Марш Теней (fb2)

- Марш Теней (пер. Нина Свидерская) (а.с. Марш Теней-1) (и.с. Короли фэнтези / Короли fantasy) 2.77 Мб, 761с. (скачать fb2) - Тэд Уильямс

Настройки текста:



Тэд Уильямс Марш Теней

Эта книга посвящается моим детям Коннору Уильямсу и Девон Бил. Они еще совсем малы, но я уже вижу, насколько яркие у них характеры. Дети каждый день удивляют и радуют меня.

Я надеюсь, что, когда они вырастут, а мы, родители, отправимся в мир иной, сознание нашей любви согреет и поддержит их, а также чуточку пристыдит — ведь они так беззастенчиво пользовались ею, наши милые маленькие шалуны.

ОТ АВТОРА

Никакая книга не пишется сама по себе, без помощи, и мало кто из писателей нуждается в помощи так, как нуждаюсь я. Поэтому… позвольте устроить парад благодарностей.

Спасибо моей жене Деборе Бил — за неизменную поддержку, бесценную помощь и проницательный читательский взгляд. Хочу поблагодарить и великолепного агента Мэтта Байлера, всегда защищающего меня от нападок критиков.

Благодарю и мою одаренную помощницу Дину Чейвз: она помогает мне и Деборе сохранять здравый рассудок, используя все свои организаторские способности и удерживая наших любимых детей от чрезмерного вмешательства в мою работу, чтобы я мог завершить ее.

Благодарю своих заморских издателей — Тима Холмана из Великобритании и доктора Ульриха Киллера из Германии. Они поддерживают меня и всегда верят во все мои проекты. Моя признательность им безгранична.

И конечно, огромной благодарности заслуживают мои друзья из издательства DAW Books, которые (весьма кстати!) стали и моими американскими издателями. Это Дебра Юлер, Марша Джоунс, Питер Стэмфелд, Бетси Уолхайм и Шила Гилберт. Бетси и Шила — мои издатели и соратники вот уже двадцать лет, со времен моей самой первой безумной попытки написать книгу. И чем больше проходит времени, тем сильнее я сознаю, как мне повезло с друзьями. Спасибо, ребята. Нам ведь не было скучно?

И наконец, последнее, но не менее важное. Появлением на свет эта книга обязана замечательным безумным завсегдатаям форума Shadowmarch.com — этого вместилища мудрости, глупости и рецептов приготовления блюд из ревеня. Я всегда нахожу здесь духовную поддержку. Особая благодарность за создание Shadowmarch (сетевого проекта) Джошу Миллигану и бесподобному Мэтту Дьюсеку, который по-прежнему руководит жизнью сайта. Я надеюсь, что многие из вас, мои новые читатели, присоединятся к нам. На сайте я провожу много времени и буду рад встрече с вами.

Для тех, кто хотел бы лучше разобраться в сути происходящих событий, в книге есть несколько карт, список персонажей, географических названий и прочие важные материалы.

Карты составлены после тщательной обработки рассказов путешественников и систематизации древних документов, пророчеств оракулов, предсмертных исповедей отшельников и старинных записей земельных сделок, найденных в сундучке на блошином рынке в Сиане. Создание алфавитных указателей, расположенных в конце книги, было делом сложным и трудоемким. Помни, читатель: многие умерли или, по крайней мере, потеряли зрение, а порой и научную репутацию, чтобы предоставить тебе эти сведения.

Краткая история Эона во времена подъема приграничных северных королевств

Написанная Финном Теодоросом, ученым, при помощи «Истории континента нашего Эонаи его народов» Клемона и по просьбе его светлости Авина Броуна, графа Лендсендского, коменданта Южного Предела. Сей документ был представлен в тринадцатый день еннамена в год 1316-й святого Тригона

Почти тысячу лет до возникновения тригоната летописи велись лишь в королевствах Ксанда — южного континента. Именно там зародилась первая цивилизация. Ксандиане очень мало знали о своем северном соседе — континенте Эон, поскольку большая его часть была скрыта непроходимыми горами и густыми лесами. Южане торговали с немногочисленными группами бледнолицых варваров, живших на побережье, и почти ничего не знали о загадочных сумеречных существах — ученые называли их кварами, — расселившихся по всей территории Эона и на его дальнем севере.

Но поколения сменяли друг друга, и торговля между Ксандом и Эоном расширялась. Рос и Иеросоль — главный торговый город на побережье Эона. Со временем Иеросоль стал одним из крупнейших городов в северных землях. За два века до создания благословенного Тригона он уже соперничал со старыми столицами южного континента, некогда процветавшими, а теперь ветшающими, теряющими былой размах и роскошь.

Жители Иеросоля изначально не были едины. Они поклонялись разным божествам, и храмы этих божеств соперничали. Разногласия в вероучении разрешались с помощью наветов, поджогов и кровавой резни. В конце концов последователи трех самых сильных богов — Перина, господина неба, Эривора, владыки морей, и Керниоса, покровителя плодородных земель, — заключили соглашение. Этот союз трех богов и их приверженцев — Тригон — быстро возвысился над остальными культами. Повелитель Тригона именовался тригонархом. Он и его потомки стали самой мощной религиозной силой Эона.

Торговля процветала, товары текли через морские порты, армия и флот укреплялись, а духовная власть сосредоточилась в руках тригоната. Иеросоль стал сильнейшим городом не только в Эоне, но и во всем мире. К тому же южный континент Ксанд постепенно приходил в упадок. В течение шестисот лет Иеросоль удерживал первенство, пока под напором разбойничьих набегов обитателей Красианского полуострова и южного континента империя не развалилась и Тригон не утратил власть.

На руинах Иеросоля, в самом центре Эона, возникли молодые королевства. Среди них особенно выделился Сиан, куда в девятом веке переместился тригонат. Тригонархия вместе со всеми служителями переехала из Иеросоля в Тессис, где находится по сей день. Сиан и поныне остается законодателем мод, центром науки и образования Эона, ведущей силой на континенте. Однако соседи давно перестали безоговорочно подчиняться Сианской империи.

С незапамятных времен люди Эона делили свои земли с загадочным племенем кваров. Называли их по-разному: сумеречный народ, молчаливый народ, а чаще всего — волшебный народ. В отличие от людей они жили небольшими группами вдали от городов, в непроходимых чащах. Говорили, будто у них есть крупное поселение на дальнем севере. В то время как Эон становился все более многолюдным, племена кваров отступали за холмы, в горы и глухие леса. Впрочем, не все: многие оставались и мирно сосуществовали с людьми. Люди и волшебный народ не очень-то доверяли друг другу, но в первое тысячелетие Тригона между ними установилось негласное перемирие. Основывалось оно, впрочем, на малочисленности сумеречных и их нежелании вмешиваться в жизнь людей.

В самом начале тысячного года на континент пришел Великий мор — чудовищная эпидемия чумы. Вначале пострадали южные порты, а затем, неся смерть и горе, болезнь распространилась по всей земле. Зараженный человек сгорал за несколько дней. Выживали очень немногие. Крестьяне покинули свои поля, родители забросили детей, врачи не спешили облегчить страдания умирающих, и даже служители Керниоса не успевали отпевать усопших. Целые деревни обезлюдели — лишь мертвые тела в пустых домах. К концу года в городах на юге Эона погибла почти четверть населения.

Когда с приходом весны потеплело, зараза усилилась. Многим показалось, что наступил конец света. Тригон и его священники объявили, будто мор послан небесами в наказание за неверие, однако люди почитали виновными чужеземцев, особенно южан, якобы отравивших колодцы. Вскоре нашли более удобный объект для обвинений: племя кваров. К тому времени многие считали сумеречный народ злыми духами, а потому обвинить их в возникновении чумы было нетрудно. Слухи быстро распространились среди перепуганного народа.

Сумеречных убивали на месте: захватывали и уничтожали целые кланы. Ярость охватила Эон. Вооруженные отряды, называвшие себя «чистильщиками», проносились по стране и сметали с лица земли селения кваров. В этой бойне пострадали все: нередко «чистильщики» сжигали и человеческие деревни, истерзанные чумой, в назидание тем, кто осмеливался мешать осуществлению их священной миссии.

Выжившие сумеречные бежали на север, но вынуждены были остановиться и держать оборону в одном из своих поселений под названием Унылая Пустошь. От Южного Предела, где я сейчас пишу эти строки, до Унылой Пустоши меньше дня пути. (Кстати сказать, хотя слово «унылый» вполне подходит для описания поля боя после битвы, мне кажется, что название происходит от неверного произношения слов «Кул Гирах»[1] — так именуют это место на языке сумеречных. Клемон переводит «Кул Гирах» как «плодородная земля», однако я не знаю, из каких источников он почерпнул такие сведения.) Битва была ожесточенной. Сумеречные потерпели поражение от армии Англина, правителя острова Коннорд, дальнего родственника королевской семьи Сиана. После чего племена кваров покинули эти земли и ушли в необитаемые северные леса.

Тысячи людей погибли в битве близ Унылой Пустоши, в том числе и Карал, король Сиана. На престол взошел его сын Ландер III, прозванный Ландером Добрым и Ландером Убийцей Эльфов. Он отдал приграничные территории Англину и его потомкам, поручив им защиту границ между землями людей и племенем кваров. Так Англин с острова Коннорд стал первым королем Пределов.

После битвы при Унылой Пустоши север прожил целый век относительно мирно. Опасность представляли собой наемники — так называемые серые отряды, — появившиеся в тяжелые времена Великого мора и падения Сианской империи. Эти рыцари, не ведающие законов, продавали свои услуги всем желающим поквитаться с соседями. Не гнушались они и легких заработков: грабили и убивали крестьян или похищали знатных особ в надежде на выкуп.

Потомки Англина разделили приграничные владения на четыре королевства-предела: Северный, Южный, Восточный и Западный. Главным был Южный Предел, а тремя остальными в мире и согласии правили члены семьи Англина и их благородные родственники. В 1103 году по летосчислению тригоната с севера на эти земли внезапно вторглась армия сумеречного племени. Потомки Англина сражались отчаянно, но не смогли сдержать натиск врага и были отброшены далеко на юг. Лишь помощь так называемой Девятки — мелких государств, расположенных вдоль южной границы, — помогала им сдерживать армии кваров. Люди надеялись на поддержку сильных королевств юга, но южане не торопились вступать в войну. Те жаркие сражения скрепили дружбу, объединившую все северные Пределы. Тогда же родилось и недоверие к южным королевствам.

Только с наступлением зимы натиск кваров немного ослабел, и люди смогли остановить их продвижение в глубь страны. Весной к северянам присоединились армии Сиана, Джеллона и городов-государств Крейса.

Теперь человеческие войска значительно превосходили кваров числом, но война бушевала еще несколько лет. Наконец в 1107 году королевства Пределов и их союзники разбили врага и стали преследовать армии кваров на их территории, чтобы уничтожить угрозу раз и навсегда. Но сумеречный народ при отступлении создал преграду для врага: пересекая ее, люди теряли ориентацию, будто под действием колдовства. Несколько вооруженных отрядов пропали без вести, перейдя волшебный барьер, а немногие, кто вернулся оттуда, лишились рассудка. После чего союзники отступили, и скрытая туманом полоса, отделяющая государства людей от территорий кваров, была названа Границей Теней.

Замок в Южном Пределе, оккупированный сумеречными во время войны, был заново освящен самим тригонархом. Граница Теней рассекла территорию Пределов: весь Северный Предел и значительные части Восточного и Южного отошли к племени кваров. Тем не менее род Англина не прервался: его продолжил внучатый племянник первого короля Пределов Келлик Эддон, чья отвага в боях с волшебным народом стала легендой. Государства Девятки объединились и присягнули на верность новому владыке Южного Предела. Так они надеялись защититься от алчности серых отрядов, поднявших голову в сложные послевоенные годы. Под властью короля Пределов вновь оказалось самое сильное государство на севере Эона.





В наши дни

Данная глава содержит размышления Финна Теодороса, и только его; ученый Клемон из Анверрина не имеет к ним никакого отношения

Я пишу эти строки в 1316 году по летосчислению Тригона. Прошло три столетия после битвы близ Унылой Пустоши и два столетия после появления Границы Теней, отделившей потерянные для нас земли. С тех пор север почти не изменился: Граница Теней по-прежнему окаймляет пределы нашего мира, и сбившиеся с курса в северных водах корабли редко возвращаются обратно.

Сиан утратил былое могущество, но все еще считается самым сильным среди крупных королевств в центре Эона. Однако нынешнее его положение трудно назвать незыблемым. Возросло могущество автарка — короля-бога королевства Ксис, расположенного на южном континенте. Впервые за тысячу лет ксандиане начали пользоваться влиянием на северном континенте. Многие государства южного Эона платят дань автарку, а то и вовсе стали его марионетками.

Дом Эддонов во славе своей по-прежнему правит Южным Пределом. Наше королевство остается единственной великой силой на севере, поскольку соседние Бренленд и Сеттленд — это небольшие страны, жители которых по большей части заняты сельским хозяйством. Но короли Пределов и их верные слуги уже проявляют беспокойство: как далеко простираются желания автарка и чем это нам грозит — особенно теперь, когда с нашим королем Олином случилось несчастье? Мы молимся, чтобы он вернулся домой целым и невредимым.

Я записал эту историю по вашей просьбе, мой господин. Смею надеяться, она придется вам по душе.

Подписано:

Финн Теодорос, ученый и верноподданныйего величества Олина Эддона

Пролог

Скорее в путь, мечтатель, вперед! Скоро ты станешь свидетелем тому, что могут видеть одни чародеи и сновидцы. Оседлай ветер, и пусть он несет тебя. Да, он мчится пугающе быстро, но впереди длинный путь, а ночь так коротка.

Ты полетишь выше птиц, пронесешься над южными землями высохшего континента Ксанд, над гигантским дворцом-храмом автарка — он протянулся на много миль вдоль каменных каналов великого города Ксиса. Не останавливайся. Сегодня тебя не интересуют короли смертных, даже самые могущественные. Ты полетишь над океаном — к северному континенту Эон, к вечному городу Иеросолю. Теперь там правят разбойники и солдаты, а когда-то он был центром мира. Но и здесь ты тоже не задерживайся. Поспеши дальше, оставляя позади земли, уже присягнувшие на верность легионам автарка, и государства, пока еще не сделавшие этого.

Ты пересечешь горные хребты, охраняющие южную часть Эона. Их вершины достают до облаков. За непроходимыми лесами, что раскинулись на северных склонах, ты увидишь зеленые просторы свободных королевств. Попробуй лететь поближе к земле, и тебе откроются равнины и холмы великого могущественного Сиана (некогда он был еще могущественнее), его бескрайние поля, проезжие дороги, древние родовые замки. Ты увидишь самые северные области — предел территорий, населенных людьми… Дальше — Граница Теней.

Там, среди безлюдных пустошей, стоит высокий старый замок, глядящий на широкий залив. Это крепость, со всех сторон окруженная водой, гордая и неприступная, как вдовствующая королева. Ее величественные башни напоминают корону, а крыши невысоких построек — заплаты на юбке. Узкая мощеная дорога соединяет замок с материком. Она постепенно расширяется, словно шлейф женского платья, и переходит в город, что раскинулся вдоль бухты и на склонах холмов. Теперь здесь живут люди, но древняя твердыня хранит дух прошлого. Она приняла смертных, дала им приют, но не полюбила их. Страна Теней, как подчас называют это суровое место, по-прежнему прекрасна: так же гордо реют на ветру флаги, так же ярко заливает улицы свет полуденного солнца. Крепость на высоком холме — последняя остановка на твоем пути. Скоро ты ступишь на безмолвную туманную землю и там встретишь то, что изменит тебя навсегда. Твоя цель находится не в Южном Пределе. Тебя зовет к себе незнаемое.

На далеком призрачном севере ты отыщешь замок, как две капли воды похожий на этот. Ты найдешь великую твердыню бессмертного племени кваров.

Ты перешагнешь Границу Теней так же легко, как переступаешь порог, и попадешь в их сумеречную страну. Ты увидишь: солнце ярко освещает замок Южного Предела по ту сторону невидимой стены, но здесь все погружено в вечные сумерки. На лугах, скрытых во мгле, тускло блестит роса. Ты разглядишь дороги, мерцающие бледным светом, словно извивающиеся угри. Они образуют сложный узор — тайные письмена, что начертаны божеством на покрытой туманом поверхности земли. Ты летишь дальше, через скрытые грозовыми облаками горы и густые леса. Среди деревьев в темноте светятся чьи-то глаза, и тихие голоса доносятся из лощин.

И вот наконец то место, куда ты стремился: суровая твердыня над темным бурным морем. Замок Южного Предела тоже таит в себе несказанное, но оно спрятано от человеческих глаз. Здесь же нет почти ничего, что можно выразить словами: миллионы камней и тысячи теней вздымаются вверх, соединяя оникс и яшму, обсидиан и аспидный сланец. Две крепости по разные стороны границы похожи, как близнецы, но их сходство вызовет дурные предчувствия у любого смертного.

Теперь ты отпустишь ветер на волю и направишься в лабиринт залов. Однако выбирай те, что просторнее и светлее: в Кул-на-Кваре надо быть настороже, это самое древнее строение в мире, его тысячелетние каменные плиты помнят юность земных морей. И не забывай, что у тебя совсем мало времени.

У бессмертного сумеречного племени кваров есть поговорка: «Даже у Книги великих печалей есть первое слово». Она означает, что наиважнейшие дела начинаются с самых простых вещей, хотя подчас это начало почти невозможно различить: первый удар, первое семя, едва слышный вдох перед тем, как запеть… Поэтому тебе надо спешить — события, что через несколько дней потрясут Южный Предел и весь мир, начнутся здесь и сейчас. Ты станешь их свидетелем.

Среди множества залов Кул-на-Квара (а залов там великое множество — как веток на старом высохшем дереве или, вернее, в целом саду высохших деревьев) есть один, который ты сразу узнаешь, даже если видел его лишь в страшном сне в беспокойную ночь. Туда тебе и нужно. Торопись. Время истекает.

Зал настолько огромен, что кажется, будто от одной его стены до другой нужно идти целый час. Свет множества факелов смешивается со светом странных светильников: они похожи на светляков, мерцающих под темными балками свода. Балки имеют вид стволов терновника. По обеим сторонам зала тянутся зеркала, что кажутся кривыми под толстым слоем пыли. Если вглядеться пристальнее, в глубине зеркал в тусклом свете факелов можно заметить смутные очертания фигур. Эти неясные отражения видны даже тогда, когда в зале никого нет.

Однако сейчас в зале яблоку негде упасть. Существа, собравшиеся здесь, совершенно разные — и прекрасные, и отвратительные. Если бы ты сейчас вновь оказался по ту сторону Границы Теней, на самом крупном рынке побережья, где собираются люди всех цветов кожи, со всех концов земли, тебя поразило бы, как люди похожи друг на друга по сравнению с этими сумеречными, собравшимися в огромном темном зале. Некоторые из них подобны молодым богам, другие — высокие, стройные и горделивые, как особы королевской крови, третьи — маленькие, словно мыши. Вот создание из ночного кошмара: когти на руках, змеиные глаза, кожа покрыта то ли перьями, то ли чешуей, а может быть, мехом. Тысячи существ, объединенных глубокой ненавистью к человечеству, расположились в зале в соответствии с древними законами их сложной иерархии. Стоит гробовая тишина — все молчат.

На каменных стульях в центре длинного зеркального зала застыли две фигуры. Они похожи на людей, но есть в них нечто такое, от чего даже одурманенный хмелем человек поймет: это не люди.

Обе фигуры неподвижны. Одна в своей отрешенности походит на каменную статую — холодную, как белый мрамор, из которого высечен ее трон. Застывший взгляд кукольных глаз лишен жизни, словно душа покинула это молодое тело, скрытое белыми одеждами, и не смогла найти дорогу назад. Руки лежат на коленях, как две мертвые птицы. Кажется, эта фигура уже много лет не меняет позы. Лишь по редкому, едва заметному колебанию груди видно, что она дышит.

Рядом сидит некто, ростом на голову выше самого высокого смертного. Впрочем, ничего человеческого в нем нет. Бледное лицо, когда-то сияющее, состарилось за прошедшие века и теперь выглядит таким твердым и острым, что напоминает вершину старого утеса. В нем еще сохранилась пугающая красота — опасная, как надвигающийся шторм. Ты чувствуешь, что его глаза должны быть беспредельно мудрыми, ясными и глубокими, как ночное небо. Но они скрыты повязкой, стянутой узлом на затылке и спрятанной в длинных, отливающих серебром волосах.

Это Иннир, слепой король. Но слепота поразила не только его: не многие из смертных видели Иннира, и никто не может взглянуть на короля наяву, а не во сне.

Повелитель сумеречного племени поднимает руку. Глубокая тишина, царившая в зале, становится еще глубже. Иннир говорит шепотом, но все слышат каждое слово.

— Принесите ребенка.

Четыре фигуры в капюшонах, похожие на людей, выносят из-за тронных кресел нечто вроде люльки и ставят ее у ног короля. Там лежит свернувшийся калачиком ребенок — на первый взгляд человеческое дитя. Волосы соломенного цвета колечками обрамляют спящее личико. Король склоняется над люлькой, будто вопреки слепоте хочет рассмотреть малыша и запомнить черты его лица. Из складок своих серых одежд — некогда роскошных, а теперь пыльных и обветшалых, как зеркала в зале, — он достает маленький мешочек с длинным черным шнурком, в каких смертные носят талисманы или лекарственные травы. Осторожными движениями длинных пальцев Иннир надевает мешочек на шею мальчика и прячет его на груди малыша, под грубой рубашкой. При этом король все время то ли бормочет, то ли поет едва слышным голосом. Последние слова он произносит внятно:

Звезда и камень акт скрепили.
Ни камню, ни звезде его не разорвать.

Иннир долго молчит, будто не может решиться на что-то. В этот миг он особенно похож на простого смертного. Когда он наконец начинает говорить, голос короля тверд и ясен:

— Заберите его.

Четыре фигуры поднимают люльку.

— Никто в солнечном мире не должен видеть вас, — продолжает слепой король. — Поспешите: туда и обратно.

Один из четверки кивает, и они уходят, унося с собой спящего малыша. Король поворачивается к бледной женщине, что сидит рядом с ним. Он как будто ожидает, что та нарушит свое долгое молчание, но она не произносит ни слова. Иннир снова обращает лицо к собравшимся в зале, к множеству жадно глядящих глаз, к тысячам беспокойных тел — и к тебе, мой мечтатель. Ничто в хитросплетениях Судьбы не может укрыться от слепого взора Иннира.

— Это начинается, — говорит он.

Сразу же отовсюду раздается гулкий шепот. Голоса наполняют огромный зеркальный зал, их шум усиливается, отражаясь от темного потолка, украшенного резными листьями терновника. Возгласы и напевные звуки летят по бесчисленным залам Кул-на-Квара, и уже нельзя понять, что это: песнь победы или вопль скорби.

Слепой король медленно кивает.

— Теперь это начинается.

Запомни все это, мой мечтатель. Скоро ты увидишь, что последует дальше. Ведь это только начало, как сказал слепой король. Но он не объяснил, что именно началось, хотя речь шла — вот непреложная истина — о конце света.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Кровь

«Лесник, расставляющий ловушки, не знает, кто в них попадется, — сказал великий бог Керниос мудрецу. — Так и ученый может обнаружить однажды, что вопросы, которыми он задается, привели его к непредсказуемым и опасным ответам».

«Компендиум прописных истин». Книга Тригона

1. Охота на крылатого дракона

СУЖАЮЩИЙСЯ ПУТЬ

Под камнем — земля,

Под землею — звезды, под звездами — тень.

Под тенью — все, что мы знаем о мире.

Из «Оракулов падающих костей», Книга великих печалей племени кваров

Тявканье гончих стихло в низине за спиной, и он остановился. Норовистый скакун по-прежнему рвался к месту охоты, но Баррик Эддон с силой натянул поводья, и конь заплясал на месте. Глаза Баррика лихорадочно блестели, а лицо, и без того бледное, стало почти землистым от усталости.

— Поезжай, — обратился он к своей сестре. — Ты еще можешь их нагнать.

Бриони покачала головой:

— Я не оставлю тебя одного. Хочешь, отдохни, а потом поедем вместе.

Баррик бросил на сестру сердитый взгляд — так умеют смотреть только пятнадцатилетние мальчишки: как ученый на идиотов или аристократ на босоногих крестьян.

— Мне не нужен отдых, соломенная ты башка. Мне надоела эта погоня.

— Ты бессовестный врун, — возразила она ласково. Брат и сестра были близнецами и понимали друг друга лучше, чем иные любовники.

— В любом случае, дракона копьем не убьешь, — сказал Баррик. — Как стража у Границы Теней позволила ему проскочить?

— Возможно, он пробрался ночью, и они его не заметили. К тому же это не дракон, а виверна. Она гораздо меньше. Шасо говорит, что ее легко убить, если хорошенько стукнуть по голове.

— Да что вы с Шасо знаете о вивернах? — возмутился Баррик. — Они ведь не скачут по горам каждый день. И на коров не очень-то похожи.

Он все время тер покалеченную руку, даже не пытаясь скрыть боль. Бриони решила, что это плохой знак. Баррик выглядел совсем измученным: он так похудел, что его тело казалось пустой оболочкой, а синие круги под глазами углубились и потемнели. Бриони подумала: не начал ли он снова ходить во сне? От этой мысли ее бросило в дрожь. Они жила в Южном Пределе с рождения, но так и не привыкла к запутанным гулким коридорам замка, пугавшим ее по ночам.

Бриони заставила себя улыбнуться:

— Конечно, на коров они не похожи, дурачок! Помнишь, о чем главный егерь спрашивал Чавена перед отъездом? Шасо сказал, что однажды виверна уже приходила к нам — во времена дедушки Остина. Она убила трех овец на ферме в Лендсенде.

— Трех овец?! Какое жуткое чудовище!

Лай собак стал оглушительным, и теперь уже обе лошади нетерпеливо приплясывали на месте. Кто-то трубил в охотничий рог, но звуки были едва слышны за деревьями.

— Они что-то заметили, — возбужденно произнесла девушка. — Помоги нам, Зория! Только бы эта тварь не покалечила наших собак!

— Не покалечила собак? — переспросил Баррик. Он поморщился и отбросил со лба прядь темно-рыжих волос.

Бриони и вправду беспокоилась о собаках. Двоих псов, Рэка и Дадо, она растила со щенячьего возраста, и для королевской дочери они были куда ближе и понятнее, чем большинство людей.

— Поскачем, Баррик, пожалуйста! Я буду ехать медленно, но не оставлю тебя здесь одного.

Насмешливая улыбка моментально исчезла с лица юноши.

— Даже с одной рукой я легко обгоню тебя.

— Ну, давай! Кто кого? — рассмеялась девушка и понеслась вниз по холму.

Бриони очень хотела успокоить брата и прогнать его раздражение. Она знала, что только азарт погони способен согнать с его лица холодную маску гнева. Бриони оглянулась на скаку и почувствовала облегчение: Баррик уже нагонял ее. Он был похож на бледную тень в траурных одеждах. Впрочем, брат всегда так одевался.

«Умоляю тебя, Баррик, мой милый сердитый Баррик, не влюбляйся в смерть», — подумала она и сама удивилась нелепости своей мысли. Поэтическая сентиментальность обычно вызывала у Бриони Эддон ощущение, будто у нее есть зудящая ранка, которую невозможно почесать.

Бриони вновь обратила взгляд на дорогу, и сердце ее быстро забилось: она чуть не сбила невысокого человечка. Тот едва успел выскочить из-под ног лошади и упал в высокую траву. Девушка натянула поводья и спрыгнула на землю. Она решила, что чуть не погубила крестьянского ребенка.

— Ты не ушибся? — с тревогой спросила Бриони. Однако с пожелтевшей травы поднялся очень невысокий (его голова едва доходила до живота лошади) взрослый человек с седеющими волосами — фандерлинг среднего возраста. Его руки и ноги были короткие, но мускулистые. Он снял фетровую шляпу и поклонился.

— Все в порядке, моя госпожа. Спасибо, что побеспокоились.

— Я вас не заметила…

— Меня редко замечают, госпожа, — улыбнулся он. — Я хотел сказать…

Мимо них проскакал Баррик. Он даже не взглянул на сестру и ее чудом спасшегося собеседника. Было заметно, что юноша бережет больную руку, хоть и старается не показать этого. Бриони поспешно вскочила обратно в седло, подхватив подол амазонки.

— Простите, — бросила она маленькому человечку, пригнулась к шее Снежка и помчалась за братом.


Фандерлинг помог жене встать на ноги.

— Я хотел представить тебя принцессе.

— Не говори глупостей, — ответила она, стряхивая колючки со своей плотной юбки. — Слава богу, ее лошадь не растоптала нас всмятку.

— Но ведь у нас была редкая возможность познакомиться с членами королевской семьи. — Он изобразил на лице притворную печаль. — Это последний шанс получить повышение и улучшить наше положение, Опал.

Она прищурилась, но даже не улыбнулась.

— Нам бы сейчас раздобыть побольше монет, чтобы купить тебе ботинки, а мне теплую шаль, Чет. Тогда мы сможем выходить на люди без опаски, что нас примут за детей нищего.

— Вообще-то мы уже давно не похожи на детей, старушка. — Он вытащил колючку из ее заметно поседевших волос.

— Если мы сами не постараемся, у меня никогда не будет новой шали.

Однако Опал остановилась, рассматривая следы лошадей в траве.

— Это правда была принцесса? Как ты думаешь, куда они так спешили?

— Они на охоте. Разве ты не слышала рожок? Та-та, та-та! Господа гоняются по холмам за каким-то несчастным созданием. А в старые времена на его месте могли оказаться и мы!

Она фыркнула и повеселела.

— Не верю я во всю эту чепуху, да и ты не верь, если, конечно, не совсем дурак. Как говаривал мой отец, нечего лезть к большим людям без необходимости, нечего привлекать их внимание. От них хорошего не жди. Ладно, давай займемся делом. Мне не по душе бродить вдоль Границы Теней в сумерках.

— Мне тоже, дорогая, — согласился Чет Голубой Кварц, на этот раз серьезно.


Гончие оглушительно лаяли, но явно не хотели приближаться к зарослям. Стоял невообразимый шум, но даже самые опытные охотники не спешили что-либо предпринимать, пока собаки не выгонят жертву на открытое место.

Большинство участников охоты не интересовала добыча, пусть и столь необычная. Не менее двух десятков господ и дам, не считая великого множества слуг, растянулись по склону холма. Вельможи смеялись и болтали, восхищались (или делали вид, что восхищаются) лошадьми и нарядами друг друга. За ними тянулась длинная вереница солдат и лакеев — одни пешие, другие в повозках, запряженных быками. Повозки ломились от снеди, напитков и посуды, там же лежали складные навесы — под их тенью совсем недавно завтракала вся компания. На поводу вели запасных коней, поскольку в пылу погони животные нередко ломали ноги или умирали от разрыва сердца. Пропустить конец охоты и возвратиться домой на повозке — что может быть ужаснее? Рядом с простолюдинами и старшими слугами ехали тяжеловооруженные всадники с копьями, конюхи, псари в рваной, заляпанной грязью одежде и даже несколько священников. Те, что пониже чином, шли пешком вместе с солдатами. Здесь же был Пазл — худой и старый любимый королевский шут. Он ехал верхом на осле и, с трудом удерживаясь в седле, пытался наигрывать на лютне нечто, отдаленно напоминавшее охотничью песню. Процессия выглядела очень странно: будто целая деревня вдруг двинулась в путь по обычно тихим холмам у Границы Теней.

Бриони всегда радовалась возможности вырваться из каменных башен замка, за стены которого порой не проникало ни единого солнечного луча. Особенно она наслаждалась моментами, когда удавалось сбежать от толпы и людского шума. Взглянув на сегодняшних охотников, девушка подумала, что в королевствах Сиан и Джеллон подобные увеселения должны длиться неделями — ведь придворных там гораздо больше… Но она тут же об этом забыла.

Навстречу Баррику и Бриони, спускавшимся с холма, выехал Шасо дан-Хеза. На Шасо была старая кожаная кираса, по цвету почти не отличавшаяся от его собственной кожи. В отличие от остальных участников охоты, наряженных в пышные придворные костюмы, главный оружейник оделся соответственно случаю. У его седла висел большой боевой лук, прикрепленный так, чтобы в любой момент можно было легко им воспользоваться.

Оружейник приближался, и Бриони показалось, будто Баррик и Шасо — это две плывущие друг к другу грозовые тучи. Девушка сжалась, готовая услышать раскат грома. Ждать пришлось недолго.

— Где вы пропадали? — набросился на брата и сестру Шасо. — Почему уехали без охраны?

Бриони поспешила взять вину на себя:

— Мы не думали, что так сильно задержимся. Мы просто разговаривали, а Снежок вдруг захромал.

Старый воин-туанец пропустил слова принцессы мимо ушей, он сверлил тяжелым взглядом Баррика. Шасо был так раздражен, словно близнецы не просто отстали, а совершили очень серьезный проступок. Какая опасность может подстерегать их в двух шагах от фамильного замка Эддонов?

— Вы исчезли, не сказав никому ни слова, мой мальчик, — сказал Шасо. — О чем вы думали?

Баррик пожал плечами, но на его щеках вспыхнули два красных пятна.

— Не называйте меня мальчиком! И вообще, вас это не касается!

Старик вздрогнул и сжал кулаки. На миг Бриони почудилось, что он ударит Баррика. Конечно, брату доставалось от Шасо в учебных поединках, но ударить члена королевской семьи, да еще публично, — это скандал.

Придворные недолюбливали Шасо. Многие знатные особы открыто говорили, что не пристало ставить на столь высокую должность темнокожего южанина, к тому же бывшего военнопленного, и доверять ему безопасность королевства. Но никто не оспаривал его мастерство и храбрость. В битве при Иеросоле, где Шасо и король Олин встретились как враги, туанец потерял руку, но самоотверженно сражался до конца. Воины сумели справиться с ним лишь вшестером, однако Шасо вырвался и свалил Олина с коня ударом кулака. Отец близнецов был так потрясен отвагой южанина, что не стал наказывать пленника. Шасо отправили в Южный Предел, где он провел десять лет в плену без права выкупа. Король Олин считал туанца героем. Шасо даровали свободу из уважения к семье Эддонов, и он поступил на службу при дворе.

После того сражения прошло более двадцати лет, и все годы Шасо дан-Хеза честно исполнял свои обязанности, затмевая остальных придворных рвением и мастерством. Это вызывало большее негодование, чем цвет его кожи. Он добился высокого поста главного оружейника и военного министра всех королевств Пределов. Пока на троне оставался отец близнецов, Шасо был вне опасности. Удастся ли ему теперь, без поддержки короля Олина, сохранить свое положение да и жизнь? Бриони сомневалась. Шасо опустил руку, словно прочитал ее мысли.

— Вы принц Южного Предела, — жестко сказал он Баррику. — Рискуя жизнью без причин, вы вредите не мне.

Баррик вызывающе вскинул голову, однако слова старика немного охладили его гнев. Бриони знала: брат не станет извиняться, но и схватки не последует.

Возбужденный собачий лай достиг наивысшей точки. Кендрик, старший брат близнецов, помахал им рукой, призывая подойти поближе. Кендрик беседовал с Гейлоном Толли — молодым герцогом Саммерфильдским. Бриони и Баррик направились к брату. Немного помедлив, Шасо последовал за ними.

Гейлон из Саммерфильда был старше близнецов всего лет на шесть, но обращался он с ними подчеркнуто официально. Принцесса считала, что такая манера лишь прикрывала его недовольство некоторой эксцентричностью родственников Бриони. Гейлон снял зеленую шляпу и поклонился.

— Принцесса Бриони, принц Баррик, мы уже начали беспокоиться о вас, кузены.

Бриони не поверила в искренность этих слов. Толли считались ближайшими наследниками трона после Эддонов, и об их честолюбии знали все. Гейлон хотя бы умел притворяться преданным, чего не скажешь о его младших братьях — Карадоне и беспокойном Хендоне. Слава богам, остальные члены семейства Толли предпочитали заниматься делами своего обширного имения в Саммерфильде, а не изображать верноподданническое рвение в Южном Пределе — это они предоставили молодому герцогу.

Старший брат близнецов принял на свои юные плечи всю тяжесть правления королевством в отсутствие отца. Тем не менее он пребывал в прекрасном расположении духа. В отличие от отца Кендрик умел на время забывать о заботах и просто наслаждаться охотой или маскарадом — как сейчас. Камзол принца, сшитый из тончайшей ткани, был расстегнут, его золотистые волосы взъерошены.

— Ну наконец-то! — воскликнул он. — Гейлон прав, мы волновались за вас. Пропускать такое развлечение — совсем не похоже на тебя, Бриони. — Заметив траурный наряд Баррика, Кендрик сделал удивленные глаза: — Разве в этом году Процессия покаяния началась раньше времени?

— О да, я должен извиниться за свою одежду, — бросил в ответ Баррик. — Как же я безвкусно вырядился! Можно подумать, мой отец томится в плену. Или, подождите… Он ведь и правда в плену! Подумать только!

Кендрик вздрогнул и посмотрел на Бриони. Та в ответ состроила гримасу, означавшую: «Он сегодня не в духе». Принц-регент вновь повернулся к младшему брату.

— Может быть, тебе лучше вернуться в замок? — спросил он.

— Нет! — Баррик яростно затряс головой и выжал из себя подобие улыбки. — Нет. Вы слишком обо мне беспокоитесь. Я не хочу быть грубым, правда. Просто моя рука побаливает. Иногда.

— Он храбрый юноша, — сказал герцог совершенно серьезным тоном.

Однако Бриони не понравился его тон, и она насторожилась, будто собака, почуявшая опасность.

В прошлом году Гейлон просил руки принцессы. Он был красив (разве что подбородок немного длинноват), его владения в Саммерфильде по величине и богатству уступали только самому Южному Пределу; тем не менее Бриони радовалась, что отец не спешил выдать ее замуж.

«Едва ли, — думала она, — Гейлон Толли будет столь же снисходителен к жене, как король Олин снисходителен к дочери. Уж наверняка герцог никогда не позволил бы ей выезжать на охоту в юбке с разрезами и в мужском седле».

Собаки залаяли еще пронзительнее. По толпе охотников, рассредоточенной по склону холма, пробежала волна возбуждения. Обернувшись, Бриони заметила какое-то движение за деревьями в лощине: то тут, то там вспыхивали красные и желтые пятна, будто ветер гнал осенние листья. Чудовище вырвалось из зарослей, и через пару мгновений его длинное змеевидное тело вновь скрылось в высокой траве. Собаки, неистово лая, бросились в погоню.

— О боги! — с ужасом воскликнула Бриони. Несколько человек прижали к груди пальцы, сложенные знаком Тригона.

— Какая огромная тварь! — в ужасе воскликнула принцесса и, повернувшись к Шасо, с упреком добавила: — Вы же говорили, что ее можно убить с одного удара.

Главный оружейник и сам выглядел изумленным.

— Та, другая… была поменьше, — ответил он. Кендрик покачал головой.

— Эта как минимум десяти локтей в длину, или я скиммер… Несите копья для кабанов! — крикнул он одному из загонщиков.

Кендрик галопом полетел вниз по склону. Рядом с ним скакал Гейлон Саммерфильдский, прочие господа тоже старались пристроиться поближе к молодому принцу-регенту.

— Но… — Бриони замолчала.

Она и сама не знала, что хотела сказать. Они собрались здесь, чтобы убить виверну, не так ли? Девушка вдруг ясно почувствовала: если Кендрик приблизится к чудовищу, ему грозит опасность.

«Ты оракул или колдунья? Ты не можешь этого знать», — сказала она себе.

Однако беспокойство, неясной тенью преследовавшее ее весь день, вдруг усилилось. Бриони показалось, что она ощущает присутствие богов, что ее окружают невидимые существа. Возможно, не Баррик ищет смерть, а какое-то злое божество охотится на них всех.

Принцесса потрясла головой, пытаясь избавиться от леденящего страха.

«Все это глупости, Бриони, просто дурные мысли».

Скорее всего, они возникли из-за Баррика, когда он напомнил об отце. О том, что отец в плену. В этот чудесный день десятого месяца декамена, когда солнце светит ярко, словно вернулось лето, не должно случиться ничего дурного. Разве боги могут гневаться в такой день?

Охотники тем временем скакали вслед за Кендриком, и топот копыт сотрясал холм. Впереди неслись собаки, за ними — загонщики и слуги. Все вокруг возбужденно кричали. Бриони захотелось быть рядом со старшим братом и его свитой — нестись вперед, обгоняя горести и печали.

«На этот раз я не отстану от них, словно маленькая девочка или придворная дама, — подумала девушка. — Я должна увидеть виверну. А вдруг именно я убью ее? Почему бы и нет?»

В конце концов, она обязана присматривать за обоими братьями.

— Поскакали, Баррик! — крикнула она. — Некогда хандрить. Иначе все пропустим.


— Та девушка, принцесса, ее ведь зовут Бриони? — Опал задала этот вопрос лишь через час после встречи с всадницей, бредя по лесу рядом с Четом.

— Мы заговорили о больших людях? — Чет сдержал улыбку. — По-моему, мы не собирались лезть к ним без нужды?

— Перестань дурачиться. Мне здесь совсем не нравится. Солнце еще высоко, а кажется, будто уже темнеет. И трава совсем мокрая! Меня дрожь пробирает.

— Прости, дорогая. Мне тоже не по себе, но ведь только у самой Границы мы можем встретить что-нибудь интересное. Всякий раз, когда тень отступает, появляется что-то новенькое. Помнишь, как я нашел в траве тот кристалл — яйцо Эдри размером с кулак? Его будто принесли волны.

— Там ненормальное место.

— Конечно ненормальное. На Границе Теней все ненормальное. Это место создали, когда племя кваров бежало от армии больших людей. Это не просто граница между землями, это… предупреждение. На мой взгляд, было бы правильно называть его «Держись подальше». Но ты сама захотела пойти сюда сегодня — и вот мы здесь.

Чет посмотрел на туман, тянувшийся вдоль склона холма. Густой в низинах, он и у вершины был достаточно плотным, словно пух.

— Мы почти пришли, — добавил он.

— Ты так только говоришь, — устало проворчала Опал. Чет вдруг устыдился того, что постоянно поддразнивал свою добрую жену. Порой Опал бывала едкой, как кислое яблоко, но все равно оставалась доброй.

— Да, кстати, ты спрашивала — девушку зовут Бриони, — ответил Чет на ее вопрос.

— А тот, в черном? Он ее брат?

— Думаю, да, хотя близко не видел его ни разу. Это семейство не очень любит бывать на людях. Вот старый король, их дедушка, обожал праздники и парады — помнишь? Ни одного святого дня не пропускал…

Опал не интересовалась историей королевской семьи.

— У него такой печальный вид, у этого мальчика, — сказала она.

— Неудивительно: их отец в плену, за него требуют выкуп, который королевство не в состоянии заплатить. К тому же у парня больная рука. Так что причин для грусти хватает.

— А что с ним случилось?

Чет махнул рукой, будто хотел сказать: все это одни сплетни и мне нет до них дела. Но, конечно, он притворялся.

— Поговаривают, будто бы на него свалилась лошадь, но старик Пирит уверяет, что сам папаша скинул его с лестницы, — сообщил он.

— Король Олин? Не может быть! — поразилась Опал. Чет снова подавил улыбку. Женщина только что уверяла, будто ее не волнуют дела больших людей, а тут принялась горячо расспрашивать о них, да еще и высказывать собственное мнение.

— Да, звучит неубедительно. Старик Пирит способен наболтать что угодно, если выпьет лишнего…

Чет вдруг замолчал, остановился и нахмурился. Эти места у Границы всегда пользовались дурной славой, но сейчас здесь происходило нечто особенное.

— Что-то случилось? — спросила жена.

— Посмотри… Там что-то движется.

Теперь до Границы Теней оставалось лишь несколько десятков шагов. Дальше Чет идти не собирался. Он внимательно посмотрел на траву под ногами, на ряд знакомых белых дубов — расплывчатых, как призраки, в скрывавшем их тумане. Он заметил, что между стволами сгустилась какая-то особенная темнота. От этой мысли волосы на голове Чета зашевелились.

— Он перемещается! — воскликнул он.

— Но туман всегда перемещается. Ты сам говорил.

— Обычно он чуть откатывает от края, а потом набегает обратно, как волна во время прилива, — прошептал Чет. — Будто кто-то дышит. Когда Граница отодвигается, мы находим здесь разные диковины. — Он чувствовал в воздухе необычайную тяжесть и особенное напряжение. Ему даже расхотелось говорить. — Но за последние два века туман никогда не наплывал так сильно, Опал. Никогда.

— Что ты хочешь сказать?

— Посмотри: туман движется, словно вода затапливает берега. Край его сейчас на несколько шагов ближе обычного, — ответил Чет, изумленно глядя на Границу.

Ошибки быть не могло: он слишком хорошо знал это место.

— И это все? — спросила жена.

— Что значит «и это все», женщина? Сумеречное племя создало Границу как барьер между собой и людьми. Каждый, кто пересекает ее, должен погибнуть. Но Граница всегда оставалась на одном месте и за двести лет ни на дюйм не приблизилась к замку!… Нужно кому-нибудь сообщить о том, что происходит. — Чет задыхался, у него закружилась голова.

— Сообщить? — удивилась Опал. — Зачем тебе это? Пусть за Границей следят воины больших людей!

Он отчаянно замахал руками:

— Следят, как же! Мы только что прошли мимо караульной будки, а они нас даже не заметили. Или им все равно. С таким же успехом можно охранять луну! Люди ничего не видят. Сюда посылают самых молодых и неопытных солдат, которые уверены, что ничто не меняется. Они и не смотрят. — Чет покачал головой. Ему показалось, что в воздухе появился какой-то низкий, едва слышимый гул. Отдаленный гром? — Я сам глазам не верю, хотя много лет сюда хожу.

Неясный гул становился громче, и Чет наконец понял, что это вовсе не гром.

— Пропади все пропадом! — воскликнул он. — Прямо на нас скачут лошади!

— Это охота? — спросила жена. Она не могла ничего разглядеть: склоны холмов и низко растущие деревья закрывали обзор. — Ты говорил, сегодня будет охота.

— Кони скачут с другой стороны. Наши охотники никогда не подошли бы так близко к… — У него заколотилось сердце. — О боги, это звуки из-за Границы Теней!

Схватив жену за руку, Чет потащил ее в сторону, подальше от тумана. Их коротенькие ножки вязли в земле, запинались о корни, скользили по мокрой траве, спеша поскорее укрыться среди деревьев. Стук копыт стал невероятно громким, словно кони скакали прямо за спинами удиравших фандерлингов.

Чет и Опал добежали до деревьев и рухнули в заросли колючей травы. Крепко прижав к себе жену, Чет высунулся наружу: из тумана появились четыре всадника на белых лошадях. Теперь они ехали не спеша. Высокие и поджарые кони не походили на обычных лошадей: они моргали, словно не привыкли к свету, хотя солнечные лучи едва проникали сквозь ветви деревьев. Лица всадников скрывались под капюшонами — темно-серыми или даже черными, как показалось Чету, но при этом переливающимися, как масляная пленка на поверхности воды. Было заметно, что всадников тревожит слишком яркий свет в незнакомом месте. Туман клубился у ног лошадей, словно страна теней не желала их отпускать.

Один из всадников медленно повернул голову и долго смотрел в сторону деревьев, где прятались фандерлинги. Видны были только его глаза, блестевшие в глубине капюшона. Чету безумно захотелось вскочить и убежать, но он удержал себя на месте и так сильно прижал к себе Опал, что женщина вздрогнула от боли и попыталась ослабить его удушающие объятия.

Наконец фигуры в капюшонах отвернулись. Один всадник достал из-за седла не то тюк, не то узел и бросил его на землю. Пришельцы еще немного постояли, глядя в сторону далеких башен замка Южного Предела, а потом, не издав ни звука, развернули призрачно-белых коней и поскакали обратно — в колеблющуюся стену тумана.

Чет досчитал до двадцати и лишь после этого разомкнул руки.

— Ты меня едва не раздавил! — застонала Опал, с трудом поднимаясь на ноги. — Что это было? Я ничего не разглядела.

— Я… я не знаю. Они вышли из тумана, потом развернулись и уехали назад…

Все произошло так быстро, что казалось сном. Чет встал, его суставы болели после бега. Он уставился на сверток, что оставили всадники. Сверток шевелился.

— Что с тобой? — окликнула его Опал.

Конечно, Чет не собирался даже прикасаться к свертку. Ни один фандерлинг никогда не совершит подобной глупости: зачем ему вещь, от которой отказались призраки из страны теней? Подойдя поближе, он услышал, что из свертка доносятся едва слышные звуки.

— Там что-то есть! — крикнул Чет жене.

— Много чего на свете есть, — отозвалась та, подходя ближе. — А у тебя в башке пусто. Оставь этот мешок в покое и уходи. Ничего хорошего в нем быть не может.

— Оно… оно живое.

Чету пришла в голову мысль: а вдруг там гоблин или другое сказочное существо из страны теней? Гоблины исполняют желания, так говорится в старых сказках. Если Чет его освободит, гоблин должен исполнить его желание. Что ему нужно — новую шаль? Если Опал захочет, у нее будет целая кладовая новой одежды. А еще гоблин может навести Чета на золотую жилу. Тогда мастера из гильдии фандерлингов будут приходить к нему и, сняв шапки, просить помочь им. И даже зазнавшийся родной братец…

Мешок задергался и перевернулся. Внутри послышалось ворчание.

«Конечно, — подумал Чет, — они неспроста притащили его на эту сторону Границы Теней и выбросили, словно обглоданные кости. Вполне возможно, там нечто очень неприятное».

Из мешка раздался еще более странный звук.

— Ой, Чет, — сказала жена уже совсем другим голосом. — Там ребенок! Послушай. Он плачет!

Чет стоял неподвижно. Все знали, что и по эту сторону Границы Теней бродят эльфы и привидения, умеющие подражать голосам людей. Они заманивают путника с тропинки в глубь леса и губят его. С той стороны не приходит ничего хорошего — это истина.

— Ты что, не собираешься что-нибудь сделать? — продолжала Опал.

— А чего ты хочешь, женщина? — удивился Чет. — Ведь там может оказаться какой-нибудь демон.

— Да не демон там, а ребенок. Если ты, Чет из семьи Голубого Кварца, боишься достать ребенка из мешка, я сама это сделаю.

Чет слишком хорошо знал этот тон жены, поэтому прочитал про себя молитву всем богам земных недр и двинулся к мешку — осторожно, словно к свернувшейся кольцами гадюке. Он ступал с опаской, словно ждал, что гадюка сейчас обовьется вокруг его ног и укусит. Чет подошел к мешку и прикоснулся к серой веревке, которой был завязан мешок. На ощупь она напоминала мыльный камень: такая же скользкая и гладкая.

— Да поторопись же ты, старый!

Сердито глянув на жену, Чет стал не спеша разрезать узел. Под рукой у него не оказалось ничего острее старого ножа, затупившегося от резьбы по камню. Было прохладно и сыро, но к тому моменту, когда узел поддался, на лбу у Чета выступил пот. Из мешка не доносилось никаких звуков, и Чет понадеялся, что существо внутри задохнулось.

— Что там? — крикнула жена.

Только Чет хотел ответить, что еще не открыл чертов мешок, как оттуда что-то вылетело, словно камень, и ударило его по спине.

Чет хотел закричать, но существо из мешка обхватило липкими руками его шею и попыталось укусить через толстую куртку. Защищаясь, Чет даже не видел, кто на него напал. Но тут в борьбу вмешалось третье лицо: Опал оторвала от мужа щелкающего зубами монстра. Все трое свалились в одну кучу.

— Ты… ранен? — с тревогой спросила Опал.

— Где оно? — Чет озирался по сторонам.

