скепсисом.

— Так поступали еще в первом Риме, — пожал плечами Андрей. — Отчего же Третьему Риму старинными знаниями не пользоваться себе во славу и благо?

— И кто их будет ставить? — поинтересовался один из воевод.

— Если Государь прикажет, то я и буду. Но для наполнения их людьми…

— Довольно, — перебил его Царь. Андрей сказал слишком много. И требовалось все услышанное обдумать. Да и не для этих ушей такие слова. Мысли Андрея ему в целом нравились. Но требовалось время, чтобы они уложились в голове. — После сие обсудим.

— Государь, но откуда простому сотнику из безродных все сие премудрости знать? — поинтересовался один воевод.

Иоанн Васильевич скосился на Андрея с невысказанным вопросом. Но тот лишь пожал плечами и максимально дурашливо улыбнувшись, ответил:

— Слышал.

— Слышал он. А отколь нам знать, что ты нас за нос не водишь? С какой стати нам, Рюриковичам, слушать тебя — собаку безродную?

— Прекрати! — рявкнул Царь, но ропот уже пошел по залу.

Андрей не спешил с ответом. Он окинул этого воеводу взглядом. Дождался тишины. И несколько затянув паузу, произнес:

— Это не тебе решать.

Тихо. Спокойно. Уверенно. С легкой нисходящей, но утвердительной интонацией. Смотря при этом твердо этому воеводе прямо в глаза.

Тот уже было хотел взорваться, но тут ему на плечо легла рука молодого Ивана Андреевича Шуйского. Он формально не состоял на службе, но был с Царем в этом походе. Воевода хотел было уже скинуть эту руку, однако, оглянулся и замер в нерешительности.

— Не унижайся, — тихо произнес этот Шуйский, но, все же достаточно отчетливо, чтобы услышали все.

Повисла неловкая пауза.

— Государь, — произнес Андрей, — я ответил на твой вопрос. Если это все, то я вынужден откланяться. Поход был тяжел. И мне нужен отдых.

— Ты дерзок, слишком дерзок, — задумчиво произнес Царь. — Не боишься, что он не простит тебе? — махнул он рукой в сторону воеводы.

— Рюриковичи всегда отличались вздорным, дерзким нравом.

— Да как ты смеешь рассуждать о Рюриковичах?! — воскликнул Иван Шуйский.

— хрЁрик.

— Что?

— Его звали хрЁрик. Рюрик — сие поздний переклад. Только во времена Владимира Мономаха так говорить начали. Да и многие иные старые имена перекладывать.

— Что ты… — начал было говорить Шуйский.

— Тихо! — рявкнул Царь. А потом обратился к Андрею. — Ты понимаешь, что говоришь? Хотя… хм… ты ведаешь о том, кем он был?

— Разумеется, — вполне серьезно ответил парень.

Он, когда готовился, немало времени уделил изучению вопросу происхождения Рюриковичей. Не потому, что это ему было нужно для дела, а просто увлекся. Довольно скоро он в изучении склонился к так называемой нормандской теории, как наиболее доказанной. А дальше слегка ее «дорисовал».

Его в свое время немало повеселило то утверждение, что Рюрик был одним из сыновей Октавиана Августа или даже самого Цезаря, у которых, как известно природных сыновей не было. Не считая чудовищного разрыва во времени. Поэтому парень попытался придумать, а кем мог бы быть августейший прародитель дома. Ну, если пофантазировать на эту тему. Вот эту «домашнюю заготовку» он и выдал:

— хрЁрик Хеммингсон. В юности правил Фризией. Незадолго до смерти совершил поход в Альденгьёборг, что ныне зовется Ладогой. Заложил Новгород, как небольшую крепостицу для защиты Альденгьёборга и основал Русь. Последний из Скьёльдунгов — древнего рода данских правителей-конунгов. Еще тех лет, когда у них не было единого короля. Обычно выводят этот род от одного из сыновей Одина, но это просто красивая легенда. На самом деле они утвердились через Ромула, сына Прокопия и Марции. Прокопий был одним из последних ромейских правителей Запада. Марция же происходила из дома Феодосия Великого — последнего правителя единой ромейской державы. В 484 году от рождества Христова Ромул был вынужден бежать, спасаясь от заговорщиков, грозящих ему расправой. После нескольких лет скитаний судьба привела его к данам, у которых он и поселился, а потомки его прославились, основав новую династию. Скьёльдунг ведь означает «защитник» и гербом их был щит, просто щит. Вот и выходит, что кровь Прокопия и Феодосия не угасла сначала среди данов, а потом и на Руси. А Рюриковичи выходят самой древней из ныне существующих династий во всем мире, не пресекавшейся по мужской линии вот уже тысячу лет…

Он завершил говорить и в помещении установилась гробовая тишина. Все только хлопали глазами да переглядывались, переваривая эти слова.

Царь ведал о посланиях старца Фелофея, который называл отца его, Василия Иоанновича потомком Константина Великого, но без подробностей. Да и вообще воспринимал это как духовное родство, а не кровное. И не он один о том послании ведал. Практически все влиятельные Рюриковичи о нем знали. И слова Андрея легли на ОЧЕНЬ благодатную почву, особенно после озвученных Государем тезисов о Москве, как Третьем Риме в политическом ключе.

По сути парень таким ходом польстил им всем одним махом.

Раз — и прибавил веса. Чудовищного веса в собственных глазах.

Тишина затягивалась.

— Государь, — вновь кивнул Андрей по-японски. И сделав шаг назад, развернулся и медленно пошел к двери. Надеясь, что его не одернут.

— Не только Рюриковичи отличаются вздорным, дерзким нравом, — в спину ему произнес Иоанн Васильевич. — Внуки Роговолды им в этом не уступят.

Андрей обернулся.

— Они Роговолдовы внуки только по матери. Отец же у них Валамир Свентославич, ну или Владимир Святославович, ежели по нынешним обычаям.

— Действительно, — усмехнувшись, кивнул Царь. — Ступай. Отдыхай. А то я тебя совсем расспросами извел.

Сотник еще раз попрощался. Пожелал всем доброго вечера. После чего спокойно, но без промедлений покинул палаты воеводы. Сел на коня. И отправился на подворье Данилы. Спать.

Ехал.

А у самого озноб.

Тяжело ему было вот так стоять да врать, заливая сказки им в уши. Ему было страшно. Очень страшно. Настолько, что он из последних сил держался от попытки ускориться.

Он перешел еще одну реку По.

Хотя, на самом деле, ситуация была патовая.

Проглотил бы выкрик этого воеводы — заклевали бы. Ведь Рюрикович такого не простил. И черт бы с ним, с этим Рюриковичем. Но ведь парень являлся заложником положения и общественного мнения. Он и рад бы от всей этой шелухи слухов избавиться. Но не мог. Посему и был вынужден ее как-то учитывать.

Андрей, возвращаясь из похода, много думал над стратегией поведения. Маленькая пташка слишком высоко взлетела. Хуже того — слишком быстро. И если раньше он как-то бодался с тульскими старшинами, то теперь имел все шансы столкновения с куда более серьезными ребятами. И такой вот разговор мог произойти. В разных форматах. Посему он под наиболее вероятные придумывал некие шаблонные заготовки и уже на приеме импровизировал. Ведь, как известно, лучшая импровизация получается только если ее тщательно подготовить.

Он хамил и льстил одновременно. Врал. Предлагал дельные вещи. Крутился. И чувствовал, как с каждым словом все сильнее стягивается петля на его шее.

А может и нет.

Игра ва-банк всегда опасна и пахнет кровью.

История с происхождением Рюрика была, конечно, самой рискованной, равно как и выигрышной. Парень решился на нее, так как знал — еще каких-то двадцать-тридцать лет назад Сигизмунд Герберштейн выпытывал у местных, откуда есть пошли Рюриковичи. И они сами указывали на скандинавов. Но мутно и без деталей. Посему Андрей и решил разыграть эту карту…

Прибыл он на подворье Данилы.

Принял пару чарок меда «на грудь». Да пошел спать. Хотя нервное напряжение было таким, что ни захмелеть, ни уснуть он не мог. Просто лежал с закрытыми глазами и думал. Прокручивал раз за разом в голове этот прием.

Выспаться ему, впрочем, не дали. Двух часов не прошло, как прибыли посланники и пригласили обратно.

«Вляпался?» — пронеслось у него в голове. — «Хотя нет. Если бы вляпался, то не приглашали, а под «белы рученьки» подхватили, да оттащили в холодную…»

В палатах воеводы произошли изменения. Принесли столы и теперь вся эта честная компания бражничала. К удивлению Андрей. Ведь его тоже пригласили. А тот самый воевода, что кричал на него, подсел рядом, обнял за плечо, и дыша перегаром выдал:

— Ты на меня зла не держи. Сам понимаешь — чудно на тебя смотреть. Дивно…

— На что злиться то? — усмехнулся Андрей. — Обычное дело.

— И то верно. Не на что, — заявил подсевший рядом Иван Шуйский. Тот был уже пьян в стельку…

И понеслось… забулькало… загомонило…

Парню пришлось участвовать в этом экспромт-пиру по случаю славной победы. И, заодно, травить байки о похождениях древних Рюриковичей.

Например, он поведал внимательным ушам, занятную историю о том, как Рюрик крестился. Три раза. Просто приходил с дружиной к аббатству и предлагал ему заплатить за принятие Христа. Два раза это прокатило. На третий же пришлось сжечь и разграбить, отказавшее аббатство.

— Ибо жадность грех! — назидательно поднял палец Андрей, завершая эту историю.

Очень, надо сказать, своевременную историю. Прекрасно бьющуюся с делами Поместного Собора и попыткой отжать излишние богатства у церкви.

Царь тоже слушал.

Сидел на своем почетном месте. Осторожно потягивал мед. И слушал. И чем больше слушал, тем больше убеждался — не врет. Он все эти истории рассказывал не как в житиях пишут. А живо так. В деталях. Словно это кто-то из его знакомцев надысь учудил. И главное — логично все, здраво, жизненно.

Остальным тоже нравилось.

А утром им пришлось прямо из палат выступать на молебен да крестный ход. Жуткое испытание…

И там, на молебне, Иоанн Васильевич шепнул Андрею на ушко:

— Мне сообщили что к Москве идет посольство цезарцев. С ними люди султана по твою душу.

— А что им надо? — удивленно переспросил сотник.

— А кто вызывал султана на поединок?

— Что?! Сам султан едет?!

— Еще чего, — фыркнул Царь. — Он вместо себя кого-то там прислал. Так что ждет тебя Москва. Как поединок этот проведешь, так и решу, что с тобой делать. Понял ли?

— Ясно понял…

Глава 6

1555 год, 12 августа, Москва


Москва встретила возвращающегося Царя дождем. А уже через пару дней и посольство Священной Римской Империи подошло с небольшой делегацией от Османской Империи.

И каково же было удивление, когда среди формальных «осман» Андрей не увидел ни одной южной или восточной «морды лица». Кроме того, эти люди были выряженные по вполне обычной для западной Европы моде. Хуже того — османского языка не ведающие. Обычные такие выходцы из земель королевства Франция…

О том, что Генрих II, вслед за своим отцом Франциском I, придерживается стратегической дружбы с османами Андрей знал. Как и общую «геометрию» европейской политики и ее основные исторические повороты. Ну так — крупными мазками.

С 1536 года «лилия» и «полумесяц» сошлись в удивительно крепком и долгом союзе, который продлится больше трехсот лет с незначительными перерывами. Но уже сейчас все зашло так далеко, что османские пираты базировались в Марселе, активно оперируя оттуда на коммуникациях Габсбургов.

Но чтобы султан выставлял на поединок природного француза?..

— Неужто они турки? — усмехнувшись, поинтересовался Андрей.

Этим посланцам перевели вопрос. И их предводитель ответил:

— Oui. Nous servons le sultan.

— Bon. — кивнул Андрей.

— Tu parles français? — удивленно переспросил глава делегации.

— Non.

Ответ их смутил. Ведь парень понял и ответ, и вопрос. И даже сам что-то ответил, пользуясь простыми словами. Сотник же милейшим образом им улыбнулся. И тихонечко продекламировал:

— Ломэ, ломэ, ломармэ…

После чего, смешливо фыркнул. И замолчал, демонстративно потеряв всякий интерес к делегации.

Это были первые несколько строчек из старинной французской песенки времен Столетней войны. Очень популярной в XIV–XV веках. И ее отголоски популярности были все еще слышны в XVI веке, поэтому каждый член «османской» делегации ясно и безошибочно ее узнал. Да и, присутствующие члены посольства Священной Римской Империи, эту песенку знали.

Сам Андрей эту песенку услышал, когда посещал с отцом Францию в безгранично далеком XXI веке. Когда они совершали вояж по самым знаковым достопримечательностям. И запомнил только первые слова и мотивчик.

— Вас веселит предстоящий бой? — спросил тот, кого выставили на поединок. Через переводчика, так как Андрей французский знал очень поверхностно и нормально на нем общаться не мог. За те несколько месяцев, проведенных во Франции, он его и не мог лучше выучить.

— Меня веселит то, что франки, некогда дравшиеся за Гроб Господень, ныне прислуживают тому, кто его попрал. Измельчали Каппетинги. Измельчали. А вместе с ними и народец их. Надеюсь Руа ля Франс еще не носит по-женски длинных волос, как последние из Меровингов?

После перевода слов Андрея делегаты аж в лице поменялись. Покраснели. Ноздри их раздулись от переполнявших эмоций. Но сдержались от того, чтобы затеять перепалку.

А вот представители посольства Священной Римской Империи заулыбались. Ибо высказывание парня было — очень едким, обидным и точным, идущим на руку имперской политике, которая стремилась расстроить этот опасный союз. И кинуть еще поленьев на костре этого народного негодования они всегда были рады…

Поединок откладывать не стал.

Вышли из Грановитой палаты и начали готовиться.

Француз снял с себя верхнюю одежду, оставшись в нижней рубашке и брюках да сапогах. Андрей пошел дальше и снял даже рубашку. Представ с обнаженным торсом.

С 1552 он упражнялся и хорошо питался. Причем не только с саблей, копьем да луков, но и в плане общей физической подготовки. Поэтому тело имел характерное. Не жирное, не перекачанное, но сухое и подтянутое с явно обозначенным рельефом мышц.

Далеко до идеала по мнению самого парня, однако, он не прекращал работать. Да и по местным меркам даже это было недурно, ибо никто здесь себя ничем подобным не утруждал. Ставили удар, кое-какие ухватки изучали, но не тренировались серьезно и системно, сосредоточенно работая над физическим развитием. Эта мода со времен Античности еще не возродилась…

Француз вышел с рапирой, то есть, с epee rapier — мечом с характерным узким клинком ромбического сечения, явно очерченным острием и центром тяжести, сильно смещенным к эфесу. Опасное и страшное оружие. В умелых руках оно давал серьезное преимущество перед саблей и любым приоритетно рубящим оружием просто за счет того, что колющие удары можно наносить кардинально быстрее и не в пример сложнее парировать, нежели рубящие.

Андрей вышел с саблей.

Клинком, который был у его противника, он тоже владел на каком-то уровне. В XXI веке упражнялся, когда готовился отправиться в прошлое. Однако все время, что провел в этом времени, он работал с саблей. Так уж сложились обстоятельства. Поэтому тело его к сабле оказалось более привычно и имелась неплохая мышечная память, наработанная за эти три года. Посему, взявшись за рапиру, он был бы слишком медленным… слишком…. А это смертельно опасно в такого рода поединках.

Сотник сразу не полез в круг. Он начал разминаться.

Демонстративно разогрел мышцы, под удивленными взглядами окружающих. Ибо ни француз, никто иной в эти времена не имели обыкновения этого делать. Они вообще не ведали, на кой черт нужна разминка. Однако никто и слова не сказал, просто наблюдая и перешептываясь.

Наконец он вышел.

Француз сразу встал в стойку по обычаям того времени. Выставил свою рапиру вперед, удерживая ее на уровне плеч.

Андрей тоже выставил саблю вперед.

Чуть-чуть покрутились. Легонько постукивая по клинку друг друга.

Короткий выпад рапирой, дабы прощупать как Андрей рвет дистанцию.

Снова постучали-покружились.

Наконец Андрей совершил обычную кистевую атаку. Легко. Слабо. Словно играет. Француз парировал ее легким движением рапиры. Однако сотник, крутанув саблю кистью, повторил удар. Только сильнее и делая шаг вперед. Через что несколько сбил клинок рапиры в сторону. Так, чтобы он смотрел чуть в сторону. Сам же скользя клинком сабли решительно сблизился, совершая второй подшаг. И, вывернув ее частью назад, ударил яблоком в лицо французу.

Тот, к своей чести, не потерял равновесия и быстро разорвал дистанцию, удерживая контакт с саблей Андрея и даже ее несколько поджимая. А в самом конце даже попытался контратаковать. Но рвал дистанцию не только он. Сотник тоже. Поэтому выпад рапиры пришелся в пустоту.

— Первая кровь!

Француз вытер лицо и усмехнулся, аккуратно потрогал разбитое лицо. Его правая щека оказалась рассечена. Едва глазу не досталось.

Он сплюнул. Собрался. Сосредоточился. Это было хорошо видно.

Ключевым преимуществом Андрея заключалось в технике. Сабельных школ в эти годы просто еще нигде не зародилось. Поэтому для француза сотник был в известной степени темной лошадкой.

Хуже того — в эти годы фехтовальные школы в целом были развиты еще довольно слабо. Они едва столетие как вошли в моду и более-менее совершенствовали потихоньку. Даже Иеронима де Карранза не начал еще своих работ над дестрезой — первой, действительно серьезной фехтовальной школой. Из чего проистекало второй ключевое преимущество Андрей — стойка и движение.

Француз был быстр и достаточно ловок. Но его неудачная стойка немало ему в этом мешала. Из-за чего он безбожно проигрывал Андрею в движении. В их быстроте и экономности.

Он снова выставил вперед рапиру на уровне плеча.

Начал медленно наступать, постукивая по выставленной вперед сабле. Андрей отходил.

Выпад.

Мимо.

Выпад.

Мимо.

Оба раза сотник чуть поворачивал корпус и спускал клинок сабли вниз, дабы прикрыться от резаной раны при протяжке рапиры обратным ходом.

Еще выпад.

Но в этот раз Андрей контратаковал. Также вроде бы заблокировал рапиру. А потом резко шагнул вперед.

Французу показалось, что сотник повторит удар «яблоком» в лицо. Поэтому он сразу начал отступать, ослабив хватку рапиры, чтобы клинок сабли, давящий на нее, провалился. А вместе с ним и Андрей. Но парню это и требовалось — он просто довернул кисть. И сабля, скользнув по рапире, ударила француза в грудь. Едва-едва задев.

Царапина.

Но клинок рассек цепочку, на которой висел нательный крест супостата. И тот упал на камни брусчатки.

— Бог отказывается от тебя, — спокойно произнес Андрей, указав саблей на оброненную вещицу.

Но тот даже не обратил на этот жест внимание. Обычная же уловка. Отвлекся на мгновение во время поединка. И все — труп.

Снова француз перешел в наступление. Снова выпад. Только не такой глубокий. Он осторожничал, пытаясь работать теперь по рукам.

Выпад. Выпад. Выпад.

Контратака.

Андрей вновь сбил рапиру, только теперь вниз и вправо от себя. И, вместо того, чтобы ударить — широко шагнул вперед. Поставил свою правую ногу супостату под колено. И легонько толкнул.

Комментировать падение француза он не стал. Просто отошел в сторону, давая возможность ему подняться и взять в руки оброненную рапиру.

И вновь наступление.

Француз явно нервничал. Движения его стали более дерганными и резкими. Оттого менее управляемыми. Да и эмоции, которые этого воина переполняли мешали не меньше. Однако в таком бою — они плохое подспорье.

Выпад.

Взмах в рывке, через который противник пытался достать живот сотника.

И остановка.

Визави Андрея как-то нехорошо присел на ногу. Вроде потянул или как-то еще повредил. После чего резко сбавил прыть и стал ее слегка подволакивать.

Такая травма — это и плюс, и минус. Она снижает и без того невысокую подвижность француза, но при этом меняет узор боя. Поэтому парень осторожно начал прощупывать оборону. И, прежде всего, дистанцию выпада да возможной контратаки. Осторожничал… И когда сотник вроде бы уже начал дерзить и лезть слишком близко, француз сделал глубокий выпад с шагом вперед. Большим. Бодрым. Так, словно нога у него и не болела.