Существо из мешка свернулось неподалеку и пристально смотрело голубыми глазами на своего освободителя. Это был худой мальчик лет пяти-шести, потный и взъерошенный, с очень бледной кожей и почти белыми волосами. Он выглядел так, будто провел в мешке не один год.

— Ребенок! Я же говорила! — сказала Опал. Она некоторое время рассматривала мальчика, потом добавила: — Он из больших людей, бедняжка.

Чет потер царапины на шее и щеках.

— Да уж, бедняжка! Это чудовище пыталось меня убить.

— Да ладно, успокойся. Просто ты его напугал. — Она протянула ребенку руку. — Иди сюда, я тебя не обижу. Как тебя зовут, дитя?

Ребенок ничего не ответил.

Опал порылась в широких карманах юбки и достала корочку черного хлеба.

— Ты голоден? — Она протянула мальчику хлеб.

Глаза у ребенка жадно заблестели, но он не сдвинулся с места. Опал наклонилась вперед и положила хлеб на траву. Мальчик посмотрел на женщину, на хлеб, схватил кусок, понюхал его запихнул в рот целиком и проглотил, почти не жуя. Потом он требовательно посмотрел на Опал, ожидая добавки. Она рассмеялась несколько растерянно, снова порылась в карманах и нашла кусочки засушенных фруктов. Едва она положила их на траву, как они исчезли — еще быстрее, чем хлеб.

— Как тебя зовут? — опять спросила Опал. — Откуда ты? Мальчик водил языком по зубам, словно искал застрявшие остатки пищи, смотрел на женщину и молчал.

— Кажется, он немой, — предположил Чет. — Или не знает нашего…

— Где это? — спросил мальчик.

— Где — что? Ты о чем? — изумился Чет.

— Где это? — повторил мальчик, указывая рукой на деревья, на поросшие травой холмы, на лес за Границей Теней. — Это… место? Где мы?

Теперь он казался одновременно и старше, и моложе своих лет. Казалось, он только научился говорить.

— Мы на самом краю Южного Предела. Иногда его называют Пограничным Пределом, потому что здесь проходит Граница Теней. — Чет указал на границу тумана, потом повернулся в другую сторону. — А вон там замок.

— Граница… Теней? — Мальчик задумался. — Замок?

— Ему нужно поесть, — заявила Опал тоном, не терпящим возражений. — И поспать. Ты же видишь, он валится с ног.

— И что дальше? — спросил Чет, хотя уже догадался, чего хочет жена, и эта идея ему не понравилась.

— А то, что мы его заберем домой. — Опал поднялась и стряхнула травинки с юбки. — И накормим.

— Но… но он же чей-то сын! Он из семьи больших людей!

— Ну конечно. Родичи затолкали его в мешок, завязали и бросили здесь? — Опал презрительно рассмеялась. — Если так, они вряд ли по нему скучают.

— Он появился… появился из… Он же с той стороны, — договорил Чет, понизив голос.

Он посмотрел на малыша: тот сосал палец и с любопытством смотрел вокруг.

— Но теперь он здесь, — возразила Опал. — Взгляни на него. Думаешь, он не такой, как все дети? Просто маленький мальчик забрел в сумеречную страну, а его оттуда выкинули. Уж мы-то с тобой лучше других знаем, что с той стороны приходит не только плохое. Ты же не выбрасываешь драгоценности, которые нашел здесь? Скорее всего, он случайно пересек Границу Теней в нескольких милях отсюда. Неужели мы его бросим умирать от голода?

Она хлопнула себя по колену, потом обратилась к малышу:

— Пошли с нами. Мы отведем тебя домой и накормим как следует.

И, прежде чем Чет сумел возразить, Опал направилась вдоль холма к видневшемуся вдали замку. Подол ее платья шуршал по сырой траве. Пристально посмотрев на Чета, мальчик последовал за ней. Во взгляде мальчишки Чету почудилась угроза, но он решил, что это, наверное, от страха или бравады.

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — сказал Чет, уже успокаиваясь.

Он приготовился к любым наказаниям, что припасли для него боги. В любом случае лучше вызвать гнев богов, чем гнев Опал. Ведь свой маленький домик Чет делил не с богами — у тех свои просторные чертоги, недоступные для смертных. Он тяжело вздохнул и двинулся вслед за женой и мальчиком.


Виверну загнали в круглую рябиновую рощицу. У корней деревьев густо рос папоротник. Вокруг чудовища, все еще держась на расстоянии, вились распаленные до исступления собаки. Бриони видела, как виверна беспокойно мечется от одного края рощицы к другому. Девушку поразили невероятная длина ее тела и яркий блеск чешуи, мелькающей в просветах зелени.

— Трусливые твари эти собаки, — заявил Баррик. — Пятьдесят псов на одну виверну, а все не решаются подойти ближе!

— Вовсе они не трусливые! Просто у нее незнакомый запах, — возразила Бриони, с трудом подавляя желание спихнуть брата с седла.

Баррик прятал искалеченную руку в рукаве плаща, словно защищал ее от холода, хотя день был теплым и солнечным. Юноша выглядел совсем бледным и изнуренным.

— В последнее время из-за Границы Теней к нам являются много разных тварей, — сказал он, хмурясь. — Помнишь, весной прилетели птицы с железными клювами? Они еще убили пастуха в Лендсенде. А тот мертвый великан в Далер-Троте?

Загнанная в роще виверна пришла в бешенство и зашипела. Собаки отскочили назад, скуля и тявкая. Несколько загонщиков заорали от страха и бросились наутек. Бриони по-прежнему не могла толком рассмотреть носившееся взад-вперед между стволами рябины животное. Ей показалось, что голова у виверны узкая, вроде головы морского конька. Когда зверь снова зашипел, на мгновение сверкнул ряд острых клыков.

«Кажется, она тоже испугалась», — подумала Бриони, но тут же отбросила эту мысль. Ведь чудовища, подобные виверне, — существа неестественные. Они не способны испытывать ничего, кроме злобы.

— Довольно! — крикнул Кендрик, удерживая свою перепуганную лошадь у самой кромки деревьев. — Принесите мое копье!

К принцу подбежал его паж с искаженным от ужаса лицом. Молодой человек, один из сыновей Тайна Олдрича, старался не смотреть на шипящую тварь, что находилась сейчас в нескольких шагах от него. Он так спешил передать оружие принцу и убежать подальше, что чуть не уронил длинное копье с золотым орнаментом на древке и с тяжелым железным наконечником. Кендрик поймал копье на лету и сердито замахнулся вслед удирающему парню.

Остальные придворные тоже потребовали копья. Теперь, когда приближалась развязка, безупречно причесанные нарядные дамы, сопровождавшие охотников — некоторые верхом, в дамских седлах, а иные даже в паланкинах, — толпились и мешали движению, что страшно злило Бриони. В конце концов дамам пришлось отъехать в сторону, к ближайшему возвышению, и наблюдать окончание драмы с безопасного расстояния.

Бриони увидела, что ее главные фрейлины Роза и Мойна расстелили одеяло на склоне и в ожидании поглядывают на принцессу. Роза Трейлинг была племянницей главного констебля Броуна, а Мойна Хардсбруг — дочерью аристократа из Хелмингси. Обе отличались добросердечностью, поэтому Бриони и выбрала их из всей (по ее собственному выражению) «плохонькой конюшни придворных дам». Однако иногда обе фрейлины проявляли не меньшую глупость и ограниченность, чем остальные, приходя в ужас от малейшего нарушения придворного этикета и традиций. Сейчас вместе с дамами сидел старый Пазл, придворный шут. В ожидании момента, когда откроют корзины со снедью, он перетягивал струны на лютне.

Для Бриони была невыносима сама мысль о том, чтобы удалиться в безопасное место и оттуда наблюдать за окончанием охоты, слушая сплетни и болтовню о драгоценностях и нарядах. Принцесса насупилась и сделала знак загонщику, тащившему тяжелые копья.

— Дай-ка мне одно, — приказала девушка.

— Что ты делаешь? — возмутился Баррик.

Сам он не мог управиться с копьем одной рукой, поэтому не запасся оружием.

— Ты не должна приближаться к чудовищу. Кендрик такого не допустит, — заявил он.

— Мне кажется, Кендрику сейчас не до меня… Вот проклятье! — Бриони разозлилась: Гейлон Саммерфильдский заметил ее и поскакал в ее сторону.

— Моя госпожа! Принцесса! Вы можете пораниться! — кричал он.

Он наклонился, словно хотел взять копье из рук Бриони, в последний момент понял, что это слишком большая дерзость с его стороны.

Бриони старалась говорить спокойно, но решительно:

— Герцог Гейлон, я знаю, каким концом бросают копье.

— Но это занятие не для принцессы, а чудовище поистине ужасно! — не сдавался Гейлон.

— Тогда вам придется первым прикончить его, — ответила девушка чуть тише, но не менее решительно. — Потому что, если оно окажется рядом со мной, дальше ему уже не пройти.

Баррик заскрипел зубами, потом подозвал загонщика. Он взял копье и неловко зажал его под мышкой, поскольку рука его сжимала поводья.

— Что ты задумал? — спросила Бриони.

— Раз уж ты решила повалять дурака, соломенная твоя башка, кто-то должен тебя защитить.

Гейлон Толли посмотрел на них, покачал головой и поскакал к окруженному собаками Кендрику.

— Боюсь, герцог не очень нами доволен, — улыбнулась Бриони.

Откуда-то издалека донесся голос главного оружейника. Он выкрикивал имена Бриони и брата.

— Да и Шасо не обрадуется, — добавила принцесса. — Вперед!

Они пришпорили коней и понеслись. Собаки почувствовали рядом вооруженных копьями людей и вновь осмелели. Несколько псов нырнули в заросли, чтобы напасть на мечущееся красноватое существо. Бриони увидела, как тварь молниеносно повернула длинную шею, словно в воздухе мелькнул хлыст. Тут же одна из собак завизжала: ее схватили острозубые челюсти.

— Поспешим! — воскликнула Бриони, огорченная гибелью собаки и возбужденная охотой.

Она снова почувствовала, что вокруг нее, словно зимние тучи, собираются невидимые существа, и помолилась Зории.

Теперь собаки ныряли в заросли одна за другой. Лавина стелющихся по земле тел втекала в просветы между деревьями.

Псы лаяли возбужденно и испуганно, раздавались вопли боли, но вдруг послышался странный душераздирающий рев виверны: одна из собак вцепилась зубами в чувствительное место. Лай гончих сразу же стал оглушительным. Зверь пытался пробиться сквозь свору и вырваться из плена деревьев. Раздавив когтистой лапой одну из собак и убив еще нескольких, виверна схватила очередную жертву и так яростно стала трясти ее, что кровь алым дождем брызнула во все стороны. Наконец тварь разорвала кольцо нападающих псов, выскочила из зарослей на открытое, залитое солнечным светом пространство, и Бриони увидела ее целиком.

Виверна отчасти напоминала змею: мышцы, покрытые блестящей чешуей красного, коричневого и золотого цветов. У нее были две мощные передние лапы, а сзади, у хвоста, располагалась третья. За узкой головой виднелось некое подобие воротника из костей и кожи, широко раскрывавшегося, когда тварь приподнималась.

Двигаясь в сторону Кендрика и придворных, стоявших рядом с ним, виверна наносила удары головой, что поднималась выше человеческого роста. Все происходило слишком быстро, и охотники не успели спешиться, чтобы использовать длинные копья для охоты на кабанов.

Кендрик все-таки попытался достать копьем морду зверя. Виверна зашипела и уклонилась от удара, но в это время кто-то другой — Бриони показалось, это был азартный охотник граф Блушо — вонзил копье под ребро твари, у самой шеи. Виверна повернулась, пытаясь избавиться от поразившего ее оружия. В этот момент Кендрик воткнул свое копье ей в шею и пришпорил коня, чтобы на ходу пригвоздить зверя к земле. Из раны полилась красно-черная кровь. Эти копья были рассчитаны на кабана, их древки не позволяли зверю дотянуться до охотника клыками. Тварь, уже тяжело раненная, вновь отчаянно зашипела. Конь Кендрика отшатнулся в страхе, но принц приподнялся на стременах и навалился всем телом на копье, прижимая виверну к земле.

Собаки носились вокруг, охотники подходили поближе: всем хотелось видеть, чем закончится дело. Но виверна не сдавалась.

Неожиданно чудовище свернулось кольцами вокруг копья и сильно вытянуло шею, пытаясь добраться до руки Кендрика. Конь принца снова отступил, и Кендрик чуть не выпустил оружие. Взмахнув хвостом, чудовище обвило ноги коня, и тот в страхе заржал. На миг они переплелись, как фигуры на старинных гобеленах в Тронном зале замка. Все происходило так быстро и неожиданно, что Бриони не успевала следить за происходящим. Виверна еще туже оплела ноги коня, чьи кости затрещали и сломались. Принц и его скакун свалились прямо в сплетение красно-желтых колец.

Бриони и Баррик стояли в двадцати шагах от виверны, растерянно наблюдая за схваткой. Саммерфильд и Блушо начали ожесточенно колоть разъяренное чудовище копьями, при этом попадая и в жертву. Остальные придворные спешили на помощь, в страхе гадая, жив ли принц-регент. За суетящимися собаками, сплетенным телом виверны и агонизирующей тушей смертельно раненного коня невозможно было разглядеть, что с принцем. У Бриони кружилась голова, ее тошнило.

Вдруг из высокой травы прямо на них понеслось нечто, похожее на длинную лодку с резным носом: виверна в отчаянии пыталась удрать. Копье Кендрика все еще торчало из ее шеи. Тварь бросилась в одну сторону, потом в другую. Кругом были перепуганные лошади и нацеленные копья. Виверне все-таки удалось проскочить между охотниками, и она понеслась к Бриони и Баррику.

Она выросла прямо перед близнецами. Голова чудовища раскачивалась из стороны в сторону, а единственный черный глаз блестел. Словно во сне, Бриони вскинула копье. Тварь зашипела и поднялась на задние лапы. Бриони пыталась прицелиться виверне в голову, но животное безостановочно двигалось. Баррик не сумел удержать одной рукой тяжелое оружие — оно выскользнуло и ударило Бриони в плечо, выбив копье из ее рук.

Виверна раскрыла пасть. Бриони увидела ряд острых зубов и кровавую пену, стекавшую с языка. Голова чудовища стремительно метнулась к принцессе, но в тот же миг вдруг рванулась в сторону, словно ее дернули за веревочку.

Голова была так близко, что вечером, раздеваясь перед сном, Бриони обнаружила на своей куртке из оленьей кожи дырки, прожженные ядовитой слюной чудовища — будто кто-то подержал куртку над огнем десятка свечей.

Виверна валялась на земле, из ее глаза торчала стрела, по длинной шее пробегали волны судорог. Тварь умирала. Несколько секунд Бриони молча смотрела на чудовище, потом повернулась и увидела Шасо, спешившего к ней с луком в руке. Он покосился на поверженного зверя, затем поднял разгневанный взгляд на близнецов.

— Глупые, самонадеянные дети! Если б я вел себя так же беспечно, вы оба были бы уже мертвы.

2. Камень в море

БАШНЯ СЛЕЗ

Три — поверни, четыре — остановись.

Пять ударов гонга из глубины.

Лиса прячет своих детенышей.

Из «Оракулов падающих костей»

Вансен любил это место: верхнюю часть древней стены, выстроенной под темным неровным острием Волчьего Клыка. Место идеально подходило для выполнения поставленной задачи. Он приходил сюда и стоял на холодном ветру, что дул с залива Бренна. У Вансена были на то причины: отсюда открывался широкий вид на Южный Предел. Замок и город в лучах осеннего солнца раскинулись внизу как дамский туалетный столик с забавными вещицами. Разве постыдно наслаждаться такой красотой?

Когда Феррас Вансен был ребенком, он с родителями жил в долине и любил играть в «Царя горы» с соседскими мальчишками. Дети выбирали себе пригорки или камни, и каждый пытался удержаться на самом высоком месте. Когда остальные игроки уже падали вниз, Феррасу удавалось оставаться хозяином своей вершины. Но холмы все равно возвышались над ним, а за холмами вздымались северные горы, чья высота даже моменты триумфа указывала Феррасу на его истинное место.

Когда мальчик подрос, он полюбил их — по крайней мере те, до которых мог добраться. Его посылали пасти овец, и иногда он намеренно позволял стаду уйти в горы. Отец сурово наказывал его за такие проделки, но Феррас не мог отказаться от удовольствия побродить по вершинам. В юности для него не было большей радости, чем забраться на гребень скалы и смотреть оттуда на складки холмов и долины, лежавшие внизу, как смятое одеяло. Глубокие темные ущелья, устремленные ввысь утесы… Никто в его семье никогда не видел этой картины, хотя от скалы до родительской фермы было меньше мили.

Вансен порой задумывался: может быть, его любовь к высоте и жажда уединения стали острее именно здесь, в Южном Пределе — в замке, где людей было не меньше, чем пчел в улье? Интересно, приходило ли в голову кому-нибудь из солдат, торговцев или слуг посмотреть вверх и полюбоваться величественным Волчьим Клыком, его черным силуэтом, похожим на скипетр? Гора грозно нависала над башнями замка, как когда-то в детстве Вансена снежные вершины гор господствовали над холмами. Феррас думал о стражниках: удивлялись ли они громадности замка, когда проходили вдоль стен, образующих два неправильных каменных кольца вокруг холма Мидлан? Неужели лишь он один испытывает тайный трепет, глядя на это живописное место, на здешних людей и животных, на грандиозность самого строения, великолепие старинных залов, невиданную пышность королевской резиденции? Неужели возможно не восхищаться четырьмя башнями времен года, каждая из которых имеет особую форму и собственный цвет?

Или, размышлял Вансен, эта красота воспринимается иначе, если ты здесь родился? Сам он пришел сюда лет шесть назад и до сих пор не привык к местной живости и многолюдности. Ему говорили, что Южный Предел — чепуха по сравнению с замком Тессис в Сиане или огромным старинным городом-государством Иеросолем, в который вели два десятка ворот. Но молодому человеку из мрачного и уединенного Далер-Трота, где земля и небо вечно пропитаны влагой, а зимнее солнце едва всходит над вершинами холмов, все здесь казалось необыкновенным и захватывающим.

Словно желая остудить его мысли, ветер переменился и принес с собой океанский холод, острыми иголками впивавшийся в тело даже через кольчугу и кожаную рубаху. Вансен плотнее закутался в плащ и заставил себя двигаться. Его ждала работа. Королевская семья и, похоже, половина дворян уехали из замка на охоту, но это вовсе не давало ему права предаваться весь день бесполезным воспоминаниям.

Мечтательность была его проклятием. Мать однажды сказала ему:

— Ты слишком много грезишь, малыш. Такие люди, как мы, должны быть сильными и держать рот на замке.

Странно. В сказках, которые мать рассказывала на ночь Феррасу и его сестре, герои — умные молодые мужчины — побеждали жестоких великанов и ведьм, чтобы завоевать сердце королевской дочери. Но при свете дня она не уставала внушать детям:

— Вы рассердите богов, если пожелаете слишком много. Отец Ферраса был из вутов, и подчас он лучше понимал сына.

— Мне пришлось уехать далеко от дома, чтобы найти тебя, — не раз говорил он матери Вансена. — Я приплыл сюда, в это прекрасное место, от далеких и холодных, обдуваемых ветром скал, что стоят посреди моря. Человек должен стремиться к лучшему.

Юный Феррас не мог полностью согласиться с отцом — особенно в том, что касается «прекрасного места»: их ферма располагалась в тени буйной зелени холма, где полгода с неба и с ветвей деревьев лилась вода. Зачем сюда стремиться? Надо бежать подальше со всех ног. Тем не менее он любил разговаривать с отцом. Бывший моряк был немногословен — то ли по привычке, то ли с рождения, — однако с ним сын мог побеседовать о чем-нибудь интересном.

Теперь Вансену казалось, что он опроверг давние слова матери. Он приехал в чужой город, ничего не имея, и стал капитаном королевских гвардейцев Южного Предела, удостоенным чести охранять королевскую семью. Любой на его месте гордился бы собой. Даже тот, кто по рождению занимал более высокое положение в обществе.

Однако в глубине души Феррас Вансен знал: его мать права. Он по-прежнему слишком много мечтал. Что еще хуже и постыднее — мечты его были запретные.


— Этот парень как ястреб. Расслабишься на минутку — он тут как тут, — услышал Вансен негромкую жалобу одного из стражников.

Феррас уже миновал караульное помещение, однако далеко отойти не успел, когда услышал эти слова. А ведь даже не наказал солдат, застав их без оружия за игрой в кости. Только резко высказал свое недовольство.

Он вернулся. Стражники смотрели на него виновато и обиженно.

— Если бы вместо меня пришел комендант Броун, вы бы отправились назад в крепость, но уже в цепях. Подумайте об этом, ребята, — сказал им Вансен.

Когда он уходил, за спиной больше не было слышно ни звука.

«Они могут или любить тебя, или бояться», — наставлял Вансена бывший капитан Донал Маррой. Маррой предпочитал вселять в солдат страх, раздавая им оплеухи за наглость и медлительность. Когда Вансен занял его должность, он надеялся заменить страх уважением. Сейчас, после года службы, он начал понимать, что старый коннордиец не ошибался. Большинство воинов по молодости лет пороха еще не нюхали, и им было трудно поверить, что сон на дежурстве или отсутствие на посту могут погубить не только их самих, но и тех, кого они призваны защищать.

Иногда и сам Вансен с трудом в это верил. Маленькое королевство находилось на окраине мира, с севера его окружали зловещие туманные горы, а со всех остальных сторон — океан. В иные дни казалось, что ничто здесь не меняется, разве что направление ветра или погода: сыро, потом посуше, потом снова сыро; ласковый бриз после жестокого шторма, и наоборот. Такие перемены лишь утомляли жителей каменистого кусочка суши по соседству с океаном.


Замок Южного Предела был огражден двумя стенами. Высокие, гладкие, сложенные из серовато-белого отполированного гранита, они кольцом обводили холм, а в некоторых местах шли прямо по воде. Таким образом, неприступная каменная ограда и воды залива Бренна превращали бывший остров в крепость, способную выдержать любую осаду. Новая стена (ее называли Новой, хотя никто не помнил того времени, когда эту стену еще не построили) соединяла все башни времен года, кроме башни Лета. Старая стена окружала самое сердце крепости: Тронный зал и королевские покои. Эти гигантские помещения с бесчисленными переходами и залами, как в муравейнике, были столь древними и запутанными, что в некоторые их закоулки годами не ступал ни один человек.

Другие постройки, окружавшие главные покои, тоже представляли собой лабиринты. Там располагались храмы и мастерские, конюшни и жилые дома — от высоких и просторных апартаментов знати внутри Старой стены до тесных лачуг безродной бедноты, чьи жалкие домишки громоздились один на другой, превращая улицы в темные ущелья. Большинство строений в Южном Пределе соединялись между собой крытыми дорожками и туннелями, дабы защитить горожан от холодной северной сырости и жестоких ветров. Строения замка, появившиеся в разные времена, словно слились в одно целое. Нечто подобное можно наблюдать на берегу залива Бренна во время отлива: растения, камни и моллюски срастаются в единую массу, и ни один вид не существует сам по себе.

Феррас Вансен глубоко погрузился в воспоминания, не замечая холодного свежего морского ветра. «Все-таки здесь бывает и солнечная погода», — подумал он. За один только год в Южном Пределе он увидел больше солнца, чем за все детство и юность в Далер-Троте. А еще — морской воздух. Да, у этого места есть свои достоинства, немало достоинств. Иногда Феррас по-настоящему радовался тому, что живет здесь.

Солнце уже клонилось к закату. Вансен почти завершил проверку караулов Старой стены, останавливаясь у каждого поста, в том числе и у тех, где стояло по одному сонному солдату у единственной запертой двери. Опьяненный морским воздухом и собственными мыслями, Вансен хотел обойти и куда более длинную Новую стену, но взглянул на залив и увидел паруса судна, только что прибывшего из Иеросоля. Значит, времени у него нет — до конца дня нужно переделать сотни дел: расселить гостей, обеспечить им охрану, а также присматривать за ними. Комендант крепости Авин Броун, конечно же, поручит эти заботы Вансену.

Корабль был четырехмачтовый — довольно крупное судно. Значит, посланника сопровождает солидная свита. Вансен мысленно выругался: из-за них придется пожертвовать несколькими днями приятного одиночества. Необходимо удерживать солдат и горожан подальше от чужеземцев — ведь король Олин находится в плену у повелителя Иеросоля Лудиса Дракавы, а значит, между иеросольцами и людьми Южного Предела возможны столкновения.

Выйдя из тесного караульного помещения неподалеку от Вест-Грин-стрит, он заметил стоявшую на стене фигуру в плаще с капюшоном. Судя по хрупкости телосложения, там либо женщина, либо подросток. На какой-то безумный миг Феррас представил, что это она — та, о ком он едва решался подумать. Неужели судьба привела ее сюда одну и теперь он может заговорить с ней? Вансен уже стал подбирать слова: осторожные, уважительные, искренние. Но через секунду вспомнил, что ее нет в замке. Она на холмах, охотится со всеми остальными.

Вихрь мыслей, словно пчелиный рой, пронесся в голове Ферраса. Ему почудилось, что человек в капюшоне услышал эти мысли, потому что он оглянулся, шагнул к лестнице и исчез из виду. Когда Вансен добежал наконец до ступенек, темная фигура уже слилась с другими прохожими в толчее узких улочек у стены.

«Похоже, не мне одному нравится вид с высоты», — подумал Вансен.

Сердце пронзила боль, и он не сразу осознал, что причина ее — одиночество.


— Ты слишком замкнулся в себе, Вансен, — как-то сказал ему Маррой. — Ты больше думаешь, чем говоришь. Но люди все равно знают, о чем ты думаешь. Им известно, что себя ты очень ценишь, а об остальных невысокого мнения. Старикам, Лейбрику и Саутстеду, это особенно не нравится.

— Я не люблю людей, которые… которые считают себя вправе иметь преимущества, — ответил ему Вансен. Он пытался точнее передать свои чувства, но с трудом подбирал подходящие слова. — Не люблю, когда с безразличным видом берут то, что дают боги.

— Тогда ты должен не любить большую часть человечества, — улыбнулся Маррой. Улыбка редко освещала его старое морщинистое лицо.

С тех пор Феррас Вансен часто спрашивал себя, не ошибался ли бывший капитан. Сам он любил Марроя чуть больше, чем боялся. Ему нравилась жесткая беспристрастность этого человека, его терпеливость и редкие, неожиданные проблески горьковатого юмора. Донал Маррой оставался таким до самого конца. Даже когда мучительная болезнь победила его, он не жаловался и не сетовал на судьбу, а лишь сожалел, что не знал своей участи заранее и не успел задать хорошую трепку лживому и самонадеянному младшему брату жены.

— Я надеюсь, кто-то сделает это за меня, — говорил он. — Кто-то другой убедится в его неблагодарности и хорошенько отделает мерзавца.

Вансен поражался стойкости старика: он смеялся, несмотря на мучительный кашель с кровью, а его ввалившиеся глаза горели по-прежнему ярко, как у хищной птицы.

— Ты займешь мой пост, Вансен, — сказал умирающий капитан. — Я обсудил это с Броуном. У него нет серьезных возражений, хоть он и считает тебя чересчур молодым для такой должности. Разумеется, комендант прав, но у нас нет другого выхода. Я не доверяю этому ослу Дайеру — он пустозвон, а воины постарше слишком растолстели и обленились. Капитаном будешь ты. Действуй. Можешь, конечно, все испортить, если хочешь. Тогда они будут приносить цветы на мою могилу и грустить обо мне.

Он рассмеялся, и изо рта снова пошла кровавая пена.

— Спасибо, капитан, — ответил Феррас.

— Не за что, парень. Если у тебя все получится, заработаешь только на клочок земли, чтобы построить там дом, а в конце жизни можешь получить достойное место на кладбище вместо ямы на пустыре. — Маррой крючковатыми пальцами стер кровь с подбородка. — Да, вспомнил. Не забудь им сказать, что для меня приготовлено место на кладбище стражников. Я вовсе не хочу лежать на восточных холмах. А еще меньше хочу, чтобы Михаэль Саутстед мочился на мою могилу. Так что ты уж приглядывай за ней…


Когда капитан умер, Феррас не плакал. Но теперь, когда он вспоминал старика, слезы порой сами наворачивались на глаза. Со временем он понял, что походка капитана напоминала ему походку отца. Правда, он не оплакивал и Падара Вансена. Уже много лет Феррас не посещал его могилу во дворе старенького храма в Малом Стелле. Но это неудивительно: сестры вышли замуж, обзавелись детьми и переселились в город, а отсюда до Далер-Трота было несколько дней пути. Вся жизнь Ферраса протекала здесь — в огромной и многолюдной крепости.

Он двинулся к западной башне у Вороновых ворот. Он собирался узнать у коменданта Броуна, какие будут распоряжения относительно прибывших южан. Стражники в караульном помещении разожгли жаркий огонь, и Вансен остановился согреть руки. Едва он вошел, разговоры моментально прекратились — так бывало всегда. Солдаты застыли в неловкой тишине — все, кроме караульного офицера Коллума Дайера, который был Феррасу почти другом. Вансен опасался, что в один прекрасный день ему придется поставить Дайера на место, о чем часто говаривал Маррой. Сделать это необходимо — ведь сейчас Дайер не выказывал ни страха перед капитаном, ни уважения к нему. Но день, когда такое случится, станет последним днем их хрупкой дружбы.

— Осматривали посты, капитан? — спросил его Дайер.

Вансен обрадовался уже тому, что Коллум обращается к нему по званию в присутствии посторонних. Это все-таки знак уважения, не так ли?

— Врага еще не видать? — продолжал Дайер.

— Нет, слава Перину. — Вансен заставил себя улыбнуться. — Зато прибыл корабль из Иеросоля с воинами на борту, так что не стоит терять бдительность.

Он вышел из караульного помещения и направился вниз по лестнице, а потом по улочке, ведущей к Большому залу. Кабинет коменданта располагался в лабиринте коридоров позади Тронного зала. При виде молодого капитана стражники вытянулись в струнку. Вансен взглянул вверх — на высокое здание с массивным резным фасадом, выделявшееся среди башен холма Мидлан, как жемчужина в королевской короне, и почувствовал беспокойство. Словно что-то должно измениться. Словно из-за его собственной ошибки или по внезапной прихоти судьбы все это у него отнимут.

— Я счастливчик, — сказал он себе. — Небеса ко мне милостивее, чем я того заслуживаю. У меня есть все, что мне нужно. Или почти все. Это щедрые дары, нельзя желать большего, нельзя гневить богов жадностью. Я счастливчик, я должен помнить об этом везде и всегда.

3. Чистый голубой кварц

ПТИЦА-ЗАГАДКА

Клюв из серебра, кости из холодного железа,

Крылья из солнца на закате.

Когти хватают одну пустоту.

Из «Оракулов падающих костей»

Мальчик остановился, рассматривая устремленные ввысь башни замка. Три из них были видны в конце холмистой дороги, бегущей между полей к стенам города, что раскинулся на морском берегу. Далеко впереди, за насыпью на заливе, вздымался холм Мидлан, а над ним, как вонзившийся в небо темный коготь, возвышалась гора Волчий Клык.

— Что это такое? — спросил ребенок тихо, почти шепотом.

— Замок Южного Предела, — ответил ему Чет. — Там, где башни на скале в центре бухты. А перед ним — сам город. Да, это Южный Предел, а еще его зовут Пределом Теней. Или я уже тебе рассказывал? Его так называют, потому что он находится слишком близко к… — Чет вспомнил, откуда появился сам мальчик, и оборвал себя. — А еще его можно назвать маяком всех Пределов, если ты любишь поэзию.

Мальчик отрицательно покачал головой. То ли потому, что не любил поэзию, то ли по каким-то другим, не столь ясным причинам.

— Большой, — сказал он.

— Эй, давайте быстрее! — прикрикнула Опал, уже давно обогнавшая их.

— Она права. Нам еще далеко идти.

Мальчик колебался, и Чет положил руку ему на плечо. Ребенок сначала сопротивлялся, словно башни пугали его, но все-таки сдался.

— Там нет ничего страшного, малыш, — успокаивал его Чет, — до тех пор, пока мы с тобой. Так что лучше не отходи от нас.

Мальчик снова отрицательно покачал головой.

Когда они вошли в прибрежную часть города, широкая Маркет-роуд кишела народом. По большей части это были большие люди. Сначала Чету показалось, что толпа собралась поглазеть на пару фандерлингов и оборванного белокурого мальчишку при них, но потом он понял: люди смотрели на возвращение королевской охоты. Они уже начинали расходиться по домам, и разносчики сбрасывали цены на каштаны и поджаренные хлебцы, отчаянно пытаясь привлечь последних покупателей. Чет слышал разговоры о том, что охотники убили какое-то огромное существо. Добычу только что доставили в замок. Какая у этой твари чешуя! А какие зубищи! Это вам не еще один подстреленный олень… Люди выглядели немного подавленными, даже несчастными. Чет надеялся, что принцесса и ее угрюмый братец не пострадали. Он вспомнил добрые глаза Бриони. Но если бы с ней что-то случилось, люди непременно говорили бы об этом.

Путь через город был довольно долгим, но все-таки фандерлинги успели добраться до берега. Очень скоро прилив превратит холм Мидлан в остров.

От берега к холму по насыпи шла широкая дорога, выложенная булыжником. Во время прилива она скрывалась под водой, но причалы у ворот замка были недосягаемы для волн. Многие поколения рыбаков и торговцев выстроили здесь отдельный городок, напоминающий продуваемую всеми ветрами ярмарочную площадь на подступах к холму. Фандерлинг, его жена и мальчик брели по деревянным настилам, где громоздились прижатые друг к другу убогие домишки. Эти жилища нередко затопляло во время высоких приливов, вода подходила к ним слишком близко. Вокруг суетились нагруженные товаром разносчики и сновали повозки, спешили пересечь насыпь до наступления ночи.

В просвете между двумя ветхими строениями Чет увидел залив Бренна, а за ним — океан. Последние лучи солнца еще ярко освещали землю, но на горизонте уже собирались плотные темные облака. Чет вдруг с ужасом осознал: из-за придворных охотников и загадочного мальчишки у него совсем вылетело из головы то, что он видел сегодня.

«Граница Теней! Нужно сказать кому-нибудь, что она сдвинулась!»

Ему очень хотелось поверить в то, что королевская семья в замке уже обо всем знает. Что они тщательно обдумали создавшуюся ситуацию и пришли к выводу: это ничем не грозит, нет ничего дурного. Но Чет никак не мог уговорить себя и успокоиться.

«Нужно кому-то сообщить», — думал он.

Ему было страшно идти в замок, хотя он бывал там раньше — работал вместе с другими фандерлингами. Пару раз он даже руководил работниками. Тогда он имел дело непосредственно с господином Найнором, смотрителем замка, или с его помощником. Однако отправляться в замок по собственному желанию, словно он важное лицо…

И все-таки, если большие люди ничего не знают, кто-то должен им сказать. Не исключено, что за сообщение полагается плата. Может быть, хватит и на новую шаль для Опал, и на что-нибудь еще. Ну, хотя бы на пропитание для этого юного существа, которое они привели с собой.

Чет посмотрел на мальчика и с ужасом подумал: а вдруг Опал пожелает оставить ребенка при себе? Бездетная женщина так же непредсказуема, как незакрепленный стык между плитами песчаника.

«Давай-ка обдумаем все по порядку», — сказал себе Чет.

Он посмотрел на облака, летящие из-за океана. На фоне их бескрайней черноты башни вдруг показались ему хрупкими и изяшными, как прекрасные женщины. Да, без сомнений, необходимо доложить людям короля о Границе Теней.

«Если я расскажу обо всем в гильдии, то начнутся споры на несколько дней, а потом назначат посланцев — либо Синнабара, либо толстого молодого Пирита. И тогда не видать нам награды. Надо идти самому. Даже если мне лишь почудились перемены на Границе — ничего страшного. Не накажут же меня», — думал он.

Ему снова вспомнились молодая принцесса и ее брат. Чет и сам не знал, почему не может забыть испуганный взгляд девушки, когда она едва не задавила фандерлинга, и лицо принца — измученное и бесстрастное, словно небо над холмом. Чет ощущал какое-то теплое чувство в сердце. Может быть, это преданность? Какой бы нелепой она ни казалась.

«Они должны узнать», — решил фандерлинг.

И вдруг мысль о том, что движется сюда с той стороны Границы Теней, вытеснила из его головы отвлеченные идеи вроде надежд на милость королевской семьи. Есть другой способ сообщить эту новость — именно им Чет и воспользуется.

«Все должны узнать».


Лошадь Кендрика погибла, и трое слуг должны были похоронить ее на склоне, где происходила схватка с виверной. Сам принц почти не пострадал, получив несколько синяков и ожоги от ядовитой слюны чудовища. Он один из всей компании охотников, казалось, пребывал в хорошем настроении на обратном пути в замок.

Тело виверны, скрученное огромными кольцами, везли на открытой повозке, чтобы простой люд мог на нее подивиться. Маркет-роуд заполнили сотни людей, желавших увидеть принца-регента и придворных. Разносчики товаров, акробаты, музыканты и карманные воришки — все надеялись что-нибудь подзаработать на этом неожиданном гулянье. Но Бриони заметила, что большинство людей выглядели мрачными и озабоченными, Торговля шла вяло, народ молча смотрел на аристократов голодными глазами, и очень немногие приветствовали королевскую семью — да и то лишь из уважения к отсутствующему королю Олину. Окровавленный Кендрик (он тщательно вымылся, потер кожу жесткой тканью и листьями, снимающими раздражение, но темно-красные пятна не исчезли) испытывал нестерпимую боль от попавшей на кожу слюны виверны, однако старательно улыбался собравшимся на Маркет-роуд горожанам, показывая тем самым, что это не его кровь.

Бриони тоже чувствовала на коже какое-то мерзкое едкое вещество, от которого не удавалось избавиться. Баррик переживал оттого, что во время охоты не сумел поднять копье, и за всю дорогу не произнес ни слова. Граф Тайн и его окружение перешептывались: разумеется, они осуждали чужеземца Шасо, убившего виверну из лука и лишившего их удовольствия поохотиться по правилам. Тайн Олдрич был из тех аристократов, что считали лук оружием для крестьян или браконьеров. По их мнению, лучники способны на одно: красть военную славу конных рыцарей. Тайн и его единомышленники шептались и не выражали своего недовольства вслух только потому, что главный оружейник спас жизнь молодому принцу и принцессе.

Несколько собак (и среди них милый Дадо, который в первые месяцы своей жизни спал в кровати Бриони) лежали мертвыми на склоне холма, рядом с лошадью Кендрика. Их всех похоронят в одной яме.

«И зачем мы устроили эту охоту?» — спрашивала себя Бриони.

Она глядела на пелену облаков, заволакивавших небо на северо-востоке. Их силуэты походили на предвестников несчастья — вороново крыло или тень совы. Нужно поскорее добраться до дома, зажечь свечу на алтаре Зории и попросить богиню-девственницу ниспослать Эддонам свое благословение.

«Надо было сразу выслать лучников и прикончить виверну стрелами. Тогда Дадо остался бы жив. И Баррику не пришлось бы сейчас прикладывать героические усилия, чтобы удержаться от слез», — думала принцесса.

— Почему ты такая мрачная, сестренка? Прекрасный день, лето еще не ушло, — сказал Кендрик. Он рассмеялся: — Посмотри, что стало с моей одеждой! Это была лучшая куртка для верховой езды. Мероланна убьет меня.

Бриони удалось выдавить слабое подобие улыбки. Она представляла себе, что скажет их тетушка — о куртке и не только о ней. Мероланна была остра на язык, и все в замке — за исключением, пожалуй, Шасо — боялись ее как огня. Да и Шасо, скорее всего, просто лучше других скрывал свой страх.

— Я… сама не знаю… — Бриони оглянулась, желая убедиться, что Баррик следует за ними, в нескольких шагах позади. — Я беспокоюсь за Баррика. В последнее время он такой сердитый. А после сегодняшнего случая помрачнеет еще больше.

Кендрик почесал голову, еще сильнее размазав по ней кровь.

— Ему нужно стать сильнее, сестренка, — ответил он. — Люди теряют руки и ноги, но продолжают жить и благодарят богов за то, что не произошло худшего. Очень плохо, что он постоянно думает о своем увечье. К тому же он проводит слишком много времени с Шасо — с самым непреклонным и безжалостным человеком во всех Пределах.

Бриони с ним не согласилась: Кендрик никогда не понимал Баррика, что не мешало принцу любить младшего брата. Не понимал он и Шасо. Хотя, конечно, никто не стал бы отрицать, что главный оружейник — очень жесткий и упрямый человек.

— Все не так просто… — начала принцесса.

Ее прервал Гейлон Толли. Тот уже побывал в замке и теперь ехал им навстречу в окружении своей обычной свиты — саммерфильдцев в зеленых мундирах, расшитых золотом и сиявших ярче закатного солнца.

— Ваше высочество! С юга прибыл корабль!

У Бриони сжалось сердце.

— О, Кендрик, вдруг мы узнаем что-нибудь об отце! — воскликнула она.

Герцог снисходительно посмотрел на нее.

— Это галеон «Поденсис» из Иеросоля, — доложил Гейлон принцу-регенту. — На нем посланник Лудиса с новостями о короле Олине.

{Сама не осознавая этого, Бриони потянулась и схватила испачканную красным руку Кендрика. Ее лошадь ударилась боком о лошадь брата.

— О боги, с ним ведь ничего не случилось? — спросила она Гейлона, не в силах скрыть ужас в голосе. Казалось, что холодная тень, которую она ощущала весь день, приблизилась. — С королем все в порядке?

Самерфильд кивнул.

— Как мне сказали, посланник утверждает, что Ваш отец невредим, и что он, помимо всего прочего, привез от него письмо.

— Слава всем богам, — пробормотала Бриони.

Кендрик нахмурился.

— Но почему Лудис прислал его? Не думает же этот бандит, называющий себя лордом-протектором Иеросоля, что мы уже нашли деньги на выкуп короля? Сто тысяч золотых долфинов! Нам потребуется, по меньшей мере, остаток года для сбора средств — мы выжали все, что могли из храмов и купцов, а крестьяне уже стонут от новых налогов.

— Крестьяне всегда стонут, милорд, — заметил Гейлон. — Они ленивы, как старые ослы — их нужно сечь, чтобы заставить работать.

— Возможно, посланец из Иеросоля видел всех этих разряженных аристократов на охоте, — мрачно предположил Баррик. Никто не заметил, как он подъехал ближе. — Возможно, он решил, что если мы можем позволить себе такие дорогие развлечения, то мы, должно быть, нашли деньги.

Герцог Саммерфильдский непонимающе взглянул на Баррика. Кендрик закатил глаза и заявил, игнорируя насмешку младшего брата:

— Должно быть, его привело нечто важное. Никто не станет плыть из Иеросоля, только чтобы доставить письмо от узника, даже если этот узник — король.

Герцог пожал плечами.

— Посланник просит об аудиенции на завтра. — Он оглянулся и увидел Шасо, едущего позади на некотором расстоянии, но все-таки понизил голос. — И еще кое-что — он черный. Он чёрен как ворона.[*]}

— При чем здесь цвет кожи Шасо? — раздраженно поинтересовался Кендрик.

— Я говорю про посла, ваше высочество. Посла из Иеросоля.

Кендрик нахмурился.

— Это очень странно.

— Все это очень странно, — согласился Гейлон. — Но мне сказали именно так.


Рассматривая замок, безымянный мальчик казался встревоженным, однако ворота Василиска в массивной внешней стене вызвали у него настоящий ужас. Чет бессчетное количество раз проходил мимо этих ворот, но теперь он попытался посмотреть на них глазами чужака. На облицованной гранитом стене, в четыре раза превышавшей рост человека (тем более — рост Чета), было высечено страшилище вроде свирепой рептилии. Переплетенные кольцами щупальца спускались по обеим сторонам ворот, а голова нависала над огромными дубовыми створками, обитыми железом. Широко раскрытые глаза и зубастая пасть были покрыты тонкими пластинами из драгоценных камней и слоновой кости, края чешуек сверкали позолотой. И фандерлинги, и другие жители города знали, что эти ворота появились задолго до того, как здесь поселились люди.

— Это чудовище не живое, — тихонько сказал мальчику Чет. — Оно не настоящее, его вырезали из камня.

Тот обернулся, и в его глазах Чет увидел нечто более глубокое и странное, чем обычный страх.

— Мне… совсем не нравится смотреть на него, — сказал ребенок.

— Закрой глаза, когда мы будем проходить под воротами. Иначе нам домой не попасть. А еда у нас дома.

Мальчик моргнул светлыми ресницами, еще раз пристально посмотрел на мрачного змея над головой и плотно зажмурил глаза.

— Эй, вы, пошевеливайтесь! — прикрикнула на них Опал. — Скоро стемнеет.

Чет взял мальчика за руку и провел его через ворота, чем вызвал любопытство и удивление у стражников в черных плащах и высоких шлемах с хохолками: солдатам никогда прежде не приходилось видеть фандерлинга, держащего за руку человеческого ребенка. Впрочем, удивление стражников с гербом Эддонов на груди (серебряный волк и звезды) было не настолько сильным, чтобы им захотелось подняться, взять в руки алебарды и покинуть свое уютное место, прогреваемое теплыми лучами солнца.


Когда принцесса и придворные добрались до королевских покоев, фандерлинги и их подопечный вошли под сводчатую галерею на Маркет-сквер. Они оказались перед храмом Тригона. Теперь Чету была видна вся дорога к Новой стене — за ней располагалась главная часть замка. Множество огней мерцали там, словно светлячки в теплую летнюю ночь. Вороновы ворота внутреннего двора были распахнуты настежь. Десятки слуг с факелами выходили из резиденции навстречу охотникам, принимали у них лошадей и оружие, провожали вельмож в покои где их ждали горячая еда и теплая постель.

— А кто здесь правит? — спросил мальчик.

Очень странный вопрос. Чет не знал, как на него отвечать.

— Кто правит в этой стране? — уточнил он. — Ты имеешь в виду, как зовут правителя? Или кто правит на самом деле?

Мальчик нахмурился, не понимая слов фандерлинга.

— Кто правит в этом большом доме? — переспросил он. Тоже странный для ребенка вопрос. Но Чет сегодня слышал и не такое.

— Король Олин, — ответил он. — Но его сейчас нет в замке. Он в плену, на юге.

Прошло уже почти полгода с тех пор, как король Олин отправился в поход, чтобы убедить мелкие княжества и королевства в центре Эона объединиться в союз против Ксиса. Он намеревался противопоставить этот союз возрастающей угрозе со стороны автарка — короля-бога, желавшего расширить свою империю на южном континенте Ксанд за счет прибрежных земель Эона. Однако из-за предательства Геспера (короля Джеллона, вечного соперника Олина) правитель Пределов попал прямо в лапы авантюриста Лудиса Дракавы — протектора Иеросоля и нового хозяина древнего города. Чет не очень-то разбирался во всей этой истории и не пытался объяснять ее маленькому голодному ребенку. Он только сказал:

— Старший сын короля Кендрик — принц-регент. То есть он управляет королевством, пока его отец отсутствует. У короля есть еще двое детей помладше: сын и дочь.

Глаза мальчика оживились.

— Мероланна? — спросил он.

Чет посмотрел на ребенка с таким изумлением, словно тот его ударил.

— Мероланна? Ты слышал о герцогине? Значит, твой дом где-то поблизости. Откуда ты, дитя? Ты можешь вспомнить? — Но белокурый мальчик лишь молча посмотрел на него. — Да, есть здесь Мероланна, но это тетя короля. Младшего брата и младшую сестру Кендрика зовут Баррик и Бриони. Ах да, жена короля ждет ребенка.

Чет машинально сотворил знак «каменной кровати». Фандерлинги считали, что он помогает благополучному разрешению от бремени.

Непонятный огонь в глазах ребенка погас.

— Мальчик слышал о герцогине Мероланне, — сообщил Чет жене. — Значит, он живет где-то недалеко.

Опал покосилась на ребенка и ответила:

— Он еще много вспомнит, если поест и поспит. Или мы так и будем всю ночь стоять посреди улицы и рассуждать о вещах, о которых ты не имеешь ни малейшего представления?

Чет вздохнул, но не стал спорить и повел мальчика дальше. Из замка выходило множество людей — больше, чем входило туда. Те, кто жил в городе, на берегу, спешили домой после работы. Чет и Опал пробивались сквозь встречную толпу, где были в основном большие люди. Опал шла впереди. Они удалялись от Маркет-сквер — по гулким крытым переходам в сторону тихих, несколько мрачноватых улочек за лагуной Скиммеров, к одному из двух больших доков. Деревянные сваи на причалах скиммеры вырезали в виде животных и людей в таких замысловатых позах, что трудно было разобрать изображения. В свете уходящего дня краски поблекли, и Чету показалось, что фигурки сейчас напоминают заморских божков: они пытаются разглядеть вдали очертания родной земли. Со стороны этих свай доносились громкие стоны: скиммеры-рыбаки, разгружавшие улов у причала, завели заунывную (а по мнению Чета, вовсе лишенную благозвучия) песню, от звуков которой дрожал воздух лагуны.

— Неужели этим людям не холодно? — спросил мальчик. Солнце уже скрылось за холмами, и холодный ветер усиливался, разбивая об опоры пенистые волны.

— Это скиммеры, — объяснил Чет. — Им не бывает холодно.

— А почему?

Чет пожал плечами.

— Ну, например, фандерлинг может поднять вещь с земли быстрее, чем большой человек. Потому что мы маленькие. А у скиммеров толстая кожа. Так пожелали боги.

— У них странный вид.

— По-моему, они вообще странные. Они всегда держатся вместе. Некоторые из них, как мне говорили, никогда не отходят от лодок дальше конца причала. А еще у них перепончатые ступни, как у уток, — пленки между пальцами. Впрочем, они не самый странный народ. Есть еще чуднее, но по внешнему виду и не скажешь. — Чет улыбнулся. — А у твоего народа есть что-нибудь подобное?

Мальчик посмотрел на него. Взгляд ребенка был отсутствующим и одновременно беспокойным.

Они быстро миновали лагуну, прошли темными переулками и оказались на тесных улочках больших людей, что работали на берегу или промышляли в море. Быстро темнело, улочки освещались лишь огнями факелов на перекрестках да слабым светом из окон, еще не закрытых ставнями. То тут, то там вспыхивали фонари, которые слуги несли перед возвращавшимися домой хозяевами. Большим людям нравилось возводить свои жалкие домишки один над другим. Лестницы и переходы, пристроенные к фасадам, придавали домам вид ежей, утыканных колючками. Эти нагромождения почти полностью перекрывали узенькие улочки. Стояла жуткая вонь.

«Главное, что все это стоит на твердой основе, — невольно подумал Чет. — Под уродливыми домами — крепкий здоровый камень, живой камень холма. Как было бы хорошо разрушить до основания отвратительные деревяшки! Мы, фандерлинги, привели бы это место в подобающий вид в мгновение ока. И оно стало бы таким, как раньше…»

Он отогнал эту странную мысль. Где бы тогда поселились большие люди? Куда им деваться?

Чет и Опал вместе с мальчиком спустились на узкую дорогу Каменотесов и прошли через арочные ворота в основании Новой стены в каменные глубины Города фандерлингов.