Каким чудом Андрей увернулся — бог весть. Скорее в самый последний момент почувствовал, чем увидел этот удар и стал разворачивать корпус. Француз попытался довернуть свою рапиру за ним, но максимум чего добился — царапнул левой плечо.

Андрей, отойдя шагов на пять, глянул на эту рану. Демонстративно слизнул кровь, благо, что мог дотянуться. Довольно усмехнулся. И снова встал в стойку.

Опасный момент. Клинок рапиры мог вполне угодить в грудную клетку. И тогда все — финиш. С такими ранами не живут.

Обычная уловка. Но вполне действенная. Для профессиональных поединщиков они являлись основной выживания и успеха в профессии. И если сотник оставался спокойным, даже после получения раны, то француз явно выглядел раздосадованным. Он не привык, видимо, к тому что от этого удара уворачиваются.

Тишина.

Они оба стояли друг напротив друга и смотрели в глаза.

Секунд десять, может пятнадцать.

А потом все взорвались движениям.

Француз шагнул и сделал выпад. Вроде бы обычный. Однако в этот раз он крутанул клинком, описывая им конус, пропуская саблю, пытавшуюся его сбить. И задел голень левой ноги.

Андрей это заметил слишком поздно. Так что не успел никак среагировать. Слишком уж велико было преимущество рапиры над саблей в плане управляемости и скорости.

Отшатнулся.

Наступать на левую ногу сразу стало практически невозможно. Однако адреналин сделал свое дело — парень пока еще держался.

Один удар и сотник потерял мобильность.

Француз торжествующе улыбнулся и нанес новый выпад. В этот раз в грудь. Сильный. Который был должен если и не убить, то уронить парня ниц. Нормально ведь отшагивать то он теперь не мог.

Однако сотник вместо отступления смело шагнул вперед. Левой, травмированной ногой. И разворачиваясь всем телом, прикрылся спущенным назад клинком сабли.

Скрежетнул металл, пропуская рапиру справа от Андрея.

И удар.

Сабля легким и быстром кистевым обрушилась на правое бедро француза, рассекая тому мягкие ткани с наружной стороны.

Вскрик боли.

И они оба проваливались вперед.

Но Андрей успел переступить на правую ногу и с огромным трудом удержался на ногах. Хотя от боли у него уже круги перед глазами пошли. Француз же просто рухнул и завыл. Не выпуская, впрочем, рапиру из руки.

Его правая нога в бедре оказалась рассечена до кости. Снаружи. Кровь сразу стало много. Но бедренная артерия при этом не была рассечена.

С трудом приковыляв ближе, Андрей клинком сабли сбил выставленный в его сторону клинок рапиры. Сильным ударом. Выпада он более не боялся. Тот был невозможен из такого положения.

Француз удержал рапиру.

Еще удар.

Еще.

Но француз неизменно возвращался клинок и прикрывался им от сотника. Наконец парень, с огромным трудом шагнул вперед. И нанес скользящий колющий удар вдоль клинка рапиры, зацепив предплечье. Чиркнув по нему. От чего воин, выставленный султаном, невольно вскрикнул и уронил свое оружие.

Андрей ее откинул в сторону саблей.

И приставив острие сабли к горлу поверженного француза, произнес:

— Я победил перед лицом людей и Бога. Но мне не нужна твоя жизнь.

После чего повернулся к Царю и отсалютовал ему клинком, замерев в ожидании.

— Победа сотника! — громогласно провозглашает Иоанн Васильевич.

Парень улыбнулся.

Сделал несколько шагов.

Накренился, опершись на клинок сабли.

Пошатнулся.

Рухнул на левое колено.

Продержался так секунду, другую. И хотел было уже упасть, но ему не дали. Ближайшие к нему люди подхватили под руки. И он услышал крик Царя:

— В палаты его несите! К лекарю!

А потом все. Мобилизация спала и организм отключился…

Глава 7

1555 год, 13 августа, Москва


Тишина.

Разве что уже изрядно доставшие мухи жужжали.

Ночь была короткой. Андрей ее даже не заметил. Разве что в кромешной тьме проснулся, оправиться в горшок, чтобы снова заснуть. Рядом была сиделка, которая и помогла.

Сейчас эта уже немолодая женщина тоже была рядом. Присматривала, тихонько сидя в уголке. Парень же делал вид что спит, а сам обдумывал произошедший поединок.

Судебный поединок.

Пользуясь эффектом неожиданности, из-за неготовности француза к бою с незнакомой ему сабельной школой, Андрей мог бы победить быстро. Буквально с первой атаки. Но так поступать было нельзя. Победа не должна выглядеть случайной. Однако и промедление выглядело смертельно опасным.

Рапира — самое смертоносное одноручное клинковое оружие для ближнего боя, рядом с которой сабля — просто бесполезный кусок железа. С ней шутки плохи. Вон, чуть-чуть увлекся в этой демонстративной игре и чуть не «откинул копыта». Спасла только техника, к которой Анри не успел адаптироваться. Да и то — чудом спасла. По грани прошел.

Султан сделал правильный выбор.

Сабельных школ еще не существовало. Из-за чего местные адепты сабельного боя не представляли для Андрея никакой угрозы. Даже запредельно быстрые от природы. Ибо техника — великая вещь. А рапира — уже прославилась. В том числе как лучшее оружие для дуэлей и не только. На войне она активно входила в обиход, находя все большее распространение в европейских армиях.

Кем был Андрей в глазах султана как воин? Просто от природы одаренный парень, который, скорее всего брал в поединках за счет скорости. Как и прочие успешные ценители сабель в те годы. Зачем рисковать с таким и искать еще более быстрого, когда можно ведь воспользоваться проверенным способом?..

Дверь скрипнула.

В помещение кто-то тихо вошел.

— Как он? — спросил женский голос.

— Спит, Государыня.

Андрей от удивления открыл глаза. Появление Царицы было неожиданным.

— Проснулся… — тихо прошептала сиделка.

— Я не спал, — ответил парень, осторожно садясь на постели и морщась от боли. Ибо чуть растревоженная левая рука заболела.

— И давно ты так лежал? — поинтересовалась Анастасия Романовна.

Он ее видел впервые.

Это была женщина невысокого роста с удивительно правильными чертами лица, длинными, густыми темными волосами и удивительно черными глазами. Влажными и внимательными. Чуть припухлые чувственные губы аккуратного рта были единственным ярким пятном на ее лице с бледной, просто мраморно-белоснежной кожей. Отчего в ее внешности прослеживалась какая-то мистическая невероятность.

Фигурой она была не худой, но и толстой. То есть, «округлости» явно прослеживались, но не являлись выдающимися. Из-за чего Царица выглядела достаточно ладной. Хорошо скроенной и верно сшитой.

— Только проснулся, — ответил парень, немного нахмурившись. — Прошу прощения, что встречаю тебя так, Государыня. Что привело тебя сюда?

— Хотела увериться, что ты жив… — с легкой усмешкой произнесла она.

— Жаль, что разочаровал тебя, Государыня.

— Разочаровал?

— Моя смерть от ран после выигранного поединка была бы очень удобной. Меньше хлопот. Впрочем, все в руках Всевышнего.

— Твоя правда, все руках Всевышнего, — благосклонно ответила она, прекрасно поняв куда клонит Андрей.

— Как там Анри? Выжил ли?

— Анри?

— Генрих как там его… — махнул рукой парень. — Этот франк, с которым я дрался. Ну, наверное, франк. Так-то под рукой Руа ля Франц много всяких народов. И бретонцы, и бургунды, и прочие. От франков там больше название.

— Жив. Пока жив. Бледный лежит и без сознания.

— Если выживет, то поединки проводить больше не сможет. И было бы недурно взять его на службу.

— Это еще зачем?

— Рапира — тот клинок, которым он дрался, очень опасное оружие. И он в нем сведущ. Если подобрать Государю телохранителей да обучить ей — они станут серьезной помехой на пути злоумышленников.

— Однако ты его победил.

— По воли Всевышнего. И то, только от того, что я знал, с чем столкнулся, а он — нет. С саблей так, как я, никто не управляется. Да и вообще, сабля — это оружие всадника. На земле от нее толку мало. Воины же с рапирами и добрыми бронями — страшная преграда. Только брать в них нужно людей худородных, не связанных ни с какими боярами да князьями. И возобновлять убыль из таких же, не давая потомкам до десятого колена служить ту же службу.

— Отчего же?

— Чтобы они были преданы Государю и наследнику его, всем обязанные. И оттого бы опасность заговоров с их участием свести к ничтожности. Брать недорослей. Кормить-упражнять. Потом лет десять держать в телохранителях и отправлять на покой, давая содержание. Ибо рапира — оружие быстроты, а с возрастом она уходит. Они же, уходя на покой, служили бы другую службу, все также обязанные Государю своей судьбой и благополучием.

Царица с каждым словом парня все сильнее прищуривалась и напрягалась. Словно пантера перед прыжком.

— Ты что-то знаешь? — наконец, спросила она.

— Ты сама видишь, как все душно в державе. Многие князья да бояре недовольны выбором Государя своей жены. Полагая, что это их ущемляет и оскорбляет. А потому они смогут воспользоваться любым подходящим поводом. Неудачной войной или голодом из-за неурожая. Посему было бы недурно подготовиться и к такой беде.

— А ты доволен выбором Государя?

— Это его выбор. А потому я его уважаю. К тому же, какой бы выбор он не сделал, князья да бояре не приняли бы его. И если ты падешь, то дальше будет только худе. Вкусив крови они, как бешенные псы, будут рвать всех следующих женщин, что Иоанн Васильевич станет приближать к себе. А вместе с ними и потомство, надеясь протолкнуть девицу из своих, дабы утвердиться у престола. Или ты думаешь, что гибель твоего сына — случайность?

Глаза ее вспыхнули, а рот чуть приоткрылся в оскале. Эмоции, видимо, женщину переполняли. И боль от утраты ребенка еще не утихла. Тем более такой нелепой утраты. Андрей же продолжил.

— Человека можно заставить пожертвовать своей жизнью, совершив непотребство, угрожая расправой с близкими ему людьми. Поэтому… — развел он руками и поморщившись, взялся за раненное плечо.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Худшее, что может случиться в державе — это Смута. Если Иоанн Васильевич не оставит потомства, которое унаследует престол после его смерти, то державу ждет беда. Во всяком случае, сейчас на Руси дела сложились таким образом, что все претенденты на престол ничтожны, кроме его отпрысков.

— Ты не ответил. Какая тебе в том польза?

— Когда Святослав умер, не уладив дела промеж братьев, Рюриковичей было мало. И они с обнаженными клинками быстро выяснили, кто из них будет править. После смерти Владимира ситуация повторилась. Однако после съезда в Любиче начался раскол и Смута. Русь распалась на мелкие осколки, которые начали отчаянно бороться друг с другом за верховенство. Отчего она ослабла, придя в ничтожество. И ее растерзали, разодрав промеж себя соседи. Даже те, кто совсем недавно и головы поднять на нее не смели. Но князья Московские смогли отчасти ее собрать обратно, скрепив своей властью. Если Смута произойдет сейчас, то это будет конец. И моя выгода в том, чтобы это предотвратить.

— Твоя? Простого помещика? — холодно усмехнулась Царица.

Андрей же пожал плечами и печально улыбнулся, не став отвечать. Однако взгляда не отвел.

Женщина прошлась по помещению. Резко обернулась и воскликнула:

— Ты лжешь!

— Зачем? — усмехнулся Андрей. — Я живу здесь. Моя жена живет здесь и мои дети. Покой и процветание державы для меня выгодны также, как и для любого здравомыслящего человека.

— Живут. Но ты можешь отъехать.

— Куда? — с какой-то жалостью спросил сотник. — В Литву или Польшу?

— Почему нет? Этим и князья не брезгуют.

— Это их дело. Я же себя не на помойке нашел, чтобы служить измельчавшим потомкам Гедиминовичей. — процедил Андрей с максимальным пренебрежением и презрением. — Да и падут они вскоре. У Жигимонта… тьфу ты, Сигизмунда, нет наследников. Мамаша его безумная жинок изводить и потомство вытравливает. Как издохнет Сигизмунд, так магнаты и развернутся в полную силу. Да уже сейчас он не Государь, а скоморох ряженый, что шагу ступить не может без одобрения магнатов. Оттого смута в державах тех только расти станет год от года.

Царица замерла, уставившись куда-то в точку на стене.

— Почему я должна тебе верить?

— Государыня, — улыбнулся Андрей, — не нужно мне верить. Но ответь, зачем мне крепость добрую ставить на земле супруга твоего? Это дорого. Это долго. Это сложно. Глупо тратить столько сил, чтобы все бросить и убежать.

Анастасия Романовна скосилась на сотника. Но промолчала.

Говорить ему о своих подозрениях в его намерении захватить власть в державе она не стала. Но парень все понял по ее взгляду.

— Глупо.

— Что глупо? — тихо переспросила она.

— Я — простой помещик. По крови. А вся эта болтовня — просто болтовня. Церковь не порушит свои догматы. К тому же я тихо сижу под Тулой и в столицу не лезу.

— Тихо?! Ты это называешь тихим сидением?!

— Я просто хорошо служу службу.

— Службу ли?

— Если ты мне не веришь, то забери мою жизнь. Вот он я. Весь в твоей власти.

Царица, чуть помедлив, кивнула и удалилась, произнеся напоследок:

— Отдыхай.

Андрей послушался и лег обратно.

Страхи Анастасии Романовны ему были понятны. Однако только сейчас он о них задумался. Серьезно задумался.

С формальной точки зрения парень являлся обычным помещиком без рода и племени. Причем даже на поместной службе он стоял всего в третьем поколении, ибо туда поверстались его деды.

Откуда сами деды взялись?

По словам дяди Фомы — из удельной княжеской дружины. Но об этом не болтали, так как там была какая-то некрасивая история. Дядя и сам ее не знал, а дед молчал как рыба. Лишь по пьяни раз обмолвился. Так что для всех — Андрей слыл безродным помещиком. Удачливым. Славным. Но абсолютно безродным.

У него имелись определенные заслуги. Но главным его ресурсом являлась слава. Серьезная, громкая слава. Так себе подспорье. Парень прекрасно знал, что слава переменчива. И толпа требует постоянного свершения подвигов, дабы ты был ею возносим.

Скорее всего Царь с Царицей тоже это понимали. И максимум что ему тут грозило — ревность Государя. Поэтому он и держался подчеркнуто скромно.

Это первая сторона медали.

А ведь была и вторая, основанная на слухах.

Молва утверждала, что Андрей — князь Всеслав. И он был вынужден играть игру, чтобы и молву не разочаровать, и открыто не начать претендовать на признание. Ведь нет ничего более ужасного, чем разочаровать толпу, от которой ты зависишь.

После той беседы в Туле и последующей попойки князья более его не задевали. И общались. Нормально общались.

Это и радовало, и пугало одновременно.

Радовало потому, что травля — не самая лучшая вещь на свете. И жить в ее атмосфере такая мерзость, что даже врагу не пожелаешь. А пугало из-за того, что выглядело все так, будто бы они его приняли и признали. Неофициально. Неформально. Хуже того, парень только сейчас отметил важный пунктик. К нему практически никогда не обращались по имени. Обходились либо какими-то необидными словами заменителями, либо вообще аллегориями.

И вот это неофициальное признание, что произошло на глазах Царя, являлось очень опасным. Ведь в глазах высших аристократов парень уже выступал не безродным помещиком с окраины державы.

Теперь ситуация эта усугубилась еще и победой на судебном поединке. Года не пройдет, а о нем в самых пестрых деталях уже будет знать вся Русь и все окрестные земли. Ну и, само собой, не обойдется без упоминания того, что Андрей-то, на самом деле…

Так что Царица нервничала вполне обоснованно.

Иоанн Васильевич был достаточно умным и приятным человеком. Но слишком уж нерешительным, можно даже сказать, интеллигентным. Ведь «кровавым» или «ужасным» современники действительно опасных тиранов не рискнули бы назвать[1]. Просто потому, что те им быстро головенки бы открутили. Да и опричнину Государь завел не от хорошей жизни, а будучи не в силах иначе управиться с совершенно озверевшими и распоясавшимися аристократами.

И тут на сцену выходит лихой отморозок. Удачливый на войне. К такому обычно люди тянутся. Особенно в той связи, что аристократия на Руси была все еще воинской. И успех в военном деле ставила очень высоко. Во всяком случае в основе своей. Тем более, что парень, вроде бы, свой — Рюрикович, причем очень древний — правнук Владимира Святого. Пусть и в странном теле.

А ведь к этому еще и добавлялась популярность в войсках. Не во всех. Но в южных полках и среди столичных помещиков уж точно.

В общем — отчетливо запахло жареным. В очередной раз.

Беда еще заключалась в том, что Андрей уже себе не принадлежал. Он был заложником общественного мнения и образов, которые выдумывали себе люди. А они жили своей жизнью и мало поддавались управлению.

«Может быть действительно дать ходу?» — пронеслось у него в голове. — «Только куда?» — К Сигизмунду поедешь — он османам выдаст ради хорошего отношения. А до той же Священной Римской Империи, где люди с его репутацией были нужны, еще добраться нужно. Он ведь не один туда отправится, а с супругой беременной и дитем…

И чем больше Андрей думал, тем сильнее впадал в тихую панику. Потому что сам бы на месте Иоанна Васильевича по-тихому от такого проблемного парня избавился. Да, много всего знает. Да, много всего умеет. Но слишком уж опасен.

С такими мыслями он и заснул.

Но ненадолго. Пришел лекарь, чтобы обработать раны.

Не вышло.

Потому что Андрей, увидев, как тот полез грязными руками к ране, начал лечить его подручными предметами.

Пришлось возиться самому.

К счастью, рапира оставила аккуратные разрезы. И их сиделка смогла промыть соленой кипяченой водой. А потом насухо вытереть и добро перевязать чисто постиранными, прокипяченными бинтами. Она управилась как раз к тому моменту, как лекарь вновь явился, повинуясь приказу Царя. И они вступили в перепалку, за которой внимательно наблюдали зоркие черные глаза. Они же и за перевязкой наблюдали…


[1] Иоанн Грозный записывал в специальный поминальный синодик имена всех казненных по его приказу. И там, даже с учетом того, что они не полные, за все время правления Царя было казнено людей существенно меньше, чем было убито во Франции в одну только Варфоломеевскую ночь. Иоанн Грозный вообще на фоне современных ему монархов Европы выглядел на удивление мягким, гуманным и богобоязненным человеком.

Глава 8

1555 год, 15 августа, Москва


Андрей с утра вновь обработал рану как посчитал нужным, с помощью приставленных к нему помощников. Перебинтовал. И опираясь на выданную ему трость, отправился на суд. Поединок поединком, а заседание суда так и не произошло, дабы закрепить и оформить результат того зрелищного кровопускания.

Его раны, что на руке, что на ноге, радовали аккуратностью и отсутствием рваных неровностей. Это серьезно облегчало их промывку и обработку.

Сильнее всего пострадала левая нога. Голень. Клинок рапиры в нее сначала вошел, протыкая. А потом еще и рассадил по ходу движения. Парень же наступал на нее во время поединка. Причем ни раз и ни два. Это было больно. Очень больно. Аж круги перед глазами плыли несмотря на адреналин. Потом же, как он немного успокоился, эта боль его и отключила.

Сейчас же, с тростью, двигаться он мог относительно спокойно. Медленно. Осторожно. С массой болезненных ощущений, но терпимых, хоть и на редкость неприятных.

Идти, к счастью, было недалеко. Иоанн Васильевич проводил заседание суда в Грановитой палате.

Почему этим вопросом занимался Государь? Потому что он на этой земле был главным судьей. И только ему было решать подобные вопросы. Ведь они носили международный характер и могли иметь очень серьезные последствия.

Андрей вошел.

Палата была забита людьми под завязку. Кроме уже знакомых персонажей из числа высшей аристократии Московской Руси здесь находились и руководители посольства Священной Римской Империи. А также кое-кто из иностранных представителей, включая посла Англии, Ливонского аристократа и нескольких аристократов Литвы. Ну и, само собой, османские французы с Анри на носилках, что поставили тут же.

— Доброго дня, — произнес сотник, обращаясь ко всем присутствующим. А потом персонально поклонившись по-японски Царю, добавил, — Государь.

В ответ раздался какой-то невнятный шелест многоголосый.

Парень прошел ближе и остановился рядом с французами. Окинул их спокойным, беззлобным взглядом и вполне дружелюбно произнес, обращаясь к своему недавнему противнику:

— Bonjour, monsieur. Ca va?