На этот раз Чет не удивился, когда ребенок остановился в благоговейном трепете. Даже большие люди — а ведь они недолюбливали маленький народец и не доверяли ему — не могли отрицать, что свод Города фандерлингов являет собой настоящее чудо. В сотне локтей над главной площадью, над освещенными улицами, протянувшимися внутри холма, из темного камня были высечены деревья, в мельчайших деталях похожие на настоящие. Там, где каменный свод достигал поверхности земли, промежутки между ветками были прорезаны насквозь, и сквозь них можно было разглядеть небо, а ночью (как сейчас) — увидеть и мерцающие звезды. Каждую веточку, каждый листик изобразили необыкновенно тщательно. Многие века упорного труда стояли за этим образцом мастерства — одним из главных чудес севера. Птички с оперением из перламутра казались живыми, словно вот-вот запоют. Растения из малахита обвивали опоры-стволы, а на ветвях пониже на очень тонких каменных черенках висели плоды из драгоценных камней.

Мальчик что-то прошептал, но Чет не расслышал.

— Очень красиво, — сказал фандерлинг. — Ты сможешь рассмотреть все завтра, а сейчас давай догоним Опал, не то она очень рассердится.

Они поспешили за женщиной по узкой симпатичной улочке. Все дома здесь были вырублены из камня, и за простыми фасадами скрывались великолепные внутренние помещения — результат труда целых поколений. На каждом повороте или перекрестке светились масляные фонари, закрытые тончайшими колпаками из прозрачного камня в форме пузырей. Фонари светили неярко, но их было так много, что улицы Города фандерлингов ночью выглядели так, будто вот-вот взойдет солнце.

Хотя Чет имел некоторое влияние в обществе, жил он в самом конце Уэдж-роуд, в скромном доме с четырьмя комнатами без особых украшений. Он вспомнил родовое поместье семьи Голубого Кварца, и на миг ему стало стыдно: там, в поместье, огромный главный зал был отделан причудливой каменной резьбой, изображающей сцены из истории фандерлингов. Опал никогда не попрекала Чета скромностью жилища, хотя ее сестры обитали в богатых домах. Чет очень хотел дать жене то, чего она заслуживала, но оставаться более в родовом доме брата Нодула — магистра Голубого Кварца, так брат теперь себя называл, — он не мог, как не мог допрыгнуть до луны. У Нодула росли трое взрослых сыновей, и у Чета не было никаких шансов унаследовать дом.

— Я здесь счастлива, старый дурачок, — негромко сказала Опал. Она заметила, как Чет смотрит на дом, и догадалась, о чем он думает. — Во всяком случае, буду счастлива, если ты сейчас же уберешь инструменты со стола, чтобы мы могли поесть как приличные люди.

— Заходи, приятель, и помоги мне, — обратился Чет к маленькому незнакомцу.

Он старался говорить громко и весело, чтобы сдержать неожиданно заполнившую сердце горячую любовь к жене.

Ведь Опал — как камнепад. Если не принять во внимание ее первое спокойное замечание, потом придется горько раскаяться.

Глядя, как мальчик протирает неровную поверхность стола — вернее, как он возит по столу тряпкой, — Чет поинтересовался:

— Ты не вспомнил, как тебя зовут? Мальчик отрицательно покачал головой.

— Тогда придется нам придумать тебе имя. — Чет повернулся к Опал, которая мешала суп в котелке на огне. — Может, Камешек? Давай назовем его Камешек…

Это было обычное имя для четвертого или пятого ребенка, чьи шансы унаследовать титул невелики, и потому не важно, как его называть.

— Не мели чепухи. У него будет настоящее имя для члена семьи Голубого Кварца, — возразила Опал. — Мы назовем его Кремень. Твой брат не сможет не признать этого имени.

Чет невольно улыбнулся. Ему совсем не понравилась идея назвать мальчика так, словно они его усыновили и сделали своим наследником. Но потом он представил, как его тщеславный братец изумится тому, что Чет и Опал усыновили ребенка больших людей и дали ему имя скупого дядюшки Кремня, то почувствовал удовлетворение.

— Пусть будет Кремень, — сказал он, теребя белокурые волосы малыша. — По крайней мере, пока он живет с нами.


Волны разбивались о причал. Несколько морских птиц вяло дрались за добычу. С одной из пришвартованных барж доносилось заунывное пение — старинная песня о лунном свете в открытом океане. В лагуне Скиммеров стояла тишина.

Со стены послышались крики дозорных, возвещавших наступление полуночи. Их голоса далеко разносились над водой.

Когда перекличка закончилась, в конце причала загорелся свет. Он вспыхнул, погас, снова зажегся… свет фонаря, направленного в сторону волн. Кажется, ни в замке, ни на стене его не заметили.

Но это не значит, что света никто не увидел. Небольшой черный ялик бесшумно, почти незаметно пересек лагуну и пришвартовался в конце причала. Человек с фонарем, одетый в темный просторный плащ (он ждал на продуваемом ветром причале не меньше часа), наклонился над лодкой и прошептал что-то на языке, мало кому известном и в Южном Пределе, и на севере вообще. Из лодки ответили на том же языке и так же тихо, а потом передали ожидавшему небольшой предмет, сразу же исчезнувший в кармане темного плаща.

Не говоря больше ни слова, лодочник развернул ялик и исчез в тумане, опускавшемся на темную лагуну.

Человек на причале погасил фонарь и направился к замку. Он двигался осторожно, стараясь держаться в тени, словно нес нечто очень ценное или очень опасное.

4. Неожиданное предложение

ЛАМПА

Пламя — ее пальцы.

Бездна — ее глаза, словно песнь сверчка под дождем.

Все может быть предсказано.

Из «Оракулов падающих костей»

Пазл печально смотрел на голубя, которого только что достал из рукава. Голова голубя странно свешивалась набок; похоже, птица была мертва.

— Простите, ваше высочество, — произнес шут, и его худое лицо жалобно сморщилось, отчего стало похожим на мятый носовой платок. Несколько человек в дальнем конце Тронного зала злобно захихикали. Одна из дам издала негромкий взволнованный вздох — пожалела бедного голубя. — Раньше этот фокус прекрасно у меня получался. Возможно, нужна другая птичка, не такая хрупкая…

Баррик закатил глаза и фыркнул, но старший принц повел себя более дипломатично — ведь Пазл был давним любимцем их отца.

— Просто несчастный случай, мой добрый Пазл, — сказал Кендрик. — Ты, безусловно, сумеешь это сделать, если немного потренируешься.

— Ну, угробишь еще дюжину птиц, — шепотом добавил Баррик.

Его сестра нахмурилась.

— Но я хотел отплатить вашему высочеству за прекрасно проведенный день, — ответил старик и сунул мертвую птицу за пазуху клетчатого наряда.

— Теперь мы знаем, что у него на ужин, — шепнул Баррик Бриони, но та шикнула на него.

— Я попробую развлечь вас другими забавами, — предложил Пазл, бросив обиженный взгляд на переговаривавшихся близнецов. — Может, показать что-нибудь из моих старых трюков? Я давно не жонглировал горящими факелами. С тех самых пор, как случилась неприятная история с сианским гобеленом. Но теперь я использую меньше факелов, и фокус больше не опасен.

— Не стоит, — негромко возразил Кендрик. — Ты уже достаточно поработал, а нас ожидают важные дела.

Пазл печально кивнул, поклонился и отошел в дальнюю часть зала. Он так осторожно переставлял длинные ноги, словно ему следовало тренировать именно это умение, а не фокус с голубями. Баррик отметил про себя, что Пазл напоминает кузнечика в шутовском наряде. Придворные исподтишка хихикали и перешептывались, глядя ему вслед.

«Все мы здесь шуты, — подумал Баррик. К нему вернулось мрачное настроение, слегка развеянное неудачным представлением Пазла. — Многие — еще почище старика».

В зале были настежь распахнуты окна, но запах человеческих тел вперемешку с благовониями и пылью все равно казался удушающим: слишком много людей собралось здесь. Баррику было тяжело подолгу высиживать на жестких стульях в Тронном зале даже в лучшие времена. Он повернулся к брату. Старший принц беседовал с Найнором, смотрителем замка. Кендрик, видимо, отпустил какую-то шутку, потому что Саммерфильд и остальные расхохотались, а старый Найнор покраснел и замолк.

«Кендрик притворяется, будто он король, — думал Баррик. — Впрочем, и отец притворялся, ведь он ненавидит все это».

Король Олин действительно не любил ни самодовольного Гейлона из Саммерфильда, ни его шумного и толстого отца, старого герцога.

«Может быть, отец позволил пленить себя, чтобы только не видеть всего этого?» Баррик не успел осознать эту неожиданную мысль, потому что Бриони толкнула его локтем в бок.

— Прекрати! — раздраженно бросил он сестре. Бриони постоянно старалась развеселить его и вывести из мрачной задумчивости. Как же она не видит, что все они в беде — не только семья, но и все королевство? Неужели только он один понимает, насколько плохи дела?

— Нас зовет Кендрик, — ответила Бриони.

Баррику пришлось подойти к старшему брату. Настоящий трон — Кресло Волка — после отъезда короля Олина накрыли бархатом, а то кресло, в котором сидел Кендрик, раньше стояло во главе обеденного стола. Близнецы протиснулись сквозь толпу, стараясь не задеть придворных, что сгрудились возле принца-регента. Баррика беспокоила покалеченная рука, ему хотелось вернуться на холмы и скакать там в одиночестве, без людей. Он ненавидел их, все были ему противны… кроме, конечно, брата и сестры… И возможно, Чавена.

— Лорд Найнор утверждает, что посол Иеросоля не явится сюда до полудня, — сообщил Кендрик, когда близнецы подошли.

— Он сказал, что плохо себя чувствует после длительного морского путешествия, — пояснил Найнор.

Старый смотритель выглядел обеспокоенным. Впрочем, так он выглядел всегда. Кончик его бороды вечно был изжеван, и эта привычка казалась Баррику особенно отвратительной.

— Однако один из слуг донес мне, — продолжил смотритель, — что видел сегодня утром, как посол разговаривал с Шасо. Они о чем-то спорили. Если, конечно, слуге можно верить.

— Весьма неприятное известие, ваше высочество, — заметил герцог Саммерфильдский. Кендрик вздохнул.

— Они оба с юга, из одних мест, если судить по цвету кожи, — ровным тоном сказал он. — Здесь, на севере, Шасо редко доводится видеть земляков. У них есть о чем поговорить.

— И поспорить, ваше высочество? — спросил Саммерфильд.

— Тот человек — тюремщик нашего отца, — напомнил Кендрик. — Этого достаточно, чтобы Шасо начал с ним спорить, не так ли? — Он повернулся к близнецам: — Я знаю, вам здесь скучно, поэтому отпускаю вас. Когда посол удостоит нас своим присутствием, я вас позову.

Кендрик говорил непринужденным тоном, но Баррик видел: это дается ему нелегко.

«У старшего брата, — подумал он, — развивается королевская нетерпимость».

— Да, ваше высочество, я чуть не забыл. — Найнор щелкнул пальцами, и слуга тут же поднес ему кожаный мешочек. — Посол передал мне письма, которые он привез от вашего отца и от так называемого лорда-протектора.

— Письмо от отца? — Бриони захлопала в ладоши. — Прочти его вслух!

Кендрик уже вскрыл красную восковую печать с изображением эддонского волка и полукруга звезд и пробежал письмо глазами. Он покачал головой.

— Позднее, Бриони.

— Но, Кендрик!… — В голосе девушки звучала неподдельная тревога.

— Довольно.

Старший брат выглядел растерянным, но спорить с ним было бесполезно. Баррик почувствовал, как напряглась затихшая Бриони.

— Что это за шум? — спросил через минуту Гейлон Толли, оглядывая покои.

Что-то происходило в другом конце Тронного зала: там началась суета среди придворных.

— Посмотри, — шепнула Бриони брату, — это служанка Аниссы.

Да это была именно она. До родов королевы оставалось совсем мало времени, и мачеха близнецов редко покидала свои покои в башне Весны. Селия, ее служанка, стала посланницей Аниссы, ее ушами и глазами. Когда Селия подошла ближе, даже Баррик не мог не отметить, что эти глаза весьма привлекательны.

— Только погляди, как она ходит. — Бриони не скрывала своего отвращения. — Будто сзади у нее сыпь и ей хочется почесаться обо что-нибудь.

— Прошу тебя, Бриони, — остановил ее принц-регент. Столь грубым замечанием Бриони смутила герцога Саммерфильдского, но самого Кендрика эти слова позабавили. Он отвлекся от письма и с интересом, как и все остальные, наблюдал за приближавшейся служанкой.

Селия была очень юной, но вполне сформировавшейся девушкой. Она уложила черные волосы в высокую прическу, как это делали женщины Девониса, откуда были родом и Селия, и ее хозяйка. Девушка не поднимала длинных ресниц, но все равно очень мало походила на скромную крестьянскую девушку. Баррик смотрел на нее с болезненной жадностью. Но Селия видела только принца-регента.

«Естественно, — подумал Баррик. — С чего бы ей быть не такой, как все?»

— Если позволите, ваше высочество. — Селия прожила в Пределе лишь несколько месяцев и говорила с сильным акцентом. — Моя госпожа, ваша мачеха, передает вам наилучшие пожелания и просит послать к ней врача.

— Она снова плохо себя чувствует? — с тревогой спросил принц.

Кендрик был по-настоящему добрым, и, хотя вторая жена отца никому не нравилась, Баррик не сомневался: брат искренне волнуется о ее здоровье.

— Небольшое недомогание, ваше высочество. — Конечно, мы сейчас же найдем врача. Вас не затруднит отнести ему записку?

— Я пока не очень хорошо знаю замок, — ответила Селия, и на ее лице появился очаровательный румянец.

Бриони раздраженно фыркнула, но Баррик вызвался помочь:

— Я сам отведу ее, Кендрик.

— Думаю, для бедной девушки это будет слишком обременительно, — громко заявила Бриони. — До покоев Чавена далеко, так что пусть она возвращается к больной, а мы с Барриком передадим записку.

Баррик злобно посмотрел на сестру и на миг пожалел о том, что внес ее в список людей, к которым не испытывает антипатии.

— Я могу сделать это один, — возразил он.

— Отправляйтесь оба и спорьте в другом месте, — распорядился Кендрик и жестом отпустил их. — Мне необходимо дочитать письма. Передайте Чавену, чтобы он сразу же шел к королеве. А вы свободны до полудня.

«Только послушайте его, — подумал Баррик. — Он и вправду возомнил себя королем».

Даже компания милой Селии не могла развеять мрачного настроения Баррика, хотя он постарался прикрыть плащом покалеченную руку и повернуться к девушке другим боком. Они прошли Тронный зал и оказались на залитой осенним светом улице. На ступенях перед мрачной замковой площадью к ним присоединились четыре стражника, на ходу дожевывая неоконченный завтрак. Баррик поймал взгляд Селии, и она смущенно улыбнулась принцу. Он едва удержался, чтобы не оглянуться — нет ли за спиной кого-то другого, кому предназначалась эта улыбка.

— Спасибо, принц Баррик, вы очень добры, — сказала Селия.

— Да, — ответила за принца сестра, — он очень добрый.

— И принцесса Бриони тоже. Вы оба удивительно добры. Улыбка девушки стала чуть-чуть более напряженной, но даже если Селия и уловила раздражение в голосе Бриони, она никак этого не показала.


Они миновали Вороновы ворота, ответили на приветствие стражников, и Селия остановилась.

— Отсюда я могу свернуть в покои королевы. Вы уверены, что я вам не нужна?

— Да, — за себя и за брата заверила ее Бриони. — Абсолютно уверены.

Девушка еще раз наклонила головку и направилась к башне Весны, что находилась в стене внешнего двора. Баррик провожал ее взглядом.

— Ах! — вдруг вскрикнул он и повернулся к сестре. — Не толкайся!

— У тебя сейчас глаза вывалятся, — ответила Бриони и ускорила шаг.

Она свернула на длинную улицу, тянувшуюся вдоль стены двора. Люди почтительно уступали дорогу королевским детям, но вокруг царили толкотня и шум, и многие прохожие их просто не замечали. Или делали вид, что не замечают. Этикет при дворе короля Олина был не таким строгим, как у его покойного отца, и горожане привыкли видеть юных принцев разгуливающими без свиты, в сопровождении лишь нескольких стражников.

— Ты разговариваешь слишком грубо, — упрекнул ее Баррик. — Ведешь себя как простолюдинка.

— Кстати о простолюдинках, — перебила его Бриони. — Все вы, мужчины, одинаковы. Едва увидите девицу, хлопающую глазами и вертящую бедрами, как у вас сразу текут слюни.

— Некоторым девушкам нравится, когда мужчины смотрят на них.

Гнев Баррика перерос в безнадежное отчаяние. О чем тут говорить? Разве найдется женщина, способная полюбить человека с его бедами… с его покалеченной рукой и с его… странностями? Конечно, он легко найдет себе жену, и она будет обожать его — он ведь принц. Но это лишь вежливый обман. «И я никогда не узнаю, — сокрушался он, — по крайней мере пока принадлежу к этой семье, что люди думают на самом деле о принце-калеке. Никто не решится открыто насмехаться над королевским сыном».

— «Некоторые девушки любят, когда на них смотрят мужчины». Так ты сказал? А откуда тебе это известно? — Бриони отвернулась, а это значило, что она очень сердится. — Иногда мужчины просто отвратительны, и у них такой мерзкий взгляд.

— Для тебя все мужчины мерзкие, — ответил Баррик. Он прекрасно понимал, что ему лучше остановиться, но был крайне зол и несчастен. — Ты ненавидишь их. Отец говорил, что не может представить себе человека, за которого ты согласилась бы выйти замуж и который смирился бы с твоей бессердечностью и твоими мужскими повадками.

Бриони громко вздохнула, и наступила мертвая тишина. Теперь девушка вообще не хотела разговаривать с братом. Баррик ощутил острый укол совести, но решил, что Бриони сама виновата. К тому же это правда: Бриони ко всем придворным дамам относится презрительно, а к мужчинам — и того хуже.

Сестра молчала еще шагов пятьдесят, и Баррик забеспокоился. Близнецы были очень близки, и, несмотря на природную вспыльчивость, обидеть друг друга для них означало обидеть себя. Словесные бои часто переходили в потасовки, но потом брат с сестрой обнимались, не дожидаясь, пока раны затянутся сами.

— Извини, — буркнул принц. В его интонации пока не чувствовалось раскаяния. — Зачем тебе брать в голову, что думают Саммерфильд, Блушо и другие придурки? Они ничтожные людишки, лгуны и хвастуны. Начнется война с автарком, и все они сгорят, как прошлогодняя трава на поле.

— Какие страшные вещи ты говоришь! — бросила в ответ Бриони. На ее бледных щеках появился румянец.

— Ну и что? Мне на них наплевать, — запальчиво отозвался Баррик. — По правде говоря, я зря повторил слова отца. Он сказал это в шутку.

— А мне не до шуток!

Бриони еще сердилась, но принцу было ясно, что гроза миновала.

— Баррик, — вдруг сказала девушка, — ты еще увидишь, как за тобой будут бегать толпы женщин. Ты принц, и даже незаконно рожденный от тебя ребенок стал бы для них великим счастьем. Ты понятия не имеешь, что собой представляют девушки, о чем они думают, на что способны…

Баррика удивила пугающая искренность Бриони. Значит, она хочет защитить его от коварных женщин! С одной стороны, это его огорчило, а с другой — позабавило.

«Она, кажется, даже не замечает, — подумал он, — что у прекрасного пола пока нет никаких проблем со мной».

Они уже подошли к невысокому холму, где располагалась обсерватория Чавена. Подножие холма находилось у Новой стены, а вершина возвышалась над всеми постройками, кроме четырех главных башен, самой высокой из которых была башня Волчий Клык. Близнецы взбирались вверх по ступенькам, и дистанция между ними и тяжеловооруженными охранниками увеличивалась.

— Эй! — крикнул Баррик солдатам. — Лентяи! А если наверху нас поджидают убийцы?

— Не будь таким жестоким, — укорила брата Бриони, еле сдерживая смех.


В лучах яркого света, льющегося сквозь крышу обсерватории, они увидели Чавена. Наверное, у него имелось и другое имя — с улозийскими «ас» и «ос», но близнецам никто его не называл, а они не спрашивали. Купол обсерватории был открыт, хотя небо заволокли темные тучи и первые капли дождя падали на каменный пол. Помощник Чавена, высокий угрюмый юноша, удерживал сложное приспособление из веревок и деревянных рукояток. Сам врач стоял на коленях перед огромным деревянным ящиком, изнутри обитым бархатом и наполненным чем-то вроде тарелок различного размера. Заслышав шаги, Чавен поднял голову.

Он был маленького роста, толстый, с большими проворными руками. Глядя на него, близнецы часто шутили над непредсказуемостью провидения: высокий костлявый Пазл, вечно угрюмый и задумчивый, отлично подошел бы на роль королевского астролога и врача, а веселый, живой, сообразительный Чавен стал бы великолепным шутом.

И, без сомнений, Чавен был очень умным — когда ему этого хотелось.

— Ну? — нетерпеливо обратился он к гостям, едва взглянув на них. — Вы что-то хотели?

Близнецам это было знакомо.

— Это мы, Чавен, — произнесла Бриони. Лицо врача осветилось улыбкой.

— Ваши высочества! Прошу прощения! — воскликнул он. — Я сейчас очень занят: только что привезли инструмент, с помощью которого можно с одинаковой легкостью разглядеть и звезду, и пылинку. — Он осторожно поднял одну из тарелок. Оказалось, что она сделана из толстого стекла, прозрачного, как вода. — Конечно, вы можете считать правителей Иеросоля ужасными людьми, но никто в Эоне не делает линз лучше, чем шлифовщики этого края. — Живое лицо Чавена помрачнело. — Простите, я сказал, не подумав, — ведь ваш отец томится там в плену…

Бриони присела около ящика и потянулась к одному из стеклянных дисков, блестевших в лучах солнца.

— Мы получили известие с тем кораблем… Письмо от отца. Но Кендрик не позволил нам его прочитать.

— Умоляю, госпожа! — почти закричал Чавен. — Не трогайте линзы! Мельчайшая царапина испортит их безвозвратно.

Бриони отдернула руку и задела край ящика. Она вскрикнула и подняла палец: красная капля скатилась на ладонь.

— Какой ужас! — встревожился врач. — Простите меня. Я виноват, испугал вас…

Чавен порылся в карманах своего просторного одеяния. Он вытащил оттуда горсть черных кубиков, потом изогнутую стеклянную трубку, затем пригоршню перьев и, наконец, платок, выглядевший так, словно им начищали старую медь.

Бриони поблагодарила его, рассеянно положила грязную тряпку в карман и принялась высасывать кровь из ранки.

— Значит, у вас пока нет новостей? — спросил Чавен. — Посол не объявится до полудня, — ответила Бриони. Баррик снова почувствовал раздражение и неловкость. Его беспокоило, что сестра поранила палец.

— Мы пришли с поручением, — напомнил он. — Вы нужны нашей мачехе.

— Ах вот в чем дело. — Врач начал оглядываться, словно не понимал, куда подевался его платок. Потом закрыл ящик с линзами. — Ну конечно. Я сейчас же отправлюсь к ней. А вы пойдете со мной? Я хочу услышать про охоту на виверну. Ваш брат обещал мне ее для изучения и препарирования, но тушу до сих пор не доставили. Говорят, что он раздает ее на трофеи, и этот слух меня беспокоит. — Он решительно направился к двери, бросив по пути помощнику: — Закрой навес, Тоби. Я передумал. Боюсь, сегодня слишком пасмурно, чтобы наблюдать за небом.

С видом отчаянной безнадежности молодой человек взялся за одно из огромных колес. Со скрипом, напоминавшим предсмертный стон сказочного зверя, створки купола начали медленно, дюйм за дюймом, сходиться.

Между тем стражники, отставшие от Бриони и Баррика, только подошли к дверям обсерватории. Едва они остановились перевести дыхание, как трио уже прошло мимо них — по направлению к башне Весны.


Девочка не старше шести лет открыла дверь в покои Аниссы, вежливо поклонилась и отступила в сторону. Комната была на удивление ярко освещена. Десятки свечей горели перед усыпанным цветами святилищем богини материнства Мади Суразем. В углах стояли свежие снопы пшеницы — они усиливали благотворное влияние Ярило, божества урожая. Шесть фрейлин молча бродили вокруг огромной кровати, словно крокодилы в одном из крепостных рвов Ксиса. Пожилая женщина, похожая на повитуху или знахарку, угрюмо поглядела на Баррика и сказала, что ему нельзя входить к Аниссе, так как это женская половина.

Принц готов был разозлиться, но тут, отодвинув полог кровати, выглянула мачеха — с распущенными волосами, в просторной белой ночной сорочке.

— Кто там? Это врач? Он может ко мне пройти.

— С ним молодой принц, госпожа, — пояснила старуха.

— Баррик? — Она произнесла имя принца как «Бах-ри-ик». — Ну и что, женщина? Я вполне прилично одета. К тому же сегодня я не собираюсь рожать.

Анисса тяжело вздохнула и откинулась на подушки.

Врач и близнецы подошли к кровати, а Селия тем временем подняла и закрепила полог. Она успела улыбнуться Баррику, потом поймала взгляд Бриони и вежливо поклонилась им обоим. Анисса сидела в кровати, опираясь спиной на подушки. Две крошечные собачки с рычанием дрались из-за какой-то тряпки у нее в ногах. Без косметики лицо королевы выглядело особенно румяным и здоровым. Баррик (в отличие от Бриони, он даже не пытался полюбить мачеху) был уверен, что они напрасно утруждали себя просьбой королевы: та просто изнывала от скуки.

— Очень мило, что вы пришли, дети. Я так больна, что совсем перестала выходить, — обмахиваясь веером, сказала Анисса.

Баррик почувствовал, как Бриони вздрогнула, когда мачеха назвала их детьми. Королева выглядела очень молодо, особенно сейчас — без краски на лице, с распущенными волосами. Она была старше Кендрика всего на пять-шесть лет и очень хороша собой, хотя красота ее казалась вызывающей. По мнению Баррика, Аниссу портил слишком длинный нос.

«Она не сравнится со своей служанкой», — подумал принц, украдкой бросая взгляд на Селию.

Но та преданно смотрела на свою госпожу.

— Вы плохо себя чувствуете, моя королева? — спросил Чавен.

— У меня боли в животе. Такие, что словами не передать.

Анисса была маленькой и хрупкой (даже сейчас, когда приближались роды), однако обладала даром приковывать к себе внимание окружающих. Бриони называла ее Шумной Мышкой.

— А вы принимали тот эликсир, что я для вас сделал? Королева махнула рукой.

— Ах, тот! От него у меня внутренности завязываются узлом. Могу я вам сказать или это неприлично? Мой кишечник уже несколько дней не работает.

Баррик решил, что ему достаточно дамских секретов. Он поклонился мачехе и отошел к дверям. Анисса еще немного поговорила с Бриони, посетовала на отсутствие новостей из Иеросоля, пожаловалась, что письмо от Олина принесли Кендрику, а не ей… Наконец Бриони откланялась и присоединилась к брату.

Стоя поодаль, они наблюдали, как Чавен заботливо осматривает королеву. Он задавал вопросы обыденным тоном, который скрывал от внимания Баррика то, как маленький толстый доктор приподнимает королеве веки и принюхивается к ее дыханию. Женщины вновь занялись вышиванием и разговорами. Возле кровати остались лишь пожилая повитуха, ревниво наблюдавшая за каждым движением врача, и Селия — она держала госпожу за руку и выслушивала ее болтовню как великую мудрость.

— Ваши высочества Бриони и Баррик! — Чавен одной рукой поддерживал королеву, а другой вытащил из кармана часы на цепочке. — Приближается полдень, и я вспомнил о своем плане. Я говорил вам, что хотел установить большой маятник на фасаде храма Тригона, чтобы все могли знать точное время? Но иерарху почему-то не нравится моя идея…

Близнецы внимательно выслушали его рассуждения о грандиозном и, скорее всего, неосуществимом плане, потом извинились, попрощались с мачехой и поспешили прочь из башни Весны. Им предстоял длинный переход через внутренний двор. Стражники, поджидавшие их, сплетничали с охраной королевы. При виде близнецов они устало поднялись и двинулись вслед за принцем и принцессой.

На этот раз в огромном Королевском зале Предела (только семейство Эддонов называло его «тронной комнатой», ведь для них замок был домом, а не только твердыней власти) собралась толпа людей куда более представительных по сравнению с пестрой утренней братией. Бриони почувствовала беспокойство. В зале было полно военных, вдоль стен просторного помещения стояли гвардейцы, в отличие от охраны близнецов не позволявшие себе ни свободных поз, ни болтовни.

Среди вельмож принцесса увидела Авина Броуна, графа Лендсендского. Броун был комендантом замка Южного Предела, а значит, одним из самых влиятельных людей в королевстве. Несколько десятилетий тому назад он сделал правильный выбор, поддержав после неожиданной смерти принца Лорика его брата — юного наследника престола Олина Эддона. Король Остин лежал на смертном одре, сердце его не выдержало утраты. Некоторое время стране угрожала гражданская война, поскольку несколько влиятельных семей стремились навязать своих опекунов малолетнему наследнику. Однако Броуну удалось заключить нечто вроде договора с семейством Толли из Саммерфильда — родственниками Эддонов и основными претендентами на влияние в Южном Пределе. С помощью Стеффанса Найнора и других аристократов Броун сумел сохранить престол для Олина, обойдясь без опекунов. Когда отец близнецов достиг совершеннолетия и начал править самостоятельно, он не забыл такой преданности: на Броуна градом посыпались титулы, земли и высокие должности. Была ли верность графа Лендсендского истинной или он опасался, что, поддержав семью Толли, не получит никакой власти? Этот вопрос никогда не обсуждали. Все знали, насколько проницателен Броун, как он умеет просчитывать события. Даже сейчас, разговаривая с придворными дамами и кавалерами, он неотрывно следил за гвардейцами: все ли стоят ровно, не согнул ли кто колено, не слышно ли разговоров.

В зале присутствовал и Гейлон Толли, герцог Саммерфильдский. Впрочем, пришли и другие члены королевского совета: Найнор, последний из первоначальных союзников Броуна, первый кузен двойняшек Рорик, герцог Далер-Трота, граф Блушо, Тайн Олдрич и еще с десяток вельмож — в лучших своих нарядах. Глядя на них, Бриони ощутила приступ негодования.

«Этот посол прибыл из страны, где держат в плену нашего отца, — подумала она. — А наряжаемся для него, словно он почетный гость?»

Но когда она шепотом сообщила эту мысль Баррику, тот лишь пожал плечами.

— Ты и сама прекрасно знаешь, для чего это делается. Посмотри, здесь собралась наша сила! — с горечью сказал он. — Они похожи на петухов перед боем.

Она взглянула на черный наряд брата и едва удержалась от готовых сорваться с губ слов: «И они еще говорят, что мы, женщины, слишком озабочены внешним видом!»

Трудно было вообразить, чтобы придворная дама надела на себя что-либо, хотя бы отдаленно напоминающее эти нелепые паховые пластины, как у герцога Рорика и у других мужчин: громадные выступы, украшенные драгоценностями и искусным шитьем. Бриони попыталась представить себе, что соответствовало бы этим деталям наряда в женском костюме, и невольно рассмеялась. Но это был нерадостный смех. Все утро она терзалась страхами, чувствуя, как враждебные силы мертвой хваткой сжимают ее семью, и вырвавшийся смех походил на припадок: однажды начавшись, он может никогда не закончиться, и тогда ее вынесут из зала, хохочущую и плачущую одновременно.

Девушка оглядела зал, где свечи горели даже в полдень. От созерцания темных гобеленов, изображавших сцены прошедших веков и жизнь давно почивших предков, ей стало душно и жарко, словно ее окутали грудой тяжелых одеял. За высоким окном были видны лишь серая известняковая стена башни Зимы и узкие полоски холодного неба. Странно, почему из окон окруженного водой замка, из его главного зала, совсем не видно моря?

«О боги, ну когда же начнется церемония?» — взмолилась Бриони, начиная задыхаться.

Божественные силы будто сжалились над ней. Толпа у входа зал загудела, и несколько вооруженных людей в камзолах с эмблемой Иеросоля, издалека похожей на золотой панцирь улитки, встали по обе стороны дверей.

Когда в зал вошел темнокожий человек, Бриони на мгновение показалось, что весь шум произошел из-за Шасо. Но в следующую секунду она вспомнила слова Саммерфильда. Посол подошел ближе к помосту, где стояло кресло Кендрика — чуть впереди более массивного трона, и Бриони заметила, что этот человек гораздо моложе главного оружейника Южного Предела. Незнакомец был красив; по крайней мере, так показалось принцессе. Впрочем, она с удивлением обнаружила, что ей трудно судить о внешности человека, так сильно отличавшегося от ее соотечественников. Посол высок и строен, чего нельзя сказать о главном оружейнике, да и кожа у него темнее, чем у Шасо, а жесткие кудрявые волосы связаны в узел на затылке. Он двигался уверенно и грациозно. Покрой его платья — узкие штаны и серый камзол с разрезами — был элегантным; впрочем, кавалеры при сианском дворе всегда отличались элегантностью. Рядом с послом рыцари Иеросоля выглядели бледнолицыми куклами, бряцающими металлом.

Посол подходил ближе, и всем уже казалось, что он собирается совершить немыслимый поступок: подняться на помост, где сидит принц-регент. Однако в последний момент чужеземец остановился.

Один из рыцарей с золотой улиткой на камзоле вышел вперед, откашлялся и произнес:

— Ваше высочество, позвольте представить вам лорда Давета дан-Фаара, посла Лудиса Дракавы, лорда-протектора Иеросоля и всех территорий Крейса.

— Может быть, Лудис и является протектором Иеросоля, — медленно ответил Кендрик, — но он еще и специалист по принудительному гостеприимству, жертвой которого стал мой отец.

Давет кивнул, улыбнулся и голосом, похожим на шипение большой кошки, произнес:

— Да, лорд-протектор — хлебосольный хозяин. Не многие его гости покидают Иеросоль, не изменившись.

По толпе пробежал негодующий шепот. Посол Давет хотел что-то добавить, но тут в дверях появился Шасо, одетый в кожаные доспехи. Лицо его напоминало маску.

— О, я надеялся увидеть моего учителя. Приветствую тебя, морджиа Шасо, — произнес Давет.

Толпа снова зашумела. Бриони посмотрела на Баррика, но тот был смущен не меньше ее. Что это значит?

— У нас есть дела, — нетерпеливо заметил Кендрик. — Когда мы их завершим, будет время поговорить и даже возобновить старые связи, если таковые имеются. Позвольте также сообщить вам, что лорд Давет находится под защитой королевского закона, и до тех пор, пока его миссия носит мирный характер, никто не посмеет угрожать ему или причинить ущерб. Итак, лорд, мы вас слушаем.

Лицо принца оставалось суровым. Слова эти он говорил по обязанности, не более того.

В отличие от Кендрика Давет смотрел на окружавшие его рассерженные лица и улыбался так, словно находиться в этом зале — предел его мечтаний. Взгляд его скользнул по Бриони, замедлил движение и снова вернулся к принцессе. Улыбка посла стала еще лучезарнее, и Бриони с трудом сдерживала дрожь. Если бы она не знала, кто этот человек, то могла бы почувствовать интерес, даже удовольствие. Но сейчас ее словно коснулось черное крыло — то, что пригрезилось ей вчера. Та самая тень, что нависла над королевством.

От долгого молчания посла, от его оценивающего взгляда у Бриони появилось ощущение, будто она не одета и все взгляды устремлены на нее.

— А наш отец? — громко, намного громче, чем хотелось, спросила она. — С ним все в порядке? Я надеюсь, он в добром здравии.

— Бриони! — воскликнул Баррик.

Он смутился, когда сестра заговорила с послом. Но она не могла позволить чужеземцу таращиться на нее, словно на лошадь, выставленную на продажу. Она королевская дочь!

Давет слегка поклонился и ответил:

— Да, моя госпожа, с вашим отцом все в порядке. Я ведь привез письмо от него. Видимо, принц-регент еще не показал его вам.

— Давайте поторопимся. — Голос Кендрика звучал так, словно он пытался защититься.

Что-то случилось. Бриони чувствовала, но не могла определить, что именно.

— Если принц Кендрик прочел письмо, то он знает причину, что привела меня сюда. Дело, конечно, в выкупе.

— Вы дали нам год, — запротестовал Гейлон Толли. Кендрик даже не взглянул на него, хотя герцог тоже заговорил без позволения.

— Все верно, — продолжал посол. — Но мой господин Лудис решил сделать вам другое предложение, более выгодное для вас. Что бы вы о нем ни думали, лорд-протектор Иеросоля мудрый и дальновидный человек. Он понимает, что у нас есть общий враг и поэтому необходимо найти способ сблизить наши страны. Нужно сделать их двойным оплотом против общей угрозы со стороны жадного повелителя Ксиса, а не ссориться из-за возмещения ущерба.

— Из-за возмещения ущерба? — Кендрик изо всех сил старался говорить спокойно. — Называйте вещи своими именами, господин посол. Не возмещение ущерба, а выкуп. Выкуп за невинного человека — короля! — похищенного вами именно тогда, когда он пытался сделать то, что вы сейчас предлагаете: создать союз против автарка.

Давет усмехнулся.

— Слова могут разделять нас, а могут объединять, поэтому я не стану с вами спорить. Есть дела более важные, и я хочу представить вашему вниманию новое великодушное предложение лорда-протектора.

— Продолжайте, — кивнул Кендрик.

Лицо принца-регента стало таким же бесстрастным, как и лицо Шасо, по-прежнему стоявшего в дальнем конце Тронного зала.

— Лорд-протектор сократит выкуп до двадцати тысяч золотых долфинов, то есть уменьшит впятеро ранее оговоренную сумму. Взамен он просит то, что стоит для вас совсем немного и послужит на пользу как нам, так и вам.

Придворные перешептывались, пытаясь понять, что же происходит. На лицах вельмож, чьи крестьяне были недовольны новыми налогами для выкупа короля, засветились проблески надежды. Зато Кендрик мертвенно побледнел.

— Черт возьми, чего вы хотите? — выдавил он хрипло. Лорд Давет всем своим видом показывал, что крайне удивлен. «Он похож на воина, — подумала Бриони, — но ведет себя как актер. Ему все это страшно нравится».

Ее старшему брату, напротив, происходящее не нравилось вовсе. Кендрик был бледен и так подавлен, что сердце Бриони тревожно забилось: принц походил на человека, который не может очнуться от кошмарного сна.

— Очень хорошо, — продолжил Давет. — В обмен на сокращение выкупа за возвращение короля Лудис Дракава, лорд-протектор Иеросоля, согласен взять в жены Бриони те Мериэль те Кризант М'Коннорд Эддон из Южного Предела. — Посол широко развел крупными красивыми руками. — А если выразиться проще, вашу принцессу Бриони.

Теперь уже сама Бриони оказалась в кошмарном сне. Все повернулись к ней, как таволга в поле поворачивает головку вслед за солнцем. Бледные испуганные лица, оценивающие взгляды. Бриони услышала, как рядом вздохнул Баррик, почувствовала, как он сжал ее руку… Но она уже отступала назад. В ушах стоял шум, шепот собравшихся превратился в раскаты грома.

— Нет! — крикнула Бриони. — Никогда! — Она повернулась к Кендрику, осознав наконец, почему на лице его появилась эта маска холодного отчаяния. — Я никогда не соглашусь на это!

— Сейчас не твоя очередь говорить, Бриони. И здесь не место для обсуждения подобных вопросов, — хрипло ответил Кендрик.

Что-то промелькнуло в его глазах. Гнев? Безысходность?

Она не согласится! Я не допущу этого! — выкрикнул Баррик.

Теперь придворные, изумленные и заинтригованные, заговорили в полный голос. Некоторые, словно эхо, повторяли слова Бриони, соглашаясь с ней. Однако таких было немного.

— Ты не регент, — оборвал брата Кендрик. — Отца нет с нами. Пока он не вернулся, отец для тебя — я. И для тебя, Бриони.

Теперь Бриони не сомневалась: Кендрик решил согласиться. Он хочет продать ее этому принцу-разбойнику, гнусному торгашу Лудису, чтобы снизить выкуп и осчастливить вельмож. Потолок огромного зала, изразцы с изображениями богов закружились, готовые обрушиться вниз разноцветным облаком. Голова закружилась. Бриони повернулась и пошла прочь сквозь переговаривающуюся злобную толпу. Она не слышала ни взволнованных слов Баррика, ни оклика Кендрика. Она отстранилась от Шасо, который попытался удержать ее. Когда Бриони вышла из главных дверей зала, она уже плакала так горько, что небо и каменные стены дворца слились воедино перед ее полными слез глазами.

5. Песни луны и звезд

ГРОМКИЙ ГОЛОС

В домике улитки,

Под землей, где лежат сапфиры,

Облака собрались и слушают.

Из «Оракулов падающих костей»

Кажется, мальчику Кремню не очень-то понравилась каша из репы, хотя в нее даже положили мед.

«Ну что ж, — сказал себе Чет, — глупо считать, что большие люди относятся к корнеплодам так же трепетно, как мы».

Опал ушла к Старой Каменоломне, чтобы высушить чистое белье над вентиляционной шахтой, откуда всегда шел теплый воздух.

Чет пожалел парнишку и забрал у него миску.

— Доедать не обязательно, — сказал он ребенку. — Хочешь, прогуляемся вдвоем?

По взгляду мальчишки Чет не понял, интересно тому или нет. — А куда? — спросил ребенок.

— В замок, во внутренний двор.

На детском личике промелькнула неясная улыбка. Мальчик молча поднялся и направился к двери. Чет даже не успел взять нужные вещи. Ребенок уверенно повернул налево, хотя видел Уэдж-роуд лишь один раз — прошлой ночью. Поразительная память!

— Ты выбрал верный поворот, — сказал Чет, — но сегодня мы пойдем другой дорогой. Мы воспользуемся тропами фандерлингов. — Мальчик вопросительно посмотрел на Чета, и тот пояснил: — В туннелях. Так значительно быстрее. К тому же вчера я тебе показал надземную часть города, а теперь ты увидишь подземные переходы.

Они прошли вниз по Уэдж-роуд, потом по Битл-вей до широкой оживленной Ор-стрит, заполненной повозками и торопящимися на работу фандерлингами. Их мастерство очень высоко ценили по всему Эону, и многие здешние каменотесы уезжали в дальние города, где оставались работать по полгода и более. На прямых улицах Города фандерлингов, разбегавшихся в стороны от центра, словно спицы в колесе, было оживленно. Разносчики везли товары, купленные на рынке в городе, точильщики и полировщики громко предлагали свои услуги, дети спешили в школы при гильдиях. Кремень смотрел во все глаза. Повсюду горели дневные фонари, а через отверстия в огромной крыше просвечивали лучи осеннего солнца. Они окрашивали улицы золотым цветом, хотя день был не очень ясным.

Чет обменивался приветствиями со знакомыми. Кто-то из них здоровался с Кремнем, называя его по имени, другие смотрели на мальчика с подозрением или с плохо скрываемой неприязнью. Сначала Чет удивлялся, откуда все узнали имя ребенка, но потом понял: Опал успела все рассказать женщинам. В замкнутом пространстве Города фандерлингов новости распространялись очень быстро.

— Обычно мы сворачиваем здесь. — Чет показал рукой в сторону кривых улочек, где Ор-стрит расходилась на две широкие дороги: одна продолжала улицу, а другая спускалась ниже. — Но там, куда мы направляемся, туннели еще не достроены, поэтому сначала отправимся к Соляному пруду. Когда придем на место, веди себя тихо и не шали.

Мальчик разглядывал высеченные в скале фасады домов и резьбу на стенах, где изображались события из истории той или иной семьи (правда, не все картины соответствовали действительности). Увлеченный, он даже не спросил, что такое Соляной пруд.

Минут через пятнадцать они с Четом дошли до шероховатого, почти не обработанного камня в самом конце Ор-стрит, отмечавшего границу города. Пройдя мимо мужчин и женщин, слонявшихся у дороги в надежде на поденную работу, фандерлинг и мальчик нашли маленькую скромную дверь, вырезанную в стене из грубо отесанного камня. Они открыли ее и попали в ярко освещенную пещеру.

Соляной пруд был чем-то вроде подземного озера и занимал большую часть огромной пещеры. Собственно, пруд был продолжением океана. Соленая морская вода проникала сюда между камней, на которых стоял замок, поэтому даже в самых глухих закоулках подземного города жители его всегда знали, прилив сейчас или отлив. Берега озера были неровными, камни — острыми, и несколько фандерлингов, направлявшихся в ту сторону, шли медленно и осторожно. Можно было бы за несколько недель сделать пещеру и ее каменистые берега такими же гладкими, как центр города, но даже самым трудолюбивым сородичам Чета это не приходило в голову. Соляной пруд играл важную роль в их древней легенде — истории о том, как во времена Остывания бог больших людей Керниос (здешние жители тайком называли его повелителем Горячего Мокрого Камня) создал фандерлингов на берегах этого пруда.

Чет не стал рассказывать об этом ребенку. Он не знал, долго ли мальчик проживет у них, а фандерлинги с опаской относились к чужакам. Слишком рано посвящать его в тайны.

Мальчик карабкался по неровным камням с ловкостью паука. Он быстро обогнал Чета и ждал его на берегу. Лицо ребенка казалось желтовато-зеленым от отблеска воды, и на нем все еще читалась настороженность. Чет добрался до берега, снял сумку с плеча и едва успел опустить ее на землю, как из-за нагромождения камней вылез крошечный кривоногий человечек, на ходу дожевывая что-то и вытирая бороду.

— Это ты, Чет? Что-то у меня сегодня глаза устали, — сказал человечек, едва достававший Чету до пояса.

Кремень с удивлением уставился на коротышку.

— Да, это я, Валун, — отозвался Чет. — А это Кремень. Он живет у нас. Это Опал придумала.

Чет пожал плечами, а мальчик взглянул на него: слишком необычным именем назвал он человечка. Это еще интереснее, чем маленький рост.

— Тут какая-то история, — рассмеялся коротышка. — Ты очень спешишь? Может, расскажешь?

— Боюсь, что не могу, но история за мной, — ответил Чет.

— Значит, тогда тебе два? — спросил Валун.

— Давай.

Чет вытащил из кармана крошечную медную монетку и подал маленькому человечку. Тот положил ее в карман мокрых брюк.

— Я быстро, — сказал Валун.

Он побежал к воде по каменистому берегу почти с тем же проворством, что и Кремень, несмотря на свои кривые ноги и солидный возраст. Чет заметил, как мальчик смотрит ему вслед.

— Вот главное, что тебе надо знать о нашем народе: мы не карлики, нам просто предназначено быть такими. Бывают взрослые люди маленького роста. Не дети, как ты, а именно взрослые маленького роста — карлики. И есть такие же фандерлинги, они еще меньше своих сородичей. Валун — один из них.

— Валун?…

— Да, родители выбрали имя в надежде, что оно поможет сыну вырасти большим. Иногда его поддразнивают, но не часто. Он хороший человек, правда, у него слишком острый язык.

— А куда он пошел?

— Он ныряет в пруд. В воде есть особые камни — их выращивают мелкие живые существа, как улитка строит свой панцирь. Камни эти называются кораллами. Кораллы из Соляного пруда светятся…

Чет не успел закончить, а Валун уже стоял перед ними, держа в руках два сияющих коралла. На воздухе они начали тускнеть, но все еще оставались такими яркими, что Чет мог разглядеть ладони маленького человечка.

— Они только что засветились, — с довольным видом произнес коротышка. — Прослужат вам весь день, а то и дольше.

— Нам так долго не нужно, но все равно — спасибо. Чет вытащил из сумки два тонких, почти прозрачных полых рога, положил в них кораллы и долил соленой воды из ведерка, которое протянул ему Валун: так кораллы будут светить, по-прежнему оставаясь живыми. В воде камни вспыхнули с новой силой.

— Вам нужны отражатели? — спросил Валун.

Чет отказался:

— Нет, мы не собираемся работать, просто пройдем через туннель. Нам достаточно видеть друг друга.

Он установил оба светильника в костяные чаши, потом вытащил из сумки кожаную шапочку, надел ее на голову мальчику и укрепил на шапочке один из светильников. То же самое сделал и для себя. Они раскланялись с Валуном и пустились в путь через пещеру Соляного пруда. Мальчик карабкался с камня на камень, с интересом разглядывая причудливые тени, плясавшие в отблесках его сияющего коралла.

Аккуратно вымощенная дорога проходила так далеко от людных мест, что даже не имела названия. Мальчика, только вчера получившего имя, это совсем не пугало.

— А где мы сейчас? — спросил он.

— Сейчас? Где-то на уровне ворот Города фандерлингов, но уже довольно далеко от дома, — ответил Чет. — Мы удаляемся от города вдоль стены внутреннего двора. Думаю, последняя из новых дорог, которую мы пересекли — Гринстоун, или как ее там называют теперь, — взбирается наверх и доходит почти до ворот.

— Значит, мы идем мимо… мимо… — Мальчик на минуту задумался. — Мимо основания башни с золотым пером наверху.

От удивления Чет остановился как вкопанный. Парень не только запомнил неброское украшение на крыше башни, увиденной вчера по пути домой, но и сумел вычислить расстояние и направление.

— Как ты это узнал? — поинтересовался Чет. Маленький Кремень пожал плечами. Его умный взгляд тут же спрятался под ресницами, подобно лани, сделавшей стремительный прыжок из освещенного места в тень.

— Ты прав, мы сейчас проходим под башней Весны, хотя и не прямо под ней, — сказал Чет, удивленно качая головой. — Сейчас мы в самой глубокой части Города фандерлингов. Но даже поднявшись повыше, мы не сможем попасть непосредственно под внутренний двор — ни одна из дорог фандерлингов туда не ведет. Это… запрещено.

Мальчик прикусил нижнюю губу, обдумывая услышанное.

— Королем? — спросил он.

Чет не хотел пускаться в объяснения великой тайны, но что-то мешало ему сказать ребенку неправду.

— Да, безусловно, без короля тут не обошлось. Люди не хотят, чтобы мы рыли туннели прямо под сердцем замка. Это опасно, если в случае нападения извне Город фандерлингов будет захвачен врагами.

— Но ведь есть и другая причина, — произнес мальчик не как вопрос, а как спокойное утверждение.

Чет только пожал плечами.

— Любое событие в этом мире редко обходится лишь одной причиной.

Они поднимались наверх все более запутанными ходами, направляясь во внутренний двор. Пройти туда по туннелям фандерлингов было все-таки можно, но этот величайший секрет был известен только Чету. По крайней мере, сам Чет так думал. Это знание открылось ему давно, как особый дар богов. Конечно, можно вообразить себе, что кто-то способен пробраться под стеной внутреннего двора и напасть на замок изнутри, но вряд ли существо, в чьих жилах не течет кровь фандерлингов, сумеет найти дорогу в лабиринте недостроенных туннелей и ходов.

«А этот мальчик? — неожиданно для самого себя подумал Чет. — Похоже, у него прекрасная память».

Нет, даже с его памятью нельзя запомнить каждый изгиб и поворот, дюжину перекрестков и множество ложных троп — они заведут чужака в бесконечные пустые переходы. И если кому-то из незваных гостей повезет выбраться из лабиринта живым, он, скорее всего, попадет на одну из главных улиц Города фандерлингов.

И все же… Стоит ли рисковать и открывать тайну секретного хода ребенку, которого Чет почти не знает?

Он посмотрел на мальчика. Тот бодро шагал рядом с Четом в свете тускнеющего кораллового фонарика. Мальчик появился в жизни четы фандерлингов очень необычно, однако Чет не усматривал в этом ничего дурного. Трудно поверить, что маленького ребенка подослали в качестве шпиона, да еще так ловко все спланировали, что он попал именно к Чету, знавшему расположение подземных ходов. Это слишком сложно. Кроме того, если Чет сейчас изменит маршрут, он зря потеряет большую часть дня и будет вынужден уговаривать стражников у Вороновых ворот пропустить его во внутренний двор. Вряд ли они послушают — даже если он скажет, к кому идет. Если же объяснить, в чем дело, то уже к вечеру о случившемся будет широко известно, а значит, страх и множество диких слухов расползутся по городу. Нет, придется двигаться дальше, доверяясь здравому смыслу и везению.