— Merde, — скривившись во встречно дружелюбной улыбке, ответил тот.

— C'est la vie, — пожал плечами Андрей и чуть поморщился от того, что вновь неосторожно ступил на раненую ногу. А потом добавил: — Beau combat.

— Beau[1], - согласился с ним Анри.

Он был бледен. Видимо из-за сильной потери крови. Выживет ли он или нет — вопрос. Причем большой. Хотя история показывала, что и при более страшных ранах выживали. Однако не все и не всегда.

Их диалог не остался без внимания окружающих.

Все, кто понял, о чем они беседовали, смотрели на Андрея с нескрываемым уважением. Особенно французы. Как позже выяснилось — эти кадры были давно и хорошо знакомы. Двое из них могли, в случае чего, встать в круг для поединка. А то мало ли какая беда по пути приключиться? Остальные же были их друзьями. И все они без исключения являлись французскими дворянами с обостренным чувством личной чести. И поведение парня ими было воспринято крайне благоприятно. Они уже знали, что он тоже «шалит» поединками. Так что выходил своим, хоть и временно стоящим по другую сторону баррикад. Но в эпоху феодализма, которая никуда еще не делась, это обстоятельство могло в любой момент поменяться. Поэтому вести себя как откровенное дерьмо со своими врагами было чревато, хотя и случалось…

Те же, кто не понял слов беседы, напряглись.

Особенно Государь.

Однако выражать своего раздражения он не стал. Тем более, что эта победа открывала перед ним огромные политические возможности. И он был Андрею без всяких оговорок благодарен за такой подарок.

Иоанн Васильевич махнул рукой. И начали зачитывать грамоту с результатами судебного разбирательства.

Сначала довольно подробно озвучили ситуацию, что привела к конфликту. Дескать, Андрей, находясь в дозоре на южных границах державы, столкнулся с разбойниками, что угоняли подданных Иоанна Васильевича в рабство. И ведомый чувством долга перед своим Государем, предпринял попытку их отбить. Так как врагов было много — он атаковал их ночью, предварительно напугав криками. Боевой дух этих татей был слишком слаб. Посему они струхнули, ибо рядом находились древние могилы, а злодеи эти чувствовали вину свою и опасались гнева Всевышнего.

Когда же он узнал, что эти работорговцы захватили мальчиков для утех, то казнил их всех позорной смертью, посадив голышом на колья. Даже трупы. Ибо сие попирает законы не только земные, но и небесные. Ибо ни честный христианин, ни правоверный магометанин не посмеет заниматься такой мерзостью. А потому, он рассудил, что перед ним поганые язычники, что служат только лишь дьяволу и никому более. И обошелся с ними соответственно.

Крымский же хан, узнав о том, что дело сие гадкое вскрылось, попытался оправдаться перед своим господином. И прислал людишек, что враньем своим и лжесвидетельством оговорили честного воина и христианина. Заявив, будто бы Андрей поднял мертвецов из своих могил.

Судебный поединок перед ликом Всевышнего расставил все на свои места. И показал, что Крымский хан, дабы покрыть гнездо зла и разврата, что укоренилось под его рукой, ввел господина своего в заблуждение. И навлек тень сомнения в его мудрости перед христианами и магометанами всего мира.

Андрей, слушая этот приговор, не выдержал и начал сдержанно улыбаться. Решение оказалось вполне в духе Иоанна Васильевича. Мудрое и в тоже время в какой-то мере лукавое. Ставящее Сулеймана в неловкое положение. Конечно, он мог бы его проигнорировать. Но ведь болтать станут. Особенно в свете того, что султан в 1553 году казнил своего старшего сына по подозрению в измене. Безумно популярного в народе сына, которого все жаждали увидеть наследником, что вызвало определенные брожения и беспорядки. И игнорировать такой исход дела теперь Сулейман бы не решился.

Совокупно с той «уткой», которую Андрей забросил у Любовшани, и удивительно позорного поражения, это сулило крымскому хану массу неприятностей. Возможно даже фатальных. Во всяком случае, в ближайшие годы Крыму будет уж точно не до Москвы, наверное.

Когда решение зачитали, Царь обратился к главе «османской» делегации:

— Есть ли у тебя возражения?

— Нет. Я благодарен Вам Государь за столь мудрое решение. — ответил тот, поклонившись.

Его тоже устраивало, что итогом разбирательство стало признание виновником не султана, а крымского хана. То есть, пусть не полно и косвенно, но он выполнил заказанное ему поручение. Да, не так, как ему тговорили. Но и что с того? Судебный поединок — дело полное случайностей. Особенно в ситуации, когда один бретер дерется с другим. А для себя он уже оценил Андрея именно так. Это было самым удобным объяснением провала поединка. Причем посчитал за бретера, который сумел создать свой собственный фехтовальный стиль на сабле. Школа в Андрее чувствовалась. Тут и стойка, и передвижение, и интересные, непривычные движения, и натренированность на их использование. Любой, кто хоть немного разбирался в европейском фехтовании тех лет это определил бы безошибочно.

— За сим объявляю сотника полностью оправданным, — резюмировал Царь.

— Ваше Величество, вы позволите мне сказать несколько слов? — неожиданно подал голос глава посольства Священной Римской Империи барон Сигизмунд фон Герберштейн. Он в третий раз приехал на Русь, выбранный на эту роль как ее большой знаток.

Иоанн Васильевич кивнул, благодушно улыбнувшись. Однако Андрей заметил, как он напрягся. Видимо Царь ожидал какой-то подлянки.

— Мой Государь, слышал о славной победе христиан. Ваши воины сумели достигнуть удивительной победы, в которой их направляла не иначе как рука Господа нашего Всевышнего. Однако именно сей воин и его люди приняли на себя символы воинства Христова. И именно они, ведомые этим, без всякого сомнения, достойным мужем, сумели добиться решительного успеха. Впервые за долгие годы крестоносцы явили настоящее чудо. Посему, мой Государь желает наградить этого воина. Ведь именно он предложил принять на себя символы Христа и повел их в боя. Если, конечно, Ваше Величество, не возражает.

Царь замер в некоторой нерешительности.

Его лицо выражало определенного благодушие. Однако Андрей заметил высочайшую степень раздражение и тревоги. Вон как пальцы сжали подлокотники, а жилка возле глаза стала предательски подрагивать.

Секунда.

Вторая.

Третья.

Наконец, Иоанн Васильевич, еще более благодушно улыбнувшись, спросил:

— В чем заключается награда?

Сигизмунд кивнул и из задних рядов ему передали небольшой кожаный тубус. Он был украшен. Скромно, но довольно изящно.

Открыв его, барон извлек грамоту и торжественно провозгласил:

— Сим, мой Государь, в ознаменование славного успеха воинства Христова, желает возвести Андрея сына Прохора в достоинство графа Священной Римской Империи. Если вы позволите.

Новая пауза.

Царь завис.

Без шуток.

Но, к его чести, он продолжал сохранять на лице определенную благожелательность. Наконец, Иоанн Васильевич буквально выдавил из себя:

— Я не возражаю.

Хотя Андрей видел — возражает и еще как. Но Сигизмунд так оформил награждение, что отказать Царь просто не мог.

На самом деле Карл V ничего не знал, когда вручал эту грамоту послу. Более того, он даже имени туда не вписал, позволив своему послу действовать самостоятельно. Слишком много неизвестных было во всей этой истории.

Сигизмунд же посчитал, что этот шаг оправданным.

По большому счету Андрей и его судьба посла никак не трогали.

Он решил, что парень был бы крайне полезен в качестве знамени самой Империи. Как образ. Как символ. Каким, в свое время стала Жанна д’Арк для французов. Ведь Империя испытывала большие трудности с Османской Империи. А тут, по сути, первый успех крестоносцев. Да какой! Горстка сумела одержать победу над в несколько раз превосходящей армией. Уж он-то успел все выведать о том сражении. Благо, что секретов из него не делали. И о нем судачила уже вся Москва.

Понятное дело, что Андрей воевал с армией хана Крыма. С татарами, которых никто не считал серьезным противником в Империи. Но разве на этом нужно акцентировать внимание? В армии татар были янычары и османские орудия. Янычар парень побил, а орудия захватил. А татары? Так они просто кашу варили, да коров стерегли, при османском войске. А значит, что? Правильно. С нами Бог. Наше дело правое. И все такое…

Андрей завис не меньше Царя. Для него этот шаг оказался неожиданным в не меньшей степени, что и для Иоанна Васильевича.

Главным позитивным моментом сего награждения стало то, что он теперь превращался в титулованного дворянина. Причем весьма высокого ранга. Что в эпоху феодализма, мерно протекавшую «за окном», было категорически важно, открывая массу дверей. Более того, аристократом с титулом графа Священной Римской Империи, который котировался по всей Европе. Без оговорок и снисхождения. Из-за чего теперь он мог, в случае чего, направиться на службу практически в любую державу католического мира. С оговорками и нюансами, но весьма малозначительными для его весьма низкого градуса религиозности. Да и на Руси этот титул придавал веса немалого.

Это была та бумажка, с которой ты уже не букашка.

Негативной же… скорее даже кошмарной стороной являлось то, что аристократом он становился иноземным. И чуждым для Руси. Во всяком случае, с формальной точки зрения. И, как не вписывался ранее в мир князей да бояр, так и не вписывался теперь. Словно армейский генерал во флотской среде. Вроде и уважаемый человек, только ни к селу, ни к городу на кораблях. Не говоря уже о том, что Царь был явно недоволен таким поворотом дел.

«Отказаться?» — пронеслось у него в голове.

Но он не решился.

Ведь отказ выглядел бы оскорблением не только Императора Карла V, но и самого Царя. Это значит, Государь не против, а мелкая пешка выступает?

Заиметь в личных врагах еще двух влиятельных монархов, после конфликта с султаном, ему не хотелось. И одного — за глаза. Хотя, скорее всего, теперь еще и крымский хан к нему не ровно дышит. И в плен к нему попадать — верный способ умереть каким-нибудь удивительно изощренным способом.

Но и принимать грамоту было страшно…

Однако Сигизмунд не медлил.

И, заручившись разрешением Царя, подошел да торжественно вручил эту грамоту сотнику. Со словами похвалы и благодарности, произнесенными на смеси русского и немецкого.