Только повернув в последний туннель, он вспомнил: в семействе Голубого Кварца слова «везение Чета» означали полное отсутствие удачи.


Мальчик уставился на дверь. Странно было не удивиться такой красоте, пройдя пару километров по туннелям, похожим на норы; подобные рыли дети фандерлингов, пока их не начинали учить ремеслу. Дверь была прекрасна — если, конечно, уместно так говорить о простой двери из темного твердого дерева, блестевшего в свете коралловых фонариков. Прикрепленные к ней металлические накладки украшал бронзовый филигранный узор. Столько усилий — и ради чего? Чет был почти уверен, что никто, кроме него, не пользовался этим входом, да и сам он за десять лет пришел сюда лишь в третий раз.

Не было ни замка, ни ручки — по крайней мере, с этой стороны. Чет потянул за шнурок, что свешивался из отверстия на Двери. Потом дернул сильнее. Звука колокольчика здесь не было слышно. Чет дернул еще раз, на всякий случай. Ждать пришлось довольно долго. Чет уже в третий раз протянул руку к шнурку, когда дверь открылась.

— О, к нам пожаловал мастер Голубой Кварц? — сказал открывший дверь полный человек и удивленно приподнял брови. — Да не один, как я погляжу.

— Извините, что беспокоим вас, доктор. — Чет вдруг смутился. Зачем было брать с собой ребенка? Ведь он мог просто рассказать о нем. — Этот мальчик… он живет сейчас у нас. И он… тоже имеет отношение к тому, о чем я хочу с вами поговорить. Это очень важно.

Фандерлинг снова почувствовал неловкость. Чавен не был рассержен, но Чет отвык от его настойчивого, проницательного взгляда. Иногда так же проницательно смотрел на фандерлинга и найденный мальчик. Но в отличие от ребенка Чавен никогда не опускал глаза.

— Ну, тогда вам следует войти, чтобы мы могли спокойно поговорить, — сказал врач. — Простите, что заставил вас ждать. Нужно было выпроводить моего помощника. Я не люблю делиться секретами этого туннеля. — Чавен улыбнулся, и Чет подумал, что королевский врач хотел добавить: «Даже если другие так делают».

По пустым темным проходам под домом врач повел гостей к обсерватории.

— Я сказал тебе правду, — зашептал Чет мальчику. — Копать под внутренним двором действительно запрещено. Мы только что прошли под его стенами, но попали не во двор, а в дом этого человека. Здесь наш туннель заканчивается.

Мальчик взглянул на Чета так, словно тот заявил, что свистом можно подзывать рыбу. Чет и сам не понимал, зачем это сказал. Разве для этого ребенка имеет значение верность королевской семье? Собственно говоря, ему и от самого Чета ничего не нужно, кроме еды и ночлега.

Вслед за врачом Чет и мальчик долго поднимались вверх по лестнице, пока не попали в устланную коврами небольшую комнату. Вдоль ее стен стояли кувшины и деревянные ящики, поскольку это помещение служило не только местом для совещаний, но и кладовой. Узкие окна прикрывались занавесками цвета ночного неба, украшенными созвездиями из драгоценных камней.

Врач оказался сильнее и быстрее, чем можно было предположить, а больше всех запыхался Чет.

— Хотите что-нибудь съесть или выпить? — спросил Чавен. — Мне потребуется немного времени, чтобы приготовить угощение. Я отослал Тоби и не предупредил слуг, что ко мне придут гости. Причем придут не через двери — по крайней мере, не через те, о которых всем известно.

— Я бы с удовольствием выпил с вами, но, думаю, лучше сразу перейти к делу, — отказался от угощения Чет. — Ничего, если мальчик немного осмотрится здесь?

Кремень бродил по комнате и разглядывал стоявшие у стен предметы, ни к чему не прикасаясь. Особенно его заинтересовали сосуды из стекла и полированной меди.

— Пусть смотрит, — согласился Чавен, — но мне придется взять свои слова обратно, если я не узнаю, что именно привело вас сюда.

Чет рассказал ему обо всем, что видел накануне в холмах к северу от замка. Врач слушал, иногда задавал вопросы, а когда маленький человек закончил свой рассказ, долго молчал. Тем временем Кремень осмотрел комнату и уселся на пол, чтобы получше разглядеть ковры и сверкающие на них звезды.

— Меня это не удивляет, — наконец заговорил Чавен. — Я уже… кое-что слышал. И кое-что видел. Но, так или иначе, это ужасная новость.

— И что это значит?

— Не могу пока сказать, — покачал головой врач. — Но коварство создателей Границы Теней неизмеримо превосходит наше. Их тайны до сих пор не разгаданы. Мало кому из тех, кто пересек Границу Теней, удалось возвратиться назад, и все вернувшиеся оттуда потеряли рассудок. Граница веками оставалась на месте, и это успокаивало, но теперь она движется. Я склонен думать, что Граница будет перемещаться до тех пор, пока ее не остановят. Но что может ее остановить?

Он поднялся, потирая руки.

— Будет перемещаться? — переспросил Чет.

— Да, боюсь, что так. Она продолжит движение и начнет поглощать Южный Предел, а может быть, и весь Эон, пока планета снова не погрузится в тень и первозданный мрак. — Врач нахмурил брови и посмотрел на свои руки, потом повернулся к Кремню. Он говорил спокойно, но глаза выдавали его. — Думаю, теперь мне пора взглянуть на мальчика.


Ни Мойна и Роза, ни другие фрейлины Бриони не могли, как ни старались, остановить ее безудержные рыдания. Бриони злилась на себя за столь детскую несдержанность и в то же время чувствовала: она пропадает, и никто ей не поможет. Надежды на спасение нет. Словно она упала в глубокий колодец и не знает, как оттуда выбраться.

Баррик барабанил в дверь, он требовал, чтобы сестра открыла и поговорила с ним. Принц был одновременно зол и напуган. Но Бриони велела Розе прогнать его, хотя чувствовала себя так, словно отсекала часть собственного тела. Но Баррик — мужчина. Откуда ему понять, что сейчас на душе у девушки? Ведь никому не придет в голову продать его, как свинью на рынке.

«За меня они выгадали восемьдесят тысяч долфинов, — горько подумала Бриони. — Куча денег, большая часть выкупа! Я должна гордиться, что меня так высоко оценили».

Она швырнула в стену подушку и при этом опрокинула масляную лампу. Фрейлины завизжали и бросились гасить разгорающееся пламя. Бриони это не волновало: пускай сгорит весь замок.

— Что здесь происходит? — раздался знакомый голос. Предательница Роза все-таки открыла дверь, но вместо Баррика в нее вошла тетка Бриони — вдовствующая герцогиня Мероланна. Она принюхалась, ее глаза округлились при виде Мойны, затаптывающей последние языки пламени. Мероланна повернулась к Бриони и спросила:

— Что ты вытворяешь, детка? Хочешь всех нас убить? Бриони собралась ответить, что именно этого и добивается, но новый приступ рыданий не позволил ей выговорить ни слова. Фрейлины бросились открывать дверь, чтобы проветрить комнату, а герцогиня подошла к кровати племянницы, осторожно опустила на постель свое большое холеное тело и обняла принцессу.

— Я все знаю, — сказала она, поглаживая Бриони по спине — Не нужно так убиваться. Кендрик может передумать. Но даже если он согласится, это не самое страшное в жизни. Когда я приехала сюда, чтобы выйти замуж за брата твоего отца, я боялась не меньше твоего.

— Но ведь Лудис — ч-чудовище! — Бриони отчаянно пыталась сдержать рыдания. — Убийца! Разбойник, похитивший моего отца! Да я пойду замуж за кого угодно, хоть за старого Пазла, только не за него!

И она снова зарыдала.

— Ну что ты, детка, — проговорила Мероланна, но других слов для утешения не нашла.


Тетка ушла, а фрейлины старались держаться от Бриони подальше, словно боялись, что госпожа заразит их какой-то болезнью.

«Так оно и есть, — думала Бриони. — Несчастье — тоже болезнь».

Потом к покоям принцессы прибыл гонец. Он был третьим за истекший час: девушка уже отправила назад посланника старшего брата и не сумела собраться с мыслями, чтобы передать что-то вразумительное для Гейлона Саммерфильдского.

— Это записка от сестры Утты, моя госпожа, — сообщила Мойна. — Она спрашивает, почему вы не зашли к ней сегодня, и справляется о вашем здоровье.

— Вероятно, она единственная в замке, кто ничего не знает, — заметила Роза. Она едва не засмеялась: неужели кто-то в замке пропустил такие события? Однако, посмотрев на заплаканное лицо госпожи, дочь коменданта сдержалась и сказала: — Мы сообщим ей, что вы не можете прийти…

Бриони села на кровати. Она совсем позабыла о своей наставнице, но сейчас ей вдруг захотелось увидеть именно сестру Утту.

— Не нужно, — ответила она фрейлине. — Я схожу к ней.

— Но, принцесса…

— Я пойду!

Бриони уже взяла в руки накидку. Дамы торопливо бросились надевать туфли и плащи, однако принцесса их остановила:

— Оставайтесь здесь. Я пойду одна. — Жуткий мрак в душе Бриони рассеялся, и она решила не тратить время на любезности. — У меня есть охранники. Думаю, этого достаточно, чтобы я не сбежала.

Роза и Мойна смотрели на нее, не скрывая удивления, но принцесса уже направлялась к двери.


Утта была одной из сестер Зории — жрицей девственной богини познания. Когда-то Зория не уступала по влиянию своему божественному отцу Перину и считалась самой могущественной богиней, владычицей тысячи храмов. Сейчас ее служители лишь давали советы по мелким вопросам внутренней политики и обучали детей аристократов читать, писать и (хотя во многих семьях это не считалось необходимым) думать.

Утта была почти одного возраста с Мероланной. Но если тетушка Бриони походила на королевскую ладью, сверкающую яркими красками и украшениями, то жрица — высокая и стройная, с коротко подстриженными волосами — больше напоминала быстроходный парусный корабль.

Когда вошла принцесса, Утта что-то шила. Ее бледно-голубые глаза широко раскрылись от удивления при виде слез Бриони. Жрица участливо расспросила и внимательно выслушала девушку. Она не спешила обнять воспитанницу, поскольку терпеть не могла такого рода нежностей и не хотела делать исключение даже для самой высокородной ученицы.

Бриони закончила свой горестный рассказ, и Утта задумчиво кивнула.

— Вы права, наша доля тяжела. В этой жизни женщин передают от одного мужчины другому, и можно лишь надеяться на доброту того, кому принадлежит твоя свобода.

— Но вами не владеет ни один мужчина, — возразила Бриони. Она постепенно успокаивалась. Спокойная уверенность Утты была подобна непоколебимой силе старого дерева на склоне горы, обдуваемой всеми ветрами, и это всегда действовало на Бриони умиротворяюще. — У вас нет ни мужа, ни хозяина, и вы делаете, что хотите.

Сестра Утта печально улыбнулась.

— Не думаю, что принцесса захочет лишиться всего того, от чего отказалась я. И почему вы решили, что у меня нет хозяина? Если ваш отец или брат вдруг решит меня выслать или убить, меня тут же прогонят вдоль по Маркет-роуд вон из города либо повесят на столбе.

— Но ведь это несправедливо! Я ни за что не соглашусь.

Утта обдумывала то, что сообщила ей Бриони.

— Когда дойдет до дела, никто не станет принуждать женщину силой, — сказала она. — Возможно, волноваться еще рано. Вы ведь не знаете ответа вашего брата.

— Знаю. — В голосе Бриони звучала горечь. — Члены совета, то есть большинство вельмож, давно жалуются, что выкуп за отца слишком велик. Они не раз советовали Кендрику выдать меня замуж за какого-нибудь принца из богатых южных королевств, чтобы получить оттуда помощь. Когда Кендрик отказывается, они начинают перешептываться у него за спиной, что он слишком молод для управления страной. Если последует их советам, он устранит это недовольство. На его месте я бы так и сделала.

— Но вы не Кендрик и не можете знать, что он решил. — Сказав это, Утта совершила невиданный для нее поступок: потянулась к Бриони и пожала ей руку. Потом она продолжила: — Однако я не говорю, что ваши опасения беспочвенны. Все, что я слышала о Лудисе Дракаве, не слишком вдохновляет.

— Я ни за что не соглашусь! Ни за что! Какая несправедливость! Мне указывают, что надеть, что говорить, что делать… а теперь еще и такое! Быть женщиной — настоящее проклятие. Ненавижу это! — Тут Бриони взглянула на Утту и воскликнула: — Но ведь я могу стать жрицей, как вы! Если бы я стала сестрой Зории, моя девственность была бы священной, не так ли?

— И вечной, — ответила Утта, на этот раз не сумев заставить себя улыбнуться. — Так или иначе, я не думаю, что вы можете стать жрицей против воли брата. Впрочем, еще рано об этом думать.

Бриони вдруг вспомнила посла Давета дан-Фаара, его хищные гордые глаза. Он не походил на человека, готового терпеливо дожидаться, пока поверженный противник примет условия капитуляции.

— Едва ли у меня много времени. Самое большее — до завтра. Сестра, что же мне делать? — спросила девушка.

— Поговорите сначала с принцем-регентом. Расскажите ему, как вы относитесь к этому замужеству. Думаю, он добрый человек, как и ваш отец. Если окажется, что другого пути нет… ну, тогда я, возможно, попробую дать вам совет и даже помочь. — На миг на продолговатом волевом лице Утты промелькнула тревога. — Но не сейчас. — Она выпрямилась. — До ужина остался час, принцесса. Давайте проведем его с пользой. Полагаю, занятия хотя бы ненадолго отвлекут вас от печалей.

Бриони так долго плакала, что совсем ослабела, словно кости ее размякли. В комнате горела лишь одна свеча, а света из окна было явно недостаточно. Солнце медленно опускалось в залив, и его последние лучи бросали отблеск на стену: продолговатое овальное пятно медленно ползло вверх. Совсем недавно Бриони казалось, что самое страшное позади, но сейчас она вновь чувствовала, как над ней нависают темные призрачные крылья. Словно существовала еще одна угроза, о которой принцесса пока не знала.

— Хорошо, поучите меня, — вяло согласилась принцесса. — Чего я еще не знаю?

— У вас есть знания, — ответила Утта, — но есть еще и молитвы. Не забывай молиться, дитя мое. Зория защитит тебя, если ты этого заслуживаешь. Нас ждут нелегкие времена.


Чавен рассмотрел мальчика, сунул руку в карман, вытащил стеклянный диск с бронзовой ручкой и протянул его Кремню. Ребенок взял в руки диск и стал разглядывать сквозь стекло сначала мерцающий светильник, потом стену, будто изучая строение камня, выступающего между гобеленами.

«Из него может выйти фандерлинг», — подумал Чет.

Мальчик с улыбкой повернулся и поглядел на него через линзу на бронзовой ручке. Глаз ребенка за увеличительным стеклом стал огромным, и Чет невольно засмеялся. Кремень казался самым обычным мальчишкой лет пяти-шести.

Чавен пришел к тому же выводу.

— Я не нахожу в нем ничего особенного, — сказал он очень тихо, глядя на играющего мальчика. — Ни лишних пальцев, ни таинственных знаков. У него свежее дыхание — по крайней мере, если учесть, что он ел пряную репу на завтрак, — чистые глаза. Он ничем не отличается от обычного ребенка. Это, конечно, не доказательство, но пока мы не обнаружили в нем никаких загадочных странностей, я вынужден согласиться с вашей женой. Он всего лишь ребенок смертных, заблудившийся за Границей Теней. Вероятно, там он повстречал всадников, которых вы видели, они отвезли его на другую сторону, а он не может сам найти дорогу домой. — Чавен задумался. — Вы говорите, мальчик не помнит, кто он такой. Если он лишился только памяти, то малышу крупно повезло. Как я уже говорил, у всех, кто переходил Границу Теней и возвращался назад, помрачался рассудок.

— Похоже, ему и впрямь повезло. Наверное, так оно и есть, — неуверенно сказал Чет. Он должен был почувствовать облегчение, но никак не мог отделаться от чувства, что они узнали о мальчике далеко не все. Он продолжил: — Почему сумеречные существа, когда Граница Теней сдвинулась, вдруг проявили такую невиданную доброту и принесли мальчика смертных на нашу сторону? Если бы они перерезали ему горло, как кролику, и бросили где-нибудь в чаще, это было бы больше на них похоже.

Чавен лишь пожал плечами.

— У меня нет ответа на ваш вопрос, мой друг. Даже когда люди этого племени убивали смертных в Унылой Пустоши, они совершали такие вещи, что никто не мог их понять. В последние месяцы войны группа солдат-фейлов как-то раз наткнулась на группу существ из племени кваров. Тех было намного больше, и они легко могли перебить солдат. Но вместо этого они накормили и напоили фейлов, а потом веселились вместе с ними. Некоторые солдаты даже уверяли, что в ту ночь совокуплялись с женщинами племени кваров.

— Кваров? — переспросил Чет. Чавен махнул рукой.

— Это их старое имя. Я потратил большую часть своей жизни на изучение этих созданий, но и сейчас знаю немногим больше, чем в самом начале. Они могут быть необычайно добры и щедры к смертным, но если Граница Теней пройдет по нашим землям, это принесет нам зло.

Чет вздрогнул.

— Я слишком много времени провел рядом с Границей, чтобы хоть на миг усомниться в ваших словах, — сказал он и посмотрел на мальчика. — Вы сообщите принцу-регенту и его семье, что она сдвинулась с места?

— Вероятно, придется. Но сначала я должен все хорошенько обдумать, чтобы предложить принцу какой-нибудь план. Иначе решения будут приниматься под влиянием страха и непонимания, а это к добру не приведет. — Чавен поднялся со стула и расправил складки одежды. — Теперь мне пора заняться делом, в том числе и поразмыслить над вашими новостями.

Когда Чет и Кремень уже выходили из комнаты, мальчик обернулся и спросил Чавена:

— А где же сова?

Врач на миг застыл, потом улыбнулся и ответил:

— О чем ты? Здесь нет совы и, насколько мне известно, никогда не было.

— Нет, была, — упрямо настаивал Кремень. — Белая. Чавен любезно попрощался с гостями, но Чет отметил про себя, что врач немного встревожился.


Убедившись, что никто их не видит, Чавен выпустил фандерлинга и мальчика из парадных дверей обсерватории. Чет и сам не знал, почему решил возвращаться домой обычной дорогой, а не через Вороновы ворота. Как раз заступила на пост новая стража, а значит, солдаты не заподозрят, что Чет и Кремень вошли во внутренний двор без тщательной проверки.

— А что это ты сказал про сову? — спросил у мальчика Чет, когда они спускались вниз по ступеням.

— Какую сову?

— Ты спросил нашего хозяина, где сова — та, что жила в его комнате.

Кремень пожал плечами. Ноги у него были длиннее, чем у Чета поэтому он спускался легко и смотрел не на ступеньки, а любовался полуденным небом.

— Я не знаю, — ответил Кремень и сдвинул брови. Он разглядывал что-то в небе, откуда уже исчезли утренние облака. Чет не видел там ничего, кроме месяца — белого, точно морская раковина. — У него на стенах звезды.

Чет вспомнил гобелены, покрытые созвездиями из драгоценных камней.

— Да, звезды.

— Лист, Певцы, Белый Корень… Я знаю про них песню. — Мальчик задумался и еще сильнее нахмурился. — Нет, не могу вспомнить.

— Лист? — Чет был озадачен. — Белый корень? О чем ты говоришь?

— О звездах. Разве ты не знаешь их названий? — Кремень уже спустился вниз и двинулся дальше, поэтому Чет, все еще осторожно переставлявший ноги по высоким ступеням, едва расслышал эти слова. — Еще есть Соты и Водопад… а остальные не помню.

Мальчик остановился и оглянулся. Его лицо под копной почти белых волос было растерянным, из-за чего он напоминал маленького старичка.

— Не помню… — тихо повторил он. Чет догнал его.

— Я никогда не слышал таких названий, — проговорил он, задыхаясь от быстрой ходьбы и от тревоги. — Соты? Где ты узнал об этом, малыш?

— Я знал одну песенку про звезды, — сказал Кремень, не останавливаясь. — А еще знаю одну про луну.

Мальчик стал напевать мелодию. Чет почти не разобрал ее, но напев был таким скорбным, что по телу фандерлинга пробежал холодок.

— Я не могу вспомнить слова, — пожаловался Кремень. — В ней говорится о том, как луна спустился с небес, чтобы отыскать стрелу, которой он выстрелил в звезды…

— Но ведь луна — женщина. Разве большие люди считают иначе? — спросил Чет, и в голове у него промелькнула мысль, что его слова звучат курьезно: мальчик был одного с ним роста, даже чуть ниже. Но он не произнес этого вслух, а только сказал: — Ведь Мезия — богиня-луна.

— Ничего подобного! — возразил Кремень и расхохотался от всей души, как только дети умеют смеяться над глупостью взрослых. — Он — брат солнца. Это все знают.

Мальчик побежал вприпрыжку по оживленной улице, заполненной людьми и разными интересными вещами. Чету пришлось поспешить, чтобы снова не отстать. Фандерлинг чувствовал: сейчас случилось нечто важное; но даже во имя собственной жизни он не мог понять, что это значит.

6. Кровные узы

ТАЙНОЕ МЕСТО

Стены из соломы, стены из волос.

В каждой комнате по три вздоха.

Каждый вздох — час.

Из «Оракулов падающих костей»

Она не переселилась в древний город Кул-на-Квар, хотя имела право на эту честь и по рождению, и по своим деяниям. Она предпочла жить на высоком уступе в горах Рехег-с'Лей, что приблизительно означает «вольный ветер». Ее дом был огромным. Он занимал почти весь выступ скалы, но на первый взгляд казался простоватым (как, впрочем, и сама хозяйка). Только при определенном положении солнца и с определенной точки можно было различить блеск хрусталя и лазурита на темных каменных стенах. Дом напоминал Кул-на-Квар лишь в одном: он глубоко врезался в гору, многие его помещения не знали дневного света, а под ними, словно корни старого-старого дерева, в разные стороны расходились туннели. Окна, находившиеся у поверхности земли, всегда прикрывались ставнями; по крайней мере, так казалось. Здешние слуги были молчаливы, а гости приходили редко.

Многие молодые люди из племени кваров знали о склонности хозяйки дома к уединению, но никогда не видели ее. Они прозвали хозяйку «леди Дикобраз». Тех, кто был с ней знаком, пробирала дрожь от меткости прозвища: им доводилось наблюдать, как в моменты ярости вокруг нее распространялось облако колючей тени — завеса из призрачных шипов.

Настоящее имя хозяйки известно немногим — может, двоим или троим из живущих на земле. Ее звали Ясаммез.

Дом, в котором она жила, назывался Шехен, что значит «плакучий». Слово это в языке с'а-квар употреблялось и в других смыслах: и как предчувствие неожиданного конца, и как запах растения, называемого в солнечных землях миртом… Но главным все же оставалось значение «плакучий».


За свою долгую жизнь Ясаммез смеялась лишь дважды. Сначала — в детстве, когда впервые увидела поле боя, почуяла запах крови и дым пожара. Потом — когда ее изгоняли из Кул-на-Квара за преступления и дерзкие поступки, давным-давно позабытые нынешними жителями земли.

— Вы не сможете спрятать меня или спрятаться от меня, — сказала она тогда своим обвинителям, — потому что вам меня не найти. Я затерялась, едва появившись на свет.

Все считали, что Ясаммез создана для войны и смерти, словно меч, красота которого в полной мере видна только тогда, когда он сеет гибель на своем пути.

Еще говорили, что в третий раз она рассмеется в тот миг, когда погибнет последний смертный или когда сама она испустит последний вздох.

Никто не в силах описать ее смех — говорят лишь, что он ужасен.

Ясаммез стояла в саду среди невысоких темных растений и серых камней, громоздившихся друг на друга, словно в приступе страха, и оглядывала свои владения. Свирепый ветер закручивал плащ вокруг ее тела, трепал и выдергивал из-под костяных заколок ее волосы, но не мог разогнать туман в горных ущельях, похожих на следы огромных когтей. Ветер завывал громко и заглушал мелодию, что напевала леди Ясаммез. Даже если бы молчаливые бледные слуги оказались у нее за спиной, они бы ничего не расслышали. Им и в голову не приходило, что хозяйка вообще может петь. Впрочем, если бы они услышали что-то, все равно не узнали бы песню — она была древнее горы, на вершине которой стояла сейчас Ясаммез.

Когда раздался голос, она замолчала, но не обернулась: ведь этот голос пришел не из застывшего сада и не из дома на вершине, он слышен ей одной. Скрытная, вечно раздраженная и совершенно одинокая Ясаммез знала этот голос лучше своего собственного. Никто, кроме него, не называл ее настоящим именем.

Сейчас голос вновь произнес это имя.

«Сердце мое, я слышу тебя», — отозвалась леди Дикобраз, не произнеся вслух ни слова.

«Я должен знать».

«Все уже началось», — ответила хозяйка дома на горе.

Беспокойство, звучавшее в мыслях возлюбленного и повелителя, единственной звезды на темном холодном небе ее души, расстроило Ясаммез. Однако пришло время, когда воле нужно быть крепче камня, а сердце должно обрасти шипами.

«Все пришло в движение. Как ты хотел. Как ты приказал», — продолжала она.

«Тогда пути назад нет». Слова, казалось, прозвучали вопросительно, но Ясаммез знала: сомнений быть не может.

«Пути назад нет», — согласилась она.

«Пусть будет так. Придет час, и мы увидим, какие страницы войдут в Книгу».

«Обязательно увидим».

Ей хотелось говорить еще, ей хотелось узнать, почему он встревожен — он, единственный ее повелитель и учитель. Но она не нашла слов. Она не знала, как задать такой вопрос, даже когда думала об этом в глубокой тишине, где ее сознание соединялось с сознанием возлюбленного. Ясаммез никогда не дружила со словами. Они были далеки и чужды ей, как и все остальное в мире, где попеременно светят луна и солнце.

«Тогда прощай, — сказал ее повелитель. — Мы еще поговорим, когда твоя миссия завершится. Я очень благодарен тебе».

И леди Дикобраз снова осталась наедине с ветром и своими странными горькими мыслями — одна в саду, возле дома, что назывался «плакучим».


По клинку, который держал Баррик, скользнуло более длинное и тяжелое лезвие. Длинный меч с силой ударил в небольшой щит. Плечо пронзила острая боль. Принц вскрикнул, упал на одно колено, но вовремя выбросил вверх клинок, чтобы отразить следующий удар. Через мгновение Баррик уже вскочил на ноги, стараясь дышать ровнее и с трудом удерживая в руке свое оружие.

— Хватит! — сказал он и отступил, опустив меч.

Но Шасо сделал неожиданный выпад, целясь ему в ноги. Принц не ожидал нападения и отскочил не сразу. Это была ошибка. Баррик попятился, а оружейник успел повернуть меч острием к себе, сильно ткнул принца рукоятью в грудь и тем самым окончательно сбил его дыхание. Хватая ртом воздух, Баррик отступил еще и рухнул на пол. На несколько мгновений его окутала тьма. Потом он увидел Шасо, смотревшего на него сверху вниз.

— Проклятье! — прохрипел Баррик. Он попытался пнуть Шасо, но старый воин ловко увернулся. — Ты что, не слышал? Я же сказал, хватит!

— У вас устала рука? Вы плохо спали прошлой ночью? А что вы будете делать в настоящем бою? Просить пощады? У вас только одна рука, и она устала, так? — Шасо презрительно фыркнул и повернулся спиной к молодому принцу.

Единственное, что мог бы предпринять поверженный Баррик в ответ на подобное неуважение, — подняться на ноги и стукнуть старого туанца по голове ножнами своего меча. Его удержали вовсе не остатки благородства, честь или усталость. Нет, другое: даже охваченный яростью, Баррик сомневался, что удар достигнет цели.

Он с трудом встал, отбросил щит и стянул перчатки, чтобы размять затекшие руки. Левая кисть была похожа на птичью лапу, а предплечье — на тонкую ручку ребенка. Долгие мучительные тренировки, когда Баррик бессчетное число раз поднимал и опускал палку с железным набалдашником под названием «баланс», укрепили мышцы руки и плеча настолько, что принц мог держать щит. Он никогда никому не говорил, однако с отвращением признавался самому себе в том, что и здоровая его рука не в силах удержать меч. Даже кинжал слишком тяжел для этих покалеченных пальцев.

— Ты, наверное, чувствуешь себя силачом, когда бьешь человека, который дерется одной рукой? — со злостью повернулся он к Шасо.

Мастера-оружейники, занятые сегодня несложной работой — они нарезали новые кожаные ремешки, — подняли головы, но лишь на несколько секунд, ибо давно привыкли к этим сценам. Баррик был убежден, что они считают его избалованным ребенком. Он покраснел и швырнул на пол перчатки.

Шасо расшнуровывал свой жилет для тренировок. Взглянув на Баррика, он скривил губы:

— Клянусь сотней сосков Великой Матери, я просто учу вас.

Целый день Шасо и принца не отпускала тревога. Им не стоило затевать тренировку, чтобы убить время перед советом. Если бы Бриони была здесь, возможно, все прошло бы гладко и даже весело. Но Бриони отсутствовала.

Баррик опустился на пол и начал снимать наколенники. Он смотрел на спину Шасо и приходил в бешенство от его спокойных, неторопливых движений. Как может туанец сохранять невозмутимость, когда мир рушится? Принцу хотелось хоть как-нибудь досадить главному оружейнику.

— Почему он назвал тебя учителем? — спросил Баррик.

— Что? — Занятые шнуровкой пальцы замедлили движения, но Шасо не повернулся.

— Ты прекрасно расслышал. Посол из Иеросоля, тот человек, Давет. Почему он назвал тебя учителем? И еще он назвал тебя как-то странно — «мор-джи-а». Что это значит?

Шасо сбросил с себя жилет. Нижняя рубашка намокла от пота, и под влажной тканью на широкой коричневой спине можно было различить каждый мускул. Баррик видел это уже много раз, но даже сейчас, в приступе гневе, не мог не ощутить привязанности к пожилому туанцу — привязанности и любви к родному, пусть и не всегда приятному человеку.

«А что будет, если Бриони все-таки уедет? — вдруг подумал принц. — Если Кендрик на самом деле отошлет ее в Иеросоль и выдаст замуж за Лудиса? Я больше никогда ее не увижу. — Все чувства Баррика, его возмущение и негодование по поводу требований этого разбойника и раздумий брата превратились в одну мучительную мысль: — Замок Южного Предела опустеет без Бриони».

— Меня попросили рассказать об этом на совете, — сказал ему Шасо, тщательно подбирая слова. — Там вы узнаете ответ, принц Баррик. Мне не хочется повторять дважды.

Он бросил жилет на пол, что очень удивило Баррика: Шасо всегда заботливо относился к оружию и амуниции, он ругал неаккуратных воинов, в том числе и самого Баррика. Однако сейчас главный оружейник поставил меч в стойку, не вынув из ножен и не смазав маслом, схватил с крючка плащ и молча вышел.

Баррик был так потрясен, словно Шасо снова ударил его. Теперь принц в полной мере осознал: из всех беззаботных обитателей Южного Предела он один понимал, насколько плохи дела. Он один видел то, чего не замечали или не хотели замечать остальные, и чувствовал угрозу, нависшую над его семьей и над всем королевством. Худшие опасения становились реальностью. Больше всего ему сейчас хотелось со всех ног убежать назад, в детство.


За ужином Чет успокоил свой желудок, но сердце его по-прежнему было не на месте. Счастливая Опал суетилась вокруг изнывающего от непривычного занятия Кремня, снимая с него мерки при помощи веревки с узелками. На несколько монет, отложенных для приобретения нового кухонного горшка, Опал купила ткань, чтобы сшить рубаху для мальчика.

— И не надо так на меня смотреть, — сказала она мужу. — Это не я вытащила ребенка на прогулку, не я позволила ему порвать и испачкать одежду.

Чет покачал головой. Его совсем не огорчила такая трата денег.

У входной двери зазвонил колокольчик: кто-то дважды дернул шнурок. Опал вручила веревку мальчику и отправилась открывать дверь. Чет услышал ее голос:

— О боже, это вы? Заходите.

Когда Опал вместе с гостем вернулась в комнату, на ее лице читалось удивление. Киноварь — так звали красивого широкоплечего фандерлинга, зашедшего к ним, — был главой влиятельной семьи Ртути.

Чет поднялся ему навстречу.

— Магистр, это большая честь для меня, — сказал он. — Присаживайтесь, прошу вас.

Киноварь кивнул и, что-то бормоча, опустился на стул. Хотя он был моложе Чета на несколько десятков лет, его мускулистое тело уже начинало полнеть. Однако Киноварь обладал живым тонким умом, и Чет уважал его за это.

— Не желаете ли чего-нибудь, магистр? — спросила Опал. — Пива? Чаю из синего корня?

Опал была взволнована и обеспокоена. Она пыталась поймать взгляд мужа, но он не смотрел в ее сторону.

— Если можно, чаю, хозяйка. Благодарю вас, — ответил гость.

Кремень замер на полу у стула Опал. Он разглядывал пришедшего, словно кот, исподтишка наблюдающий за незнакомой собакой.

Лучше было бы подождать, пока жена приготовит чай, но любопытство Чета взяло верх.

— Как поживает ваша семья? — спросил он. Киноварь фыркнул.

— Жадные, как слепые землеройки, но это не новость. Я удивлен прибавлением в вашем семействе.

Чет почувствовал, что это и есть причина визита.

— Мальчика зовут Кремень, — ответил он. — Он из больших людей.

— Да, вижу. И конечно, уже о нем слышал. Об этом говорит весь город.

— Разве плохо, что ребенок живет с нами? Он не помнит ни своего имени, ни своих родителей.

Опал вошла в комнату. В ее руках был поднос, где стоял их лучший чайник, окруженный тремя чашками. Наливая гостю чай, она широко улыбалась, но Чет видел, как жена напугана,

«Разрази меня гром, — думал он. — Кажется, она уже успела привязаться к ребенку».

Киноварь сильными руками аккуратно взял чашку и подул на горячий чай.

— Если пребывание ребенка не идет вразрез с законами Города фандерлингов, он может оставаться здесь сколько вам угодно, — ответил он и внимательно посмотрел на Опал. — Люди болтают, они не любят перемен. С другой стороны, теперь уже поздно пытаться смягчить для них открытие этой тайны.

— Нет никакой тайны! — возразила Опал немного резко.

— Согласен, — вздохнул Киноварь. — Ваше семейное дело, я не за тем к вам пришел.

Киноварь склонился над чашкой. Теперь Чет был совсем озадачен, но ему оставалось лишь набраться терпения. Гость был не только главой рода, но и одним из влиятельнейших членов гильдии каменотесов.

— Хороший чай, хозяйка, — наконец произнес Киноварь. — А моя жена заваривает корень по нескольку раз, и в конце концов напиток становится прозрачным, как дождевая вода.

Опал смотрела на Киноварь выжидательно, а тот перевел взгляд на Чета и улыбнулся. Его широкое скуластое лицо сплошь покрывали морщинки — словно старый камень, испещренный мелкими трещинами.

— Кажется, я напугал вас, хотя у меня отнюдь не было такого намерения, — сказал он. — Я не принес никаких неприятных известий. Мне нужна твоя помощь, Чет.

— Помощь?

— Да. Ты знаешь, что сейчас мы работаем с коренной порой под внутренним двором? Сложная задача. Королевская семья желает расширить склеп и соединить несколько зданий туннелями.

— Конечно, я слышал об этом, — ответил Чет. — Кажется, работами руководит Роговик? Он хороший человек.

— Руководил… Но отказался. Говорит, что-то со спиной. Откровенно говоря, я сомневаюсь… Хотя, конечно, он не молод. Вот поэтому мне и понадобилась твоя помощь.

— Что?… — смутился Чет.

— Я хочу, чтобы ты возглавил работы. Конечно, на тебя ляжет очень большая ответственность, поскольку придется рыть под замком. Думаю, нет необходимости объяснять тебе это. Я слышал, люди чего-то боятся. Возможно, это из-за ухода Роговика.

Чет был ошеломлен. На такую должность претендовали бы многие опытные фандерлинги. Они были старше Чета и занимали более высокое положение. В список претендентов вошел бы и один из его братьев.

— Но почему я? — изумленно сказал Чет.

— Потому что у тебя есть здравый смысл. Потому что мне нужен человек, которому я могу доверять. Ведь ты уже работал с большими людьми, и у тебя это прекрасно получалось.

Киноварь бросил взгляд на Опал: допив чай, женщина снова принялась обмерять мальчика. Впрочем, Чет не сомневался — она не пропустила ни одного слова из разговора.

— Позже мы все обсудим подробнее, если ты согласен. Разве мог он отказаться?

— Конечно, магистр. Это большая честь для меня.

— Хорошо. Просто замечательно. — Киноварь не без усилия поднялся. — Значит, по рукам. Заходи ко мне завтра, и я дам тебе планы и списки работников. Спасибо за гостеприимство, хозяйка.

— Рады услужить вам, магистр, — сказала Опал. Ее улыбка теперь была спокойной и искренней.

— Прежде чем уйти, Киноварь подошел к Кремню и остановился перед ним.

— Что скажешь, мальчик? — спросил он с притворной суровостью. — Ты любишь камни?

Кремень пристально посмотрел на него.

— Какие? — проговорил он.

— Хороший вопрос! — рассмеялся Киноварь. — Мастер Чет, возможно, у ребенка есть способности фандерлинга. Если, конечно, он не вырастет слишком большим для туннелей.

Магистр все еще улыбался, когда Чет провожал его до дверей.

— Замечательная новость! — Глаза Опал сияли. — Твоя семья еще пожалеет, что они пренебрегали тобой.

— Не исключено, — кивнул Чет.

С одной стороны, он был доволен, но с другой… Чет знал что Роговик — парень уравновешенный. Значит, есть веская причина, чтобы он отказался от должности. Не содержится ли в этом предложении какой-то подвох? Городские власти никогда не проявляли щедрости к Чету. Но нет причин не доверять Киновари — его честность никогда не вызывала сомнений.

— Маленький Кремень принес нам удачу, — мурлыкала Опал. — Теперь у него будет рубашка, а у меня шаль… А у тебя, муженек, — пара хороших ботинок. Ты ведь не можешь разгуливать по замку больших людей в этом старье.

— Давай подождем тратить денежки, пока мы их не получили, — мягко остановил ее Чет.

Он не мог до конца поверить в удачу, но ему было приятно видеть Опал такой сияющей.

— А ты отказывался взять мальчика с собой! — сказала женщина, опьяненная хорошей новостью. — Хотел оставить в траве наше счастье.

— Везение — капризная штука, — напомнил Чет. — Как говорится, нужно помахать лопатой, прежде чем наткнешься на золотую жилу.

Он присел за стол и принялся за чай.


Кендрик созвал совет в часовне, построенной в честь бога моря Эривора, неизменного покровителя семьи Эддонов. Главный зал часовни украшала огромная статуя бога, вырезанная из зеленого мыльного камня и украшенная блестящим металлом. В волосы и бороду статуи были вплетены позолоченные водоросли, а над головой бог поднимал огромный золотой трезубец — так Эривор усмирял воды океана, чтобы предки Англина могли пересечь его и попасть в Коннорд. Поколения семьи Эддонов сочетались браком и давали имена младенцам перед низким каменным алтарем у ног статуи. Многие из них нашли здесь последнее прибежище. Эхо, рождавшееся под сводами изразцового потолка, приносило голоса из далекого прошлого.

Баррика эти голоса пугали, и он всячески избегал посещения часовни.

Сегодня стулья расставили у самых ступеней, ведущих к невысокому каменному алтарю.

— Это единственное помещение в замке, где, закрыв двери, мы можем быть уверены, что нас никто не слышит, — пояснил свой выбор Кендрик. — Все слова, произнесенные в Тронном зале или в Дубовой гостиной, распространяются по Южному Пределу раньше, чем замолкает говорящий.

Баррик беспокойно заерзал на жестком стуле с высокой спинкой. С самого обеда он жевал ивовую кору, но боль в увечной руке не унималась. Шасо ударил его слишком сильно. Баррик с упреком взглянул на главного оружейника, но лицо Шасо не выражало никаких эмоций — он неотрывно смотрел на фрески, сиявшие в ярком свете свечей. У оружейника был такой вид, будто его больше всего на свете интересуют изображенные на Фресках таинство рождения и триумф Эривора.

Баррик часто пропускал заседания совета. Его и Бриони начали приглашать на них только после отъезда отца. Сегодня принц впервые оказался здесь без сестры, отчего ему было страшно неуютно: он никак не мог избавиться от ощущения, что ему недостает части самого себя. Словно он проснулся утром и обнаружил, что потерял одну ногу.

Гейлон Саммерфильдский сидел слева от принца-регента и что-то негромко говорил ему на ухо. Сисел, иерарх Южного Предела, занимал почетное место справа от Кендрика. Иерарх — стройный и энергичный мужчина лет шестидесяти — был главным священнослужителем Пределов. Несмотря на это, порой ему приходилось действовать в интересах тригоната, расположенного в далеком Сиане. Он первым из северян занял столь высокую должность и потому сохранял твердую преданность Эддонам. Тригонату не понравилось, что отец Баррика предпочел выдвинуть на этот пост одного из своих священников, а не их собственного кандидата. Но ни Сиан, ни Тригон не обладали теперь на севере прежней властью.

За столом собрались и другие аристократы королевства: Тайн из Блушо, смотритель замка лорд Найнор, похожий на медведя комендант крепости Авин Броун и герцог Далер-Трота — щеголеватый кузен принца Рорик Лонгаррен. Последний, по мнению Баррика, странно смотрелся среди этих угрюмых, грубоватых людей. Рядом с ними сидело еще полдюжины вельмож. Кого-то после дневной трапезы клонило ко сну, другие за безразличием скрывали раздражение: они теряли время, собравшись здесь вместо того, чтобы отправиться на охоту с собаками или соколами. Многие из них вообще не явились бы, если бы не желание поскорее узнать о снижении выкупа за короля. Баррик не сомневался: этих людей совершенно не беспокоило, что ценой сделки стала принцесса. Ему хотелось бы увидеть их нанизанными на позолоченный трезубец Эривора.

Только Шасо имел торжественный вид, соответствовавший моменту. Он расположился в конце стола, в некотором отдалении от соседей слева и справа. Баррик подумал, что главный оружейник сейчас больше похож на преступника, приведенного на допрос.

— Вы должны изложить ваши доводы вслух, — громко сказал Кендрик Гейлону, продолжавшему что-то нашептывать ему на ухо.

Вельможи навострили уши.

Герцог Гейлон замолчал. Краска залила его шею и красивое лицо. После Баррика и принца-регента он был самым молодым среди присутствующих.

— Я сказал, что мы совершим ошибку, так легко отдав принцессу Лудису Дракаве, — начал он. — Все мы хотим вернуть нашего короля Олина. Даже если Лудис не обманет, выполнит условия договора и вернет короля — что дальше? Олин, да хранят его боги, состарится и когда-нибудь умрет. Лишь недремлющим богиням судьбы известно, что еще может случиться до того момента. Но одно ясно: когда уйдет наш господин, у Лудиса и его наследников появится право претендовать на престол в Пределах.

«И их право будет посильнее твоего, — подумал Баррик. — О чем ты и беспокоишься».

Но все-таки у принца появился союзник, пусть даже и не самый приятный. Это его приободрило. Хорошо, что на стороне Баррика оказался Гейлон, старший из сыновей Толли. Гейлон был амбициозным занудой, но по сравнению со своими братьями — беспомощным Карадоном и сумасшедшим Хендоном — выглядел вполне пристойно.

— Легко тебе говорить, Саммерфильд, — раздраженно заметил Тайн Олдрич. — Ты ведь уже собрал свою долю выкупа. А каково другим? Глупо не принять предложение Лудиса.

— Глупо? — Баррик выпрямился на стуле. — Глупо не продать мою сестру?

— Прекратите! — решительно остановил их Кендрик. — Мы еще вернемся к этому. Сначала обсудим более важные вопросы. Стоит ли вообще доверять Лудису и его послу? Естественно, согласившись принять предложение — пока речь идет только о возможности, Баррик, не кипятись! — мы не оставим нашу сестру без защиты, пока отец не окажется на свободе.

Баррик задохнулся от ярости и снова заерзал в кресле. Он не понимал, почему Кендрик так спокойно рассуждает о том, отдавать ли собственную сестру разбойнику. Но принц-регент заговорил о другом.

— Давайте посмотрим на дело серьезно, — продолжил Кендрик. — Нам очень мало известно о Лудисе. Мы знаем лишь его репутацию. Еще меньше нам известно о его посланнике. Может быть, вы, Шасо, просветите нас и расскажете о нем — о Давете дан-Фааре. Вы ведь знаете его.

Он произнес это так мягко, словно набросил на шею Шасо шелковый шнурок. Оружейник посмотрел на принца.

— Да, — вяло отозвался он, — я знаю его. Мы… Он мой родственник.

Сидящие за столом загудели.

— В таком случае вы не можете участвовать в совете! — громко заявил герцог Рорик. Королевский кузен был одет по последней моде: в фиолетовый камзол с разрезами и ярко-желтыми вставками. Он повернулся к принцу-регенту, уверенный в себе и сияющий, как экзотическая птичка. — Это позор. Сколько раз мы собирались, не имея понятия об этом обстоятельстве? Выходит, все наши разговоры шли на пользу не только королевствам Пределов, но и Иеросолю?

Шасо наконец осознал смысл происходящего. Словно очнувшийся от сна старый лев, он заморгал и весь подался вперед.

— Стойте. Вы, кажется, назвали меня предателем, мой господин? — Его рука потянулась к поясу, где висел кинжал.

Рорик побледнел и окинул Шасо высокомерным взглядом.

— Вы нам никогда не говорили, что являетесь родственником этого человека, — ответил он.

Шасо пристально посмотрел на герцога, потом отшатнулся назад. Его энергия снова растаяла.

— В этом не было необходимости, — сказал он. — Пока Давет не явился сюда, о нем не стоило и вспоминать. До самого дня его приезда я не знал, что он пошел на службу к Лудису. Когда я видел его в последний раз, он был главарем банды. Грабил и жег дома по всему Крейсу и на юге.

— Что еще вы о нем знаете? — спросил Кендрик не особенно ласково. — Он, кажется, назвал вас «морджиа»? Что это значит?

— Это означает «дядя» или что-то вроде тестя. Он насмехался надо мной. — На мгновение Шасо закрыл глаза. — Давет — четвертый сын старого короля Туана. Когда-то я учил и его самого, и его братьев, как впоследствии учил детей вашей семьи. Он во многом превосходил братьев и в то же время был значительно хуже их. Быстрый, сильный и умный, но с сердцем подлого койота. Он стремился к одному: заполучить что-нибудь для себя… Когда ваш отец захватил меня в плен во время битвы при Иеросоле, я думал, что никогда больше не увижу никого из членов моей семьи.

— Но как Давет стал человеком Лудиса Дракавы?

— Я уже сказал, Ке… ваше высочество: этого я не знаю. Я слышал, Давета выслали из Туана за… за совершенное преступление. — Лицо Шасо застыло. — Его дурные наклонности становились все сильнее. В конце концов он соблазнил молодую женщину из знатной семьи. Даже его собственный отец отказался ему помогать. Давета изгнали из страны, он пересек океан и попал из Ксанда в Эон, потом присоединился к наемникам и дослужился до их предводителя. Когда автарк воевал с нами, он не пошел сражаться ни на стороне своего отца, ни на стороне Туана. Я тоже не участвовал в той войне, но лишь потому, что уже был здесь.

— Запутанная история, — вмешался в разговор иерарх Сисел. — Простите меня, но вы хотите, чтобы мы верили вам на слово, лорд Шасо? Как вы могли узнать о его делах, если не поддерживали связи с семьей?

Шасо посмотрел на него, но ничего не ответил.

— Видите, — заявил Рорик, — он что-то скрывает.

— Настали смутные времена, — произнес Кендрик. — Мы перестали доверять друг другу. Но иерарх задал законный вопрос. Как вам удалось узнать, что случилось с Даветом после вашего отъезда из Туана?

Лицо Шасо стало абсолютно безжизненным.

— Десять лет тому назад я получил весточку от жены, да будет земля ей пухом, — сказал он. — Это было последнее письмо перед ее кончиной.

— И в том письме она рассказывала об одном из ваших многочисленных учеников?

Главный оружейник тяжело оперся ладонями о колени и внимательно посмотрел на них, словно никогда прежде не видел. Потом он заговорил:

— Девушка, которую Давет погубил, — моя младшая дочь Ханид. После того, что с ней случилось, охваченная скорбью, она ушла в храм и стала жрицей Великой Матери. Я узнал об этом только через два года, когда дочь уже заболела и умерла. Жена была уверена, что Ханид умерла из-за разбитого сердца. Ее сжег стыд, а вовсе не лихорадка. Жена сообщила мне про Давета в отчаянии: он живет и процветает, а наша девочка покинула этот мир.

В часовне воцарилось долгое молчание.

— Мне… Мне очень горько слышать такое, Шасо, — прервал тишину Кендрик. — И вдвойне горько, что я заставил вас вспомнить об этом.

— Я не мог думать ни о чем другом с тех пор, как узнал имя посла Иеросоля, — ответил пожилой туанец.

Баррик и раньше замечал: Шасо порой глубоко погружался в себя, как хозяин осажденного замка.

— Если бы Давет дан-Фаар не находился под защитой короля Пределов, один из нас был бы уже мертв, — негромко добавил главный оружейник.

Кендрика услышанное не радовало.

— Ваша история… плохо характеризует посла, — сказал он. — Значит ли это, что и предложению, которое он передал, доверятья нельзя?

Иерарх Сисел откашлялся и произнес:

— Лично я считаю, что само предложение подлинное, хотя посол и недостоин доверия. Как и многие другие лорды-разбойники, Лудис Дракава отчаянно хочет стать настоящим монархом — он уже обратился в Тригон с просьбой признать его королем Иеросоля. Для него очень выгодно породниться с одним из древних королевских домов. Ни Сиан, ни Джеллон на такое не пойдут. Несмотря на горные хребты, разделяющие королевства, Иеросоль все равно находится к ним слишком близко, а Лудис невероятно честолюбив. Поэтому, как мне кажется, он обратил свой взор на Южный Предел. — Сисел нахмурился, обдумывая что-то. — Вполне возможно, что он запланировал это давно, для чего и похитил короля Олина.

— Он подождал, пока выкуп станет для нас непосильным бременем, и предложил сделку? — закончил за него барон Марринсвок, осуждающе покачивая головой. — Очень хитро.

— Мы можем бесконечно рассуждать, что и почему произошло, но сути дела это не меняет, — раздраженно бросил граф Тайн. — Король у него. А теперь он хочет и королевскую дочь. Отдадим ли мы ее?

— Вы согласны с иерархом, Шасо? — Кендрик пристально посмотрел на главного оружейника. Он никогда не доверял старому туанцу, как доверяла Бриони, но никогда и не сердился на него, как сердился Баррик. — Можно ли верить этому предложению?

— Я считаю, что предложение подлинное, — наконец ответил Шасо. — Но граф Блушо только что напомнил нам об истинной подоплеке вопроса.

— Но что думаете вы? — настаивал Кендрик.

— Не мне решать. — Глаза старика были прикрыты веками. — Принцесса — не моя сестра. Король — не мой отец.

— Окончательное решение, естественно, приму я. Но сначала я хочу выслушать мнение совета, а вы всегда были доверенным советником отца.

Баррик обратил внимание на то, что Кендрик назвал Шасо отцовским советником, а не своим.

От подобного пренебрежения главный оружейник помрачнел еще больше, но все-таки ответил, осторожно подбирая слова:

— Мне кажется, лучше не принимать предложения.

— Вам легко решать, потому что вас это не касается! — вмешался Тайн Олдрич. — Вам не нужно собирать выкуп, отдавать десятую часть урожая. И вам все равно, какой ущерб мы понесем.

Шасо промолчал, но за него ответил Гейлон Толли.

— Неужели вы ничего не видите за границами ваших владений? — спросил он. — Вы считаете, трудно только вам? Если мы не отдадим принцессу Лудису — а я думаю, что не отдадим, — нам всем придется пережить тяжелые времена в отсутствие короля!

— А что думает отец? — неожиданно подал голос Баррик. Это собрание, гул голосов, мелькание лиц казались ему кошмарным сном. Он никак не мог поверить, что брат вообще намерен всерьез рассматривать предложение лорда-протектора. — Ты же прочитал его письмо, Кендрик. Наверняка он высказал свое мнение.

Брат кивнул, но даже не взглянул на Баррика.

— Да, он написал, но лишь несколько слов, как бы между прочим. Он счел предложение нелепым. — Кендрик заморгал, ощутив внезапную слабость. — Это поможет нам принять решение, Баррик? Ты и сам прекрасно понимаешь: отец никогда не допустит, чтобы в качестве выкупа за него отдали кого-то другого. Даже последнего свинопаса. Он всегда ставил свои идеалы на первое место. — Теперь в его голосе звучала горечь. — А Бриони он обожает. Ты и сам на это не раз жаловался.

— Но он ведь прав! Она наша сестра!

— А мы, Эддоны, — повелители Южного Предела. Даже отец ставил эту ответственность выше собственных желаний. Как ты считаешь, кто важнее для нашего народа, сестра или отец?

— Люди любят Бриони!

— Да, любят. Ее отсутствие опечалит их. Зато исчезнет страх, который они испытывают с тех пор, как король попал в плен. Королевство без монарха — что человек без сердца. Лучше бы отец умер — да хранят его боги и даруют ему долгую жизнь! — чем отсутствовать столь долго.

За столом нависла напряженная тишина. Слова Кендрика можно было счесть изменой, но Баррик знал: брат прав. Все делали вид, будто ничего не случилось, но отсутствие короля превратило его подданных в живых мертвецов. Государство без короля похоже на жизнь без солнца, и люди это чувствовали весь прошедший год. Баррик впервые понял сейчас, какое напряжение скрывается за обычно ясным выражением лица брата, почувствовал его бесконечную тревогу и усталость. Баррик лишь гадал, что еще скрывает от него Кендрик.

Вельможи заспорили между собой. Очень скоро стало ясно, что Шасо и Гейлон оказались в меньшинстве. И Тайн, и Рорик, и даже комендант крепости Авин Броун сходились в едином мнении: раз Бриони рано или поздно предстоит выдать замуж, руководствуясь политическими соображениями, ее девственность и сейчас может стать предметом торга. Ведь они стремятся к важнейшей цели: вернуть короля Олина. Тайн был на редкость откровенен: он не стеснялся признать, что золотые долфины, сбереженные в случае принятия предложения, тоже весомый аргумент.

Обстановка накалялась, дискуссия становилась все более жаркой. Авин Броун уже грозил размозжить голову Айвару Сильверсайду, хотя оба поддерживали одну и ту же сторону. Наконец Кендрик потребовал тишины.

— Уже поздно, а я до сих пор не принял решения, — заявил принц-регент. — Я должен все обдумать. В одном брат Баррик абсолютно прав: Бриони — моя сестра, и мне непросто сделать шаг, меняющий ее жизнь. Завтра я объявлю свое решение.

Кендрик поднялся. Остальные последовали его примеру и пожелали друг другу доброй ночи, хотя в воздухе по-прежнему витала враждебность.

Баррик был недоволен завершением совета, но ему ни на минуту не хотелось оказаться на месте старшего брата. Кендрику стоило большого труда объединять этих людей. Так пастушья собака кусает за ноги беспокойных быков, чтобы те не отставали от стада.

— Я хочу поговорить с тобой, — обратился Баррик к брату. Они уже выходили из часовни, и охрана принца выстроилась в ряд, образовав заслон за его спиной.

— Не сегодня, Баррик. Я знаю, о чем ты думаешь. У меня еще много дел перед сном.

— Но… Кендрик, она же наша сестра! Она в отчаянии! Я ходил к ней и слышал, как она рыдает!

— Довольно! — громко прервал его принц-регент. — Во имя молота Перина, оставь меня в покое. Если у тебя нет какого-нибудь волшебного способа справиться со всем этим, лучше помолчи! — Гнев Кендрика был напускным: он и сам был готов разрыдаться, но лишь махнул рукой: — Все.

Ошеломленный Баррик молча смотрел, как старший брат удаляется в свои покои. Неожиданно Кендрик споткнулся, и один из стражников почтительно поддержал его.


Бриони уснуть не могла. Она лежала в темноте и мысленно вновь переживала этот кошмарный день. В голове ее все звучали слова Кендрика:

— Хватит, Бриони. Больше мне нечего тебе сказать — пока нечего. Нужно как следует обдумать ситуацию. Ты моя сестра, и я люблю тебя, но я должен править страной в отсутствие отца. Ложись и отдыхай.

Судя по доносившимся до принцессы звукам, фрейлины крепко спали. Прелестная маленькая Роза, как обычно, похрапывала во сне, точно престарелая собачонка. Бриони удалось ненадолго погрузиться в дрему, но страшный сон вновь разбудил ее. В этом видении Лудис Дракава (наяву она никогда его не видела, а лишь знала, что он ровесник отца) предстал перед ней в виде какого-то дряхлого существа из паутины, пыли и костей, Он преследовал Бриони в сером дремучем лесу. Принцесса подумала, что именно такие видения лишали Баррика сна и здоровья.

Интересно, который сейчас час? Девушка не слышала полуночного удара колокола, но, наверное, он скоро прозвучит.

«Скорее всего, во всем замке не сплю я одна».

В другое время это понравилось бы ей, но сейчас такая мысль лишь усилила тревогу: над принцессой нависла страшная угроза, безжалостная, как топор палача.

«Принял ли Кендрик окончательное решение?»

Брат не пожелал поделиться своими мыслями, когда Бриони вечером пришла в его покои. Теперь она страшно ругала себя за то, что плакала перед Кендриком, умоляя не отдавать ее Лудису… А потом просила прощения за свой эгоизм.

«Но ведь брат понимает, что я сильнее всех хочу возвращения отца!»

Кендрик был сдержан, но при прощании взял сестру за руку и поцеловал в щеку — что случалось очень редко. Если говорить честно, поцелуй принца оставил впечатление еще более тягостное, чем его озабоченность и скрытность. Бриони показалось, что это прощальный поцелуй.

Тупая боль не проходила. От постоянного страха немело тело. Бриони перебирала в уме все хорошее и плохое, что может приключиться. В конце концов, вдруг отец бежит из плена и у Лудиса не останется повода предъявлять претензии Эддонам? Не исключено и то, что лорд-протектор оклеветан молвой, а на самом деле он прекрасный и добрый. Или наоборот: он еще хуже, чем рассказывают, и тогда останется только убить его во сне, а потом убить себя… За прошедший час Бриони прожила множество жизней — мрачных и прекрасных. Наконец она погрузилась в глубокий сон. Новое сновидение оказалось приятным: близнецы играли в прятки с Кендриком, все снова были детьми.

Бриони не слышала ударов колокола, но вскоре после полуночи ее разбудил пронзительный крик.

Принцесса не была уверена, что услышала крик наяву. Она села в постели. Рядом заворочалась во сне юная Роза. Ей, наверное, тоже снились кошмары.

— Черный человек… — бормотала фрейлина.

Бриони услышала второй ужасный вопль, еще громче первого. Теперь проснулась и Мойна. В дверь стучали чем-то тяжелым. Бриони чуть не свалилась на пол от страха.

— Автарк! — завизжала Мойна, дрожа и двумя руками хватаясь за амулет, висевший у нее на шее. — Он явился, чтобы убить нас в постелях!

— Это всего лишь стражник. Поди открой дверь, — резко оборвала девушку Бриони. Она сама пыталась поверить, что это именно так.

— Нет, принцесса! Они похитят нас!

Бриони вытащила из-под матраса кинжал, накинула на себя одеяло и, покачиваясь, подошла к двери. Сердце девушки бешено колотилось, когда она спрашивала, кто там, с другой стороны.

Ей ответил знакомый голос, но это не был голос стражника. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась тетушка Мероланна. Ночная рубашка сползла с плеча герцогини, седые волосы растрепались.

— Боги, защитите нас! Боги, защитите нас! — в панике повторяла она.

— Почему все кричат? — спросила Бриони, не позволяя ужасу овладеть собой. — У нас пожар?

— Бриони, это ты? — Мероланна задыхалась и щурила близорукие глаза. Щеки были мокры от слез. — О, хвала богам. Я испугалась, что они забрали вас всех!

— Всех?… О чем ты? — воскликнула принцесса. Слова пожилой женщины подействовали на нее, как ушат ледяной воды.

— Твой брат, твой несчастный брат…

— Баррик?!

Бриони пронеслась мимо тетушки.

Стражников снаружи не было, но из коридора доносились непонятные звуки, вопли и отдаленные крики. Добежав до просторного парадного зала, девушка увидела множество людей: они бестолково сновали в полумраке, задавали друг другу вопросы, бормотали молитвы, поднимали вверх лампы и фонари. Все были в ночной одежде.

Огромный зал производил странное впечатление даже при ярком дневном свете. В нем было множество загадочных статуй и диковин, привезенных из разных стран, — например, над камином висела безобразная голова олифанта с огромными бивнями, похожая на голову демона из Книги Тригона. Сейчас казалось, что зал заполнен бледными призраками. В центре стоял Стеффанс Найнор. На голову его была надета забавная ночная шапочка, а борода засунута в какой-то странный мешочек. Он выкрикивал приказы, но их не слушали. Никто не остановил Бриони, никто не попытался с ней заговорить, и это было еще кошмарнее. Словно все одновременно лишились рассудка. Принцесса дошла до покоев Баррика, но никого там не обнаружила. Дверь в спальню брата была заперта. Бриони усиленно соображала, что бы это значило, когда кто-то неожиданно схватил ее за руку. Она пронзительно вскрикнула, но, увидев, чьи большие глаза смотрят на нее, схватила брата в объятия и прижала к себе.

— О боги! Я думала, ты… Мероланна сказала… Рыжие волосы Баррика пребывали в страшном беспорядке после сна, словно взъерошенная ветром копна сена.

— Я видел, как ты проходила мимо, — сказал он. У него был вид человека только что разбуженного, но еще не совсем проснувшегося: широко раскрытые глаза ничего не выражали. — Пошли. Хотя нет, лучше, наверное, не стоит…

— Что? — Успокоение Бриони мгновенно улетучилось. — Баррик, заклинаю тебя всеми богами, скажи, что происходит?

Он провел сестру за угол, в главный зал резиденции. В коридоре толпился народ. Стражники, вооруженные алебардами, выталкивали слуг и посторонних из комнаты Кендрика.

И тут Бриони осознала свою ошибку.

— Милосердная Зория! — прошептала она.

Теперь, при свете факелов, Бриони разглядела: Баррик вовсе не был рассеян — он застыл от ужаса, а губы его дрожали. Он взял девушку за руку, и близнецы вместе начали пробираться сквозь толпу, испуганно расступавшуюся перед ними, как перед зачумленными. Некоторые женщины рыдали, их лица исказились, точно маскарадные маски.

В покоях принца-регента веял удушливый запах, как на бойне. Стражники стояли на коленях возле Кендрика. Они посмотрели на принца и принцессу, но, казалось, не узнали их. Капитан королевских гвардейцев Феррас Вансен поднялся на ноги. В его глазах Бриони увидела искреннее сострадание. Солдаты перевернули Кендрика на спину. От огня факелов его лицо отсвечивало красным.

Крови было очень много, и Бриони почудилось, что перед ней не Кендрик, что этот ужас обрушился на кого-то другого. Но стон Баррика тут же разрушил хрупкую надежду.

Кинжал выпал из рук принцессы и звякнул о плиты пола, колени Бриони подогнулись, и она, как слепое животное, подползла к старшему брату, оттолкнув читавшего молитву солдата. По лицу Кендрика пробежала судорога. Окровавленная рука сжалась.

— Он жив! — закричала Бриони. — Где Чавен? За ним послали?

Она попыталась поднять Кендрика, но его тело было скользким от крови и слишком тяжелым. Баррик хотел оттащить сестру.

— Пусти меня! Он жив! — воскликнула Бриони, отталкивая его.

— Этого не может быть. — Сбивчивый голос Баррика доносился откуда-то издалека.

Губы Кендрика снова зашевелились, и Бриони почти легла на него, желая расслышать слова и убедиться, что старший брат жив. Она стала осматривать его раны, чтобы остановить кровь, но грудь Кендрика превратилась в кровавое месиво. Рубашка была порвана в лоскуты, открывая истерзанное тело.

— Не уходи! — шептала девушка на ухо принцу-регенту. — Держись за меня!

Глаза брата искали ее. Губы разомкнулись. Бриони услышала только свистящий шепот.

— Ис-с-с…

— Не покидай нас, мой дорогой, мой милый Кендрик! — Бриони поцеловала его мокрую от крови щеку.

Он застонал от боли, потом начал сгибаться, словно лист на жаровне, пока не свернулся калачиком. По ногам его пробежала судорога, он еще раз застонал — и жизнь оставила его.

Баррик все еще старался поднять сестру. Он тоже плакал.

«Все плачут, — думала принцесса. — Весь мир рыдает».

Смутно, словно это происходило не с ней, Бриони слышала крики в коридоре:

— Принц умер! Принца убили!

Капитан стражников Вансен сделал попытку оторвать принцессу от тела Кендрика. Бриони обернулась и ударила его, потом вцепилась в тяжелый мундир и попыталась свалить капитана на пол. Она потеряла голову от гнева.

— Как это могло случиться?! — кричала Бриони. Ее мысли стали такими же скользкими и кровавыми, как и ладони. — Где были вы? Где были стражники? Вы предатели и убийцы!

Какое-то время Вансен удерживал ее на расстоянии вытянутой руки, но потом лицо его исказила скорбь, и он отпустил Бриони. Тогда она вскочила на ноги и сильно ударила его в плечо и по лицу. Феррас Вансен не защищался, он лишь склонил голову. Наконец Баррику удалось оттащить сестру от капитана.

— Посмотри! — Он что-то показывал ей. — Посмотри туда, Бриони!

Слезы застилали глаза, и она не сразу сообразила, что видит позади кровати принца-регента: две бесформенные темные тени. Наконец она разглядела изображение волка Эддонов на одежде одной из фигур и растекающуюся темную лужу крови под обоими телами. Бриони поняла: охранники Кендрика тоже мертвы.

7. Сестры храма Улья

ДНИ

Каждый луч света между восходом и закатом

Стоит того, чтобы за него умереть.

Из «Оракулов падающих костей»

В ее памяти навсегда остались пряный аромат жасминовых свечей и сонный гул храма Улья, дыхание возбужденных и испуганных девушек — все звуки и запахи, окружавшие ее в тот миг, когда мир полностью изменился. Разве могло быть иначе? Одной встречи с живым богом, автарком Сулеписом Бишахом ам-Ксисом III, избранником Нушаша, повелителем Поднебесья и Соколиного трона, господином всего сущего — хвала его имени! — хватило бы, чтобы потрясти простого смертного до глубины души. Но то, что произошло с Киннитан, было совершенно невероятным и навечно останется таковым.

Даже через год, когда ей пришлось распрощаться с беззаботной роскошной жизнью в обители Уединения и бежать по темным улицам Великого Ксиса, чтоб спастись от неминуемой смерти, она все еще помнила каждую минуту того дня.

Как и многие другие, он начался с того, что подруга Дани разбудила Киннитан затемно.

— Ну, вставай же, Кин-я, вставай! — Дани была взволнована и едва сдерживалась, заставляя себя говорить шепотом, как требовал обычай. — Уже сегодня! Он приезжает! В Улей!

В тот день Киннитан поднялась на недосягаемую высоту — к почестям, о которых не смела и мечтать. Но если бы она знала, к чему все приведет, то постаралась бы избежать этого любой ценой; так отчаянная жажда свободы заставляет шакала, угодившего в капкан, отгрызть себе лапу.


Они спешили по коридору — две шеренги девушек с мокрыми после ритуального омовения волосами. Платья прилипали к телам, ненадолго давая приятную прохладу; день обещал быть жарким. Пышные кудри Киннитан рассыпались по плечам, одна странная рыжая прядь почти терялась среди черных влажных волос. Старухи с улицы Кошачьего Глаза, где она выросла, называли эту прядку «ведьминым локоном» и при виде ее совершали обряд защиты от зла. Однако никаких колдовских способностей, да и вообще ничего особенного в Киннитан не проявилось. Некоторые дети дразнили ее «полосатой кошкой», но когда девочка подросла, люди перестали обращать на это внимание — как привыкают к бородавке возле носа или к косоглазию.

— Зачем он едет сюда? — спросила Киннитан, еще не до конца проснувшаяся.

— Узнать, что думают пчелы, — ответила Дани. — Разве не ясно?

— Думают о чем?

Жрицы и сама повелительница Улья нередко рассказывали о правителях, приезжавших сюда когда-то, чтобы набраться мудрости у священных пчел — крошечных оракулов всемогущего бога огня Нушаша. Правда, это было невероятно давно. Жрицы Великого Улья называли имена владык из далекого прошлого — Ксарпедон и Лептис. Однако на сей раз испросить совета у пчел Нушаша собирался настоящий живой правитель, воплощение бога на земле. В это трудно поверить. Отец Киннитан всю жизнь служил священником в храме Нушаша, но ему ни разу не довелось принимать автарка. А Киннитан посвятили в послушницы чуть больше года назад, и вдруг такая удача. Она подумала, что это несправедливо.

Автарка, живого бога, звали Сулепис. Он занял Соколиный трон не очень давно и был довольно молод. Киннитан помнила смерть его отца — старого правителя Парнада. Вслед за Парнадом умерли, но уже насильственной смертью, и его сыновья — претенденты на престол, соперники ныне царствующего автарка. Все это произошло, когда Киннитан только начинала служить пчелам. Лихорадка, охватившая тогда страну, заметно отражалась на жизни Улья. Позже, когда волнения улеглись, Киннитан с удивлением обнаружила, что обычная жизнь в храме совсем иная. Возможно, неожиданное желание посетить эту задымленную пасеку в одном из уединенных уголков обширного древнего храма Нушаша объясняется молодостью автарка.

Первые месяцы правления Сулепис занимался наказанием удаленных провинций, слишком поздно, на свою беду, сообразивших, что молодой автарк — отнюдь не безвольный правитель. Тогда у него не хватало времени на церемониальные посещения и празднования, позволяющие народу лучше узнать своего повелителя.

— Как ты думаешь, он хорош собой? — спросила Дани приглушенным шепотом. Она была потрясена и испугана собственной дерзостью.

Не зная, что ответить, Киннитан лишь пожала плечами. Она никогда не думала об автарке как о мужчине — это же нелепо, как если бы червь стал размышлять о цвете горы. Киннитан не рассердилась на подругу. Она прекрасно понимала, как та испугана — а кто бы на ее месте не боялся? Ведь они ждали встречи с живым богом, таким же далеким от них, как звезды. Он вправе взять жизнь любой из них с той же легкостью, с какой Киннитан убивает муху.

Прислужницы миновали узкий переход и попали в застекленную галерею, ведущую из жилых помещений к храмовым постройкам. На протяжении этих двенадцати или пятнадцати шагов — в зависимости от того, насколько быстро шла первая девушка, — Киннитан могла видеть расположенный внизу Великий Ксис, где она когда-то жила среди людей, которые разговаривали в полный голос, а не шепотом. (Правда, и там она не имела абсолютной свободы.) В Улье шепотом говорили всегда, и иногда это раздражало не меньше, чем крики.

— Как ты считаешь, он будет с нами говорить? Какой у него голос, как ты думаешь?

— Дани, успокойся!

Лишь несколько мгновений Киннитан могла издали любоваться городом. Она скучала по улицам Ксиса, и каждый раз, проходя по галерее, впитывала в себя каждую частицу увиденного. Широко раскрытыми глазами она смотрела на голубое небо, подернутое дымом миллионов очагов, на перламутрово-белые крыши, тянувшиеся далеко к горизонту, словно усыпанный камнями бескрайний берег. То тут, то там среди однообразных каменных построек вздымались устремленные вверх башни — дома состоятельных людей. Яркие полосы и золотые украшения делали эти здания похожими на рукава великолепного платья — будто сжатые в кулак человеческие руки поднимались к небесам. У богатых не было претензий к небесам, и им следовало бы изобразить не сжатые кулаки, а широко раскрытые ладони — на случай, если боги захотят послать еще больше счастья тем, кто в нем уже купается.

Киннитан не раз представляла себе, как сложилась бы ее жизнь, родись она в семье правителей, а не купцов средней руки; будь ее отец землевладельцем, а не простым жрецом в одном из крупнейших храмов Нушаша. Конечно, все могло сложиться и хуже, если бы он поклонялся другим богам, стремительно терявшим свое влияние и уступавшим место могущественному богу огня.

— Мы так рады, что сделали это для тебя! — говорили ей родители.

Она прошла посвящение в послушницы храма Улья, хотя молила богов (вот настоящее богохульство, надо признать), чтобы этого не случилось.

— Куда более богатые семьи готовы проливать кровь за подобную честь, — повторяли родители. — Ты будешь служить в личном храме правителя!

Храм был огромный, с бесчисленным множеством помещений и залов. Казалось, будто он не меньше самого Великого Ксиса. Киннитан стала одной из сотен прислужниц сестер Улья. Даже жрица, отвечавшая за жилые покои Улья, знала по именам лишь малую часть девушек.

— Не представляю, что я почувствую, если он посмотрит на меня. А вдруг упаду в обморок? Велит ли он меня казнить?

— Перестань, Дани. Наверное, люди постоянно падают в обморок в его присутствии. Он ведь бог.

— Ты так странно отвечаешь, Кин. Ты не заболела?

Краткий миг свободы закончился: громадный город скрылся из виду, когда они прошли галерею. Как говорила одна из тетушек Киннитан, Ксис настолько велик, что птица потратит всю свою жизнь на перелет с одного конца города на другой, а по пути будет останавливаться, чтобы поспать, поесть и, возможно, свить гнездо. Киннитан не очень-то верила тетушке, а отец и вовсе высмеял ее тогда. Но, несомненно, большой мир за стенами храма несопоставим с жизнью внутри Улья. Храмовая жизнь ограничивалась дорогой из жилых помещений в храмовые залы и обратно, и Киннитан жаждала стать той самой птицей, гордо парящей над бескрайним городом.

Даже надоедливая болтушка Дани замолчала, едва они оказались в огромном зале. Входя сюда, девушки каждый раз испытывали благоговение — их поражали размеры каменных колонн, сделанных в виде стволов кедров. Колонны раз в десять превышали человеческий рост и исчезали в черных тенях под потолком. Когда Киннитан впервые пришла в храм, девушку удивила его мрачность, но со временем она поняла, насколько это правильно. Огонь хорошо виден лишь в темноте, а на солнце он теряется и не производит впечатления.

Старейший жрец храма зажигал огромные фонари. Уже были видны открытые глаза Нушаша в другом конце зала. Жрец поднимал факел на длинном шесте, мелкими шажками переходил от одного светильника к другому. Казалось, в его затрудненных движениях едва теплится жизнь — он двигался, как насекомое, чувствующее, что за ним наблюдает голодная птица. Жрец оставался единственным мужчиной, которого могли видеть послушницы во время исполнения ежедневных обязанностей. Он был избранным и не представлял никакой угрозы для девственниц не только в силу своего возраста. Однако Киннитан казалось, что сестры Улья выбрали на эту должность дряхлого старика специально; во всяком случае, уж никак не за ловкость и расторопность. Вот и сейчас он делал свое дело невероятно медленно, может быть, несколько часов. Горело уже больше половины фонарей. В их свете на стене мерцали неровные линии священной надписи — начертанный золотыми буквами гимн богу огня.

Один лишь ты приносишь в мир добро,
Великий, несравненный бог Нушаш.
О ясноглазый царь небесных врат!
Приходим в мир мы все через тебя,
И быстротечна наша жизнь, как дым,
Твое тепло дает нам жизни дар.
И мы спасемся в пламени горячем
Бессмертного и яростного сердца…

Отец Киннитан, гордившийся величием своего бога, любил рассказывать о нем. Нушаш — главное божество мира, господин огня — ездил по небу на самом солнце. Его повозка куда больше земного дворца, ее колеса выше самых высоких башен. Каждый день могущественный Нушаш пересекает небо, попирая коварство и Аргала Темного, расставляющего ему ловушки, и чудовищ, что пытаются преградить путь. Он неуклонно движется к темным горам и никогда не уклоняется от выбранного пути, чтобы на следующее утро снова принести свет — ради жизни на земле.

Лабиринт и внутреннее святилище располагались за массивным, богато украшенным сводчатым проходом. В глубине сияла золотая статуя Нушаша. В бесконечных коридорах и залах располагались жилые помещения, часовни и хранилища, переполненные дарами. Целая армия священников занималась тем, что принимала подношения и вносила их в списки. Храм, где сосредоточилась земная власть бога огня, являлся осью, вокруг которой вращался мир. Девушкам не дозволялось посещать недра святилища. Как, впрочем, и всем остальным женщинам — не были исключением ни высочайшая жена повелителя, ни его благословенная мать.

Процессия повернула налево и вошла в узкий коридор. Девушки, легко ступая по каменным плитам, спешили к храму Улья священных пчел бога огня — таково было его полное название. Даже самые молодые сестры Улья, совсем недавно попавшие сюда, почувствовали, что это особенный день: их поджидала сама верховная жрица в сопровождении старшей послушницы. Верховную жрицу Раган почитали не так высоко, как оракула Мадри, однако она стала хозяйкой храма Улья, а значит, одной из самых влиятельных женщин Ксиса. Тем не менее, она была простой и даже доброй, хотя терпеть не могла глупости.

Верховная жрица хлопнула в ладоши. Девушки тотчас замолкли и образовали возле нее полукруг.

— Вы все знаете, какой у нас сегодня день, — заговорила Раган низким голосом. — Знаете, кто к нам приезжает. — Жрица прикоснулась к своей церемониальной мантии с капюшоном, словно проверяла, не забыла ли ее надеть. — Думаю, нет нужды повторять, что храм должен быть идеально чистым.

Киннитан еле сдержала стон. Они всю неделю мыли и убирали — куда уж чище?

Лицо Раган сохраняло суровое выражение, соответственно случаю.

— За работой вы будете возносить благодарности. Будете восхвалять Нушаша и нашего великого правителя за оказанную нам честь. Будете размышлять над необычайной важностью этого визита для нашей жизни. Но прежде всего вы будете думать о священных пчелах и их безропотном вечном труде.


— Они такие красивые, — сказала старшая послушница. На минуту оторвавшись от работы, Киннитан посмотрела на огромные ульи за пропахшей дымом шелковой сеткой: большие цилиндры из обожженной глины, украшенные полосками из меди и золота. Зимой под громоздкие подставки ставили горшки с кипящей водой и таким образом обогревали ульи (эту работу Киннитан терпеть не могла — от нее на руках оставалось множество ожогов). Пчелы бога огня обитали в прекрасных домиках, что могли сравниться с жилищами самых высокопоставленных и богатых людей. Пчелы тихонько жужжали, словно от удовольствия и сознания своих привилегий, и от этого низкого звука в ушах щекотало, а волосы на затылке шевелились.

— Да, госпожа Крисса. Они очень красивые, — согласилась Киннитан.

Больше всего в храме ей нравились ульи и трудолюбивые, спокойные пчелы.

— Сегодня у нас замечательный день, — сказала старшая послушница.

Она была еще молода, и, если не обращать внимания на шрам, тянувшийся от глаза к щеке, ее можно было бы назвать миловидной. Девушки исподтишка потешались над внешним дефектом госпожи Криссы, а Киннитан не хватало духу спросить, откуда он появился.

— Невероятно замечательный день, — повторила Крисса. — Но ты выглядишь не очень счастливой, дитя мое. Отчего?

— Вовсе нет, госпожа. — Киннитан затаила дыхание. Она удивилась и даже немного испугалась, поняв, что ее необычное настроение отразилось на лице. — Я самая счастливая девушка в мире. Ведь мне повезло попасть сюда и стать сестрой Улья.

Кажется, старшая послушница не очень-то поверила, но все равно одобрительно кивнула.

— Все верно. Девушек, желающих оказаться на твоем месте, наверное, больше, чем песчинок на морском берегу. А тебе особенно повезло — к тебе благоволит ее преосвященство Раган. Иначе девушку твоего… Иначе тебя могли и не выбрать из огромного числа достойных кандидатов. — Крисса погладила Киннитан по руке. — Конечно, это благодаря твоему бойкому языку, хотя, по моему мнению, тебе следует научиться сдерживать себя. Мне кажется, ее преосвященство надеется, что в один прекрасный день ты станешь старшей послушницей, а это великая честь. — Крисса кивнула, будто давая понять, что так было и с ней: тяжкий труд и счастливая судьба. — Но столь высокое призвание требует отказа от семьи и друзей, а это весьма нелегко. Я помню, как трудно мне далось такое решение.

Киннитан хотелось расспросить досточтимую загадочную госпожу Криссу о ее детстве и о жизни до храма. Но сетка, отделявшая ульи, вдруг всколыхнулась от сквозняка. На сетке сидели сотни пчел, и колебание было совсем слабым, однако вслед за сквозняком в большом зале послышались шаги. Страх и волнение заставили старшую послушницу и ее молодых помощниц выпрямиться и повернуться к дверям. Там, воздев руки к небу, появилась верховная жрица.

— Молитесь высочайшему, — выдохнула Крисса. — Он уже здесь!

Киннитан опустилась на колени рядом со старшей послушницей. Звук шагов по полированным каменным плитам пола становился все громче, и в зале появились солдаты — у каждого на поясе висел изогнутый меч, а на плече красовалась длинная труба с раструбом из отполированной до блеска и покрытой узорами стали. Это были «леопарды» автарка: только им дозволялось носить черные, отделанные золотом доспехи. Как странно: Киннитан никогда не думала, что здесь, в главной галерее Улья, она увидит мужчин, тем более — вооруженных мушкетами воинов. Вслед за ними появились служители Нушаша в праздничных одеждах, а затем еще один отряд солдат. Эти были попроще «леопардов», но вид все-таки имели устрашающий: они держали в руках длинные копья и мечи.

Наконец топот и шаги утихли. Киннитан исподтишка взглянула на Криссу: на лице старшей послушницы было написано волнение, даже ликование.

Воины внесли просторный деревянный паланкин, украшенный золотом и закрытый тяжелыми занавесками с вышитым летящим соколом — гербом царствующей семьи. Паланкин опустили у дверей, и один из воинов откинул занавески. Киннитан почувствовала, как все женщины — несколько десятков — затаили дыхание. Из тени паланкина появилось лицо.

Киннитан сглотнула, и это простое движение далось ей с большим трудом. Правитель оказался уродом.

«Ну не совсем уродом», — решила она, взглянув на него еще раз.

Молодой человек в паланкине был сгорбленным, жалким, похожим на старика, с чересчур большой для его хилого тела головой. Он заморгал, огляделся по сторонам, словно человек, спросонья открывший не ту дверь, потом отодвинулся обратно в темноту своего отгороженного занавесками убежища.

Киннитан еще не отошла от изумления, когда «леопарды» сняли с плеч ружья, подняли их вверх и с грохотом опустили на плиты пола — бум! бум! Ей показалось, что прозвучали выстрелы, а некоторые из сестер Улья даже вскрикнули от неожиданности и страха.

Как только звуки смолкли, появились еще шесть солдат в черно-золотых доспехах, и только потом в галерею вошел человек не менее странный, чем тот, что сидел в носилках.

Слишком длинная шея и вытянутое лицо придавали его облику весьма диковинный вид. Необычной была и его манера по-паучьи сгибать пальцы, поднимая руки вверх. Худое смуглое лицо под высокой куполообразной короной ничем особенно не выделялось; правда, длинный подбородок и костистый нос с горбинкой, вроде клюва сокола, не вязались с его молодостью. У него была небольшая аккуратная черная борода, глаза же, зорко осматривающие комнату, казались огромными и блестящими. Несколько жрецов Нушаша вышли вперед и начали петь и размахивать кадильницами, наполняя воздух вокруг высокого молодого человека дымом курений.

— Кто это? — спросила Киннитан под прикрытием шума, производимого священниками.

Крисса была изумлена тем, что девушка решилась заговорить, пусть даже ее и не было слышно за голосами жрецов.

— Это же правитель, глупая! — ответила она.

Ну конечно, этот подходил на роль правителя куда больше — в нем, несомненно, ощущались сила и властность.

— Но кто же тогда тот, в паланкине?

— Это его наследник, скотарк. А теперь молчи. Киннитан почувствовала себя полной дурой. Отец говорил ей, что скотарк, официальный наследник автарка, нездоров. Но она начисто забыла про это и уж никак не ожидала, что он болен так сильно. А если учесть, что жизнь и власть самого автарка зависят от здоровья и процветания скотарка — так гласит древнее ксиссианское поверье, — Киннитан не могла не удивиться тому, что автарк выбрал наследником столь слабого человека.

«Это ничего не значит», — напомнила она себе.

Ведь они неизмеримо выше Киннитан. И все, что происходило в высочайшем доме, так же далеко от ее жизни, как звезды на небе.

— Где госпожа храма? — Голос повелителя был высоким, но твердым. Он звенел в огромном помещении как серебряный колокольчик.

Верховная жрица Раган вышла вперед, склонив голову. Ее стремительная походка вдруг превратилась в осторожную поступь испуганного зверя. Именно это, а не солдаты и священники, заставило Киннитан в полной мере осознать, что она находится в присутствии высшего существа ужасающей силы: прежде Раган никогда никому не кланялась.

— Твоя слава отбрасывает свет на каждого из нас, о повелитель Поднебесья, — заговорила Раган, и голос ее чуть-чуть дрожал. — Улей приветствует тебя, а пчелы радуются твоему присутствию. Мать Мадри готова предложить тебе всю мудрость, которую могут даровать священные пчелы Нушаша. Она молит о твоем милостивом снисхождении, Бесценный. Она слишком стара, ей тяжело долго находиться на сквозняке в храме.

На хищном лице автарка промелькнуло выражение, более всего похожее на самодовольство.

— Старая Мадри оказывает мне слишком много чести, — ответил он. — Видите ли, я пришел не за тем, чтобы выслушивать оракула. И от пчел мне ничего не нужно.

Даже окруженные сотней вооруженных солдат, сестры Улья не сдержали возгласа удивления. В некоторых голосах даже звучал упрек: прийти в храм и не посоветоваться с пчелами?…

— Простите, я… я не совсем понимаю, о Бесценный. — Верховная жрица Раган была явно сбита с толку. Она отошла назад и опустилась на одно колено. — Посланец верховного жреца сообщил нам, что вы желаете посетить Улей, потому что ищете что-то…

И тут автарк рассмеялся. Смех его был настолько странным, что у Киннитан по телу побежали мурашки. Занавеска на паланкине зашевелилась, словно скотарк выглядывал из-за нее.

— Да, все верно. Я что-то ищу. Ну давай, Пангиссир, выходи. Где ты там? — позвал правитель.

Из-за шеренги «леопардов» показался человек в темных одеяниях. Его длинная узкая борода струилась вниз, как серебристый водопад. Это Пангиссир, как догадалась Киннитан, — верховный жрец Нушаша, а значит, еще один очень могущественный человек в Ксанде. Он был толстым и выглядел так, словно его вовсе не занимали обычные человеческие заботы, — словно трутень в священном улье.

— Слушаю тебя, Бесценный.

— Ты говорил мне, что здесь я могу найти себе невесту. В отличие от жриц Улья Пангиссир держался совершенно спокойно. Ему уже пришлось пересмотреть сотни невест для автарка, и это дело стало для него вполне привычным.

— Она совершенно точно находится здесь, Бесценный, — сказал он. — Мы это знаем.

— Ты уверен? Тогда я сам ее найду.

Автарк сделал несколько шагов вдоль ряда коленопреклоненных перепуганных сестер Улья. Киннитан, как и остальные прислужницы, не могла взять в толк, что происходит. Когда автарк и «леопарды» приблизились к девушкам, она не придумала ничего лучшего, чем уткнуться лицом в пол и замереть, как перепуганная мышка.

— Вот эта. — Голос автарка раздался совсем рядом с ней.

— Да, это невеста, Бесценный, — подтвердил Пангиссир. — Повелителя Поднебесья невозможно обмануть.

— Замечательно. Пусть ее приведут ко мне сегодня вечером вместе с родителями.

И только когда грубые руки солдат подхватили Киннитан под мышки и подняли на ноги, девушка поняла: это поразительное, невероятное событие случилось не с кем-нибудь, а именно с ней.

8. Убежище

ОТ ЗЕМЛИ ДО НЕБЕС

Роса испаряется, идет дождь.

Между ними — туман.

Между ними — все сущее.

Из «Оракулов падающих костей»

Это был самый длинный час в его жизни. Женщина, которую он безнадежно любил, только что плюнула ему в лицо и обвинила в убийстве своего брата, и он вовсе не был уверен, что она ошибается. Кровь выступила там, где она расцарапала ему лицо, ссадины горели оттого, что в них попадали слезы и пот. Но чувство вины давило на него сильнее этой боли: казалось, его сжимают стенки свинцового гроба. Ведь он поклялся защищать короля и его семью! Самого Олина не было уже много месяцев, он томился в плену далеко отсюда. А теперь его сын и наследник растерзан в собственной спальне, в замке Южного Предела.

«Если приближается конец света, — подумал капитан королевских гвардейцев Феррас Вансен, — пусть он наступит побыстрее. Лишь бы закончилась эта чудовищная ночь».

Иерарх Сисел, потрясенный до глубины души, удивленно оглядывался и что-то бормотал себе под нос. Он только что примчался из гостевых покоев башни Лета и склонился над окропленным телом принца Кендрика, лихорадочно пытаясь вспомнить слова молитвы над умершим. Он давно не исполнял обязанностей обычного священника. Тело принца положили на кровать, его глаза закрыли. Казалось, он просто отдыхает, так спокойна была его поза. На истерзанное тело набросили расшитую золотом ткань, оставив открытыми лишь обнаженные плечи и лицо. Однако на ткани уже проступали ярко-алые пятна крови. Бледный и взволнованный Чавен — Вансен никогда не видел его таким — ждал, когда можно будет осмотреть тело убитого принца, прежде чем девственницы Керниоса заберут усопшего для подготовки к похоронам.

Близнецы не отходили от мертвого брата и были похожи на выживших в жестоком сражении. Их одежду покрывала засохшая кровь. На рубашке Бриони ее было так много, что кто-нибудь, вошедший в спальню только сейчас, мог бы принять девушку за убийцу принца. Она стояла на коленях у кровати, прижавшись головой к руке Кендрика, и горько рыдала.

«Принцу, должно быть, неудобно», — невольно подумал Вансен. Но тут же вспомнил: принцу теперь все равно.

Никто не решался предложить близнецам уйти. На это решился лишь комендант крепости Авин Броун, крупный мужчина с густым низким голосом. Его не связывали с Эддонами семейные узы, но он был близок к ним, как никто из родственников.

— Нам нужно кое-что сделать, моя госпожа, — пробасил он. — Не годится, чтобы принц лежал здесь вот так. Отойдите, позвольте врачу и девственницам сделать свои дела.

— Я не покину его, — ответила Бриони, даже не подняв глаз.

— Уговорите ее, — обратился комендант к бледному Баррику, чьи волосы были по-прежнему взъерошены после сна, и он походил на маленького испуганного ребенка. — Помогите мне, ваше высочество. Мы никогда не узнаем, что здесь произошло, и не выясним, чья жестокая рука сотворила это страшное злодеяние, если не сможем… если нам придется действовать в присутствии скорбящей семьи.

— Черный человек!… — произнесла Бриони, водя вокруг лихорадочно блестящими глазами. — Моя фрейлина видела во сне черного человека. Где этот негодяй Давет? Это он сотворил? Он убил моего… моего…

Губы ее задрожали, и она снова безудержно зарыдала, уткнувшись головой в тело Кендрика.

— Моя госпожа, вы должны уйти, — повторил Броун, в отчаянии дергая себя за бороду. — У вас еще будет возможность попрощаться с принцем, обещаю.

— Он не принц! Он мой брат!

— Он был и принцем, и братом, ваше высочество.

— Бриони, нужно уступить. — Баррик говорил вяло, словно лгал и заранее знал, что никто ему не поверит.

Авин Броун обернулся за помощью к капитану. Вансен вышел вперед, совсем не желая делать то, что подсказывал ему долг. Броун уже держал девушку за одну руку. Вансен взялся за другую, но Бриони, протестуя, посмотрела на него с такой ненавистью, что он разжал пальцы.

— Принцесса, — прошипел Броун, — ваш старший брат умер, и этого не изменить. Посмотрите вокруг. Посмотрите!

— Оставьте меня в покое!

— Ну уж нет, будь проклята эта ночь! Взгляните за двери!

За дверями покоев принца столпились десятки людей. Они казались призраками в свете фонарей, они были напуганы и до сих пор не верили в реальность случившегося.

— Теперь вы с братом возглавляете династию Эддонов, — говорил Броун хриплым шепотом. — Люди должны видеть вас сильными. А скорбь подождет до тех пор, пока вы не окажетесь наедине с собой. Неужели вы не можете взять себя в руки и проявить мужество ради вашего народа?

Первым желанием Бриони было плюнуть ему в глаза. Но она остановилась, немного подумала и кивнула, потом тыльной стороной ладони смахнула слезы со щек.

— Вы абсолютно правы, комендант. Но я никогда не прощу вам этого.

— Я занимаю свою должность не ради того, чтобы меня любили или прощали, госпожа. Идемте. Вы в трауре, но вы остаетесь принцессой. Исполним наш долг. — Броун протянул ей свою сильную руку.

— Нет, спасибо, — отказалась она. — Баррик?

Брат-близнец неуверенно шагнул к ней.

— Что мы должны делать? — спросил он.

— Сейчас мы отправляемся в часовню. — Лицо Бриони было неподвижным и бледным, словно вылепленным из белой глины. — Мы будем молиться за Кендрика. Мы зажжем много свечей. А когда комендант и так называемый капитан гвардейцев сумеют выяснить, кто же убил брата у них под самым носом, мы вынесем убийце заслуженный приговор.

Она приняла руку брата и обошла Ферраса Вансена, даже не взглянув на него, точно он корова, овца или какое-то другое безмозглое животное, которое само не догадается уступить дорогу. Когда она проходила мимо, Феррас видел, что глаза принцессы полны слез, но голова уже гордо поднята. Придворные и все присутствующие отступили назад, к стене, освобождая им путь. Кто-то испуганным голосом задавал вопросы, но Бриони и ее брат прошли мимо, будто люди были не более чем деревьями, а их голоса — шелестом ветра.

— Ваше преосвященство, вы пойдете с ними? — спросил Авин Броун, когда близнецы отошли достаточно далеко, чтобы не слышать его голоса. — Нам нужно, чтобы их здесь не было, иначе мы не сможем без помех заниматься своим делом. Но сердце мое болит за них и за королевство. Не могли бы вы поддержать их молитвой, помочь обрести силы?

Сисел кивнул и отправился следом за принцем и принцессой. Вансен не мог не восхититься, как ловко его начальник удалил иерарха, словно тот был простым слугой. Сделать это было необходимо, так как служитель церкви подчинялся непосредственно тригонату в далеком Сиане.

Когда все ушли, Броун нахмурился и сплюнул. Вансена потрясло такое неприкрытое пренебрежение к покойному, но коменданта, по всей видимости, занимали другие мысли.

— Хорошо, хоть Вороновы ворота закрыты на ночь, — проворчал Броун. — Но уже утром новость помчится от дома к дому, как пожар, разнесется по всем окрестностям, и мы не будем в силах с этим справиться. Мы не сможем ни ответить на вопросы, ни скрыть правду. Молодые принц и принцесса должны завтра показаться народу, иначе возникнет паника.

«В королевстве образовалась пустота, — подумал Феррас Вансен, — Ужасающая пустота».

Только сильный человек сможет заполнить эту пустоту. А что, если Авин Броун считает таким человеком именно себя?

Несомненно, он вполне подходит. Комендант крепости был одного с Вансеном роста — а Вансена маленьким не назовешь — и в два раза шире его. Кроме того, он носил пышную бороду. В своем черном плаще (Феррас подозревал, что старик накинул его прямо на ночную рубашку) он напоминал скалу, о которую может разбиться корабль… или на которой можно воздвигнуть огромный дом. Впрочем, в королевстве найдутся и другие люди, считающие себя достойными носить корону.

Пока Чавен занимался телом принца, Авин Броун остановился у тел убитых стражников.

— Это Гваткин, так? — спросил он. — А второго я не узнаю.

— Каддик. Новенький. — Феррас нахмурился. Пару дней назад капитан слышал, как стражники насмехались над Каддиком Длинноногим — тот еще ни разу не целовал девушку. И вот юноша умер. Вансен сглотнул внезапно появившийся в горле комок. — Здесь должны находиться еще двое стражников из охраны принца. Но я подумал, будет лучше, если они присмотрят за той частью внутреннего двора, где живут чужеземцы.

— Ты уже поговорил со стражниками? О боги, а вдруг они все уже мертвы, а чужеземцы рыщут по городу с окровавленными мечами?

— Я послал вестового, и он успел вернуться. Стражников возглавляет один из моих лучших людей — Дайер, вы знаете его. Он уверяет, что посол Иеросоля и его люди не покидали своих комнат.

— Ага. — Броун пошевелил одно из тел стражников носком башмака. — Резаная рана. Слишком ровная для удара мечом.

Но как могло случиться, что целый отряд бандитов напал на принца и убил его и при этом никто ничего не заметил? Даже если не отряд, а несколько человек. Не понимаю, как это произошло?

— Я не представляю, как отряд мог бы пройти незамеченным, мой господин. В коридорах были люди. — Феррас всмотрелся в лицо Гваткина: глаза широко открыты, челюсть отвисла; стражник явно не ожидал нападения. Он продолжал: — Правда, слуги слышали перед этим шум: кто-то спорил, кричал, но не громко. Они не разобрали слов и не узнали голоса, но считают, что это никак не напоминало смертельную схватку.

— Где находилась личная прислуга принца? Его пажи?

— Их отослали, — сказал Феррас. Он не мог удержаться, чтобы слегка не поиздеваться над начальником. Неужели комендант думает, что Вансен вырос в семье фермера и потому у него не хватит ума позаботиться о таких простых вещах? — Принц сам отослал их всех. Они решили, что он хочет побыть в одиночестве. Возможно, чтобы подумать или обсудить с кем-то судьбу своей сестры.

— С кем?

— Они не знают, господин. Когда принц отсылал их, с ним никого не было. Пажам пришлось лечь спать вместе с кухонной прислугой. Один из них вернулся за своими четками и наткнулся на тело. Он и поднял тревогу.

— Тогда мне нужно поговорить с тем пажом.

Броун присел на корточки над телами мертвецов, что было невероятно сложно, учитывая его грузную фигуру. Он дотронулся до одного из стражников.

— На нем кольчуга, — отметил комендант.

— Перерезано горло. Поэтому так много крови.

— И у второго тоже?

— Второму пытались перерезать горло, но умер он не от этого. Посмотрите на его лицо, господин.

— Что с его глазом? — спросил Броун, взглянув на другое тело.

— Насколько я могу судить, что-то острое пронзило его, господин. И вошло глубоко в череп… Так мне представляется.

Авин Броун присвистнул и с трудом поднялся, словно медведь, вылезающий из берлоги.

— Если мы исключили отряд убийц, можно ли предположить, что это дело рук одного человека? — произнес он. — Он, должно быть, замечательный воин, раз ему удалось уложить двух вооруженных людей. К тому же сам Кендрик неплохо владеет мечом. — Броун вздрогнул, словно испугавшись собственных слов, и сотворил охранительный знак. — Владел. Был ли у него шанс дотянуться до оружия?

— Мы не нашли никакого оружия, кроме того, что у стражников. — Феррас немного подумал. — Возможно, сначала напали на принца. Не исключено, что он отослал стражников с каким-то поручением, как и пажей, а когда они вернулись, хозяин уже был мертв.

Броун повернулся к Чавену. Врач, откинув покрывало, осматривал тело.

«Принц-регент стал похож на надгробный памятник, — подумал Феррас — Холодный и белый, как мрамор».

— Можете предположить, каким оружием его убили? — поинтересовался комендант.

Королевский врач поднял голову. Вид у него был озадаченный.

— Да, конечно. Нет, лучше посмотрите сами, отчего он умер.

Феррас и комендант подошли к кровати. Феррас не удержался и зажал большой палец в кулаке: этот знак делает человека невидимым для бога смерти Керниоса. За свою жизнь он повидал немало насильственных смертей, но впервые ему захотелось защититься.

Бледная кожа и светлые волосы Кендрика делали его таким похожим на младшую сестру, что Феррасу вдруг стало неловко смотреть на обнаженное тело, хотя капитан не раз видел принца раздетым и купающимся в реке после утомительной охоты.

Когда с трупа смыли кровь, все заметили следы порезов на мертвых руках. Значит, Кендрик защищался. Раны на груди и на животе открылись во всей своей чудовищности: с полдюжины глубоких порезов, внутри которых запеклась алая кровь.

— Это не меч, — помолчав, сказал комендант. Его дыхание стало хриплым, словно вид ран обеспокоил его куда больше, чем он хотел показать. — Нож?

— Вероятно. — Чавен нахмурился. — Может быть, изогнутый нож. Видите, как раны расширяются с одной стороны…

— Изогнутый нож? — Густые брови Броуна поползли вверх. Он посмотрел на Ферраса, который вдруг почувствовал, что сердце его готово выскочить из груди от изумления и страха.

— Я знаю, у кого есть такой нож, — выдохнул Феррас.

— Мы все это знаем, — откликнулся комендант.


В голове у Баррика не осталось ни одной мысли. Шуршание одеяла, которое Бриони накинула поверх ночной рубашки, шарканье собственных шагов, бормотание людей — звуки смешались, будто он слушал шум моря в раковине. Он никак не мог поверить, что все случилось на самом деле.

— Принц Баррик, — позвал его кто-то; кажется, один из пажей. — Это правда, он умер? Наш господин Кендрик умер?

Баррик не решился отвечать. Он крепче стиснул зубы, чтобы не разрыдаться и не впасть в истерику.

Бриони знаком приказала всем отойти. Тогда любопытствующие окружили иерарха Сисела, пытаясь узнать новости у него. Сисел задержался, и близнецы ушли вперед. В конце коридора они повернули к часовне Эривора, но на следующем повороте Бриони двинулась в другую сторону.

— Нет, не туда, — подсказал ей Баррик, решивший, что бедная сестра заблудилась в собственном доме.

Но она тряхнула головой и пошла дальше, к следующему повороту.

— Куда мы направляемся? — спросил принц.

— Не в часовню.

Тон ее голоса казался совершенно ровным, словно ничего страшного не произошло. Но когда Бриони повернулась лицом к брату, в глазах ее была жуткая пустота. От этого незнакомого взгляда Баррику стало не по себе.

— В часовне они нас найдут, — пояснила Бриони.

— Что? О чем ты говоришь?

Сестра схватила его за руку и потащила в следующий коридор. Только когда Баррик увидел дверь старой кладовой, он понял, куда они пришли.

— Мы не были здесь… много лет, — сказала Бриони.