— Danke schön, — как во сне ответил Андрей. Едва не добавил к этому ответу стандартный набор «немецких фраз» знакомых любому русскому человеку, выросшему на советских фильмах о войне, вроде «хенде хох» и «Гитлер капут».

Принял грамоту.

И зал взорвался в радостных воплях и поздравлениях.

Царь же сидел, откинувшись на своем троне, и не сводил своих глаз с Андрея. Парень встретился с ним взглядом и едва заметно пожал плечами с виноватым видом. Дескать, сам удивлен. Но на Государя это впечатление не произвело. Он хмыкнул. И объявив о завершении слушания…


[1] Перевод их диалога:

— Добрый день, месье. Как ваши дела?

— Дерьмо.

— Такова жизнь. Хороший поединок.

— Хороший.

Глава 9

1555 год, 19 августа, Москва


Сигизмунд фон Герберштейн не называл детали награждения, ограничившись «граф» и тем, что этот титул дарует его господин — Император Священной Римской Империи — Карл V. Тогда Андрей даже не усомнился в том, что это был титул без земли. Они существовали с самой зари феодализма и в XVI веке являлись обычным явлением практически по всей Европе. Понятное дело, что они ни в коем случае не перевешивали пока что владетельных аристократов. Но их хватало.

Так вот.

Сотник ожидал что Карл V создал ему фиктивный титул, вроде «князя италийского», каковым вполне могли наградить в честь успеха в битве. Ну или выделил какую-то часть своих владений в удел, сохраняя за собой право управление и все права на распоряжение землями. Вполне рабочие решения. Однако, когда он вернулся в выделенные ему палаты и открыл свиток, то обомлел. Ведь там нормальным латинским языком говорилось о том, что Андрею даруется титул Comes Tripolitanus.

— Граф Триполи? — ошалело произнес он, не в силах сдержать эмоций.

Ну, технически проблем с этим, конечно, не было никаких. Даровать титул каких-то там территорий за горизонтом на которые у тебя формально были права — обычное дело. Их еще очень любили продавать. И в XVI веке и раньше, и позже.

Титул графа Триполи, как и князя Антиохии прервался на Филиппе де Туси, что умер два с половиной века назад. То есть, род считался угасшим. Однако имелось правило, согласно которому, титулы угасших родов отходили их сюзеренам. Что у Филиппа де Туси, что у его отца, сюзереном был король Сицилии. В 1372 году это королевство отошло Арагонскому дому. И Карл V Габсбург, как король Испании на 1555 год имел на него все права. Теоретически. Во всяком случае, оспорить это было невозможно без тяжелой и кровопролитной войны.

Так что с формально-юридической стороны вопроса не было ни малейшего сомнения в правомерности поступка. Карл имел право распоряжаться любым из своих наследственных титулов. Продать, подарить, завещать, да что угодно с ним сделать.

Другой вопрос, что это выглядело странно… очень странно… И, что немаловажно, всех этих деталей Андрей не знал. Просто ему не была интересна эта вся кухня Святой земли, так как готовился он к жизни в пределах Руси. А заглянуть «на огонек» и поговорить с Сигизмундом, дабы прояснить ситуацию, он не мог. Это выглядело бы слишком подозрительно в глазах московской аристократии. Еще навыдумывает черт знает, что. Вплоть до обсуждений условий для отъезда на службу к Карлу. Вот Андрей и просидел все эти несколько дней вплоть до вызова к Царю, терзаясь в раздумьях да сомнениях…

— Доволен? — с какой-то странной интонацией поинтересовался Иоанн Васильевич, когда парень к нему вошел.

— Государь, я сам удивлен этим поступком.

— Удивлен? Возможно. Но доволен. Не отрицай. Твоя супруга мне поведала, что вы не в праве претендовать на свое было положение. И не хотите о нем говорить. Однако и жить в столь низкой чести, как я вижу, вам тяжко.

— Государь, мне даровали титул графа Триполи, — покачав головой, заметил Андрей с какой-то жалостью в глаза.

— Триполи? — переспросил Царь, неподдельно удивившись.

— Это ныне утраченное владение крестоносцев в Святой земле, к северу от Иерусалима.

Иоанн Васильевич хлопнул несколько раз глазами. Открыл рот, желая что-то сказать. Но только молча его закрыл.

— Ныне эти земли под рукой Сулеймана. — добавил Андрей.

— А Карл имеет право такими титулами распоряжаться? — чуть хриплым голосом спросил Царь.

— Насколько я знаю, права на престол Иерусалима в руках Царя Франции. Но он им не пользуется, чтобы не злить своих магометанских союзников. Впрочем, не только предки Генриха пытались собрать в своих руках титулы Святой земли. Этим же занимались и Цари Испании. Скорее всего Карл получил права на этот титул, приняв венец Испании. У него много законников, так что я уверен — он не стал бы выставлять себя посмешищем, даруя титул, на который не имеет никаких прав.

Царь снова промолчал.

В его голове, видимо, бушевал ураган мыслей.

Андрей же продолжил:

— Этот поступок наградой сложно назвать. Прежде всего он ставит в неловкое положение тебя и меня. Тебя, потому что умаляет твои права на награду титулом. Ведь ты тоже в праве выделить мне несуществующий удел, воспользовавшись одним из своих титулов на утраченные земли. Будь то князь Тмутараканский или граф Дорестадский. А меня, потому что подводит твоего верного слугу под твой справедливый гнев. Но, я полагаю, Карлу нет дела до этих сложностей. Это местные дела Руси.

— А до чего ему есть дело?

— Французы и турки вот уже несколько десятилетий как держат крепкий союз против него. Посему это выпад против них. Сулеймана он уязвляет тем, что дарует кому-то удел в его владения. Хотя, конечно, это что плевок через реку — не долетит. А вот по Генриху этот поступок бьет довольно больно. Ведь выходит, что Царь Иерусалима прислуживает завоевателям, в то время как настоящие ревнители христианской веры с ними дерутся. Я ведь действительно принял на себя символы воинства Христова. По эллинскому обычаю, а не по латинскому, по завету Константина Великого. Но сути вопроса это не меняет.

Иоанн Васильевич потер виски, молча обдумывая слова.

— Все слишком путано выглядит. — наконец тихо произнес он.

— И дурно пахнет, — согласился с ним Андрей. — Но я не посмел отказаться от этого дара после твоего согласия. Понимаю, что ты не мог запретить послу вручить мне награду. Но если бы я отказался, то выставил бы тебя в не лучшем свете, публично унизив и оспорив власть над своими верными слугами. Да и конфликт мог разгореться между тобой и Карлом из-за этой нелепицы.

— Красиво говоришь, — едко усмехнулся Царь.

— Государь, я не настолько глуп, чтобы хвататься за первый попавшийся титул. Тем более, дарованный мне иным Царем. Ради чего? Чтобы потешить свое тщеславие пустыми грезами? Смешно. Да и что он мне дает здесь, на Руси? Ну, кроме всякого рода бед.

— Отрадно, что ты это понимаешь, — чуть помедлив, произнес Иоанн Васильевич. — Но вызвал я тебя не для этого. Это, — он взял со столика подле себя свиток и передал его парню, — указ о твоем назначении первым воеводой Тулы с широкими полномочиями.

— Служу Царю! — гаркнул Андрей, приложив правую руку к груди, а потом приняв грамоту.

— Это, — взял он вторую, — на землю в городе. Как и желал — возле старой крепости. Это, — он взял третью, — на земли по реке Шат от твоей вотчины до самого Иван-озера. Отныне это твоя вотчина. Смотрю — не рад.

— Это большая награда, но и большая ответственность. Земли там не малые, хоть и пустые.

— Взамен, — хмыкнул Иоанн Васильевич, проигнорировав замечание парня, — я желаю, чтобы ты и дальше крепил полк Тульский и рубежи южные. Денег тебе не дам. Ты ведь мудришь и с краской, и с иным. Сам справишься, в том тебя не ограничиваю. Сам нужно как выкручиваться. А сверх того, будешь мне в казну отписывать каждый год со следующего года по десятку ковров да сотне броней, в которые ты вырядил помещиков. С торга же любого, как и прежде — треть прибытка — в казну отправляй. Сие здесь описано. — произнес он, передав ему четвертый свиток.

— А что до дел торговых?

— Ты про те уловки с купцами?

— Да. Ведь ежели так с них брать мыто, то тебе в казну оно пойдет. А если взыскивать по пути, то многое осядет на местах в мошне всякого разного люда. Через взятки да подарки.

— Здесь я о том и написал. Дело стоящее. Действуй.

— Насколько широки мои полномочия, как воеводы Тулы? Я токмо над полком начальным человеком встану?

— Нет. Но о каждом своем шаге важном мне отписывай. И каждые полгода, на Троицу да Рождество, я жду от тебя грамот о том, что сделано, что делается и что только думаешь делать. Ты ее по походу славно сочинил. Такие и желаю видеть.

— Служу Царю! — вновь воскликнул Андрей, прижав руку к груди.

— Ступай. Служи. Как по здоровью сдюжишь — езжай в Тулу и приступай к делам.

И Андрей поклонился по-японски и, прихватив грамоты, покинул помещение.

Царь же некоторое время сидел, задумчиво глядя ему вслед. Пока не крикнул одного из своих слуг.

— Пригласи ко мне Сильвестра.

Тому идти было недалеко. Ведь митрополичье подворье, а ныне патриаршее, находилось здесь же, в кремле, чуть ли не в соседнем здании. Так что, «прискакал» он очень быстро.

— Государь, — поклонившись, произнес тот входя.

— Как идут дела на Соборе?

— Слава Богу мы утрясли практически все вопросы.

— И относительно признания Всеслава?

— Над этим мы пока работаем.

— Почему же? Что вам помешало?

— Мы не может найти лазейки, — виновато развел руками Сильвестр.

— Более это не требуется.

— Но почему? — удивился патриарх. — Мы же уже совсем близки. Нам осталось только…

— Потому что, — перебил его Иоанн Васильевич, — ни Андрею, ни его супруге не дозволено возвращаться к старой жизни или говорить о ней.

— Вот как? — опешил Сильвестр.

— И Марфа слезно просила меня уговорить участников Собора не признавать Андрея Всеславом. Ибо это может обернуться бедой.

— Я понял, Государь, — поклонился патриарх. — Все сделаю. На самом деле это огромное облегчение.

— Не сомневаюсь. Новости о Пскове подтвердились?