В кладовой она взяла с полки огарок свечи и зажгла его от настенного светильника в коридоре. Наконец они закрыли за собой дверь. Забегали знакомые тени. Баррик прекрасно помнил их игру.

— Почему мы не пошли в храм? — спросил он, боясь услышать ответ. Принц еще никогда не видел сестру в таком состоянии.

— Потому что там они найдут нас — Гейлон, иерарх и прочие. И заставят что-нибудь делать. — Лицо девушки было бледным, но решительным. — Неужели ты не понимаешь?

— Не понимаю — что? Кендрик… Бриони, Кендрика убили! Кто-то убил его! — Он потряс головой, пытаясь собраться с мыслями. — Кто это сделал?

Глаза сестры блестели от слез.

— Какая разница! Нет, я не то говорю: разница, конечно, есть. Но неужели ты ничего не понимаешь? Не понимаешь, что должно произойти дальше? Они сделают тебя принцем-регентом, а меня отправят в Иеросоль и выдадут замуж за Лудиса Дракаву. Теперь им это удастся. Все сейчас в ужасе и хотят вернуть отца.

— Но ведь не им решать, — возразил Баррик. Он не поспевал за ходом мыслей сестры — они менялись так стремительно, будто Бриони нес бурный речной поток, а принц оставался на берегу, увязнув в грязи. Баррик никак не мог сосредоточиться. Кошмары, что наполняли его сны, вдруг вырвались наружу и завладели его реальной жизнью. Кто-то должен все расставить по своим местам. Он сам удивился тому, что произнес, но он сказал правду: — Я тоже хочу, чтобы отец вернулся. Я очень этого хочу.

Бриони попыталась что-то ответить, но губы ее предательски задрожали. Она опустилась на пыльный пол и обхватила колени Руками.

— Бедный… К-Кендрик! — Принцесса пыталась сдержать слезы. — Он был таким холодным, Баррик. Даже еще… когда еще не умер. Он дрожал.

Девушка всхлипнула и опустила голову на колени.

Баррик посмотрел на потолок кладовой, по которому, словно по воде, бежали блики от пламени свечи. Ему захотелось войти в реку вместе с Бриони и уплыть куда глаза глядят.

— Помнишь, мы прятались от него здесь, когда были маленькими? — спросил он. — Кендрик сердился, если не мог нас найти. А так каждый раз и получалось.

— Да, тетушка Мероланна рассказала ему про наше убежище, но он все равно забывал. — Бриони взглянула на брата и безрадостно улыбнулась. — Он бегал по залам и кричал: «Баррик! Бриони! Я все расскажу отцу!» И страшно злился.

Они долго молчали, прислушиваясь к призрачному эху.

— И как же нам теперь быть? Я не хочу становиться регентом, совсем не хочу, — заговорил Баррик. — Мы должны сбежать. Тогда они не смогут сделать меня регентом, а тебя — отдать Лудису.

— Но кто будет править Южным Пределом? — спросила Бриони.

— Пусть правит Авин Броун. Или модник Гейлон. Боги свидетели, он мечтает об этом.

— Тогда ему тем более нельзя отдавать королевство. Сестра Утта всегда говорит: людям, которые жаждут власти, не следует ее доверять.

— Однако кроме них, никто ее не захочет, — возразил Баррик и сел рядом с сестрой. — Я не желаю быть регентом. А почему бы не доверить власть тебе? Ты ведь старшая.

Даже сейчас, несмотря на душевную боль, Бриони не могла не улыбнуться.

— Ты настоящее чудовище, Баррик, — ты сейчас впервые признал, что я старше. Но ведь речь идет о разнице в несколько секунд.

Баррик обмяк. Он не смог улыбнуться в ответ: предательская слабость, словно серый дым, проникала в тело, сердце и голову принца, спутала его мысли.

— Я хочу умереть, — сказал он. — Уйти к Кендрику. Это куда проще, чем убегать.

— Не смей так говорить! — Бриони схватила брата за руку и наклонилась, приблизив лицо к его лицу. — И не думай о том, чтобы оставить меня одну.

Ему так захотелось рассказать ей все, открыть сестре свою давнюю тайну, рождавшую страдания и ночные кошмары. Но многолетняя привычка прятаться была сильнее его даже в такой момент.

— Это ты оставишь меня одного, — сказал он вместо этого. В кладовой наступила тишина, но через мгновение они вдруг услышали слабый стук в дверь. Близнецы вздрогнули и посмотрели друг на друга. В полумраке свечи глаза их казались невероятно огромными.

Дверь со скрипом открылась.

В кладовую вошла тетушка — герцогиня Мероланна.

— Я так и знала, что вы здесь. Оба. Конечно, где вам еще быть.

— Они послали вас за нами, — с упреком произнесла Бриони.

— Да, совершенно верно. Все в замке охвачены ужасом, все ищут вас. Как можно быть такими недобрыми детьми? — Мероланна не столько сердилась, сколько делала вид. Она напоминала лунатика. Бледное круглое лицо, лишенное косметики, выглядело необыкновенно белым, словно она слишком долгое время провела в темноте. — Неужели вы не понимаете: самое худшее, что вы могли сделать, — это исчезнуть после… после…

Из груди Бриони вырвался всхлипывающий вздох.

— Ой, тетушка Ланна, они же у-у-убили его! — Она подползла к Мероланне и зарылась в необъятные теткины одежды. — Его… его больше нет!

Мероланна наклонилась и погладила девушку по спине, хотя ей нелегко было удерживать равновесие: Бриони буквально повисла на ней.

— Я все знаю, милая… Да, наш бедный милый маленький Кендрик…

Баррик вдруг остро почувствовал трагизм ситуации. Его сознание снова обрело способность воспринимать действительность. Пелена, застилавшая свет, упала. Он тоже подполз к Мероланне и обхватил ее руками. Теперь тетушка уже не смогла сохранять прежнюю позу — она ухватилась за полку, опустилась на пол и обняла обеих племянников. А они положили головы ей на колени, и их волосы смешались, как струи воды, медно-рыжие и золотистые. Близнецы разрыдались как маленькие дети.

Мероланна тоже заплакала.

— Мои бедные утята, — приговаривала она, ничего не видя из-за слез, стекавших по морщинистым щекам. — Мои бедные маленькие цыплятки. Мои несчастные, мои любимые…


Прежде чем вернуться к Авину Броуну и остальным, Бриони вытерла глаза. Она даже позволила Мероланне причесать волосы племянницы, но по-прежнему ощущала себя пленницей, идущей на суд.

Мероланна успела рассказать близнецам, что, пока они отсутствовали, иерарх Сисел обыскал половину замка. Теперь он выглядел обиженным, хотя пытался сохранять серьезный и скорбный вид. Лорд Броун ни единым словом не упрекнул ни Бриони, ни Баррика за их странный поступок.

— Мы все вас ждем, — сказал он сестре и брату, жавшимся к Мероланне, словно та была их единственной защитой. — Нам еще предстоит сделать кое-какие неприятные вещи, а вы отныне представляете семейство Эддонов.

— Кто из нас? — спросил Баррик несколько раздраженно.

— Любой из вас, — ответил Броун несколько удивленно. Ему не приходил в голову этот вопрос. — Вы оба. Вы должны наблюдать за нашими действиями, чтобы справедливость не пострадала.

— О чем вы говорите? — удивилась Бриони.

Капитан гвардейцев Вансен стоял позади коменданта. Лицо его было расцарапано в кровь. Бриони вспомнила, как набросилась на него, и на миг почувствовала угрызения совести.

«Но ведь он жив, а моего брата убили», — подумала она, и укоряющий голос совести затих.

Вансен старался не смотреть ей в глаза, и не обращать на него внимания было очень просто.

— Я говорю о ноже, что оставил следы на теле вашего брата и его охранников, принцесса.

Броун обернулся на шум. В помещение вошел отряд солдат и остановился у дверей в ожидании приказаний.

— Объясните им, в чем дело, капитан Вансен. Феррас по-прежнему не мог смотреть принцессе в глаза.

— Лезвие кривое, — негромко сказал он. — К такому заключению пришел врач Чавен после осмотра… ран. Кривой нож.

Броун рассчитывал услышать что-то еще, но, не дождавшись продолжения, нетерпеливо хмыкнул и повернулся к близнецам.

— Туанский кинжал, ваши высочества, — объявил он. Бриони не сразу поняла, что это может означать, но тут в ее памяти всплыло насмешливое красивое лицо посла.

— Тот человек! Давет!…

Она посмотрит, как с него сдерут кожу, как его сожгут заживо!

— Нет, — покачал головой Броун. — Он не покидал своих покоев до утра. И его спутники тоже не выходили. За ними наблюдали наши стражники.

— Тогда… Тогда кто же? — удивилась Бриони, но в следующее мгновение догадалась сама.

— Шасо? — произнес Баррик. Голос не слушался его. Принц с трудом выговаривал слова, чувствуя и страх, и радость. — Вы хотите сказать, Шасо убил моего брата?

— Мы не знаем наверняка, — ответил комендант. — Надо пойти к нему и все выяснить. Но он занимает высокую должность в Южном Пределе и является уважаемым другом вашего отца. Поэтому вы оба нам нужны.

Броун повел близнецов через зал в оружейную. Отряд стражников замыкал шествие: суровые лица скрывались под забралами шлемов. Иерарх и Мероланна не пошли с ними, направившись в часовню для молитвы.

«Что происходит? — удивлялась Бриони. — Неужели мир перевернулся? Шасо? Этого просто не могло быть. Скорее всего, кто-то украл у старика кинжал. К тому же есть и другие кинжалы! Трудно не поверить Чавену, но все объяснимо: на рынке у залива не составит труда купить десяток туанских ножей. Девушка шепотом поделилась своими мыслями с Барриком, но тот лишь отрицательно покачал головой. Казалось, вместе с пролитыми слезами ушла и вся любовь к сестре — он смотрел на Бриони безучастно.

По телу принцессы пробежали мурашки: «Милостивая Зория, неужели он превратится во второго Кендрика и отошлет меня Лудису, потому что так лучше для королевства?»

Трое стражников дежурили у дверей в покои Шасо.

Они никак не могли решить, кому докладывать: то ли непосредственно коменданту крепости, то ли своему капитану Вансену.

— Он не выходил, — доложил один из солдат, обращаясь куда-то в пространство. — Но мы слышали странные звуки изнутри. Дверь закрыта с той стороны.

— Выломайте дверь, — приказал Броун и повернулся к близнецам: — Отойдите, пожалуйста, немного назад, ваши высочества.

Несколько ударов тяжелыми ботинками — и щеколда вылетела вон. Дверь распахнулась. Стражники ворвались в комнату с алебардами наперевес, но сразу же выскочили обратно. В дверном проеме появилась мрачная тень, похожая на дух чудовища из преисподней.

— Тогда убейте меня, — громко произнес дух. Голос его, как ни странно, был спокойным.

На мгновение Бриони показалось, будто в Шасо вселился бес, еще не привыкший пользоваться захваченным телом. Но нет — в дверях стоял не кто иной, как главный оружейник. Только он с трудом сохранял равновесие.

— Значит, я… предатель. Так убейте меня. Если сможете.

— Он пьян, — сказал Баррик, медленно выговаривая слова, словно это было самым удивительным происшествием нынешней ночи.

— Возьмите его, — приказал Авин Броун. — Будьте осторожны, он опасен.

Бриони не верила своим глазам.

— Только не убивайте его! — воскликнула она. — Он нужен нам живым!

Стражники двинулись вперед, размахивая алебардами, пытаясь загнать темнокожего Шасо обратно в комнату. Бриони заглянула внутрь и увидела страшный беспорядок: постельное белье изорвано и разбросано по полу, алтарь в углу разбит вдребезги.

«Он или сошел с ума, или заболел», — подумала принцесса и снова крикнула:

— Не убивайте его!

— Вы хотите погубить солдат? — возмутился Авин Броун. — Этот старик — по-прежнему один из самых опасных воинов!

Бриони молча покачала головой. Оставалось лишь наблюдать, как стражники пытаются преодолеть сопротивление Шасо. Баррик прав: оружейника сильно шатало. Он либо напился, либо повредился умом, но с ним, даже без оружия, было тяжело справиться.

Впрочем, безоружным Шасо оставался недолго. Он вырвал алебарду у одного из стражников и ударил противника рукоятью, потом обрушил ее на голову другого, тщетно пытавшегося воспользоваться моментом. Уже двое солдат лежали на полу. Комната была слишком мала, чтобы сражаться на пиках. Шасо прижался спиной к дальней стене и стоял там, тяжело дыша. Руки и лицо старика покрывала засохшая кровь, едва различимая на его темном лице.

— Капитан, — распорядился Броун, — приведите лучников.

— Нет!

Бриони бросилась в комнату, но комендант удержал ее за руку, несмотря на яростное сопротивление.

— Простите, моя госпожа, — выговорил он сквозь стиснутые зубы, — но я не допущу, чтобы погиб еще один из Эддонов.

Неожиданно мимо них в комнату кто-то проскользнул. Это оказался Баррик. Броун едва успел произнести несколько раздраженных слов, как Баррик был уже за порогом.

— Шасо, — закричал он, — брось оружие на пол! Старик поднял глаза и отрицательно покачал головой.

— Это ты, мальчик?

— Что ты наделал? — Голос принца дрожал. — Боги проклянут тебя!

Шасо призадумался, потом улыбнулся горькой и страшной улыбкой.

— Сделал то, что нужно было сделать, то, что считаю правильным. Вы убьете меня за это? За честь своей семьи? Какая ирония судьбы.

— Сдавайся! — велел ему Баррик.

— Пусть стражники возьмут меня, если смогут. — Пьяный смех Шасо звучал ужасающе. — Мне безразлично, умру я или нет.

Некоторое время стояла гробовая тишина. Бриони онемела от отчаяния. Теперь темные крылья, предвещавшие несчастье, окрасились уже не черным, а кроваво-красным. Они распростерлись над замком Эддонов и над всеми его обитателями.

— Ты обязан своей жизнью моему отцу. — Голос Баррика звенел то ли от душевной муки, то ли от страха, то ли еще от чего-то — Бриони не понимала. — Пристало ли говорить о чести, когда ты готов отказаться от нее и убить невинных людей вместо того, чтобы сдаться?

Шасо уставился на принца. Он отошел от стены, на миг потерял равновесие, но в следующий момент снова вскинул алебарду.

— Это говоришь мне ты, мальчик? Ты напоминаешь мне о чести?

— Да, я. Отец спас тебе жизнь. Ты клялся, что будешь верен ему и его наследникам. Мы — его наследники. Сложи оружие и вспомни о чести, если ты еще не забыл значения этого слова. Будь мужчиной.

Главный оружейник посмотрел на него, потом на Бриони — и рассмеялся. Лающий смех постепенно сменился тяжелым, прерывистым дыханием.

— Вы еще более жестоки, чем ваш отец и ваш брат, — сказал он и швырнул алебарду на пол, а в следующее мгновение снова покачнулся.

На этот раз он споткнулся и упал. Стражники тут же бросились к нему. Они навалились на старика и держали его, пока не убедились, что он не притворяется. Шасо потерял сознание — то ли от вина, то ли от усталости.

Солдаты за руки и за ноги подняли его с пола. Это потребовало усилий: главный оружейник был крупным мужчиной.

— Отнесите его в застенок, — приказал Броун. — Хорошенько закуйте в цепи. Когда он очнется, мы с ним серьезно поговорим. Хотя у меня нет сомнений, что мы нашли убийцу.

Когда Шасо несли мимо Бриони, он открыл глаза и посмотрел на девушку, пытаясь что-то сказать, но не сумел и лишь негромко застонал. Потом его глаза снова закрылись. От него сильно пахло вином.

— Такого не может быть, — прошептала Бриони. — Я не верю.

Феррас Вансен, капитан гвардейцев, нашел что-то возле скромной кровати Шасо. Он бережно взял эту вещь, обернув в обрывок какой-то ткани, и с видом слуги, которому доверили королевскую корону, подал находку близнецам и коменданту.

Это оказался изогнутый туанский кинжал размером в полруки — все видели его в ножнах на поясе у Шасо. Ручка, отделанная узорчатой кожей, и острый клинок, всегда отполированный до блеска, сейчас были забрызганы кровью.

9. Свет бледных крыльев

ПОЯС ГОРНЫХ ДУХОВ

Одет он в омелу и маску пчелы.

Молния заставляет деревья расти

И землю — кричать.

Из «Оракулов падающих костей»

— Тоби! — громко позвал врач, едва переступив порог дома. Он не знал, что делать — рыдать, кричать, биться головой о стену? Слишком долго пришлось сдерживать чувства. — Будь ты проклят, где ты прячешься?

Двое других домочадцев — старый слуга и домоправительница — радовались, что гнев хозяина обрушился не на них. Они только что прибежали с площади между Вест-Грин-стрит и Вороновыми воротами, где в свете факелов собрались встревоженные горожане.

— Да, господин? — Тоби появился, вытирая руки о халат. Чавен недовольно поморщился при виде черных пятен на его одежде и удивился тому, что молодой человек приступил к работе в такой ранний час. Обычно Тоби трудно было заставить заняться делами, даже когда солнце высоко сияло на небе.

— Принеси мне чего-нибудь выпить, — приказал Чавен. — Хотя бы вина, этой торвианской гадости. На столе в спальне есть открытая бутыль. Милостивые боги, мир разваливается на части!

Молодой человек не сразу выполнил приказ.

— Теперь может… начаться война? — спросил Тоби, и за его обычной угрюмостью явно прятался страх.

Чавен пожал плечами.

— Война? О чем ты говоришь?

— Госпожа Дженникин и Гарри говорят, что старший принц умер. Убит. А отец рассказывал мне, что, когда умер старший брат Олина, чуть не разразилась война.

Врач с трудом подавил желание выругать туповатого помощника. Мальчишку можно понять: сейчас все напуганы, и сам Чавен не испытывал подобного отчаяния со времен Улоса.

— Верно, Тоби, старший принц мертв. Но когда умер Лорик, брат Олина, наша страна процветала, и ей ничто не угрожало. К тому же наследник был мал, и у честолюбивых аристократов с их марионетками оставалось достаточно времени, чтобы попытаться захватить трон правителя Южного Предела. А теперь регентом, по-видимому, станет Баррик, потому что никто другой не захочет брать на себя ответственность за происходящее в королевстве. И все будут благодарны принцу за то, что он заменит отца хотя бы на время.

— Значит, войны не будет? — Тоби будто не заметил открытого сарказма Чавена, словно тот говорил на чужом языке. Он не решался посмотреть хозяину в глаза и поэтому опустил голову, как упрямый баран, не желающий проходить в ворота. — Вы говорите правду, хозяин? Вы уверены?

— Я ни в чем не уверен, — ответил Чавен. — Ни в чем. Так что иди и принеси вина, кусок сыра, хлеб и вяленую рыбу. А потом оставь меня, мне нужно подумать.


Чавен задвинул портьеры на окнах. На улице было темно, хотя уже чувствовался утренний бриз. Рассвет должен был рассеять смятение, но этого почему-то не случилось. От вина лучше не стало, лишь свело скулы. Сегодня ночью многие испытали ужас, узнав о смерти регента, но из всех присутствовавших в замке один Чавен знал, что Граница Теней сдвинулась. Врачу казалось, что он стал свидетелем катастрофы. Она только началась, но в скором времени наберет силу — и тогда ее не остановить. Однажды Чавену довелось побывать в эпицентре бедствия (правда, не в Южном Пределе), и ему не хотелось бы пережить это снова.

Прежде чем отправиться спать, необходимо получить ответы на некоторые вопросы. Очень необычные вопросы.

С того момента, как врач увидел мертвое тело Кендрика, его терзала одна и та же мысль. Она преследовала его как наваждение, она была гораздо сильнее, чем та потребность в вине, которую он только что удовлетворил. Чавен пытался побороть эту жажду, он не хотел сдаваться так скоро и в то же время говорил себе, что сегодняшняя ночь — исключение, когда правила не действуют. Врач говорил себе: то, что он сейчас узнает, спасет его собственную жизнь и, возможно, даже спасет королевство.

— Кло? — негромко позвал он. — Где ты, моя госпожа?

Она появилась не сразу — наверное, обиделась на его грубость и на то, что Чавен неожиданно сбежал из их общей постели и позвал Кло лишь через час после возвращения домой.

— Прости меня, — попросил он. — Я вел себя безобразно.

Наконец кошка сдалась, появилась из-за занавески и потянулась. Она была пятнистой, как леопард черно-серого окраса, с белыми кругами возле глаз. Чавен и сам не понимал, почему считает ее необыкновенно красивой. Врач еще раз щелкнул пальцами — и Кло подошла к нему нарочито медленно, словно старалась показать, что он нуждается в ней больше, чем она в нем. Он почесал ей шейку, и кошка не удержалась, замурлыкала.

— Иди ко мне. — Чавен дал ей кусочек рыбы и посадил к себе на колени. — Нам с тобой предстоит работа.


Ни единая живая душа, кроме самого врача, не видела этой комнаты в замке Южного Предела: темное тесное помещение, расположенное глубоко под зданием обсерватории. Дверь выходила в тот самый коридор, через который в дом попали фандерлинг Чет и его странный подопечный. Вдоль стены комнаты от пола до потолка тянулись полки. На них стояли какие-то предметы, прикрытые темной тканью. Чавен закрыл за собой дверь, задвинул засов, поставил подсвечник и взял в руки один из предметов — он был слишком велик, чтоб уместиться позади остальных, и потому его прислонили к стене. Кло обошла комнату, обнюхала углы, забралась на одну из верхних полок и свернулась клубком, внимательно глядя по сторонам блестящими глазами.

Врач очень осторожно снял с предмета бархатное покрывало. Там оказалось большое зеркало. Поставленное на пол, оно доходило Чавену до пояса. Врач раскрыл боковые створки, чтобы сделать его устойчивым.

Чавен опустился на пол перед зеркалом и довольно долго молчал, пристально вглядываясь вглубь стекла. Пламя свечей странным образом меняло обычные вещи и отбрасывало длинные шевелящиеся тени. Если в зеркале что-то и появилось, не каждый наблюдатель сумел бы это заметить.

Чавен очень долго молчал. Наконец, не отводя взгляда от стекла, он обратился к кошке:

— Кло! Подойди сюда, моя госпожа. Подойди.

Кошка снова потянулась, соскочила с полки и не спеша направилась к хозяину. Когда она остановилась, врач протянул руку и легонько стукнул по зеркалу:

— Ты видишь? Смотри сюда, Кло! Мышка!

Кошка вплотную подошла к зеркалу и уставилась в него горящими глазами. Ее уши подрагивали. И в самом деле, в дальнем темном углу отраженной комнаты что-то шевелилось. Кло присела, шевеля хвостом и наблюдая за движущейся тенью за стеклом. Чавен, не отводя взгляда и затаив дыхание, смотрел в зеркало так же внимательно. Ни врач, ни Кло в зеркале не отражались. Там была видна пустая комната.

Вдруг Кло подалась вперед. Ее лапа словно двинулась сквозь зеркальную поверхность, но нет: она лишь наткнулась на холодное стекло. Кошка разочарованно зашипела. Чавен схватил ее, шлепнул и, открыв дверь, вышвырнул в коридор.

Кло раздраженно мяукнула, недовольная таким обращением.

— Подожди меня там. Здесь тебе делать нечего, — сказал ей Чавен, закрывая дверь. — Эту мышку тебе не удастся попробовать на вкус.

Он снова уселся перед зеркалом. Свеча уже догорала, и в комнате стало заметно темнее. Врач по-прежнему видел лишь отражение стен, и только у самой поверхности стекла, внутри зеркала, различал маленькое темное пятно.

Чавен пропел какие-то слова на древнем языке, помолчал и еще раз повторил песню. Затем вновь молча уставился на пятно. Он ждал.

Внезапно его ослепила вспышка бледного света. У Чавена были крепкие тренированные нервы, но он все равно не сдержался и едва слышно вскрикнул, словно от удивления. В глубине зеркала трепетали блестящие перья. Когтистая лапа наступила на дохлую мышь, и острый клюв схватил подношение. Некоторое время из клюва еще торчал мышиный хвост, но вот и он исчез. Из зеркала таращила глазищи — огромные и блестящие, как начищенная медь, — большая белая сова.


— Я не понимаю, — недовольно сказал мальчик, — почему мы опять пошли поверху? Мне нравятся туннели.

Чет оглянулся, желая убедиться, что они далеко отошли от группы фандерлингов-рабочих. Рассветное небо едва-едва начинало светлеть, придавая теням серебристую окраску, и большим людям, непривычным к темноте, пришлось бы освещать себе путь факелами. Товарищи Чета разговаривали о чем-то — вполголоса, но очень оживленно. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Чет взглянул на мальчика и ответил:

— Видишь ли, когда мы работаем во внутреннем дворе, мы всегда проходим через ворота. Запомни: во внутренний двор невозможно попасть через туннели.

Он многозначительно посмотрел на мальчика. Про себя Чет молил Старейших сделать так, чтобы ребенок не начал болтать о подземном пути в обсерваторию Чавена, а главное, чтобы этого не услышали другие фандерлинги.

— Но мы могли бы почти весь путь пройти под землей, — сказал Кремень, упрямо мотая головой. — Мне нравятся туннели!

— Я очень рад это слышать. Если останешься с нами, ты проведешь под землей большую часть своей жизни. А теперь молчи — мы подходим к воротам.

У сторожевой башни Вороновых ворот их поджидал очень тучный человек — молодой священник Тригона. Похоже, он никогда ни в чем себе не отказывал. Он заговорил с Четом без обычного пренебрежения, и это, безусловно, было приятно. Кому понравится, если тебе на каждом шагу дают понять, что ты не вышел ни ростом, ни умом?

— Меня зовут Андрос, — представился священник. — Я доверенное лицо смотрителя замка Найнора. А вы… — Он заглянул в книжку, переплетенную в кожу. — Роговик?

— Нет, Роговик заболел. Мое имя Чет. Теперь я буду возглавлять работы. — Он показал астион гильдии каменотесов — висевший у него на шее отполированный до блеска круглый кристалл, очень тонкий, но очень прочный. — Вот мой знак.

— Хорошо. — Священник не стал разглядывать кристалл. — В мою задачу не входит проверять ваши полномочия. Я пришел сообщить, что теперь вам предстоит выполнить несколько иные работы. Известно ли вам, что произошло здесь прошлой ночью?

— Конечно. Город фандерлингов в трауре, — ответил Чет. Все обстояло не совсем так, но новость, естественно, эхом пронеслась от дома к дому, и многие жители подземного города были потрясены и напуганы. — Мы не были уверены, нужно ли приходить сегодня на работу, но поскольку нам не передали других указаний…

— Вы поступили правильно. Однако вместо намеченных работ вас ждет более печальное и более срочное задание. В семейной усыпальнице, где упокоится принц Кендрик, уже нет места для нового погребения. Мы, конечно, знали об этом, но не ожидали, что склеп понадобится так скоро… Никак не ожидали…

Андрос прервал свою речь и утер слезы рукавом. Чет не сомневался: священник скорбел совершенно искренне.

«Он наверняка знал принца, возможно, часто говорил с ним», — подумал фандерлинг.

Сам Чет ощущал лишь тревогу, поскольку никогда не видел принца ближе чем в ста ярдах.

— Будем рады услужить, — ответил он Андросу. Священник печально улыбнулся.

— Хорошо. У меня есть для вас инструкции от лорда Найнора. Работа должна быть выполнена очень быстро, но при этом необходимо помнить: вы готовите место для погребения принца из семьи Эддонов. Мы не успеем как следует украсить новую могилу, но мы обязаны позаботиться, чтобы в склепе было чисто и просторно.

— Мы сделаем все, что сможем.


Чет осматривал внутренности склепа, и у него сжималось сердце. Но маленький Кремень ничуть не испугался. Ни роскошная резьба, ни стилизованные маски оскалившихся волков, ни изображения спящих воинов и королев на старинных каменных надгробиях не произвели на мальчика сильного впечатления. Множество ниш, в каждой из которых покоился саркофаг, придавали стенам склепа сходство с пчелиными сотами.

— Тебе страшно? — спросил Чет.

Мальчик посмотрел на него непонимающим взглядом и отрицательно покачал головой.

«Хотел бы я чувствовать себя так же», — подумал Чет.

Шедшие вслед за ними рабочие притихли, продвигаясь по лабиринту между могилами. Чета не беспокоили мысли о духах и призраках, хотя в этом темном безмолвном месте трудно было не вспомнить о них. Фандерлинг, однако, размышлял о быстротечности сущего:

«Исполняй то, что тебе предначертано. Все равно рано или поздно ты придешь к этому. Сидишь ли ты дома и копишь деньги, поешь ли песни в пиршественном зале, угощаешь ли пивом своих друзей и родственников, в конце ты найдешь это… Или оно тебя найдет…»

Чет остановился возле одного из надгробий. На нем изображался вооруженный человек с мечом на поясе, со шлемом в руках. Бороду его обвивали ленты. Изображение было сделано с большой любовью.

— Здесь лежит король-отец, — сообщил Чет Кремню. — Старый король Остин. Он был сильным человеком, непримиримым к врагам королевства, но справедливым к своему народу.

— Он был бессердечным ублюдком, — тихонько сказал кто-то из бригады.

— Кто это сказал? — спросил Чет. — Ты, Пемза?

— Ну а если и я? — На Чета с вызовом смотрел молодой фандерлинг, еще и трех лет не проработавший в гильдии. — Что сделал для нас Остин и все прочие короли? Мы строим для них замки, куем оружие, чтобы они уничтожали друг друга и нас заодно. Что мы имеем за это?

— У нас есть наш собственный город…

Пемза расхохотался. Чет подумал, что этот смуглый худощавый парнишка с острым взглядом родился не в той семье: ему бы следовало появиться на свет в клане Черное Стекло.

— У коров тоже есть поля, — дерзко проговорил он. — Должны ли они отдавать за это молоко?

— Довольно, — приказал Чет. Некоторые рабочие возбужденно переговаривались, но не было ясно, на чьей они стороне — его или Пемзы. — Нам нужно работать.

— Ах да. Бедный печальный мертвый принц. Интересно, заходил ли он когда-нибудь в Город фандерлингов? Хоть раз в жизни?

— Ты несешь чепуху, Пемза. Что на тебя нашло?

Чет оглянулся на Кремня, но тот слушал перепалку совершенно равнодушно.

— И ты еще спрашиваешь? — воскликнул Пемза. — Просто я никогда не любил больших людей. Если кто и должен что-то объяснить, так это ты, Чет. Никто из нас не брал в свой дом их ребенка.

— Поднимись наверх, — сказал Чет мальчику. — Поднимись и поиграй. Там есть сад.

На самом деле наверху было кладбище. Впрочем, и сад тоже.

— Но… — начал Кремень.

— Не спорь со мной, малыш. Мне нужно поговорить с товарищами, а тебе это слушать скучно. Ступай. Но не отходи далеко от входа.

Кремень, конечно, понимал, что разговор совсем не скучный, но спорить не стал и послушно направился к лестнице. Когда он ушел, Чет повернулся к Пемзе и остальным рабочим.

— У кого-нибудь есть возражения против того, что меня назначили главным? Я не стану руководить людьми, которые ворчат и ноют, и не буду возглавлять работы, если не доверяю своим людям. Пемза, у тебя была возможность высказаться. Теперь скажу я. Тебе не нравится мое отношение к нашим хозяевам. Это твое право, я так считаю. Ты свободный человек и член гильдии. Ты хочешь что-то еще сказать обо мне?

Молодой человек намеревался продолжить склоку, но тут вмешался старший из братьев семьи Гипсов.

— Мы не все так считаем, Чет, — возразил он. — Если честно, мы слишком долго выслушивали его болтовню.

Несколько голосов подтвердили его слова.

— Трусы! Вы все трусы! — фыркнул Пемза. — Батрачите как на рудниках автарка, а потом, уработавшись до полусмерти, плюхаетесь на колени перед большими людьми.

Горькая улыбка искривила губы Чета.

— В тот день, когда я увижу тебя уработавшимся до смерти, Пемза, перевернется мир, — сказал он.

Все рассмеялись и успокоились. Перебранка не привела к серьезному конфликту. И все-таки Чету было досадно, что первый день работы начался не совсем гладко.

«Возможно, старый Роговик не хотел иметь дело с Пемзой? — думал он. — Это вполне понятная причина…»

Не прошло и часа после рассвета, а у Чета уже раскалывалась голова.

— Ладно, ребята, — сказал он. — Что бы вы ни думали, наступили печальные времена. И нам поручена важная работа. Пора приниматься за дело.


— Я не могу больше сидеть здесь, — резко заявил Баррик. Бриони почувствовала досаду, потому что брат обратился к ней в присутствии Авина Броуна и остальных вельмож.

— Что ты имеешь в виду? — прошептала она. Голос ее прозвучал, как шипение змеи. Она понимала, что члены совета смотрят на нее с осуждением. — Шасо еще не признался, Баррик. Рано утверждать, что именно он убил Кендрика. К тому же после стольких лет его службы у нас ты тоже кое-чем ему обязан!

Баррик махнул рукой, будто нетерпеливо останавливал ее, и на какой-то момент Бриони охватил болезненный приступ гнева — острого, как туанский кинжал. Но она тут же заметила, что глаза Баррика закрыты, а лицо стало бледнее обычного.

— Нет, я не об этом. Я просто плохо себя чувствую, — сказал принц.

Сердце Бриони сжалось при виде воскового лица брата — обескровленного, безжизненного, словно маска. Но после сегодняшнего ужасного утра, когда все в жизни изменилось и разрушилось, у нее не могло не закрасться легкое подозрение, что Баррик по какой-то причине желает отмежеваться от происходящего. Может быть, комендант или другие вельможи успели переговорить с ним?

Баррик встал. Было заметно, что принца слегка покачивает. Один из стражников поддержал его под локоть.

— Вы продолжайте, — сказал принц. — Я пойду прилягу.

Теперь в голову Бриони пришла еще более страшная мысль: «А вдруг он не просто болен — вдруг его отравили?»

В полном ужасе Бриони зашептала молитву Зории, потом попросила поддержки и у Тригона. Может быть, кто-то решил уничтожить Эддонов! Но кто осмелился бы на такое? Кому это могло прийти в голову?

«Тому, кто хочет заполучить трон…»

Бриони посмотрела на Гейлона из Саммерфильда. Герцог был явно озабочен беспомощным видом Баррика.

— Уложите принца в постель и позовите Чавена, — приказала она солдату, поддерживавшему Баррика под руку. — Нет, пусть лучше кто-нибудь из пажей отправится к Чавену прямо сейчас, чтобы тот как можно скорее осмотрел моего брата.

Когда Баррика увели из зала, Бриони с удовлетворением отметила, что по-прежнему способна контролировать выражение своего лица — словно его скрывает маска невозмутимости. Этому ее когда-то научил отец. Она презирала Авина Броуна за бессердечную грубость в ночь смерти Кендрика, но была благодарна ему за напоминание о долге. У нее есть обязательства перед семьей Эддонов и перед народом, и она больше никогда не станет так откровенно демонстрировать собственные чувства. Трудно повелевать и властвовать, когда ты напугана!

— Мой брат принц Баррик не вернется на совет, — заявила она, — поэтому нет причин заставлять нашего гостя ждать. Пригласите его.

— Но, ваше высочество!… — начал было герцог Гейлон.

— Как? Герцог Саммерфильдский считает, что у меня недостаточно ума? Что я кукла, которая может говорить только под присмотром брата или отца? Я сказала: пригласите гостя.

Бриони отвернулась.

«Зория, дай мне сил, — молила она. — Ведь раньше ты любила меня, помоги мне и сейчас! Помоги».

Вельможи возбужденно перешептывались. В другое время это могло бы ее смутить, но не в столь ответственный момент. Гейлон Толли и граф Тайн из Блушо даже не пытались скрыть гнев. Здешние мужчины не привыкли выслушивать приказы от женщины, даже если эта женщина — принцесса.

«Я не должна обращать внимание на их чувства. Я не могу быть с ними терпеливой, как отец. Про него сказали бы: „Король не в духе“, а меня просто-напросто сочтут слабой».

Дверь открылась, и в сопровождении королевских гвардейцев в зал вошел темнокожий человек.

Капитан гвардейцев Феррас Вансен старался не смотреть на Бриони — значит, он тоже считает принцессу беспомощной. Бриони пока не решила, что она сделает с Вансеном, но, безусловно, следует преподать всем урок. Нельзя допустить, чтобы принца Южного Предела убили ночью в его собственной постели и за этим преступлением не последовало наказания. Словно с тележки разносчика украли пару яблок…

Принцесса дала стражникам знак остановиться. К помосту, где по бокам от королевского трона стояли кресла близнецов, посол подошел один.

— Мои глубочайшие соболезнования, — поклонившись, произнес Давет дан-Фаар. Сегодня он облачился не в роскошный костюм, а в строгие черные одежды. Как ни странно, и этот наряд был ему к лицу. — Нет таких слов, что могли бы облегчить вашу скорбь, госпожа. Но мне больно видеть ваши страдания. Я уверен, что мой господин Лудис тоже скорбит вместе с вами.

Бриони внимательно разглядывала лицо посла: уж не издевается ли он над ней? Нет ли в его взгляде любопытства? Девушка впервые заметила, что посол вовсе не молод. На его коричневой коже нет морщин, а скулы гладкие, как у юноши, но он лишь лет на десять моложе отца. Ничего предосудительного Бриони не заметила. Если Давет дан-Фаар и обманывал ее, он делал это мастерски.

Хотя… так, наверное, и должно быть. Не умей он притворяться и льстить, он никогда бы не стал послом честолюбивого Лудиса. Бриони вспомнила историю с дочерью Шасо, которую пересказал ей Баррик. Вот еще одна причина презирать посла. Но смотреть на него было приятно.

— Лорд Давет, — сказала Бриони, — мои стражники утверждают, что ни вы, ни ваши сопровождающие ночью не покидали своих спален. Что, впрочем, не снимает с вас подозрения.

— Я рад, что вам сообщили истинную правду. — Всего лишь на миг на губах посла промелькнула любезная, но двусмысленная улыбка. Впрочем, она тотчас исчезла — Давет вспомнил о серьезности момента. — Мы спали, моя госпожа.

— Возможно. Но убийства не всегда совершаются руками тех, кто желает убить. — Бриони легко сохраняла непреклонное выражение лица. — За убийство можно заплатить так же просто, как за пирог в булочной.

— Не думаю, что вам часто приходилось бывать в булочной, принцесса, — снова улыбнулся посол. Похоже, его действительно забавляло происходящее.

— Очень редко, — согласилась Бриони. — И могу сказать, что сейчас я знаю об убийствах больше, чем о булочных.

— Верно, — кивнул посол. — И какое бы удовольствие ни доставляла мне беседа с вами — а она доставляет мне огромное удовольствие, моя госпожа, — у нас есть более важные дела. Я предпочел бы задать вам один вопрос, а не впадать в длинные рассуждения или изображать возмущение. Итак: что, по-вашему, я выигрываю от смерти вашего брата?

Бриони пришлось стиснуть зубы, чтобы с губ не сорвался стон, который выдал бы вновь нахлынувшую скорбь. Совсем недавно Кендрик был жив. О, если бы вернуть вчерашний день, предотвратить трагические события и все изменить…

— Что бы вы выиграли? — переспросила она, пытаясь собраться с мыслями. — Не знаю…

Голос Бриони был не таким уверенным, как ей того хотелось. Авин Броун и остальные пристально наблюдали за разговором — как казалось принцессе, с недоверием. Они полагают, что раз гость привлекателен и красиво говорит, то девушка станет беспечной и доверчивой! От негодования у Бриони загорелись щеки.

— Давайте говорить откровенно, госпожа, — продолжал Давет. — Пришли страшные времена, и честность необходима нам всем. Мой господин Лудис Дракава держит вашего отца в плену, как бы мы это ни называли. Мы ожидаем либо огромного выкупа золотом, либо нечто куда более ценное: частью выкупа должны стать вы, прекрасная принцесса. — Его улыбка снова стала слегка насмешливой. Он смеется над ней? Или над самим собой? — С точки зрения Иеросоля, смерть вашего старшего брата усложняет положение и задерживает выплату выкупа. Король у нас, мы не причинили ему вреда. Для чего нам в таком случае убивать принца? Вы задаете мне вопросы по единственной причине: я чужой в этом замке… и не могу считаться вашим другом. О последнем обстоятельстве я очень сожалею. Совершенно искренне.

Бриони не позволяла себе расслабиться. Посол был слишком вкрадчивым, слишком проворным — наверное, она должна чувствовать себя перед ним, как мышь перед удавом. Но эту мышь не так легко смутить.

— Да, пожалуй, я спрашиваю именно потому, что вы чужак и не друг. А еще потому, что брата убили, по всей видимости, туанским оружием. Таким, какой висит у вас на поясе.

Давет посмотрел на свой кинжал.

— Я бы показал его вам, принцесса, и вы бы убедились, что на нем нет следов крови. Но ваш капитан гвардейцев накрепко привязал его к ножнам, прежде чем привести меня сюда.

Бриони перевела взгляд на Ферраса Вансена, который сначала избегал ее взгляда, а потом стал смотреть на принцессу, не отрывая глаз. Он встретился с ней глазами, покраснел и уставился в пол.

«Он что, сумасшедший?» — недоуменно подумала Бриони.

— Он предпочел бы забрать его совсем, — продолжил Давет, — но наши мужчины, достигшие совершеннолетия, никогда не расстаются с оружием. Разве только в постели.

Бриони покраснела — единственная из всех присутствующих.

— Вы очень много говорите, лорд Давет, но очень мало по существу, — сказала она. — Нож можно вымыть. А отмыть или изменить репутацию не так просто.

— Мы снова скрестили клинки, ваше высочество? — Глаза посла широко раскрылись. — Проверим боевые качества друг друга? Нет, пожалуй, я не приму ваш вызов. Я чувствую: вы из тех воинов, что не обмениваются ударами, а сразу бьют в самое сердце. Что вам известно обо мне, принцесса?

— Больше, чем мне хотелось бы. Шасо рассказал нам о случившемся с его дочерью.

И на этот раз, к удивлению Бриони, на лице посла отразились вовсе не стыд или раздражение от того, что его поймали, а неподдельный гнев. Как у бога Перина, когда тот проснулся на горе Ксандос и обнаружил, что у него похитили молот.

— Значит, он рассказал…

— Да. Ваша жестокость заставила ее уйти в храм, и там она умерла.

Теперь гнев Давета вылился в нечто еще более странное: в его глазах вспыхнуло пламя, напомнившее принцессе тот огонь, что озарял твердые, как камень, черты лица Шасо. Впрочем, это не удивительно — они же родственники.

— Да, она умерла. И он сказал, что я довел ее до смерти?

— Это правда?

На мгновение посол прикрыл глаза, и Бриони увидела, какие густые у него ресницы. Когда Давет поднял веки, взгляд его был прикован к Бриони.

— Правда бывает двойная, моя госпожа. Одна правда — я разрушил жизнь девушки из благородной семьи. А вторая состоит в том, что я любил бедняжку, а ее репутацию очернили безмозглые женщины, распространявшие во дворце сплетни. Ущерб от них был неизмеримо больше. Когда родной отец выгнал девушку из дома, я приютил ее. Мы стали близки, но она не смогла пережить, что родители отвергли ее и навсегда вычеркнули из своей жизни. Она надеялась — и это, на мой взгляд, было глупо, — что однажды они позовут ее обратно. Именно поэтому она и решила уйти в храм. Она там умерла? Да. От разбитого сердца? Да, возможно. Но кто разбил ее сердце?

Он тряхнул головой и впервые посмотрел вокруг — на аристократов Южного Предела, собравшихся в Тронном зале. Едва он отвернулся, Бриони почувствовала, что невольно подалась вперед.

— Кто разбил ее сердце? — еще раз спросил посол негромко, но страстно. Он обращался ко всем присутствующим. — Даже мудрейшие не дадут однозначного ответа на мой вопрос.

Бриони откинулась на спинку кресла. Она уже не была так уверена в своей правоте. Вельможи, особенно члены совета, смотрели на нее с подозрением. На сей раз она не винила их. Ведь на какое-то время ей показалось (должно быть, придворные это заметили), что в зале не осталось никого, кроме нее и темнокожего посла.

— Значит, вы обвиняете Шасо в смерти его собственной дочери? — спросила Бриони.

— Мудрые люди знают, что нет ни правых, ни виноватых, потому что правда изменчива, — пожал плечами Давет. — В таком веке мы живем.

— И вы не станете прямо отвечать на мой вопрос, поскольку в рассказанной вами истории вы вовсе не выглядите подлецом. Но если вы именно так относитесь к данному случаю — думаю, вы легко поверите, что Шасо убил моего брата.

— А разве он еще не признался? — Посол несколько удивился. — Мне говорили, он взял вину на себя. Я думал, вы спрашиваете меня об убийстве вашего брата лишь потому, что я соотечественник Шасо и мог быть его сообщником. Но уверяю вас… Каждый взрослый туанец знает, что Шасо всегда меня ненавидел. — Давет нахмурился. — Однако если он не признался в содеянном, это меняет дело. Я не буду считать его убийцей.

— Что? — Голос Бриони прозвучал гораздо громче, чем она того желала.

Гейлон Саммерфильдский посмотрел на нее с укором. Ей сразу же захотелось заковать герцога в кандалы или наказать еще более жестоко — королевы обычно так и поступали. Почему бы принцессе-регенту не последовать их примеру? У Давета множество недостатков, но он хотя бы не морщится, как старый слуга, когда она повышает голос.

— Вы шутите? — спросила посла Бриони. — Вы же его ненавидите. Это слышно в каждом вашем слове, в каждом взгляде!

— Я не люблю его, — покачал головой посол. — Он считает меня виновником своего несчастья. А я считаю, что он нанес мне не меньший, а то и больший ущерб. Но моя неприязнь к нему не означает, что он убийца. Я не могу поверить, чтобы Шасо убил кого-то, тем более члена вашей семьи.

— Что вы имеете в виду?

— Всем известно, как Шасо чтит долг чести перед вашей семьей. Когда мой отец сражался с предыдущим автарком Парнадом Недремлющим, Шасо не приехал к нему на помощь — он не мог нарушить клятву, данную вашему отцу. И теперь меня спрашивают, мог ли он убить сына Олина? В пьяном виде и предательски? Возможно, в Ксанде есть и более несгибаемые люди, чем Шасо дан-Хеза, но я таких не встречал.

Услышанное еще больше поколебало уверенность Бриони, и не только в отношении виновности Шасо. Неужели Давет — чудовище? Может быть, его просто не понимают? Ведь многие считают Баррика неприятным и жестоким, потому что не знают его.

«Баррик! — Принцессу вдруг охватила тревога. — Он лежит больной в постели. Я должна пойти к нему».

К тому же разговор растревожил Бриони, а значит, она будет рада его завершить.

— Я обдумаю сказанное вами, лорд Давет. Вы свободны, — сказала она.

— Еще раз примите мои соболезнования, госпожа. Посол поклонился и ушел, а советники по-прежнему смотрели на нее. Лица их стали непроницаемыми.

Бриони вдруг подумала, что знает их всю свою жизнь — это соседи, друзья и даже родственники, — но ни одному не доверяет.

«Никогда не открывайся никому, кроме своей семьи, — сказал ей однажды отец. — И ты сможешь уследить за всеми, кто знает твои тайны».

Тогда она думала, что отец пошутил.

«Но теперь от семьи осталось немного, — подумала Бриони. — Мама и Кендрик покинули нас. Отец далеко. Неизвестно, вернется ли он. У меня есть только Баррик».

Казалось, зал заполнили недобрые незнакомцы. Бриони нестерпимо захотелось увидеть брата. Она встала и, не сказав ни слова, пошла к выходу — так стремительно, что стражникам пришлось поспешить, чтобы нагнать ее.


— Все очень непросто, — объяснял Чет жене, доедая суп. — У нас не хватает рук, а гильдия вряд ли быстро найдет каменотесов для этих работ. Похороны должны состояться через пять дней. Из-за спешки мы сбрасываем мусор в те шахты, где работали до смерти принца. Потом нам придется их расчищать.

— Кто же совершил такое ужасное дело? — спросила Опал. Занятый мыслями о работе, Чет не сразу сообразил, о чем она.

— А, ты спрашиваешь, кто убил принца?

— Ну конечно, старый дуралей. Что же еще? — Насупленное лицо Опал смягчилось. — Их семья проклята. Об этом сегодня говорили люди на Карьер-сквер. Короля взяли в плен, молодой принц — калека, а теперь еще и убийство. Да и мать близнецов умерла, хотя это было давно… — Она нахмурилась. — А как насчет новой королевы? Если что-то случится с близнецами, трон наследует ее ребенок? Только подумай — еще не родившись…

— Типун тебе на язык, женщина! Близнецы живы, а ты хочешь накликать беду на их головы? Никогда не подавай идеи богам, которым нечем заняться.

Чет вспомнил, как Бриони разговаривала с ним — так просто, будто он друг или член ее семьи. Одна мысль о том, что с принцессой может случиться беда, напугала его больше, чем целый день в королевской усыпальнице.

— А где Кремень? — спросил он.

— Спит. Устал за день.

Чет поднялся и пошел в спальню, где возле супружеской кровати теперь лежал соломенный тюфячок Кремня. Когда Чет вошел, мальчик быстро спрятал что-то под свернутую рубашку, заменявшую ему подушку.

— Что это у тебя? Что ты спрятал? — Фандерлинг шагнул к мальчику.

Обычный ребенок стал бы все отрицать, а этот лишь молча наблюдал, как Чет проверяет его подушку.

Рука фандерлинга нащупала странные предметы. Он вытащил их на свет и увидел маленький черный мешочек со шнурком и кусок полупрозрачного сероватого камня.

— Что это? — спросил Чет. Мешочек покрывала замысловатая и очень красивая вышивка, а верхняя его часть была зашита. Внутри лежало нечто тяжелое и твердое, похожее на камень. — Где ты нашел эту штуку, малыш?

— Он не нашел, — сказала появившаяся в дверях Опал. — Она висела у него на шее. Это его вещь, Чет.

— А что внутри?

— Я не знаю, и мы не можем его открыть — мешочек не наш. А Кремень отказывается.

— Но ведь в нем может быть… не знаю… ну что-то указывающее на его родителей. Вдруг там камень с фамильным гербом.

Про себя он продолжил: «Или семейная реликвия, которая даст средства на его питание и проживание».

— Это его вещь, — снова негромко повторила Опал. Она опустилась на колени у постели мальчика и потрепала его светлые волосы. Чет понял: жена не очень-то хочет узнавать настоящее имя ребенка, а тем более — имена его родителей…

— Ладно… — сказал фандерлинг и замолчал: его внимание привлек камень.

Сначала Чет принял его за обломок осадочной породы или осколок керамики, отполированный дождями либо морем. Теперь же он разглядел нечто более странное. Да, это был камень, но ничего похожего Чету встречать не приходилось. Он даже не мог сказать, к какому классу камней или металлов отнести обломок. А если фандерлинг не в силах узнать и определить камень, это такое же невероятное событие, как если бы фермер столкнулся с неизвестной породой летающих коров.

— Взгляни-ка, — обратился он к Опал. — Ты когда-нибудь видела такое?

— Облачный кристалл? — предположила женщина. — Ледяной камень?

Чет покачал головой.

— Нет, ни то и ни другое. Кремень, где ты его нашел, малыш?

— В саду дворца. В том месте, где вы копали. — Мальчик протянул руку. — Отдай.

Чет перевел взгляд с мальчика на странный, наглухо зашитый мешочек со шнурком, отдал его Кремню, но оставил у себя мутноватый кристалл. Нужно обсудить это с Опал, но волноваться сразу не стоит.

— Можно, я возьму твой камень? — спросил он ребенка. — Не насовсем, а чтобы выяснить, что он собой представляет. Я никогда раньше не встречал подобных камней. — Мальчик вопросительно смотрел на него. Чет не сразу понял, что хотел услышать ребенок. Потом догадался и прибавил: — Если, конечно, ты не против — ведь это ты нашел его.