— Да. Андрей действительно хочет через купцов закупить коней во Фризии. И готов платить за них много.

— Хорошие кони?

— Если верить словам ливонских купцов — это одни из лучших коней на Западе. Не самые лучшие, но очень добрые.

— И что купцы? Они смогут их добыть?

— Все очень непросто. Ливонцам самим нужны эти кони. И, я уверен, будут сложности.

— Ты сможешь помочь? У тебя ведь связи в Ливонии, не так ли?

— Государь, ты желаешь, чтобы Андрей их купил?

— Очень желаю, — веско произнес Царь. — Потому что он собирается их разводить для нужд моего войска. Посему постарайся приложить все усилия к успеху этого дела. Если надо — давай взятки. В пределах разумного, но не жадничай.

— А деньги…

— Я покрою твои расходу. Если Андрей прав и эти кони настолько хороши, и мы сможем их разводить, то деньги эти окупятся сторицей. Если не получится закупить их через Ливонию, то нужно попробовать воспользоваться услугами англичан. В общем — не мытьем так катаньем — добыть.

— Сделаю Государь. Все сделаю. И, если позволишь, Адашева привлеку. У него там тоже связи. В Нарве особенно.

— Добре. — ответил Иоанн Васильевич и задумался.

— Я могу еще быть тебе полезен? — после минутной тишины поинтересовался патриарх.

— Ты слышал когда-нибудь такое имя — Алиса?

— Конечно. Оно в ходу у латинян. По канону Аделаида.

— Аделаида? Хм. А у кого оно в ходу? У всех латинян?

— У франков. Во всяком случае, я так слышал.

— У франков? Интересно. Очень интересно. — прямо оживился Царь. — А что ты смог узнать о супруге Всеслава?

— Ничего, Государь. В старых летописях о ней практически ничего нет. Даже имени. Удалось понять только одно — она иноземка.

— Я слышал в землях латинян есть ученые мужи, которые добре разбираются в родословных и титулах. Мне нужно, чтобы ты узнал через них несколько вещей. Первое — обо всех Аделаидах из франков, которые могли бы стать супругами Всеслава. Второе — о хрЕрике Ютландском и титуле графа Дорестада. И еще. Выясни о Прокопии. Сказывают, что он был одним из последних Царей Запада во времена ромейской державы. И о его семье.

— Все сделаю, — произнес Сильвестр, медленно кивнул, запоминая задачи. Пытаясь, во всяком случае.

— И постарайся при этом поменьше болтать.

— Разумеется. Я все понимаю.

— Кроме того, мне очень важно узнать — кто держит христианские титулы Святой земли. Те, которые добыли себе крестоносцы, сражаясь за Гроб Господень.

— Могу я узнать…

— Андрей, — вновь перебил его Царь, — получил титул графа Триполи. Это один из таких титулов. По его мнению — ведется какая-то игра, в которую нас втягивают. Так что постарайся разобраться в этом вопросе досконально. А теперь ступай…

Сильвестр вышел из покоев Иоанна Васильевича до крайности озадаченный. Подошел к писцу. Взял у того бумагу, перо и чернила. И стал записывать все поручения, дабы не забыть. Отогнав, впрочем, писца в сторону перед этим, чтобы не подглядывал.

Написал. Перечитал.

Добавил несколько вещей, которые упустил.

Еще раз перечитал.

Присыпал лист мелом. Стряхнул. Скрутил. И отправился к себе с самым озадаченным видом. Обычно Государь ему таких поручений не давал. А тут открытым текстом дал понять, что знает о его связях с латинянами и купцами. Это пугало… в какой-то степени. Хотя, с другой стороны радовало, ведь ему эти связи понадобились. И от того, как точно и ладно он выполнил порученное дело, зависит многое.

Уже на пороге он замер.

Вспомнил о том, как Андрей общался с франками. Он, как и многие, уже в какой-то мере привыкли, что этот молодой мужчина знает то, чего знать не должен. Но только сейчас, добрую четверть часа спустя после сказанных слов, Сильвестр осознал — Марфа — это и есть Аделаида — аристократка из франков. Через нее Андрей, вероятно, и знал этот язык.

«Но как Царь это узнал?» — пронеслось у него в голове.

Однако, после пятиминутного раздумья, он махнул рукой и отправился заниматься делами. Их теперь на его голову подвалило немало. И потребуется очень многие связи поднимать с неопределенными перспективами. И если дела родословные в этом плане выглядели хоть и муторными, но вполне реальными, то вот кони… Протащить их через Ливонию выглядело весьма и весьма нетривиальной задачей. И они имели все шансы стать золотыми…

А вечером Иоанн Васильевич устроил пир. На которой оказался вынужден прийти и Андрей.

Ему ОЧЕНЬ не хотелось.

Причина — местничество. Ибо, несмотря на то, что мероприятие такого рода носило характер увеселительный, однако, процедура рассадки бояр да князей была тем еще цирком. И ему пришлось бы в ней участвовать. А он понятия не имел, как это делать. Ну, так, чтобы не пойти в рукопашную и не опозориться, усевшись где-то самым нелепым образом.

Ситуацию спас Государь.

Он пригласил сидеть его подле. Понятно, что не за одним столом. Персональным. А за соседним. Столы были не очень большие, посему даже разместившись с дальнего его конца, ты находился близко к Царю. Прекрасно его слышал. И мог, не повышая голоса, общаться.

Кого пришлось ради этого подвинуть — вопрос. Но Андрей почувствовал, что сегодня нажил себе среди бояр да князей как минимум одного недоброжелателя. А то и врага. Ибо местничества на таких «симпозиумах» высшая аристократия Руси держалась очень крепко. Вплоть до рукоприкладства.

Пир для новоиспеченного воеводы был адом. Большие блюда с самой разной едой. И все хапали ее голыми руками. Иногда помогали ножами. Посему очень скоро оказывались в жиру, напоминая пьяных свиней. Ибо параллельно пили. И пили много.

Сам же Андрей не налегал на алкоголь, потягивая хорошее вино. Без всяких оговорок хорошее. Ел он тоже без жадности. Осторожно, стараясь не изгваздаться, отрезал себе небольшие кусочки. Со стороны казалось, что парень сыт и вкушает лишь из вежливости. Однако Царь знал — он с утра ничего не ел.

При этом воевода не пропускал здравниц и сам охотно их высказывал. То велеречиво, то необычно. Например, он позволил себе даже какой-то элемент хамства, когда встал и громогласно произнес:

— Ну! За Царя!

К тому времени большая часть участников пира была уже изрядно пьяна. Посему столь короткий тост получил у них чрезвычайно позитивный отклик. Ибо слушать долгую муть никто не хотел. Пьяный мозг просто отказывался адекватно воспринимать такие речи.

Ближе к утру, когда пир вплотную приблизился к финалу и Государь удалился, к нему подошел Сигизмунд.

— Вы славный воин, — начал он с лести. — Я уже успел наслушаться об успехе вашего похода. Удивительная победа!

— Вы еще сравните меня с Леонидом, — улыбнувшись краем губ, заметил Андрей.

— С кем?

— Вы разве не слышали о подвиге Царя Лакадемона Леонида в Фермопилах?

— А… — вроде как с узнаванием произнес Сигизмунд, но по глазам было ясно, он понятия не имеет, о чем речь. Но оно и не удивительно — в XVI веке моды на греческую Античность еще не имелось. И если об Александре Македонском знали практически все, то такие личности как Леонид находились еще в тени.

— Друг мой, — чуть наклонившись, тихо заметил Андрей, — лесть — не то, чем можно меня расположить к себе. Я человек дела, а не грез.

— Это отрадно слышать, — благодушно ответил Сигизмунд, хотя по глазам было видно — обескуражен и даже напрягся как-то. — Пользуясь случаем я хотел сообщить вам, что мой Государь охотно принял бы вас при своем дворе.

— Вы подбиваете меня к измене моей присяге?

— Упаси Господь! — замахал он руками. — Но в жизни всякое бывает.

— Вы никогда не слышали историю о том, как Карл VII войну выиграл?

— Де Валуа?

— Он самый. Вот уж удивительный человек. Он нашел сельскую дурочку. Возвысил ее. Сделал из нее духовный символ укрепления своей власти. А потом скормил эту дурочку англичанам. Ведь святой он живым не нужен. Таков закон этого мрачного жанра. Он намного больше пользы приносит мертвым.

Сигизмунд изобразил на лице немалое удивление, услышанными словами. Андрей же добавил:

— Не играйте с огнем.

— Я вас не понимаю, — с сильным акцентом, выдающим его нервное напряжение, произнес он.

— Я не знаю, какую игру затеял ваш сюзерен. Но я — не Жанна и покорно на заклание не пойду.

— О! Спешу вас заверить — ничего подобного мой Государь и имел в виду, награждая вас титулом.

— Знаете, почему ваши крестоносцы раз за разом терпят неудачи?

— Почему?

— Потому что, когда они идут на войну, то не видят наилучший для себя вариант — умереть с оружием в руках, постаравшись убить как можно больше врагов. И пасть, не выпуская оружия из рук. Драться до последнего вздоха. До последней капли крови. А ваши адмиралы полны нерешительности. И ваши войска бегут с поля боя. Они ведь идут туда, как ремесленник в мастерскую. Для них смерть в бою не единственные ворота рая…

Сигизмунд промолчал.

— Поинтересуйтесь о том, какие люди пошли с Сигурдом Крестоносцем. Про тех, кто завоевал Иерусалим много сказок написано. Но узнав о Сигурде, вы узнаете и про них.

— Я слышал о Сигурд. Говорят он был двоеверцем.

— Он верил в Христа. Но его выковывали совсем из другого железа, иными молотами. Оттого вера эта была… хм… несколько специфичной. Не находите?

Андрей выдержал небольшую паузу.

Улыбнулся.

Сделал шаг вперед.

Наклонился вперед.

И очень тихо, прямо на ухо Сигизмунду прошептал:

— Ломалась сталь и лилась кровь, в который уже раз, но священная звезда вела к Валхалле нас[1]. К христианской Валхалле прошу заметить…

Он вернулся в нормальное положение. Отступил на шаг. Пристально глядя в глаза послу. И максимально дружелюбно произнес:

— Не играйте с огнем. Доброй вами ночи.

Кивнул.

И удалился. Оставив Сигизмунда в ОЧЕНЬ загруженном состоянии…


[1] Здесь Андрей продекламировал фрагмент из песни «Звезда» группы «Сколот».

Глава 10

1555 год, 15 сентября, Вена


— Ваше Величество, — торжественно и пышно поклонился Сигизмунд, войдя в помещение, где отдыхал Карл V.

Это был неофициальный прием. Поэтому Император мог себе позволить находится в относительно камерной обстановке, окруженный не слишком большой толпой людей. Только самые преданные и доверенные. Включая брата и наследника на престоле Священной Римской Империи Фердинанда.

— Судя по твоему сияющему лицу, ты справился с порученным делом, — доброжелательно произнес монарх.

— Да, Ваше Величество. Мне удалось убедить Иоанна Московского не вставать на путь реформации. А местный церковный собор завершился достаточно мягко. Они не стали упразднять монастыри. Ограничились ужесточением уставов. По принципу — кесарю кесарево, Богу божье. Теперь монахи могут владеть только той землей, которую способны своими силами обрабатывать. Из-за чего большинство монастырских земель отошло короне. Ведь монастыри практиковали труд зависимых мирских людей. Монахи же все теперь сведены в три крупных монастыря. Теперь они не в праве заниматься ремеслом для торга, давать деньги в долг под проценты или как-то иначе, принимать завещанные земли, и так далее. Масса ограничений. Послушание стало строгим. Но мне удалось добиться того, чтобы монастыри остались, как и удержать Иоанна от прекращения почитаний икон, святых и реликвий…

Сигизмунд не знал, что Иоанн его провел. И что оформил все эти уступки, как фикцию. Собор и так не собирался по сути отказывать ни от монастырей, ни от икон, ни от святых. Ибо преследовал иные цели. Однако почему бы не воспользоваться незнанием сих деталей со стороны посла?

— Это отрадно слышать, — кивнул Карл вполне благосклонно. — И сколько пришлось заплатить?

— Иоанн Московский согласился пойти на уступки не сразу. Мне пришлось с ним заключить два договора от имени Вашего Величества. Первый — торговый. Он желал видеть в своих землях ежегодно не менее десяти торговых судов под знаменами верных вам людей. Это необременительное условие. Тем более, что он предлагает право беспошлинной торговли мехом. Уверен, что не составит труда найти в ваших владениях людей, которых это заинтересует. Во всяком случае, Вашему Величеству не потребуется платить. Более того, это принесет вам деньги.

— Отменно! — улыбнулся Император, сия новость его порадовала. — А второй договор?

— Я налегал на то, что у нас общий враг. Османы. И что Иоанн Московский не должен выступать против вас, склоняясь на сторону еретиков-протестантов. Он согласился. Но потребовал подарков либо оружия, либо оружейников.

— И сколько?

— Он желает получить пятьсот отменных мушкетов, три тысячи добрых аркебуз и тысячу рейтарских пистолетов либо кузнецов, способных их изготовить за два-три года. Также он хотел бы получить десяток кузнецов, искусных в выделке доспехов.

— Не много ли он желает? — поинтересовался брат Императора.

— Иоанн Московский отметил, что этот дар подтвердит добрые намерения Его Величества. Он ведь вынужден сдерживать натиск магометан с востока и юга. И ему для этого требуется доброе оружие.

— С востока? — удивился Карл.

— На восток от Крыма идут бескрайние степи, населенные сонмами кочевников, что приняли ислам. И Иоанн Московский вынужден с ними воевать. Каждый год выступая с войском, чтобы сдержать их.

— А если не передавать Иоанну этого оружия?

— То по прошествии трех лет он возобновит Собор. Ибо посчитает, будто католики способны лишь давать пустые обещания. И славят Господа нашего не делами, но всего лишь словами.

— Он угрожает нам? — удивился Карл.

— Отнюдь. Он просит помощи, идя навстречу. И если не получит ее от нас, то будет вынужден искать ее на стороне.

— Ну, что же. Это вполне справедливые требования. Если все так, как говорит Сигизмунд, то падение Иоанна Московского приблизит к нашим восточным границам наших врагов.

— Есть же еще Литва и Польша. — возразил Фердинанд.

— Я не исключаю того, что Литва и Польша стоят лишь из-за Иоанна Московский, что каждый год вынужден выходить на войну. — заметил Сигизмунд. — Готов ли к этому польский король? Насколько я знаю — он отличается тихим и богобоязненным нравом.

— Но это же степные дикари. Какую угрозу они могут представлять?

— Триста лет назад, — произнес посол, — эти степные дикари разбили объединенное польское войско при Легнице. Усиленное тамплиерами, госпитальерами и тевтонами, а также союзниками из Священной Римской Империи.

Фердинанд с Карлом переглянулись, впечатленные такой новостью. Немного помолчали, обдумывая слова. После чего Карл поинтересовался:

— Ты встречался с тем человеком?

— Которому вы изволили даровать титул графа Триполи?

— Да.

— Разумеется. Образован. Мастер клинка. Толковый командир. Говорят, что он еще и ученый в какой-то мере. Владеет языком франков и, кажется, германским наречием. Но это не точно. Знаком с философией и трудами по истории.

— Отменная рекомендация. Вы не льстите ему?

— Именно он, имея всего полторы сотни всадников и четыре сотни аркебузиров, сумел побить и превосходящий корпус янычар, и вспомогательные отряды татар, захватив обоз с артиллерией. А войско Сулеймана в том походе насчитывало тысячи и тысячи.

— Надеюсь, вы пригласили его ко мне на службу? — подавшись вперед, поинтересовался Карл.

— Пригласил. Но… Он оказался немало разозлен тем, что вы наградили его титулом без земли. Он воспринял это как оскорбление.

— Он же был рыцарем, — удивился Карл.

— Не все так просто. Он был рыцарем, но у него имелся феод, в котором он ставил каменную крепость. И держал там два маленькие мастерские. Одна изготавливала ковров, вторая — доспехи. Теперь же он назначен воеводой Царя в Туле, а его земельные владения расширились. В них почти нет людей. Но земли там много.

— Каменную крепость значит строит. Амбициозный?

— О да. Он знает себе цену. И не собирается уходить со службы из-за пустых посулов.

— Действительно, интересный человек. — заметил Фердинанд. — Верность своему сюзерену — добрый знак. Если мы сможем переманить его к себе…

— Займись этим, — произнес Карл, обращаясь к брату…


***


В тоже самое время в Стамбуле султану докладывали об итогах судебного поединка. Начав с прочтения решения Иоанна по этому суду.

— Значит мой человек проиграл?

— Андрей — настоящий мастер клинка, — осторожно заметил визирь, нанявших для этого дела французов, и выдал их версию событий. — Бой с ним, всегда опасность. И немалая. Так как слишком много случайностей. Если бы мы выступили бы кого-то слабее, то он бы над ним издевался бы, избивая играючи. А так — бой вышел достойным.

— Но он проиграл.

— Но нам удалось повернуть решение суда так, что…

— Ты подвел меня! — рявкнул Сулейман, вставая. — Ты выставил меня посмешищем! Стража! Отрубить ему голову!

Что и выполнили без промедлений. Прямо на глазах султана.

Тот сел на свое место.

Немного помолчал, наблюдая за уносимым трупом. И спросил:

— Как Андрей отреагировал на решение Иоанна?

— Французы сказали, что улыбался, о Великий, — ответил один из визирей, что был в курсе дела. — Его вполне устроило снятие обвинение с него. Как он сам сказывал — ложного. Более того, он даже помог своему противнику с лечением. У того начала воспалятся рана и если бы он не вмешался, то воин скончался. Однако он лично промыл ему рану и зашил, пока тот лежал без сознания. Это и спасло франка от гибели.

— Даже так? — немало удивился султан. — А про меня что говорил?

— Ничего дурного. Он считает, что его оговорили и подставили вас перед лицом правоверных. Врагов ведь у вас, как у любого славного правителя хватает.

— Он так и сказал?

— Если верить французам, то да.

— Вот мерзавцы… — покачал Сулейман головой, а потом тихо произнес. — Найдите тех, кто свидетельствовал против этого воина и казните их прилюдно за лжесвидетельство.

— Да, о Великий! — произнес Кара Ахмед паша, его великий визирь.

— И доставьте мне сюда патриарха. — уже более раздраженно добавил он. — Немедленно!

Великий визирь махнул и один из слуг тут же скрылся, выполняя поручение.

— И еще, — произнес он. Выдержал долгую паузу, наблюдая как все паши замерли в ожидании его слов. Огладил свою бороду и продолжил: — отмените награду за голову этого воина. Теперь это выглядит смешно…

Эпилог

1555 год, 7 ноября, Москва


— Ты выглядишь расстроенным, — произнесла Царица, когда Иоанн Васильевич остался с ней наедине. Вновь начав нежно массировать шею и затылок супруга.

— Ты слышала какие слухи бродят по Москве?

— О том, что Андрей, де болтает о тебе гадости?

— Так ты слышала… Представляешь? Я — не настоящий Царь, ибо не в праве даровать титулы. И вынужден обращаться за помощью к иноземцам. Как он посмел!?

— Милый, но разве ты не знаешь, кто распустил эти слухи?

— Какая разница?! Нет дыма без огня.

— О том болтать начали люди купцов новгородских, что мехом торгуют с турками.

— И что?

— Зачем Андрею такое говорить?

— А им зачем?

— Сулейман хочет отомстить. Он оскорблен и унижен. И если ты подвергнешь Андрея опале и казнишь, то…

Иоанн Васильевич закрыл глаза и произнес:

— Боже… боже… как же я устал.

— Да и сам подумай. Андрей не похож на того, кто станет такие вещи болтать. Ты ведь его знаешь. Это глупо. А он далеко не дурак.

— Он мог потерять голову, от наград и возвышения.

— От назначения воеводой? — усмехнулась Царица. — Он некогда правил целым княжеством. Для него — это ничто. Я уверена, кто-то хочет избавиться от него. Твоими руками.

— Дай-то Бог… дай-то Бог… — покачал головой Иоанна Васильевич. — Но как же мерзко звучат эти слова.

— На то и расчет. Найти этих болтунов. Да спроси. Уверена — дыба развяжет им языки…

Послесловие

Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Телеграм каналу Red Polar Fox.


Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.


Оглавление

  • Пролог
  • Часть 1. Удача и самоуверенность
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Часть 2. Слабоумие и отвага
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Часть 3. Дерзость и эпатаж
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Эпилог
  • Послесловие