Мальчик удовлетворенно кивнул. Как только Опал и Чет вышли из спальни, Кремень перевернулся на спину и уставился в потолок, зажав мешочек в кулачке.

Опал вернулась к уборке, а Чет все вертел в руках загадочный кристалл. Камень имел правильную форму — вероятно, его обработали искусственно. Казалось, это осколок крупного монолита, но на закругленных краях не было видно следов разлома. В глубине камня как будто шевелилось какое-то темное пятно. Совершенно точно, ничего похожего Чет в жизни не видел.

Он разволновался. Чем больше он думал о камне, тем тревожнее становилось на душе. Подобный предмет мог появиться только из-за Границы Теней. В таком случае что кристалл делает здесь, в самом центре замка Южного Предела? Случайно и мальчик нашел его — на кладбище, всего в нескольких шагах от покоев, где убили принца-регента?

Чет посмотрел на Опал. Та с довольным видом зашивала дыру на детских штанишках. Чету хотелось знать ее мнение, но он решил скрыть свои тревоги и не отнимать у жены последнюю радость, даже если эта радость будет недолгой. В сердце его нарастал страх.

Что сказал Чавен о Границе Теней?

«… Она будет передвигаться, пока полностью не поглотит Южный Предел, а может быть, и весь Эон, пока планета снова не погрузится в тень, в первозданный мрак».

Да, именно так.

«Пусть Опал спокойно проведет эту ночь, — решил он. — Пусть испытает хоть немного счастья».

— Что-то ты приумолк, Чет, — промолвила жена. — Плохо себя чувствуешь?

— Все нормально, моя милая старушка, — ответил он. — Не беспокойся.

10. Огненные залы

ЗАКЛИНАНИЕ

Вот королевство, вот его слезы.

Даже вдвоем не понять ничего.

День миновал — и забыли его.

Из «Оракулов падающих костей»

В стране снов всегда было жутко, но в эту ночь сон оказался еще страшнее предыдущих. Длинные залы Южного Предела заполнили люди-призраки. Бестелесные, но беспощадные твари, словно черная кровь, просачивались сквозь трещины между камней и превращались в существа без лиц. Отовсюду раздавался их злобный шепот. Вслед за ними пришло пламя, разгоравшееся все сильнее. И вот уже полыхало все вокруг.

Куда бы он ни шел, безликие существа возникали из-под каменных плит и устремлялись за ним, уплотняясь и превращаясь в фигуры, похожие на людей. У них не было глаз, но они его видели. У них не было ртов, но они звали его, и в их голосах слышалась угроза. Они преследовали его. Постепенно фигуры сливались вместе, становились плотными, а за ними полыхал огонь. Языки пламени уже ползли по гобеленам и взмывали вверх — к старинным потолкам. Безликие существа гнали его из зала в зал, из коридора в коридор, не оставляя надежды на спасение.

«Это они убили Кендрика!» — понял он.

Сердце в его груди почти не билось, легкие жгло огнем. Комнаты одну за другой охватывало пламя, но темные призраки не отставали.

«Они хотят убить меня, убить нас всех!»

Воздух раскалился, обжигал ноздри и сушил горло, словно дворец превратился в огромную печь. Убившие брата призраки из сажи, мрака и крови преследовали и его, загоняли, как раненого оленя, стремясь затравить до смерти в этих бесконечных залах, охваченных огнем…


— Вылечите его! — приказала Бриони.

Чавен медленно выпрямился. Рядом стоял на коленях паж — он вытирал влажной салфеткой лоб лежащего на кровати принца.

— Все не так просто, принцесса… — проговорил врач.

— А мне все равно! Брат весь горит! — Девушка чувствовала, что теряет контроль над собой. — Ему же больно!

Чавен покачал головой:

— Я уважаю ваше мнение, принцесса, но не могу с ним согласиться. Одно из преимуществ лихорадки заключается в том, что она сильно уменьшает боль и позволяет сознанию освободиться от тела.

— Освободиться от тела? — Бриони тряхнула головой, пытаясь вернуть самообладание. Но ее рука, когда она указывала на извивающееся тело брата, дрожала. — Посмотрите на него! Разве он свободен от боли?

Второй врач — брат Окрос — добавил, откашлявшись:

— Госпожа, нам не раз приходилось видеть людей в подобном состоянии. Через несколько дней многие из них поправлялись.

Бриони повернулась к этому невысокому застенчивому человеку. Он приехал в замок из академии Восточного Предела, чтобы помогать Чавену. Окрос отступил на шаг, словно боялся, что принцесса его ударит, и она на мгновение испытала истерическое удовольствие от его страха и силы собственного гнева.

— Многие? Что это значит? Как давно вы знаете об этой болезни?

— С момента завершения последних празднований, ваше высочество. — В его голосе появились визгливые нотки. Окрос был священником, но только по званию. Он преподавал в академии, и после посвящения в сан его нечасто видели в храме Тригона. — Вашего брата… вашего другого брата известили об этой болезни, едва появились первые больные. Но он…

— Он убит? Да. — Бриони глубоко вздохнула, но не смогла успокоиться. — Поэтому у него не осталось времени заняться данным вопросом. А вы решили подождать, пока умрут все члены моей семьи, а уж потом сообщить мне об этой напасти?

— Умоляю вас, принцесса, — заговорил Чавен. — Бриони, пожалуйста…

Услышав свое имя, она на минуту остановилась и посмотрела королевскому врачу в глаза. Она не сумела понять выражение его лица, но ясно чувствовала: он хочет внушить ей что-то еще.

«Я выставляю себя полной идиоткой — вот что он имеет в виду».

Она посмотрела вокруг: слуги и стражники толпились в комнате Баррика. За дверью, без сомнений, собралось еще немало людей, навостривших уши и желавших слышать, что здесь происходит. Она зажмурилась, чтобы остановить близкие слезы.

«Все меня боятся».

— Это не чума, ваше высочество, — заговорил Окрос, осторожно подбирая слова. — Пока не чума. У нас почти ежегодно случаются вспышки лихорадки. Это тоже лихорадка, но более тяжелый случай, чем обычно.

— Лучше скажите, что ждет моего брата.

— В его теле нарушилось равновесие, — пояснил Чавен. — Он весь горит. Вам может показаться, что я повторяю старые суеверия, но я не могу объяснить болезнь, если не расскажу о том, как наш организм взаимодействует с окружающим миром, с землей и небом. — Он устало потер виски. — Поэтому я и говорю вам: организм принца охвачен лихорадкой, потому что в нем нарушено равновесие. В обычном состоянии оно поддерживается элементами земли и воды, которые содержатся в теле человека. Камни хранят огонь, а вода гасит его, когда нужно. Но сейчас тело принца состоит из воздуха и огня, из ветра и огня.

«Из ветра и огня, — повторила про себя Бриони, с ужасом глядя на милое лицо Баррика, такое изменившееся, такое далекое. — О милосердная Зория, умоляю, не забирай его у меня! Не оставляй меня одну с призраками в этом замке. Пожалуйста!»

— Многие выздоравливают от этой лихорадки, принцесса, — сказал брат Окрос. — В последние дни мы получали сведения от путешественников с юга. В Сиане и Джеллоне она свирепствует уже несколько месяцев.

— Не исключено, что к нам ее принесли корабли из Иеросоля, — предположил Чавен.

Отодвинув пажа, он снова наклонился к Баррику и принюхался к его дыханию. Сейчас принц немного успокоился, но продолжал что-то бормотать во сне; лицо его блестело от пота.

— Какая разница, — вздохнула Бриони. Во всем происходящем она видела жестокую и безжалостную волю богов, темные крылья распростерлись над семьей Эддонов. Сбывались самые ужасные предчувствия. — Не важно, откуда она пришла. Просто скажите мне, сколько больных выжило, а сколько погибло.

— Мы не любим делать подобных заявлений, моя госпожа… — начал было врач-академик.

Чавен нахмурился и перебил его:

— Выжило не меньше половины. Если не считать младенцев и глубоких стариков.

— Половина? — Бриони снова хотелось закричать. Она закрыла глаза, чувствуя, что земля уходит у нее из-под ног. Это безумие. Это настоящее безумие. — И как ее лечить?

— Свежий воздух, — тотчас отозвался Окрос — Земля из храма Керниоса под изголовье и под ноги принца. Влажное обертывание. Воду лучше брать из водоема храма Эривора, она особенно полезна. А еще нам всем нужно молиться Эривору, потому что он главный покровитель вашей семьи. Эти меры успокоят огонь и ветер.

Чавен потер лоб, раздумывая.

— Также полезны травы, — сказал он.

Только сейчас Бриони заметила, что придворный врач выглядит очень плохо. Черты его бледного лица заострились, а под глазами залегли большие черные круги.

— Ивовая кора и чай из цветов бузины помогут сбить температуру… — добавил он.

— Еще нужно пустить кровь, — вставил Окрос, радуясь возможности сообщить нечто значительное. — Это облегчит страдания принца.

Опускаясь на пол у кровати, Бриони довольно сильно толкнула Чавена локтем. Ее юбки зашуршали.

«Эта одежда мешает двигаться, она словно путы на норовистой лошади, — думала девушка, пытаясь найти удобную позу, — или кандалы преступника. Едва могу наклониться».

Глаза брата превратились в узкие щелочки, а в глубине их метались зрачки.

— Баррик? Это я, Бриони. Пожалуйста, услышь меня! — Она погладила его по щеке, потом взяла за руку. Ладонь принца была горячей и влажной, как камень на солнечном берегу. — Я с тобой.

— Вы должны идти, госпожа, — раздались слова. Подняв взгляд, Бриони увидела Авина Броуна, закрывшего своим телом дверной проем.

— Прошу прощения, но я должен напомнить, что у вас много работы. Завтра хоронят принца-регента. Кто-то должен держать скипетр, чтобы люди убедились: на троне по-прежнему Эддоны. Если принц Баррик серьезно болен, это сделаете вы. У меня есть и другие новости. Бриони почувствовала странное волнение.

«Ну что ж, теперь, по крайней мере, трон займет тот единственный человек, который никогда не пошлет меня к Лудису», — подумала она.

В одно мгновение она представила, сколько благих дел могла бы совершить для своего народа, сколько несправедливостей могла бы устранить. Потом Бриони снова посмотрела на Баррика, и мысли о собственных деяниях показались ей глупыми.

— Сколько сейчас зараженных? — спросила она Чавена.

— Сколько людей заражены лихорадкой? — переспросил он и взглянул на врача из академии. — Возможно, в городе их несколько сотен. Правильно, Окрос? В замке — где-то с полдюжины. Трое кухонных слуг. Служанка вашей мачехи и два пажа Баррика. — Он погладил по голове мальчика, державшего мокрое полотенце. — Об этом я узнал, когда заболел ваш брат.

— Служанка Аниссы? А сама Анисса?

— С ней все в порядке, как и с ее будущим ребенком.

— А среди тех, кто прибыл на корабле Давета, есть больные?

Чавен отрицательно покачал головой.

— Странно, — сказала принцесса. — Болезнь пришла с их кораблем, а среди них никто не пострадал.

— Да, странно, но лихорадка непредсказуема, — ответил бледный, измученный врач. Он показался принцессе незнакомым человеком. Бриони вдруг поняла: она совсем не знает, чем он занят наедине с собой, какую жизнь ведет, какие мысли скрывает от посторонних. — Она может поразить одного, но обойти другого.

— Как и убийца, — добавила девушка.

После этих слов все, кроме самой Бриони, сделали знак, оберегающий от зла. Даже Баррик застонал в своем лихорадочном сне.


Он бежал, пока не оторвался от безликих фигур, не перестал слышать их шепот. Но он знал: они продолжают его преследовать, выползают из щелей, вынюхивают его след, как собаки.

Баррик находился в незнакомом крыле замка, в каких-то пыльных комнатах, где повсюду в беспорядке валялись странные вещи. На столе стояла сломанная модель Солнечной системы, ее металлические части торчали во все стороны, словно иглы какого-то ощетинившегося животного. Мятые и потрепанные портьеры и гобелены висели даже на потолке, поэтому трудно было определить, где верх, а где низ. Все предметы покоробились от усиливающегося жара.

Принц остановился. Кто-то звал его по имени:

— Баррик! Где ты?

В новом приступе ужаса он осознал: помимо людей-теней его преследовали люди из дыма и крови и еще одно существо — темное и высокое. Оно охотилось за Барриком очень давно.

С быстрого шага он перешел на бег и вскоре уже летел сломя голову. Но зов по-прежнему доносился до его слуха, как эхо, летящее от одной горной вершины к другой, как крик одинокой души, заброшенной на луну.

— Баррик? Вернись!

Теперь он очутился в длинном коридоре, откуда вел только один выход. Пол галереи проваливался под ногами, и приходилось головокружительными прыжками перескакивать через образовавшиеся дыры. Должно быть, уже полыхал весь замок, хотя в этой его части горела лишь нижняя часть гобеленов. Языки пламени подступали к вытканным на них сценам охоты, картинам из жизни богов и портретам древних королей.

— Баррик!

Он резко остановился, сердце его бешено колотилось. Языки пламени поднимались все выше, наполняя галерею едким дымом. Принц чувствовал, как жар обжигает тело. Он хотел бежать дальше, но впереди в дыму кто-то двигался, причудливо окрашенный красными и оранжевыми отблесками пламени.

— Я зол. Очень зол.

Баррику казалось, что вот-вот сердце пробьет ребра и выскочит из груди. Странное существо медленно выползло из мрака. Тело его дымилось, а в темной бороде плясал огонь.

— Ты не должен от меня убегать, мой мальчик. — Взгляд отца был бессмысленным, пустым и мутным, как глаза уснувшей рыбы в корзине рыбака. — Не должен убегать. Иначе я на тебя рассержусь.

Несмотря на искаженные черты лица, Баррику было совершенно ясно, кто появился перед ним. Он развернулся и вновь пустился бежать. Дым и огонь вихрем закручивались вокруг него словно он провалился в дымоход или в глубокий разлом, где на дне бурлит лава. Отец преследовал Баррика, стук каблуков эхом отдавался от каменных плит пола. Горящая борода и раскатистый голос короля делали его похожим на разгневанного Керниоса.

— Иди сюда, дитя! Ты очень сильно рассердил меня! — кричал он.

Уходившие вниз ступени причудливо изгибались большим полукругом, словно ветви склонившегося от ветра дерева. Горячий дымный воздух искажал видимые предметы. Принц смотрел на мир, словно сквозь толщу воды. Бежать было некуда, и Баррик, не колеблясь, ринулся вперед. Ноги не слушались, а чья-то рука схватила его за шиворот, чтобы удержать.

— Стой!…

Ноги подкосились, и принц покатился по ступеням вниз, к краю пропасти. Он скользил, подскакивал, как камень, бился о плиты и катился дальше, пока дыхание его не остановилось. Он успел подумать: «Только не это!»

О боги, только не это!…


Несмотря на неудобство, Бриони радовалась тому, что Мойна и Роза туго зашнуровали платье: корсаж стал твердым, как броня. Одежда помогала ей гордо и прямо сидеть на старом деревянном стуле — в эту безумную минуту он стал троном всех королевств.

Интересно, кто-нибудь почувствовал это? Хотя бы один человек? Неужели придворные в пышных нарядах — лишь перепуганные существа, скрывающиеся под своими роскошными костюмами? Неужели они так же беспомощны и мягкотелы, как улитки в раковинах?

— Что он сказал? — спросила Бриони, сдерживая вновь одолевший ее страх. На этот раз принцесса сделала над собой усилие, чтобы никто ничего не заметил. Она с трудом удерживала взгляд на фигуре коменданта замка, потому что ей очень хотелось всмотреться в темноту и убедиться, нет ли там убийц и предателей. Они кишели вокруг после убийства Кендрика, а после ареста Шасо вдруг попрятались. — Ведь мы нашли окровавленный нож. Вы спросили его об этом? Что он ответил?

— Что не скажет больше ничего, — ответил Авин Броун. Теперь комендант выглядел таким же усталым, как Чавен: он сгорбился и с трудом стоял на ногах. Было видно, что Броун с удовольствием присел бы, но Бриони не предложила ему сделать это. — Он просто заявил, что не убивал ни вашего брата, ни стражников.

— Не слушайте эту чушь, Бриони! — воскликнул Гейлон Толли. Он, видимо, рассердился не на шутку, но его гнев был обращен не на принцессу. — Разве невиновный станет отказываться говорить? Шасо мучает совесть. Хотя и странно, что у злодея может быть совесть.

— А вдруг он говорит правду, герцог Гейлон? — ответила Бриони и снова повернулась к Броуну: — Что, если он не единственный убийца? Все-таки удивительно — он один убил сразу троих.

— Не так уж и удивительно, ваше высочество, — возразил комендант. — Шасо опытный воин, а они не были готовы к нападению. Он застал их врасплох, нанес удар одному стражнику и тут же — второму. А когда второй стражник был убит, напал на вашего безоружного брата.

Бриони стало нехорошо. Она не могла слишком углубляться в подробности происшедшего. Бедный Кендрик — один, беззащитный — выставляет руки, чтобы защититься от человека, которого знал и которому доверял…

— И вы считаете, что в замке нет другого человека, способного совершить убийство или помочь Шасо?

— Я не говорил этого, моя госпожа. Я сказал, что, несмотря на все наши старания, мы не можем найти такого человека. С другой стороны, не стану утверждать, будто подобное невозможно. Даже ночью во внутреннем дворе остаются несколько сотен человек. Капитан Вансен и его стражники поговорили со всеми, осмотрели почти все помещения. Однако днем сюда приходят на работу в десять раз больше людей, и любой из них мог спрятаться, а потом, когда в замке начались тревога и неразбериха, убежать с места преступления незамеченным.

— Вансен? — Бриони пыталась сдержаться, но гнев все-таки вырвался наружу. — Сотни людей во внутреннем дворе не желали смерти моего брата! Зато есть несколько человек, которые вполне могли желать ее, и я знаю большинство из них.

Придворные заволновались, шепот стих. Сейчас в Тронном зале собралось куда меньше придворных, чем обычно. Многие остались дома, чтобы охранять свои семьи от убийц, а также от лихорадки.

— Несколько сотен человек, лорд Броун, — это лишь слова — продолжала Бриони. — Не станете же вы утверждать, будто глуповатый мальчишка, что привозит в замок репу из Марринсвока, — один из возможных убийц Кендрика? Надо искать того, кому смерть брата принесла выгоду.

— Сейчас, ваше высочество, вы… — Броун откашлялся и нахмурился. — Вы оказываете плохую услугу и мне, и себе. Безусловно, все, что вы сказали, — истинная правда. Однако, хотя под подозрением находятся практически все, не стоит оскорблять людей без причины. Прикажете запереть в тюрьму каждого, кто мог выиграть от смерти принца-регента? Таков ваш приказ?

Он обвел взглядом комнату. Наступила полная тишина. Придворные были напуганы, словно застигнутые грозой на лугу гуси.

Бриони вдруг захотелось призвать к ответу этих праздных, разодетых и разукрашенных людей. Но она понимала, что в ней говорят гнев и отчаяние. Один или два из них могут быть замешаны в заговоре, но остальные невиновны, и нельзя поступать с ними жестоко. Вельможи-землевладельцы не отличаются ни терпением, ни покорностью, а без поддержки аристократии Эддонам не продержаться.

«Мы уже потеряли отца и Кендрика, — сказала себе Бриони. — Я не могу позволить себе потерять еще и трон».

— Конечно же, я не хочу этого, — произнесла она, тщательно взвешивая слова. — Жестокие времена рождают жестокие шутки, лорд Броун, и я вас прощаю, но прошу впредь не поучать меня. Мне, возможно, не хватает опыта, но сейчас, в отсутствие отца и брата Баррика, именно я возглавляю Южный Предел.

Что-то промелькнуло во взгляде Броуна, но он лишь склонил голову:

— Я полон раскаяния, ваше высочество.

Бриони почувствовала, что силы покидают ее. Нужно выспаться; в последние несколько ночей принцесса отдыхала лишь урывками. Еще ей необходимо повидать Баррика. О, если бы старший брат был жив!… Не менее сильно она желала, чтобы вернулся отец — только он мог обнять и защитить ее. Бриони глубоко вздохнула. Не имеет никакого значения, чего ей хочется. В ближайшее время отдыха не предвидится.

— Мы все жестоко раскаиваемся, лорд Броун, — ответила коменданту принцесса. — Боги наказали нас всех.


Баррик проснулся, вздрагивая и плача. Он не сознавал, где находится и кто он такой.

Полный мужчина с угрюмым, но добрым лицом склонился над ним. Сначала принцу опять померещилось искаженное ненавистью знакомое лицо с пылающей бородой. Он завопил и попытался ударить врача. Но от слабости его рука лишь слегка шевельнулась, а крик прозвучал как приглушенный стон.

— Отдыхайте, — сказал человек.

«Чавен, — вспомнил Баррик. — Его звали Чавен». — У вас жар, но за вами ухаживают. «Жар? — подумал принц. — Это не жар». Весь замок горит, на них напали. Зло просачивается в замок сквозь щели.

«Бриони!» Он вдруг вспомнил о сестре и как будто снова родился: с ее именем вернулось и его собственное. Бриони обязательно должна узнать, ей нужно все рассказать. Он сделал усилие и произнес:

— Бриони…

— С ней все в порядке, ваше высочество. Выпейте это. По горлу разлилась восхитительная прохлада, но он забыл, как нужно глотать. Потом, перестав отплевываться и кашлять, он выпил еще немного.

— А теперь спите, ваше высочество. — Прохладная рука Чавена коснулась его лба.

Баррик попытался стряхнуть с себя руку. Ну как же они не понимают? Он почувствовал, что темнота снова засасывает его. Он должен рассказать им про призрачных людей, что наполняют замок, про пожары. Они прятались здесь много лет, а теперь вышли во всей своей силе. Возможно, враги уже совсем рядом, в нескольких шагах отсюда! А еще нужно рассказать Бриони про отца. Вдруг король сейчас отправится к ней? Что, если она, ничего не подозревая, впустит его к себе?

Темнота притягивала и засасывала Баррика, делала его текучим, как вода.

— Скажите Бриони… — только и успел он вымолвить, а потом соскользнул за границу света, в пылающие глубины.


Молодой Реймон Бек забыл обо всем, кроме Хелмингси. Два дня пути до Южного Предела, потом еще два дня до дома. Прошло полтора месяца, как он уехал оттуда, и сейчас он думал лишь о жене и маленьких сыновьях, не в силах сдерживать нетерпение.

«Мне было легче в Сеттленде, когда до отъезда оставалось несколько недель, — подумал он. — Я работал, заключал сделки, покупал, продавал. А теперь нет никаких дел, только дорога и мысли о доме…»

Впереди тянулся небольшой караван: двадцать тяжело груженых мулов и десяток лошадей, запряженных в повозки. Даннет Бек, двоюродный брат Реймона, по поручению своего отца — дяди Реймона — возглавлял их торговую миссию. Реймон считал что за прошедшие недели брат совершил немало ошибок; как большинство новичков, Деннет полагал, что малейшее непослушание — это неуважение к нему лично и к его авторитету. Но в целом он справился неплохо. Повозки были нагружены тюками прекрасной шерстяной пряжи из Сеттленда — их уже ждали на фабриках в королевствах Пределов. Помимо причитающейся ему доли (что пока невелика) Реймон получит неплохую прибыль от этой поездки. Он заработал столько денег, сколько не зарабатывал никогда за свои двадцать пять лет. Этого хватит, чтобы уехать из родительского дома и, возможно, построить собственный. В будущем на Реймона ляжет еще большая ответственность — ему отойдет значительная часть семейного дела.

Впрочем, если оставить в стороне мысли о счастливом будущем, более всего Реймона Бека одолевало нетерпеливое желание поскорее встретиться с Дерлой, прижать ее к груди, увидеть детей, отца и мать, разделить семейную трапезу. Осталась всего пара дней пути, но ожидание казалось мучительнее, чем в самом начале путешествия.

«Мы ехали бы быстрее, если бы не объединились со свитой дочери сеттлендского принца», — думал он.

Этой девочке с глазами испуганного олененка едва исполнилось четырнадцать лет, и ее отправили к жениху. Она станет женой Рорика Лонгаррена — двоюродного брата Эддонов, герцога Далер-Трота. Беку казалось странным, что Рорик вообще пожелал жениться, тем более на девушке из далекого горного края. Впрочем, королевская кровь есть королевская кровь, и объектом желаний жениха может быть вовсе не невеста.

Против девушки Бек ничего не имел, а дюжина вооруженных стражников никому не помешает, особенно в такие неспокойные времена. Однако девушка часто чувствовала себя плохо, и караван уже трижды останавливался почти на целый день. От этого Реймон Бек, все сильнее тосковавший по дому, приходил в отчаяние.

Он посмотрел на спутников невесты герцога, что двигались в конце каравана, потом в другую сторону — туда, где во главе процессии неровной колонной шли нагруженные мулы. Поймав его взгляд, один из погонщиков приветливо помахал рукой и показал на видневшееся в просветах между деревьями безоблачное осеннее небо, словно хотел сказать: «Посмотри, как нам везет!» В первые дни путешествия лил холодный дождь, принесенный ветром с восточных гор, а теперь погода изменилась к лучшему.

Беку не нравились поросшие лесом холмы, но он помахал погонщику в ответ. Они уже проезжали здесь по дороге из дома. Тогда деревья набухали от дождя и клонились к земле. Впрочем, они выглядели так же и сейчас, хотя погода была сухой. День стоял теплый, но в кронах деревьев и над долинами между холмов клубился плотный туман. Впереди он широкой полосой густел между деревьями и стелился по темной траве почти у самой дороги.

«Этот путь все равно короче, чем по морю, — подумал Бек. — Сначала на юг по проливам, потом к восточному побережью… Я не увидел бы Дерлу и детей еще полгода!»

Впереди кто-то закричал. Реймон с удивлением понял, что туман затянул дорогу прямо перед караваном. Даже в двадцати шагах различались лишь темные очертания деревьев, смутные силуэты людей и животных. Он посмотрел наверх. Небо потемнело, словно туман сгустился и над деревьями.

«Буря? — подумал Реймон. Крики впереди стали очень громкими и странными: они выражали не просто смятение или возмущение, а страх. Волосы зашевелились у Реймона на голове. — Нападение? Неужели разбойники там, за туманом?»

Он оглянулся и посмотрел на воинов, сопровождавших принцессу. Из пелены тумана выскочили двое солдат и пронеслись мимо. Реймон с ужасом понял, что туман окружил их со всех сторон, и они плыли в его волнах, как корабль в океане.

Он вглядывался во мглу. Какая-то неясная фигура выскочила оттуда, и конь под Реймоном в страхе отшатнулся. Реймон лишь на мгновение увидел, что так напугало животное, но этого было достаточно, чтобы сердце замерло в груди от ужаса: Из тумана двигалось существо, состоящее из лохмотьев и паутины бледное, длиннорукое, безглазое. Его уродливый рот больше походил на дыру в мешке.

Конь отступил на шаг и споткнулся. Чтобы не упасть, Реймону пришлось вцепиться в поводья изо всех сил. Вокруг него кричали люди, ржали лошади… Таких ужасных звуков он никогда прежде не слышал.

Темные тени — то ли люди, то ли какие-то неизвестные существа — двигались туда и сюда, возникали из тумана и вновь исчезали в нем. Кто-то нападал, кто-то защищался. Те голоса, что Реймон сначала принял за голоса своих товарищей, на самом деле принадлежали появившимся существам. Они разговаривали и пели на незнакомом ему языке. Создания из лохмотьев, выползавшие из кустов, были лишь частью множества странных тварей, танцевавших и бормотавших что-то в пелене тумана. Некоторые из них напоминали тени — бестелесные, как туман. Вокруг все еще слышались человеческие крики и лошадиное ржание, но постепенно они слабели. Туман становился плотнее — почти как камень — и поглощал их.

Вдруг несколько крошечных красноглазых созданий, вроде злобных бородатых детей, выскочили из травы и ухватились за стремена коня. Животное в панике заметалось, пытаясь вырваться. Ветки били Реймона по лицу. Вдруг чья-то сильная рука стащила его с седла и швырнула на землю. От удара дыхание Реймона остановилось, и сознание померкло.


Когда Реймон очнулся, он чувствовал себя абсолютно разбитым. Открыв глаза, он увидел над собой лицо: кто-то смотрел на Реймона из тумана, по-прежнему стелившегося над дорогой. Лицо казалось невероятно красивым, но холодным и безжизненным, словно лик бога в храме Тригона. Реймон перестал дышать, надеясь обмануть демона, но это не помогло. Кожа существа была совсем бледной, а глаза светились, словно пламя свечей сквозь толстые стекла храма. Реймон подумал, это мужское лицо, хотя трудно судить о демоне как о человеке. Потом лицо исчезло, растворилось в подступившей мгле — и мир погрузился во мрак.

Реймон Бек крепко зажмурил глаза и втянул в грудь воздух, ожидая смерти. Он лежал так довольно долго, пока не затекла спина и не заболели ребра. Кровь стучала в голове, тело ныло от ушибов и порезов.

Наконец Реймон решился открыть глаза. Туман исчез. В тени глубокой лощины сквозь листья деревьев просвечивало голубое небо.

Он сел и осмотрелся. Лощина была пуста.

Морщась от боли, но стараясь не шуметь, Бек с трудом поднялся на ноги и обошел усыпанную сломанными ветками полянку, где упала его лошадь. Лошади он не нашел. Стояла жуткая тишина — ни человеческих криков, ни ржания коней. Бек приготовился увидеть страшную картину и постарался держать себя в руках.

Он вышел на дорогу. Там, пощипывая траву, стояла лошадь, будто поджидала Реймона. Это был не его конь — какой-то другой из каравана. Животное тяжело дышало. Больше ничего особенного Реймон не заметил. Он подошел к лошади. Та слегка вздрогнула, но позволила похлопать себя, а вскоре и вовсе успокоилась, принялась снова щипать траву.

Дорога была пуста. Десятки людей, дочь принца и ее вооруженные воины, кони, мулы, повозки с шерстью, целая армия напавших на них чудовищ — все исчезло. Бесследно. Как и туман.

Ужас скрутил Бека, словно чья-то крепкая рука, под ложечкой засосало, и его стошнило. Он вытер рот и поспешил сесть в седло, проклиная боль в спине. Его товарищи исчезли без следа. Он понятия не имел, где их искать. Впрочем, искать он никого не собирался, потому что ни на минуту не хотел задерживаться в этом проклятом месте. Ему хотелось одного: скакать и скакать, пока не доберется до ближайшего жилья.

Он знал, что больше никогда в жизни не приблизится к этим холмам. Даже если ему придется отказаться от доли в семейном деле, а его жена и дети будут побираться ради куска хлеба, он все равно не поедет сюда.

Реймон пришпорил коня и двинулся на восток, пригнувшись к шее лошади и обливаясь слезами.


Наступило раннее утро, но Бриони, несмотря на страшную усталость, так и не сомкнула глаз. Всю ночь она лежала, глядела в темноту и прислушивалась к дыханию Мойны, Розы и еще трех молодых придворных дам, оставшихся в замке накануне похорон Кендрика.

«И как они могут спать, — удивлялась она про себя. — Неужели они не понимают, что наши жизни в опасности, что королевство вот-вот погибнет?»

Если Шасо в одиночку совершил это убийство, совершенно невозможно понять, зачем он это сделал. Кому теперь можно доверять? Если же, невероятным образом, его подкупили, или кто-то другой убил Кендрика, а обвинение пало на Шасо — значит, жестокий удар нанесен в самое сердце семьи Эддонов преднамеренно. Враг напал на них в их собственном доме, в ночи. Как после этого можно заснуть?

Сердце у нее сильно забилось за миг до того, как она различила какой-то новый звук: в дверь комнаты тихо постучали. Она знала, что за дверью дежурят стражники. Даже беспечный болван Феррас Вансен не оставит ее без охраны в такую ночь. Бриони накинула плащ прямо поверх ночной рубашки — в комнате было прохладно — и направилась к двери.

«Но ведь и Кендрика охраняли, — вспомнила она, и от этой мысли по телу побежали мурашки. — Он, наверное, тоже считал, что находится в безопасности».

— Принцесса? — Голос звучал очень тихо, но Бриони его сразу узнала.

Ее сердце вновь сжалось от страха, теперь по другой причине. Она шагнула к дверям, но тут же остановилась и спросила:

— Чавен? Это вы? Действительно вы?

— Да, это я, — ответил из-за двери врач.

— Мы тоже здесь, ваше высочество. Не бойтесь, откройте дверь!

Бриони узнала хрипловатый голос одного из солдат; имени его она не помнила.

В последние дни принцесса пережила столько ужасных событий, что ей стоило труда не вздрогнуть, когда дверь распахнулась. В ярком свете факелов за порогом стоял Чавен со стражниками. Лицо врача было серьезным и изможденным, но в его глазах Бриони не увидела того, чего так боялась.

— Что-то с братом?

— Да, моя госпожа. Нет, ничего страшного. Я пришел сообщить вам, что в его болезни наступил перелом. Конечно, принц поправится не скоро, но я уверен — жить он будет. Он зовет вас.

— Милосердная Зория! Спасибо всем богам! — Бриони опустилась на колени и склонила голову в молитве.

Казалось, она должна быть на седьмом небе от счастья, но вместо этого у нее закружилась голова. Как только страшная опасность миновала, оцепенение, помогавшее принцессе держать себя в руках, моментально исчезло. Девушка попыталась встать, но зашаталась и стала падать. Чавен и один из стражников подхватили ее.

— Мы выживем, — прошептала она.

— Да, принцесса, — ответил врач. — Однако сейчас вы отправитесь в постель.

— Но Баррик!…

Комната по-прежнему вращалась перед ее глазами.

— Я скажу ему, что вы придете, как только начнет светать. Скорее всего, он уже спит.

— Чавен, передайте брату, что я люблю его.

— Непременно, — пообещал Чавен.

Бриони позволила уложить себя в постель. Она думала о бедном Кендрике, чье тело сейчас находилось в руках девственных жриц Керниоса. Стены комнаты продолжали медленно кружиться вокруг принцессы, и мысли о брате не смогли придать ей достаточно сил.

— Скажите Баррику… — пыталась выговорить Бриони. — Скажите Баррику…

Но усталость одержала верх, и девушка уснула.

11. Невеста бога

ЯГОДЫ

Белые, как кость, красные, как кровь,

Красные, как угольки, белые, как день.

Неужели среди них нет сладких?

Из «Оракулов падающих костей»

Автарка окружали роскошь и великолепие, во много раз превосходящие все богатство каменного храма Улья. Отделанный черно-белой плиткой Тронный зал был до отказа заполнен людьми: воинами, купцами, вельможами и слугами Бесценного. С потолка смотрели изображения богов. Сам автарк восседал в центре на Соколином троне. Перья, выточенные из драгоценных топазов, покрывали огромную птичью голову над троном, а глаза птицы были сделаны из красной яшмы. Раскрытый позолоченный клюв гигантского сокола отбрасывал тень на Сулеписа Бишаха ам-Ксиса III. Автарка окружали «леопарды» — его гвардейцы, а тех, в свою очередь, обступили знаменитые перикалезские наемники — «белые гончие». Это было уже второе или третье поколение «белых гончих»: их предков взяли в плен в великом морском сражении воины дедушки нынешнего автарка. Мало кто из «гончих» знал язык Перикала, но белокожих женщин у повелителя огромного континента Ксанд было достаточно, а потому и кожа, и волосы воинов по-прежнему оставались светлыми, как у их предков. Впрочем, северяне в любом случае выглядели странно: даже испуганной и смущенной Киннитан они куда больше напомнили медведей, которых она видела на картинках, нежели гончих. У них у всех были очень широкие плечи, длинные волосы и бороды.

Киннитан заметила, как из-за спины перикалезца на нее смотрит один из «леопардов». Прикрепленный к шлему длинный черный хвост свидетельствовал о том, что это не простой воин. У «леопарда» был суровый взгляд, а искусно изготовленные доспехи подчеркивали ширину его плеч. Испугавшись, что совершила ошибку, Киннитан опустила глаза.

Когда она подняла взор, толпа придворных отходила от Соколиного трона. Они отступали назад, кланяясь и взмахивая руками, и Киннитан вновь увидела автарка. Молодой бог во плоти, откинувшись назад и глядя на распростертый над его головой клюв, почесывал нос, словно находился в зале один. На руках у него сверкали золотые напалечники — подобно крошечным стражникам, они защищали живого бога от всего, что его окружало. Таково правило — непреложное, как голубое небо: автарк не должен прикасаться ни к чему нечистому.

Мать Киннитан опять заплакала. Сама девушка хоть и была напугана, но поведения матери не понимала. Она толкнула ее локтем в бок, допустив немыслимую дерзость для дочери.

— Прекрати, — шепотом велела девушка, хотя это считалось невероятной грубостью.

— Мы так счастливы! — ответила мать, хлюпая носом. «Мы?»

Киннитан пребывала в ужасе и от того, что ее избрали, и от необычности происходящего. Несмотря на понятную гордость — ведь ей удалось привлечь внимание самого могущественного человека на земле! — девушка твердо знала: она не хочет выходить замуж за автарка. В нем было нечто пугающее. Киннитан не могла сказать, что именно, но дело не в его безграничной власти и не в странных жестоких причудах, о которых ей приходилось слышать. Она рассмотрела в его глазах то, чего не встречала раньше у людей. Такой взгляд она когда-то видела у лошади, сбросившей седока. Всадник запутался ногой в стремени, а лошадь тащила его по людной базарной площади, пока он не умер. Один из солдат навсегда успокоил ту лошадь стрелой, но голову упавшего человека уже размозжило о мостовую. Когда лошадь умирала с кровавой пеной на губах, Киннитан увидела ее глаз, вращавшийся в глазнице. Это был взгляд существа, больше не различающего реальности.

Именно такие глаза были у автарка, хотя выглядел он абсолютно спокойным и происходящее его явно развлекало. Киннитан совершенно не хотела принадлежать ему, ложиться с ним в постель, раздеваться для него, ощущать его прикосновения, пускать его в себя, пусть даже он и был воплощением бога на земле. От одной мысли обо всем этом девушку начинала бить дрожь.

Впрочем, у нее не оставалось выбора. Отказаться значит умереть. Но хуже всего то, что перед этим и отца, и мать, и сестер убьют у нее на глазах, и их смерть, как она подозревала, не будет быстрой.

— Где родители девушки-пчелы? — вдруг спросил автарк. При звуке его голоса все смолкли. Кто-то тихонько кашлянул от напряжения.

— Они пред тобой, Бесценный, — ответил пожилой мужчина в церемониальных одеждах из серебристой ткани.

Он указал туда, где отец и мать Киннитан распростерлись на каменном полу. Девушка вдруг осознала, что не приняла должной смиренной позы, и опустила голову. Она догадалась, что человек в серебристых одеждах — это Пиннимон Вэш, старший министр.

— Подведи их ко мне, — приказал автарк. Голос его был твердым и довольно высоким. Кто-то снова кашлянул. В абсолютной тишине, наступившей после последних слов живого бога, звук этот показался очень громким. Как хорошо, что родители Киннитан молчали.

— Согласны ли вы отдать вашу дочь в невесты богу? — спросил министр у отца и матери Киннитан.

Они сгорбились и не решались поднять глаза. Несмотря на собственные страдания, девушке стало стыдно за отца. Чешрет был священником и имел право стоять перед алтарем Нушаша — почему же он не в силах смотреть в глаза автарку?

— Согласны… мы согласны, — ответил отец. — Для нас это такая честь… что… мы…

— Да-да, конечно. — Золотым пальцем автарк постучал по деревянному сундучку. — Отдайте им деньги, Джеддин, и пошлите людей, чтобы помочь добраться до дома.

Один из «леопардов» — тот, что смотрел на нее недавно, — отдал команду, и двое воинов с мушкетами вышли вперед. Они подняли сундучок; видно было, что он очень тяжелый.

— Стоимость десяти лошадей в серебре, — объявил автарк. — Щедрая плата за честь ввести вашу дочь в мой дом. Вы согласны?

Солдаты с сундучком уже пошли к выходу. Родители Киннитан неуклюже последовали за ними, стараясь не упускать добычу из виду, но при этом не смея повернуться спиной к автарку.

— Вы так добры, повелитель Поднебесья, — ответил отец, не переставая кланяться. — Это слишком большая честь для нашего дома…

Мать Киннитан снова зарыдала. Наконец они покинули зал.

— Итак… — начал автарк. Кто-то снова кашлянул, и он поморщился: — Кто это? Подведите его ко мне.

Трое «леопардов» спустились с возвышения и пошли через зал, подняв начищенные мушкеты. Толпа расступалась перед ними. Потом они вернулись к автарку, таща за собой хрупкого молодого человека. Толпа отступила еще дальше, будто молодой человек страдал страшной болезнью. Впрочем, по-видимому, так оно и было, раз он рассердил живого бога.

— Ты, наверное, ненавидишь меня, раз позволяешь себе прерывать мои речи кашлем? — спросил автарк.

Когда солдаты отпустили молодого человека, тот рухнул на колени и в ответ на слова повелителя лишь тряс головой и плакал от страха. Лицо его посерело.

— Кто ты? — продолжал автарк.

Но молодой человек не в силах был выдавить из себя ни слова. Старший министр, откашлявшись, ответил за него:

— Он писарь, ведет бухгалтерские книги в министерстве финансов. Он хорошо считает.

— Это умеют делать тысячи торговцев на птичьем рынке. Думаю, его следует убить. Ты можешь сказать что-нибудь в его защиту, Вэш? Он злоупотребил моим терпением.

— Вы правы, Бесценный. Он злоупотребил вашим терпением. — Старший министр развел руками, словно бесконечно сожалел о случившемся. — В его защиту могу сказать одно: он очень старательный работник, и его любят другие писари.

— Правда?

Автарк разглядывал искусно выложенный плиткой потолок и длинным пальцем почесывал нос. Похоже, ему изрядно надоел этот диалог.

— Ладно, вот мой приговор, — объявил он. — «Леопарды», уведите провинившегося. Поколотите его железными прутьями и переломайте ему кости. Если после этого он выживет, пусть его друзья из министерства финансов заботятся о нем, кормят его… ну и так далее. Посмотрим, насколько сильна их дружба.

Огромная толпа одобрительно загудела, восхищенная мудростью автарка, а Киннитан с трудом сдержала крик ужаса. Молодого человека подхватили за руки и потащили. Ноги его волочились по полу, и за ним оставался мокрый след, словно за улиткой. Он потерял сознание. Трое слуг бросились суетливо вытирать каменный пол.

— Так вот, девушка… — произнес автарк все еще раздраженным тоном.

Сердце Киннитан сильно забилось. Неужели она больше не нужна ему? Не собирается ли он убить и ее? Автарк только что купил ее у родителей, как цыпленка на рынке, и теперь никто пальцем не пошевельнет, чтобы спасти ее жизнь.

— Встань рядом со мной, — приказал он.

Ей удалось заставить себя подняться по ступеням на возвышение. Она подошла к Соколиному трону и опустилась на колени, несказанно радуясь тому, что не чувствует при этом дрожи в ногах. Девушка прижалась лбом к прохладному камню, страстно желая, чтобы время остановилось. Если бы она могла навеки остаться на этом месте и никогда не узнать о том, что ожидает ее в будущем! Сильный сладкий запах заполнял воздух, и Киннитан боялась, что он заставит ее чихнуть. Невесту окружила толпа священнослужителей. Они брызгали на нее благовониями из бронзовых чаш, чтобы пропитать девушку ароматом, достойным автарка. Она видела все это из-под полуприкрытых век.

— Тебе очень повезло, девочка, — шепнул ей Пиннимон Вэш. — Тебя возвысили над всеми женщинами на земле. Ты это понимаешь?

— Да, господин. Конечно, господин.

Она еще крепче прижалась лбом к камню, чувствуя, как тело покрывает холодный пот. Родители продали ее автарку, даже не спросив, что с нею будет. Интересно, сможет ли она разбить голову о плитки пола и умереть прежде, чем ее остановят? Ей совсем не хотелось становиться женой повелителя мира. Достаточно взглянуть на его странное лицо с птичьими глазами, как сердце замирает в груди. Киннитан находилась совсем близко от автарка, и ей казалось, что она чувствует жар его тела, словно он — железная статуя, простоявшая целый день на солнце. Она представила, как длинные пальцы царапают золотыми напалечниками ее кожу, как над ней склоняется лицо повелителя…

— Поднимись.

Это произнес сам автарк. Киннитан встала и покачнулась так резко, что старший министр был вынужден сухой старческой рукой поддержать ее за локоть. Бесцветные глаза живого бога скользнули по телу и лицу девушки, потом снова по телу. Во взгляде не было страсти, не было ничего человеческого: она чувствовала себя тушей, висящей на крюке в магазине мясника.

— Она немного худа, но не уродлива, — заявил автарк. — Теперь она должна жить в обители Уединения. Отдайте ее старой Кузи и скажите, что за девочкой нужен особый, очень тщательный уход. Пангиссир объяснит, что от нее требуется.

К своему удивлению, Киннитан сумела поднять взгляд и посмотреть автарку прямо в глаза. Как будто со стороны она услышала собственный голос:

— Повелитель, я не знаю, почему ты выбрал меня, но я сделаю все, чтобы услужить тебе.

— Да, ты будешь хорошо мне служить, — согласился он и засмеялся странным смехом, похожим на детский.

— Могу ли я обратиться к тебе с просьбой, о повелитель?

— Ты должна называть повелителя воплощением бога на земле или Бесценным, — строго заметил старший министр.

Собравшиеся начали перешептываться, удивленные ее дерзостью.

— Бесценный, могу ли я попросить тебя?

— Можешь.

— Могу ли я попрощаться с моими сестрами в Улье, с моими подругами? Они были очень добры ко мне.

Он некоторое время пристально смотрел на нее, потом кивнул.

— Джеддин, выдели стражников, чтобы они сопровождали ее для прощания и помогли взять из храма все, что она пожелает. Потом она должна поселиться в обители Уединения. — Он чуть прищурил блеклые глаза. — Может быть, ты не рада той чести, что я оказал тебе, девушка?

— Я… я очень потрясена, Бесценный. У меня не хватает слов, чтобы выразить, насколько я счастлива.

Киннитан стало по-настоящему страшно. Ей с трудом удавалось говорить так, чтобы автарк ее слышал, хотя их разделяли лишь несколько шагов. До остальных собравшихся в зале звук голоса девушки не долетал вовсе.


Киннитан шла по коридорам дворца-сада в сопровождении «леопардов». Она слышала об этом дворце раньше, а теперь он станет ее домом на всю оставшуюся жизнь. Мысли кружились в голове, словно пары фимиама.

«Почему он хочет именно меня? Он ни разу не видел меня до сегодняшнего дня. Он сказал „не уродлива“? Так говорят, когда женятся по сговору. Но ведь у меня ничего нет. Мои родители — никто! Почему среди сотен других девушек он выбрал именно меня?…»

Джеддин — мускулистый воин с серьезным лицом, капитан отряда «леопардов» — пристально смотрел на Киннитан. Вероятно, он давно уже ее разглядывал, но заметила она это только сейчас.

— Госпожа, я прошу прощения, — заговорил он. — Я не могу дать вам много времени на прощание. Нас ожидают в обители Уединения.

Она кивнула. У Джеддина был жесткий взгляд, но блеск его глаз казался более человечным, чем у других солдат, стоявших позади автарка.

Девушки в Улье уже знали о ее приходе.

«Возможно, таково предсказание оракула», — подумала она с горечью и болью.

Она уходила от золотых пчел, и это ее пугало. Страшно менять девичий приют Улья на тюрьму обители Уединения, где жили одни женщины. Несмотря на оказанную ей честь избрания, нельзя сказать, что перемены ведут к лучшему.

Видно было, что главная жрица Раган гордится ею, но все же прощание вышло прохладным.

— Для нас это большая честь, — сказала Раган, целуя Киннитан в обе щеки, прежде чем вернуться в свои покои.

А вот Криссу искренне огорчало расставание с Киннитан, хотя лицо старшей послушницы светилось от гордости.

— Еще никто не переходил из Улья в обитель Уединения, — говорила она, и глаза ее сияли религиозным экстазом, так же как при разговоре со священными пчелами.

Девушка подумала: может быть, Крисса, считавшая это избрание прекрасным, мечтала сама оказаться на ее месте? Киннитан с радостью согласилась бы на такое.

— Тебе действительно нужно уходить? — Дани плакала. Она и радовалась, и волновалась не меньше Криссы. — Почему тебе нельзя жить с нами, пока все не свершится?

— Не говори глупостей, Даньяза, — прервала ее старшая послушница. — Женщина, назначенная в жены автарку, не может жить в Улье. А вдруг кто-то… а вдруг она… — Крисса нахмурилась. — Нельзя, и все тут. Он — воплощение бога на земле!

Когда старшая послушница ушла, Киннитан начала собирать свои вещи и складывать их в мешок: костяную резную расческу, подаренную ей матерью в день призвания к священным пчелам, бусы из полированного камня — от братьев, крошечное металлическое зеркальце — от сестры, нарядное платье, что она не надевала со дня посвящения в сестры Улья. Она размышляла над вопросами Дани, но так и не нашла что ответить подруге. Киннитан не имела понятия, что ее ждет впереди, почему заметили и избрали именно ее. Но одно она знала наверняка: отныне она больше не была человеком, по крайней мере для сестер Улья. Она стала историей.

«Теперь я — та девушка, которую заметил и выбрал автарк. Они будут говорить обо мне всю ночь. Будут гадать, не произойдет ли нечто подобное еще раз — может быть, с кем-то из них. Для них это замечательная романтическая история, как старая сказка про Дасмета и девушку без тени».

— Не забывайте меня, — неожиданно для себя самой попросила Киннитан.

Дани изумленно взглянула на нее.

— Забыть тебя? Кин-я, это же невозможно!…

— Нет, я не о том. Не забывайте настоящую Киннитан. Не сочиняйте про меня глупых историй. — Она взглянула на подружку, умолкшую от изумления. — Я очень боюсь, Дани.

— Выходить замуж совсем не страшно, — сказала подруга. — Старшая сестра говорила мне… — Она вдруг испуганно замолчала. — Интересно, боги делают это так же, как люди?

Киннитан покачала головой: Дани не сможет понять ее.

— Как ты думаешь, тебе позволят зайти ко мне в гости?

— Что? Ты хочешь сказать… в обитель Уединения?

— Ну конечно. Туда не пускают только мужчин. Прошу тебя, обещай, что придешь.

— Кин-я… Да! Я приду, как только сестры позволят!

Киннитан обняла Дани. В дверь комнаты послушниц заглянула госпожа Крисса и напомнила, что солдаты за воротами храма уже заждались.

— Не забывайте меня, — шепнула Киннитан на ухо подруге, — не превращайте меня в какую-нибудь… принцессу.

Растерявшаяся Дани лишь кивнула ей на прощание. Киннитан взяла мешок с пожитками и последовала за старшей послушницей.

— И еще одно, — сказала Крисса. — Мать Мадри хочет кое-что сказать тебе на прощание.

— Сама… прорицательница? Мне?

Мадри не могла видеть Киннитан: со дня первого своего появления в Улье девушка ни разу не оказывалась рядом с прорицательницей даже случайно. Неужели и эта величественная женщина жаждет выразить свою благосклонность избраннице автарка? Впрочем, Киннитан полагала, что это общая обязанность.

«Он сказал, что я не уродлива, и это самые хорошие его слова обо мне, — думала она. — Маловато, чтобы считаться милостью, не так ли?»

Они прошли сквозь самую темную часть Улья. В воздухе раздавалось сонное жужжание пчел. Звук проникал через вентиляционные шахты в стенах и был слышен в любом уголке храма. Впрочем, если пчелы и заметили уход одной из младших послушниц, это их не взволновало.

В комнате пахло лавандовой водой и сандаловым маслом. Мать Мадри сидела на стуле с высокой спинкой. Ее лицо было выжидательно устремлено в сторону двери, зрачки слепых глаз беспорядочно двигались, словно прорицательница пыталась осмотреться. Она протянула к Киннитан руки. Девушка колебалась: слишком уж пальцы прорицательницы походили на когти.

— Это ты, дитя? Та девушка? — спросила Мадри. Киннитан оглянулась, но Криссы в комнате уже не было. — Да, это я, мать Мадри, — отозвалась она. — Возьми мои руки.

— Вы очень добры ко мне…

— Тихо! — сказала та.

В ее голосе не было злости — так предупреждают неразумное дитя, что тянется к открытому огню. Холодные ладони прорицательницы сжали пальцы Киннитан.

— Мы еще ни разу не отправляли никого в обитель Уединения, но Раган говорила мне, что ты необычная девушка. — Мадри покачала головой. — Знаешь ли ты, что все это когда-то было нашим? Суригали была главой Улья, а Нушаш — ее робким супругом.

Киннитан не имела понятия, о чем говорит мать Мадри, да и день у нее выдался длинным и беспокойным. Она лишь молча стояла перед старой женщиной, а та сжимала ее пальцы. И вдруг замерла, как бы прислушиваясь. Лицо ее обратилось вверх точно так же, как повернул лицо автарк, решая судьбу несчастного, позволившего себе кашлять в его присутствии. Руки прорицательницы делались все теплее и наконец стали совсем горячими. Киннитан с трудом подавила желание вырваться из этих цепких пальцев. Испещренное морщинами лицо вдруг обмякло, беззубый рот широко открылся, словно в испуге.

— Именно такого я и боялась, — сказала Мадри, выпуская руку Киннитан. — Все очень плохо. Очень плохо.

— Что? О чем вы говорите?

Неужели прорицательница увидела ее судьбу? Будущий муж убьет ее? Он уже избавился от множества предыдущих жен!

— Перед бурей летает птица. — Мадри говорила так тихо, что Киннитан с трудом разбирала слова. — Ей больно, и она с трудом машет крыльями, но это единственная надежда. Надежда остается, когда пробуждается спящий. Старая кровь еще сильна. Надежды совсем мало… — Некоторое время она раскачивалась на стуле, потом замерла, повернув лицо к Киннитан. Если бы она могла видеть, взгляд ее был бы пристальным. — Прости, я устала. Мы почти ничего не можем поделать, поэтому нет смысла тебя пугать. Ты должна помнить, кто ты. Это все.

Киннитан не знала, как обычно ведет себя мать Мадри, и прорицательница сильно испугала ее.

— Что вы имеете в виду? — спросила девушка. — Что я должна помнить? Что я — сестра Улья?

— Помни, кто ты. А когда клетка распахнется, ты должна улететь. Второй раз ее не откроют.

— Но я не понимаю!…

В комнату заглянула Крисса:

— Все в порядке, мать Мадри?

Пожилая женщина кивнула. Морщинистой ладонью она в последний раз прикоснулась к руке Киннитан и отпустила ее.

— Помни. Помни, — повторила прорицательница.

Киннитан изо всех сил старалась сдержать слезы, когда старшая послушница передавала ее солдатам. Джеддин молча смотрел на девушку. Теперь он должен был проводить молодую невесту под защиту прочных стен обители Уединения.

12. Спящий в камне

ДОЛГИЙ ДЕНЬ

Что упало на землю с небес?

Что сверкает, как слеза, как алмаз?

Может быть, это звезды?

Из «Оракулов падающих костей»

Чет смотрел, как Слюда и Тальк шлифовали каменную стену над могилой. Раньше он опасался, что Сланцы таят на него обиду, поскольку те были племянниками Роговика и, возможно, надеялись занять его место. Но они, напротив, всегда были готовы помочь. Сказать начистоту, команда оказалась просто образцовой, даже Пемза работал и почти не жаловался. Если что-то им не нравилось, они держали недовольство при себе, поскольку понимали: гробницу для принца нужно сделать вовремя.

В том месте, где стоял Чет, единственным источником света служили четыре каменных фонаря, недавно укрепленные на стенах. Солнца отсюда не было видно, но Чет не сомневался, что оно уже показалось над зубцами восточной стены. Значит, до начала похорон осталось лишь несколько часов.

Работа сама по себе предстояла непростая, и Чет благодарил своих предков Голубых Кварцев за то, что задание ему дали сравнительно небольшое: сделать лишь одно новое помещение. К тому же здесь залегал известняк, и с камнем фандерлингам повезло. Тем не менее они вынуждены были мириться с недоделками: форма нового помещения получилась неправильной, а дальняя его часть, где начинался туннель, ведущий в глухие пещеры, оставалась необработанной. Отшлифовали только ту стену, где вырубили нишу для гроба принца-регента. С ее поверхности еще не удалили кусочки кремня, и большую часть резьбы предстоит доделывать позже. Уголек едва успел украсить само надгробие и стены вокруг. И, хотя время поджимало, мастера выполнили свою работу замечательно, превратив грубую пещеру в подобие лесной беседки. Каменная плита, на которой установят гроб с телом Кендрика, представляла собой ложе из травы, а стволы и свисающие вниз ветви с листьями были вырезаны в стенах склепа так тщательно, что казалось, будто за ними тянутся ряды деревьев и можно пройти в глубь настоящего леса.

— Великолепно! — похвалил Чет Уголька, уже заканчивавшего работу над цветочным кустом. — Теперь никто не сможет сказать, будто фандерлинги не выполнили с честью свою работу.

— Печальная работа, — сказал Уголек и вытер пот с покрытого пылью лица. Он выглядел старше своих лет. Он обзавелся семьей всего несколько лет назад, но уже сморщился, как старик, и волосы его побелели вовсе не от известковой пыли. — Я-то считал, что могилу для него будут делать мои сыновья или даже внуки. Он ушел слишком рано, бедный принц. И кто мог подумать, что этот южанин способен на такое? Он прожил здесь столько лет и, казалось, стал своим.

Чет повернулся к остальным рабочим и велел им убрать леса. Слюда и Тальк были уже внизу. Они очень устали, но им еще придется заделывать дыры там, где перекладины лесов крепились к стене. Сделать это нужно очень быстро: старший смотритель Найнор уже прислал нескольких мужчин и женщин для украшения склепа цветами и свечами.

Уголек посмотрел на каменный цветочный бутон, чуть-чуть подправил его резцом и начал полировать.

— Кстати, о сыновьях, — сказал он. — А твой-то где?

Чет почувствовал смесь гордости и раздражения оттого, что мальчика назвали его сыном.

— Кремень? — переспросил он. — Я отослал его перед тем, как вы пришли. Он играет наверху. Его беготня выводит меня из себя.

Но он сказал лишь часть правды. Мальчик так странно себя вел, что Чету стало страшно за него. Ребенок был сильно возбужден. Чет подумал, что на мальчика действует ядовитый газ, который мог проникать в усыпальницу. Люди называли этот газ «дыханием черных глубин». В течение нескольких лет от него погибло немало фандерлингов, но на больших людей он не действовал.

Вскоре стало ясно, что поведение мальчика невозможно объяснить действием этого газа: ребенка пугал и одновременно притягивал темный провал за надгробием. Заглядывая туда, он разговаривал сам с собой, издавал невнятные звуки, будто был младенцем или зверьком, распевал обрывки незнакомых песен. Когда Чет оттащил мальчика от провала, Кремень ответил на его вопросы со своей обычной сдержанностью. Он рассказал, что звуки в пещере испугали его, что он слышал там голоса и чувствовал запахи.

— Я не понимаю этих запахов, — так объяснил свое странное поведение мальчик. — И не хочу понимать.

Чет схватил кусок светящегося коралла, встал на колени и сунул голову в необработанную дыру в известняке, но ничего необычного там не обнаружил.

Не забывая о срочности работы и припомнив слова Киновари о его, Чета, здравомыслии, фандерлинг быстро принял решение. Он не хотел, чтобы мальчишка устраивал здесь шум и мешал работать взрослым, поэтому отвел его наверх и велел играть там, но не уходить за пределы кладбища и не отдаляться от входа в склеп. Поскольку рабочие часто вывозили известняк на ручных тележках, Чет не сомневался, что мальчик останется под присмотром.

Уголек мокрой тряпкой и мелким песком убирал с цветка последние шероховатости, а Чет вдруг осознал, что очень давно не видел мальчика, хотя Кремень уже должен был прибежать за завтраком. Чет отдал последние распоряжения рабочим, разбиравшим леса, похлопал Уголька по плечу и отправился наверх — посмотреть, чем занят ребенок.

Несколько больших людей, присланных Найнором, наводили порядок во внешних помещениях усыпальницы. Они готовили склеп к погребальной церемонии: снимали сажу со стен над фонарями, разбрасывали по полу камыш и бессмертники. Запах этих растений напомнил Чету о временах, когда он ухаживал за Опал и водил ее гулять наверх — на прибрежные луга Лендсенда. Позже жена сказала, что для нее, почти никогда не покидавшей Город фандерлингов, было очень интересно и ново смотреть на море и бескрайнее небо. От таких слов Чет почувствовал невиданную гордость, словно сам сотворил все это для Опал.

Впрочем, запах цветов и приятные воспоминания молодости не отвлекли его от мыслей о печальном предназначении этого места: здесь располагались ниши, где покоились останки многих поколений Эддонов, правителей Южного Предела. Одни из королей были великими, другие — ничтожными, но сейчас мертвые стали равны.

«Когда они были живы, кто-нибудь любил их», — подумал Чет.

Скорбящие родственники приносили сюда тела — как вскоре доставят убитого принца — и оставляли в каменном убежище, пока время не превращало их в прах.

Чет не испытывал страха. Фандерлинги не устраивали могил для своих мертвецов, но сейчас, среди такого количества могил, невозможно было не проникнуться особым чувством. На одних надгробиях, каменных или металлических, усопшие запечатлялись такими, какими они остались в памяти живых. Однако встречались и иные образцы погребального искусства: изображения мертвых разлагающихся тел. Этот стиль пользовался успехом лет триста тому назад. В те далекие годы, сразу после нашествия чумы, считалось, что умершие напоминают живым, сколь быстротечно их счастье.

«К чему вся эта мистика? — думал Чет. — Мы растем благодаря земле, воде, пище и воздуху, которым дышим. А потом снова возвращаемся в землю, что бы ни сделали боги с той искоркой, что жила в живом теле».

В последние дни, еще до гибели принца-регента, он чувствовал вокруг холодное дыхание смерти. Будто кто-то хотел напомнить ему, что все когда-нибудь заканчивается.

Однако ему, к сожалению, некогда было отвлекаться. Вокруг усердно трудились большие люди, а Чет поспешил дальше. Он вырос среди камней, но умел, как сейчас, радоваться настоящему дневному свету. Впрочем, сегодняшний подъем в его душе продолжался недолго. Он забеспокоился: Кремня нигде не было. Чет обошел кладбище и прилегавший к нему сад. Он искал мальчика повсюду, но нигде не находил.


Бриони, обнаженная после ванны и озябшая, рассматривала свое бледное тело. Ей совсем не нравилась эта слабая, недостаточно развитая плоть.

«Будь я мужчиной, — подумала она, — ни Саммерфильд, ни лорд Броун не стали бы цепляться к моим словам. Они не считали бы меня слабой. Даже если бы у меня была покалечена рука, как у Баррика, они боялись бы моего гнева. Но из-за игры природы, из-за того, что я женщина, они не доверяют мне. — В комнате было прохладно, и принцесса дрожала. — Отец, как же ты мог бросить нас?»

Бриони закрыла глаза и на миг снова ощутила себя ребенком: вот она стоит после купания, а вокруг суетятся няньки, вытирая ее мягким полотенцем, и весь огромный дом заполнен знакомыми звуками.

«Интересно, куда уходит время? — размышляла девушка. — Может быть, оно похоже на эхо — на голоса, что разносятся по залам, а потом становятся все тише, пока совсем не стихают? Осталось ли эхо тех дней, когда мы все были вместе: Кендрик еще не умер, папа еще не покинул нас, а Баррик не заболел?»

Но даже если такое эхо и существует, оно слишком слабое, его порождают призраки.

Бриони подняла руки.

— Оденьте меня, — велела она Мойне и Розе.

Мысли об отце, желание увидеть его, услышать его голос напомнили ей о том письме, что Давет дан-Фаар привез из Иеросоля. Где оно? Может быть, в комнате Кендрика, среди бумаг, которые она не успела просмотреть? Письмо отца не просто документ. Необходимо увидеть его. Принцесса страстно желала его прочесть. Надо обязательно найти письмо сразу после похорон — похорон Кендрика…

Ужас от того, что ей предстоит, заставил ее колени задрожать, но Бриони выпрямилась и подавила дрожь. Нельзя показать фрейлинам, насколько их принцесса труслива, беспомощна и несчастна.

Роза и Мойна были на удивление молчаливы. Интересно, они искренне подавлены или просто отдают дань уважения чувствам Бриони, переживая вместе с ней ужасы последних дней? Впрочем, какая разница. Смерть касается каждого, так или иначе.

Служанки накинули на Бриони сорочку и тщательно расправили ткань на еще влажном теле. Надели юбку, завязали пояс узлом сзади. Бриони стояла босиком, у ее ног образовались лужицы. Роза слишком туго затянула шнурки на корсете, и Бриони застонала, но не попросила ослабить их. Теперь она знала, для какой цели служили церемониальные наряды: подобно доспехам, они создавали впечатление силы, даже если тело переставало тебе подчиняться.

«Но я не желаю быть слабой! Ради своей семьи и ради своего народа я хочу быть сильной, как мужчина».

Но что это значит? Сила бывает разной: медвежья — у Авина Броуна, или чуть поменьше — такой обладал Кендрик. Как-то раз на состязании по борьбе старший брат схватился с довольно крупным стражником, и того пришлось уносить на руках, От мыслей о Кендрике сердце принцессы дрогнуло.

«Он всегда был сильным и бодрым! Неужели его больше

Нет? Как может одна ночь изменить все вокруг?… — Пока Мойна и Роза надевали на Бриони черное шелковое платье из черной парчи, украшенное изящным серебряным и золотым шитьем, девушка продолжала размышлять. — Но ведь бывает и другая сила… Отец редко повышал голос, и я никогда не видела, чтобы он ударил кого-нибудь в гневе. Однако слабым его никто бы не назвал. Почему люди считают, что сильным может быть только мужчина?… Кто защищал нашу семью в последние несколько дней? Не я, да простит меня Зория. Не Баррик и не комендант крепости. Нет. Обо всем заботилась тетушка Мероланна. Решительная и твердая, как скала, она поддерживала жизнь, забыв о смерти».

Роза и Мойна суетились вокруг Бриони, отгибали и разглаживали манжеты на платье, обрезали торчащую у подола нитку, обували принцессу: одна поддерживала Бриони за талию, помогая удержать равновесие, а вторая в это время аккуратно надевала туфлю. Бриони почувствовала глубокую приязнь и благодарность к этим девушкам. Она подумала: мужские войны всегда происходят где-то вдали, мужчины доказывают свою храбрость армиям других мужчин. А женские войны куда менее заметны: о них знают лишь сами женщины. Фрейлины и остальные обитательницы замка вели войну с хаосом, стараясь вернуть здравый смысл в мир, полностью его лишившийся.

Бриони не нравилось то, что навязывали ей обстоятельства, но сегодня она обязана была с гордостью предстать перед людьми тем, кто она есть.

Служанки накинули на ее плечи черный бархатный плащ — подарок отца. Ей пока не довелось его обновить. Принцесса присела на высокий стул и откинулась на спинку, чтобы Розе было удобно надевать на свою госпожу драгоценности, а Мойна и еще одна молоденькая фрейлина могли заняться прической.

— Не слишком возись с волосами, — сказала Бриони мягко. Фрейлина остановилась со щипцами для завивки в руке. — На мне будет головной убор — тот, с серебряным шитьем.

Словно священнослужитель, возлагающий реликвию на алтарь, Роза поставила шкатулку с драгоценностями на подушечку, откинула крышку и вынула самое крупное украшение: тяжелую золотую цепь с большим рубином. Эту вещь король Олин подарил матери Бриони, которую дочь почти не помнила.

— Нет, не ее, — сказала принцесса. — Не сегодня. Вон того оленя и больше ничего.

Роза с растерянным лицом достала изящный серебряный кулон с изображением бегущего оленя — маленький, простоватый и совершенно не подходящий к величественному наряду.

— Его подарил мне Кендрик. На день рождения.

Глаза Розы наполнились слезами, когда она надевала кулон на шею девушки. Бриони хотела смахнуть слезинки с лица фрейлины, но рукава платья оказались слишком жесткими, а плащ — чересчур тяжелым.

— Не смей плакать. А то и я начну.

— Плачьте, госпожа, если вам хочется, — ответила всхлипывающая Мойна. — Мы позже займемся вашим лицом.

Бриони невольно рассмеялась. Неудобные рукава не давали ей вытереть и собственные слезы, поэтому она беспомощно ждала, когда Мойна принесет носовой платок и поможет ей.

Волосы зачесали назад и закрепили на затылке. Бриони старалась терпеливо высидеть на месте, пока девушки накладывали косметику. Бриони ненавидела это занятие, но сегодня был особый день. Народ — ее народ — уже видел принцессу плачущей. Сегодня они должны узреть ее сильной, с сухими глазами и со спокойным лицом.

Для Розы и Мойны их нынешнее занятие было нечастым развлечением: госпожа редко позволяла им делать это. Нанося румяна на щеки Бриони, фрейлины улыбались, хотя глаза их оставались влажными.

Когда наконец девушки надели на нее головной убор, закрепили его шпильками и расправили черную вуаль у плеч и за спиной, Бриони почувствовала себя несгибаемо-твердой.

— Теперь стражникам придется тащить меня на руках, — пошутила она. — Я не смогу в этом двигаться. Дайте зеркало.

Мойна сморкалась, пока Роза бегала за зеркалом. Остальные фрейлины образовали почтительный полукруг около Бриони и восхищенно перешептывались. Бриони оглядела себя: вся в черном, с блестками серебра на шляпе и на груди.

— Я похожа на Сиведу, девственную луну. Богиню ночи.

— Вы выглядите восхитительно, ваше высочество, — официальным тоном произнесла Роза.

— Я похожа на корабль под парусами. Огромный, как мир. — Бриони с большим трудом вздохнула. — О боги! Помогите мне подняться. Я должна похоронить брата.


Мальчик полз по самому верху стены часовни, цепляясь руками и ногами за выступы. Даже в это беспокойное время, когда враг мог напасть в любую минуту, казалось, никто в Южном Пределе его не замечал. Вот он уже сидел на корточках в углу большого оконного проема, и цветной витраж за его спиной казался фоном картины. Часовня была заполнена народом, и если бы кто-нибудь заметил тень за окном, наверняка принял бы ее за ветку дерева или пыль на стекле.

Несколько слуг торопливо шли по дорожке, ведущей от кладбища к воротам во внутренний двор. В руках они держали те же корзины, что и час назад, но теперь на дне их лежало лишь несколько лепестков — остальные разбросали по полу усыпальницы и вдоль ведущей к ней дорожки. Занятые своими обязанностями люди перешептывались. Мальчик на них не смотрел.

Его привлекло что-то наверху. Очень большая желто-черная бабочка прилетела и села на край крыши. Ее крылья медленно, в ритме спокойного биения сердца, поднимались и опускались. Для бабочек было уже поздновато, стояла осень.

Коротенькими грязными пальчиками мальчик нащупал край окна и, держась за него, поднялся на ноги. Наблюдатель в часовне заметил бы, что ветка дерева вдруг превратилась в колонну. Звуки изнутри едва доносились до мальчика. Он слышал слабый гул хора, поющего «Балладу о Керниосе» — самую длинную и сложную погребальную песню. Через мгновение для собравшихся в часовне людей колонна исчезла, и за окном не было видно никаких теней.

Кремень, как паук, вскарабкался на одну из выступавших частей резьбы, что украшала наружную стену часовни, поднялся выше и перебрался на следующую. Когда голоса слуг, несших корзины, смолкли за воротами кладбища, мальчик уже был на самом верху.

На покрытой шифером огромной двускатной крыше часовни повсюду торчали трубы, больше напоминающие деревья — такие они были большие. Между листами шифера пробивался мох и росли пучки травы. Кучи листьев, принесенных осенним ветром, усеяли шифер и окружили трубы, как красно-коричневый снег. Отсюда были видны и другие крыши, почти соприкасавшиеся одна с другой, но большая часть построек внутреннего двора, башни и лес гигантских труб простирались высоко над головой мальчика.

Казалось, Кремня это не интересовало. Лежа на животе, он смотрел туда, где рядом с гребнем крыши сидела бабочка, лениво помахивая крыльями. Ребенок снова пополз вверх, упираясь ногами в мох и выступавшие края шифера. Вскоре он оказался совсем рядом с бабочкой и протянул к ней руку. Та почувствовала его приближение, вспорхнула над гребнем и исчезла. Мальчика это не остановило. Его пальцы нащупали в траве какой-то предмет. Он схватил его и поднес к лицу.

Оказалось, то была стрела — маленькая, словно штопальная игла. Кремень пристально рассмотрел ее. На стреле было оперение такого же желто-черного цвета, что и крылья бабочки.

Довольно долго мальчик лежал, не двигаясь и рассматривая стрелу. Стороннему наблюдателю могло показаться, что он спит с открытыми глазами. Но нет. Вот он резко перевернулся и пополз по крыше к ближайшей трубе — быстро, как атакующая змея. Он пытался схватить руками что-то убегавшее от него по траве, которая росла вокруг основания кирпичной кладки.

Наконец он схватил свою добычу и снова затих. Крепко прижимая кулак к телу, Кремень уселся спиной к трубе и лишь тогда раскрыл кулачок: существо затихло у него на ладошке и не двигалось. Мальчик потрогал его пальцем.

Съежившись, словно от страха, на ладони сидел человечек размером не больше пальца. Его кожа казалась угольно-черной, хотя трудно сказать, была ли она такой сама по себе или это грязь покрывала его лицо. Человечек глядел на мальчика широко открытыми глазами, крошечными, как точки от булавочных уколов. Он попытался освободиться, но Кремень сложил пальцы ковшиком, и человечек, сдаваясь на милость победителя, снова съежился на его ладони. На нем была одежда из кусочков серой кожи и мягкие ботинки, на плече висел моток грубых ниток, а за спиной — колчан со стрелами.

Кремень наклонился и подобрал что-то в траве. Это оказался лук, натянутый так искусно, что тетива оставалась почти невидимой. Ребенок рассмотрел его и положил на ладонь рядом с человечком, Пленник перевел взгляд с лука на мальчика и подобрал оружие. Он перекладывал лук из руки в руку и удивленно глядел на него, словно он стал совсем другим, не таким, как раньше. Кремень наморщил лоб и рассматривал человечка без тени улыбки.

Человечек вздохнул.

— Не убивай меня, господин, прошу тебя, — пропищал он. Теперь в его глазах была надежда, а не страх. — Отпусти меня на волю. Исполню любое твое желание. Всем известно, крышевики верны своему слову.

Кремень нахмурился, но отпустил человечка. Пленник поднялся на ноги, поколебался немного, сделал несколько шажков и остановился. Кремень не шевелился. Лицо крошечного человека выражало недоумение. Наконец он развернулся и направился по заросшим мхом стыкам шифера к гребню крыши, держа лук в руке, но через каждые несколько шагов оглядывался назад, словно боялся, что его освобождение — лишь жестокая игра. Но вот он добрался до гребня, а мальчик по-прежнему не сдвинулся с места.

— Вы очень добры, господин! — крикнул ему человечек. Его голос был едва слышен даже с полутора ярдов. — Клянусь, Жуколов и его потомки не забудут вас!

Он скрылся за гребнем крыши.

Кремень сидел, прислонившись к трубе. Когда солнце поднялось высоко, а в часовне смолкло приглушенное пение, он начал спускаться вниз.


Роза держала наготове носовой платок. Бриони испытывала благодарность к ней и одновременно сердилась на себя за то, что нуждалась в этом. Она и представить не могла, что отполированный деревянный ящик будет выглядеть так жутко. Монотонные погребальные песни сменяли друг друга, и постепенно Бриони успокоилась.

Тело Кендрика покоилось в гробу, не подобающем особе королевской крови. Сделать подходящий не хватило времени, и это казалось Бриони позором. Найнор заверил ее, что им и так повезло: фандерлинги привели в порядок склеп за очень короткое время. Настоящий гроб с резными украшениями закончат позже, без спешки. Если поспешить, перед вечностью предстанет незавершенное изображение — словно на Кендрика надели грубую маску. Ведь она не захочет такого, не правда ли? Как только каменный гроб будет готов, тело Кендрика переложат в него.

Тем не менее это казалось позором.

В зале часовни присутствовали члены семьи и домочадцы, такие как Роза и Мойна. Здесь же был мрачный, словно туча, Чавен и старый Пазл, одетый в черно-серый шутовской костюм, но без шляпы. Однако передняя скамья, предназначенная для королевской семьи, оставалась полупустой. Мачеха Бриони Анисса, прикрывая живот, сидела чуть в стороне, рядом с Мероланной. Лицо королевы скрывала черная вуаль. Анисса громко рыдала и всхлипывала.

«В кои-то веки мы вытащили ее из постели», — с горечью подумала Бриони.

В последнее время она очень редко видела королеву. Анисса превратила башню Весны в свою крепость, занавесив все окна и окружив себя женщинами, как попавший в осаду монарх окружает себя солдатами. Бриони всегда недолюбливала мачеху, теперь же эта женщина стала ей и вовсе неприятна.

«Твой муж в плену, женщина, а один из его детей убит, — мысленно говорила мачехе принцесса. — В такой ситуации, даже с ребенком во чреве, ты могла бы оказать нам какую-нибудь помощь. Вместо этого ты прячешься в своем гнездышке, словно ворона, высиживающая яйца».

Наконец пение прекратилось. Иерарх Сисел, одетый в парадный красно-серебристый наряд, поднялся и встал у гроба, чтобы начать похоронную молитву. Сисел умел делать это очень хорошо, и было ясно, почему на столь высокий пост король Олин выбрал именно его, несмотря на несогласие духовных властей в Сиане. Там Сисела считали слишком слабым сторонником политики тригоната.

Сисел произносил знакомые слова с состраданием и искренностью. Часовня Эривора наполнилась звуками заупокойной литании, и Бриони показалось, что в ее памяти воскресают воспоминания детства. Она словно слышала отголоски тех дней, когда они с братьями стояли в церкви и перешептывались, раздражая и Мероланну, и старого набожного отца Тимойда — те двое знали, что король Олин не станет бранить детей за проступки, которые он и сам нередко совершал и считал пустяками.

«Но теперь я не ребенок, и мне негде спрятаться от жизни».

Сисел уже произносил слова эпитафии. Придворные покорно вторили ему, а Бриони отвлек какой-то шум рядом с ней. Мойна тихо, но раздраженно разговаривала с юным пажом.

— Чего хочет мальчик? — шепотом спросила Бриони.

— Я от вашего брата, ваше высочество, — тоже шепотом сообщил паж.

Бриони с трудом наклонилась к мальчику. Платье мешало ей дышать.

— От Баррика? — спросила она.

Ну конечно от Баррика. Если бы старший брат прислал сейчас гонца, этот посланец не был бы сопливым мальчишкой.

— Он хорошо себя чувствует?

— Ему лучше. Он просил передать, чтобы вы не ходили в ск… скл — Мальчик нервничал и не мог вспомнить слово.

«Неудивительно: ведь он стоит перед богиней ночи, — подумала она. — Вы рады, лорд Броун? Я больше не плачущая девочка — теперь мной можно пугать детей».

— Наверное, в склеп?

— Да, ваше высочество, — тотчас кивнул ребенок, по-прежнему не глядя ей в глаза. — Принц сказал, что вы не должны туда входить, пока не увидите то, что он вам пришлет.

— Что он хочет мне прислать?

Бриони обернулась к Розе — та с несчастным видом смотрела на гроб в алтаре, украшенный знаменем с изображением волка и звезд Эддонов, но по-прежнему внушавший ужас.

Громко переговаривавшиеся за спиной Бриони вельможи вызвали у принцессы приступ гнева: какое неуважение!

— Почему эти болваны шумят? — обратилась она к фрейлине. — Роза, ты слышала, что сказал мальчик? Что собирается прислать мне Баррик?

— Себя самого, — прозвучал ответ, и Бриони обернулась. Сердце больно екнуло в ее груди. В длинном плаще, кое-как наброшенном на ночную рубашку, с лицом еще бледнее обычного, Баррик и сам походил на покойника. Брат-близнец Бриони стоял в проходе часовни, поддерживаемый с обеих сторон стражниками. Принцу стоило невероятных усилий дойти сюда, лицо его блестело от пота, и он никак не мог сфокусировать взгляд на сестре.

Бриони выпрямилась и протиснулась мимо Мойны. Хорошо, что они стояли впереди, и принцессе не пришлось прокладывать себе путь между двумя рядами скамей, словно каравелле у тесного причала. Платье и жесткий корсет мешали, но она сумела обнять Баррика. Теперь все в часовне смотрели на них. Отстранившись от юноши, Бриони поцеловала его в щеку, горячую то ли от лихорадки, то ли от напряжения.

— Какой же ты дурачок, — шепнула она. — Что ты здесь делаешь? Тебе нужно лежать в постели!

Он застыл в ее объятиях, потом отступил на шаг и оттолкнул стражников, которые поддерживали его.

— Что я здесь делаю? — громко спросил он. — Я принц дома Эддонов! Неужели ты хотела похоронить брата без меня?

Бриони прижала пальцы к губам. Ее удивил тон Баррика, но еще более поразило злобное выражение его лица.

Похоже, этот жест сестры тронул принца больше, чем объятие и поцелуй. Злость прошла, и он расслабился. Один из стражников снова поддержал его за локоть.

— Ах, Бриони, прости, — уже совсем другим тоном заговорил Баррик. — Я болен. Было так трудно дойти сюда, приходилось то и дело останавливаться, чтобы отдышаться. Но я должен… ради Кендрика.

— Конечно, Баррик, конечно. Садись.

Бриони освободила место для брата. Он устроился рядом, продолжая крепко сжимать руку сестры в своей влажной горячей ладони.

Иерарх Сисел подождал, пока все придворные рассядутся. Он едва приподнял бровь, выражая сдержанное удивление, и вернулся к прерванной молитве.


— «В счастливый час или в час скорби пришли мы в мир. Достойно ли мы живем, или поступки наши оскорбляют небеса — лишь краткий миг на земле отпущен нам богами». Так говорил оракул Иарис во дни славы Иеросоля. И он был прав. Ничто в мире не убережет нас от смерти, как бы высоко ни взлетел человек. А за ее порогом самый простой человек может занять место рядом с бессмертными. Мы предаем Керниосу, покровителю плодородных земель, смертную оболочку Кендрика Эддона. Мы возвращаем покровителю вод Эривору кровь, что текла в жилах покойного. Перину, повелителю неба, мы передаем его душу, чтобы она смогла вознестись к небесам и попасть в чертоги богов, как птица, летящая по ветру, возвращается в свое гнездо. Да пребудет с тобой благословение Троих, брат наш. Да пребудет оно и с теми, кто остается. В мире станет темнее без света, что ты унес с собой, но свет этот ярко воссияет в чертогах богов и станет звездой в ночи…


Завершив молитву, иерарх бросил горсть земли на крышку гроба, пролил туда воды из кувшина для церемоний, а сверху положил белое перо. Вельможи повторяли слова священника. Четверо стражников вставили два длинных шеста в специальные отверстия, чуть-чуть помяв знамя Эддонов, так что оскал волка приобрел смущенный вид, потом подняли гроб и понесли его к дверям часовни.

Бриони шла за гробом очень медленно, чтобы Баррик не отставал. Она протянула руку, приподняла знамя и коснулась полированного дерева. Она не находила слов и никак не могла заставить себя поверить, что в деревянном ящике действительно лежит Кендрик.

«Это слишком жестоко — положить его под камень. Он так любил ездить верхом, бегать…»

Когда гроб выносили из часовни, Бриони, шедшая позади стражников, снова заплакала. Придворные выстроились в ряд за спинами близнецов. Остальные домочадцы остались ждать на дорожке, усыпанной цветами. Слуги и менее значительные вельможи провожали взглядами гроб с останками принца. Многие плакали и причитали, словно он умер сегодня. Бриони растрогала их скорбь, но одновременно ее раздражал этот шум. На мгновение она потеряла над собой контроль — пришлось сделать усилие, чтобы не побежать обратно в часовню. Она повернулась к Баррику и поняла, что брат едва замечал окружающих. Он смотрел в землю и сосредоточенно передвигал ноги, словно тащил себя вслед за гробом. Бриони видела, что брату очень плохо, и ей было больно и страшно смотреть на него: казалось, здесь присутствовало только тело Баррика, а сам он по-прежнему оставался в плену лихорадочного бреда.

Бриони отвернулась, обвела взглядом толпу и заметила на стене крошечного светловолосого ребенка, внимательно наблюдавшего за происходящим. Надо полагать, он залез туда, чтобы лучше видеть похороны. Принцесса испугалась: мальчик забрался слишком высоко. Впрочем, он казался очень спокойным, словно белка на верхушке дерева.

Баррик догнал ее и зашептал на ухо:

— Знаешь, они повсюду.

— Кто они? — переспросила Бриони. Сначала она решила, что брат говорит о маленьком мальчике на стене.

— Только тихо. — Принц прижал палец к губам. — Они не догадываются, что я все о них знаю. Но когда я воспользуюсь своим правом по рождению, они заплатят за то, что сотворили.

Он приостановился и опустил глаза. Губы его растянулись в мучительной улыбке.

«Пусть это побыстрее закончится, — взмолилась принцесса. — О милосердная Зория, позволь нам упокоить тело брата, и пусть этот день наконец завершится».

На кладбище процессия растянулась в проходах среди древних надгробий, постепенно продвигаясь к фамильной усыпальнице. Бриони, Баррик, Анисса, Мероланна и еще несколько человек прошли внутрь склепа вслед за стражниками, поднявшими на плечи скорбную ношу. Вельможи остались за порогом.


В толпе одетых в траурные платья больших людей, собравшихся на кладбище, Чет чувствовал себя так, будто заблудился в чаще черных деревьев. Мальчика нигде не было.

Чету оставалось лишь ждать. Похороны почти закончились. Очень скоро королевская семья покинет усыпальницу, и люди разойдутся. Может быть, тогда удастся найти мальчишку.

«Опал никогда не простит мне этого, — подумал он. — Что могло с ним случиться? Здесь столько народу. Он мог встретить своих родственников».

Чет был уверен: это Опал сумеет пережить, если будет точно знать, что так оно и есть.

«Но дело не только в жене, — признался он самому себе. — Я тоже буду скучать по мальчику и горевать о нем… Гром и молния, Чет, ты послушай себя! Говоришь так, будто в гробу лежит не принц, а Кремень. Да он просто сбежал погулять, и все…»

Чья-то рука коснулась спины фандерлинга. Он оглянулся и увидел мальчика.

— Ты?! Где ты был?

Сердце его забилось от неожиданной радости. Чет обнял мальчика и прижал к себе, сам удивляясь своему порыву. Кремню это и вовсе не понравилось. Чет отпустил его и внимательно осмотрел. Ребенок был спокоен. Казалось, он знает какую-то тайну; впрочем, так казалось всегда.

— Где ты был? — снова спросил Чет.

— Я встретил одного старичка.

— Какого еще старичка? О ком ты?

Кремень не ответил. Он пристально смотрел на дверь усыпальницы, где недавно скрылась королевская семья. Оттуда уже кто-то выходил — значит, похороны закончились.

— Так ты не сказал, где был, — настаивал Чет.

— Почему та женщина смотрит на меня? — спросил мальчик.

Чет обернулся и в центре похоронной процессии увидел полную пожилую даму в платье из черно-золотой парчи. Ему показалось, что это тетушка покойного принца — Мероланна. Удивительно, но она и в самом деле пристально смотрела на мальчика, а потом зашаталась, словно собиралась упасть в обморок. Кремень быстро спрятался за спину Чета, но фандерлинг не понял: испугался мальчик или просто не хотел, чтобы на него глядели. Чет повернулся к герцогине: служанки поддерживали ее под руки и уводили в сторону внутреннего двора. Она оглядывалась по сторонам, и по лицу ее было видно, что она и боится, и хочет еще раз увидеть ребенка. Наконец она скрылась в толпе.

Не успел Чет понять, что все это значит, как люди заволновались и стали перешептываться. Чет ухватил мальчика за рукав, чтобы тот снова не сбежал. Из усыпальницы выходили принц и принцесса. Стражники окружали их. Королевские дети выглядели глубоко потрясенными, особенно принц: бледный, с ввалившимися глазами, он и сам походил на ожившего мертвеца, решившего прогуляться.

«Несчастная семья Эддонов», — подумал Чет, когда близнецы шли мимо него.

Их окружали придворные и слуги, но и в этой толпе они казались совершенно одинокими, словно на земле осталась только малая часть их существа. Трудно было поверить, что перед фандерлингом предстали те же люди, что встретились Чету и Опал на холмах несколько дней назад.

«Сейчас на них лежит весь груз мира», — подумал Чет.

Впервые он понял истинное значение древнего изречения и явственно ощутил убийственную тяжесть грязного холодного камня. Это чувство заставило его содрогнуться.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Лунный свет

Король Клаон, отца воды возлюбленный потомок, напуган был словами нищего бродяги и поклялся, что всякого ребенка, рожденного со знаком порочности на теле, найдет и уничтожит…

Из «Компендиума прописных истин». Книга Тригона

13. Задание Вансена

ЗАЛ СУДЕБНЫХ ЗАСЕДАНИЙ

Силен тот человек, кто не поет,

А кто поет, не повернется даже

На двери закрывающейся стук.

Из «Оракулов падающих костей»

— Я не желаю ничего больше слушать.

Он устал. Голова болела. Он чувствовал себя смертельно больным. Ему казалось, он никогда уже не поправится по-настоящему. Хотелось только одного: бросать об пол тяжелый кожаный мяч, что он и делал. И не собирался останавливаться, чтобы о чем-то думать.

— Ну пожалуйста, Баррик, умоляю тебя, — говорил Гейлон Толли.

Он изо всех сил старался не показать своего нетерпения. Это и позабавило, и рассердило Баррика.

— Принц Баррик, — поправил он молодого герцога. — С недавних пор я принц-регент, а не просто ваш младший кузен, поэтому вы не должны разговаривать со мной в таком тоне.

Гейлон кивнул.

— Конечно, ваше высочество. Простите мою оплошность.

— Уже лучше. — Баррик улыбнулся. — Ладно, повторите еще раз.

— Я хотел… — Герцог Саммерфильдский снова изобразил терпеливое выражение лица. — Я хотел сказать, что сегодня утром ваша сестра опять встречалась с послом Лудиса — с этим черным Даветом.

— Одна? За закрытыми дверями?

— Нет. — Гейлон покраснел. — В саду, в присутствии других людей.

— Ага.

Баррик снова стукнул по мячу. Новость взволновала его, но он не хотел это показывать, чтобы не доставлять удовольствия Гейлону.

— Значит, моя сестра, принцесса-регент, разговаривала в саду с послом человека, который держит нашего отца в плену?

— Да, но… — Гейлон нахмурился и повернулся к Авину Броуну: — Принц Баррик не желает меня понимать, Броун. Попытайтесь объяснить вы.

Комендант пожал плечами. Он был необыкновенно крупным человеком, и его простое движение, казалось, способно обрушить лавину.

— Создается впечатление, что ей приятно общество посла, — сказал Броун. — Она очень внимательно прислушивается к его словам.

— Когда вы болели, принцесса имела продолжительную встречу с Даветом, ваше высочество, — подхватил Гейлон. — Кроме дан-Фаара, она ни на кого не обращала внимания.

«Не обращала внимания…» — мысленно повторил его слова Баррик.

Даже сквозь болезненный туман в воображении принца, сквозь усталость и лихорадочное состояние, что опутывали его, словно паутина, он все-таки смог понять значение этих слов.

— То есть она обращает больше внимания на него, нежели на вас, — произнес Баррик. — Вы это хотите сказать, Гейлон?

— Вовсе нет!

— У меня создается впечатление, что вы пытаетесь рассорить меня с сестрой. — Баррик снова ударил мячом о пол. Мяч попал в стык между плитками и покатился прочь. Двое пажей едва успели отскочить в сторону, огромный пес бросился ловить мяч, загнал его в угол за сундук и недовольно зарычал. — Но я и сестра — одно целое, герцог Гейлон. И вам следует это запомнить.

— Вы неверно меня поняли, ваше высочество. Мы переживаем ужасные времена. И должны быть сильными. Все знатные дома Южного Предела должны держаться вместе: Эддоны, Толли, остальные. Я прекрасно это понимаю. Но нельзя давать простым людям повод шептаться, что ваша сестра… проводит время в компании похитителя вашего отца.

Гейлон повернулся к Броуну.

Всем своим видом показывая, что не имеет никакого отношения к этому разговору, комендант внимательно наблюдал, как пес лапой пытается достать из-за сундука мяч.

Баррик начал сердиться. Гнев его был еще слабым, как сверкающая над дальним холмом молния.

— Вы забываетесь, — ответил он герцогу. — Уходите. Так и быть, я прощу вашу бестактность, Гейлон, но впредь остерегайтесь. В другой раз вам придется защищать свою честь с оружием в руках, причем моя сестра не станет искать для вас противника, а сразится сама.

— О боги! Неужели они все безумны? — воскликнул Гейлон Толли.

Броун крепко сжал его плечо и настойчиво подтолкнул к дверям, что-то шепча на ухо герцогу. Выпроваживая Гейлона, комендант странно взглянул на Баррика: в удивленном взгляде было то ли одобрение, то ли плохо скрытое презрение.

Баррик не нашел в себе сил разобраться в этом. За три дня, что принц провел на ногах, ему пришлось присутствовать на похоронах брата, потом, уже в замке, выдержать долгую утомительную церемонию в пропахшем ладаном огромном храме Тритона, после чего его и Бриони произвели в регенты. Баррик до сих пор чувствовал себя плохо. Лихорадка пронеслась по его телу, точно огонь по лесной поляне. Сгорело самое главное: корни и ветви, — и понадобится много времени, чтобы они отросли вновь. Но и это еще не все. Лихорадка оставила после себя какие-то таинственные зародыши — семена новых идей. Баррик чувствовал, как они зреют внутри и ждут часа, чтобы выйти наружу.

«Кем я стану? — задумался Баррик, глядя на свою скрюченную левую руку. — Я и без того урод, объект насмешек, меня преследуют кошмарные сны… тень отца. Неужели меня ожидает еще и предательство?»

Эти новые мысли не покидали Баррика. Его и раньше изводила подозрительность, во сне и наяву. Он много молился, но боги не желали облегчать его страдания.

«Возможно, мне стоило прислушаться к словам Гейлона?»

Баррик не очень-то доверял кузену. Гейлон был честолюбив, о чем все знали, хотя нельзя было назвать его худшим в семье. На фоне братьев — коварного Карадона и безответственного Хендона — герцог Саммерфильдский казался скромным, как благонравная девица. Впрочем, Баррик не верил ни одному аристократу Южного Предела: ни Броуну, ни Тайну Олдричу из Блушо, ни даже старому смотрителю замка Найнору. Ему было совершенно безразлично, преданно ли они служили его отцу. Он доверял лишь сестре. Теперь же слова Гейлона попытались разрушить и эту связь.

Баррик поднялся. Его так переполняли злоба и страдание, что собака поджала хвост и убежала от него подальше. Двое пажей ожидали распоряжений, глядя на своего господина снизу вверх: так мелкие зверьки смотрят на крупного зверя, пытаясь угадать, не голоден ли он. С той минуты, как принц утром поднялся с постели, он уже не раз накричал на пажей.

— Мне пора одеваться, — произнес он, стараясь говорить спокойно.

Совет собирается через час. Может быть, правильнее спросить Бриони напрямую, о чем она разговаривала с черным послом? Баррик вспомнил худое темное лицо, улыбку превосходства — и по его спине пробежал холодок. Посол напоминал тех жестоких призрачных существ, что преследовали принца в лихорадочных снах. Правда, теперь и реальная жизнь стала кошмаром. Баррику все время приходилось убеждать себя, что он не спит, что стены твердые и никто не наблюдает за ним из каждого угла.

«Я чуть не проговорился Бриони про отца», — вдруг подумал он.

Этого делать не следует. Если он скажет Бриони, сестра уже не сможет относиться к отцу так, как раньше.

— Я жду, черт побери! — прикрикнул он.

Пажи достали из сундука отделанную мехом мантию и поспешили к нему, неуклюже согнувшись под ее тяжестью. Казалось, они несут тело мертвого врага.

Что нужно Бриони от посла? А еще важнее, почему она ничего не сказала Баррику, своему брату? Он не мог отделаться от подозрения, будто принцесса решила стать единовластным регентом, оставив его одного бороться с болезнью.

Нет!

Он попытался отбросить мрачные мысли, но они приходили снова и снова, как голодные нищие, которых гонят прочь, а они возвращаются.

«Нет, только не Бриони! Если кому-то в мире можно верить, то именно ей», — решил наконец Баррик.

У принца дрожали колени, когда пажи, поднявшись на цыпочки, надевали мантию ему на плечи. Ему незачем было смотреть на слуг: он прекрасно знал, что они переглядываются и считают его больным.

«Может, моя лихорадка еще не прошла? — подумал Баррик. — Или это начало того, о чем говорил отец? Неужели это оно?»

На миг он вернулся в мрачные лабиринты своей болезни, погрузившись взглядом в раскаленную докрасна темноту. И не увидел пути к спасению.


На продолговатом лице сестры Утты читались интерес и озабоченность. Она старательно подбирала слова.

— Я считаю, что это очень смелая мысль, ваше высочество.

— Но не очень удачная — так вы думаете? — нетерпеливо перебила ее Бриони.

Она очень много передумала за эти дни. Ее переполнял поток чувств и желаний, и иногда даже казалось, что в ней зреет сила — сила, которую следовало прятать от посторонних глаз. Эти противоречивые чувства управляли и телом и мыслями, словно она была куклой-марионеткой.

— Вы, наверное, решили, что я ищу неприятностей? — продолжала Бриони. — И хотите предостеречь меня.

— Вы теперь принцесса-регент, — возразила Утта. — Вы можете поступать так, как считаете нужным. Но будущее наше неясно и подобно мутному потоку. И разве уместно сейчас, чтобы глава королевства носила одежду, похожую на мужскую?

— Уместно ли это сейчас? — Бриони раздраженно хлопнула рукой по колену. — Если не сейчас, то когда? Все меняется. Еще неделю назад Кендрик собирался отправить меня замуж за разбойника из Иеросоля. А теперь я правлю в Южном Пределе.

— Вместе с братом.

— Да, естественно, вместе с братом. Братом-близнецом. Мы можем делать все, что хотим. Все, что считаем правильным.

— Прежде всего, — возразила Утта, — не забывайте, что хоть вы с принцем и близнецы, но вы не являетесь единым целым. Между вами существует некоторое различие.

— То есть вы хотите сказать, что он рассердится? — воскликнула девушка. — На то, что я хочу носить удобное платье вместо рюшей и кружев, которыми украшают себя безмозглые существа, стремящиеся лишь к тому, чтобы радовать чей-то взгляд?

— Я хочу сказать, что ваш брат тоже видел, как мир перевернулся. Как жизнь в королевстве изменилась. Это случилось за несколько последних дней, принцесса Бриони. Год тому назад здесь правил ваш отец и, казалось, боги были милостивы к нам. Но теперь все иначе. Помните об этом! Близится темная холодная зима, на высоких холмах уже лежит снег. Люди будут жаться к огню, слушать завывания ветра и гадать, что их ждет дальше. Их король томится в плену. Наследник убит, и никто не знает, как это произошло. Что ваши подданные будут говорить друг другу? «Спасибо богам, что на троне теперь дети и они не боятся крушить старые традиции!» — так?

Бриони не могла оторвать взгляд от красивого строгого лица сестры Утты.

«Я бы все отдала, чтобы стать на нее похожей, — думала она. — Мудрая, очень мудрая и спокойная. Будь я такой, люди доверяли бы мне! А я похожа на коровницу: красное лицо, вспотевшее тело».

— Я ведь пришла за советом, — напомнила она жрице. Утта грациозно пожала плечами.

— По-моему, вы пришли на урок.

— Спасибо, сестра. Я непременно подумаю над тем, что вы мне сказали.

Но едва они вернулись к чтению «Истории Эона и его народов», как раздался стук в дверь.

— Принцесса Бриони! — донесся из коридора голос Розы Треллинг. — Ваше высочество! Вам пора идти на совет.

Бриони поднялась и, прежде чем последовать за фрейлинами, поцеловала прохладную щеку Утты.

Коридор был узким, и они втроем не могли идти рядом. Поэтому Роза и Мойна чуть приотстали. Бриони слышала шуршание их юбок, задевавших стены.

Мойна Хартсбрук откашлялась, затем сказала:

— Тот человек… просил передать, что будет счастлив снова встретиться с вами завтра в саду.

Она произнесла это с осуждением, которое вызвало улыбку Бриони.

— Ты имеешь в виду лорда Давета? — спросила принцесса.

— Да, ваше высочество.

Дальше они шли молча. Бриони чувствовала, что Мойна пытается набраться храбрости и сказать что-то еще.

— Принцесса, — все-таки решилась фрейлина, — простите меня, но почему вы с ним видитесь? Он же враг нашего королевства.

— Ну и что? Многие иностранные послы нам не друзья. Например, граф Эвандер из Сиана и этот старикашка из Сессио, что чересчур громко дышит и пахнет коровьим навозом, — ты же не считаешь их нашими друзьями? Уверена, ты помнишь и толстого борова Анджелоса, посла Джеллона. Он вечно улыбался мне и лебезил перед Кендриком. Но однажды утром мы проснулись и обнаружили, что его хозяин, король Геспер, сдал нашего отца Иеросолю. Я убила бы Анджелоса, если бы он не уехал из замка под предлогом охоты, а потом не улизнул в свой Джеллон. Но пока Давета не поймали на месте преступления, мы должны мириться с его присутствием. Таково искусство управлять государством.

— Но… Но разве вы разговариваете с ним только по этой причине? — Мойна была девушкой упрямой и не обратила внимания на Розу, тут же толкнувшую ее локтем в бок. — Ради искусства управлять государством? — уточнила она.

— То есть ты хочешь знать, почему я беседую с ним? Думаешь, что я поступаю так, потому что он привлекательный мужчина?

Мойна покраснела и опустила взгляд.

Роза тоже избегала смотреть в глаза госпоже.

— Мне он не нравится, как и Мойне, — призналась вторая фрейлина.

— Я не собираюсь за него замуж, если вас это беспокоит.

— Ваше высочество! — Фрейлины были потрясены. — Ну конечно нет!

— Да, он привлекателен. Но он почти ровесник отца, не забывайте. Мне интересны его рассказы о тех местах, где он побывал, о южном континенте, о его родине, о пустынях, о разрушенном Иеросоле. Мне ведь пока не довелось повидать мир.

Фрейлины удивились: для них путешествия в дальние страны означали лишь множество неудобств и опасностей. Бриони прекрасно знала: девушки не поймут ее желания познать мир за пределами их сырого, темного, старого замка.

— Но еще интереснее услышать, что Давет говорит о Шасо, — продолжила она. — А вы, конечно, знаете о том, что Шасо арестован и обвинен в смерти моего брата. Может быть, вас устроит такое объяснение: я должна докопаться до причины убийства принца Кендрика.

Роза и Мойна тотчас начали рассыпаться в извинениях, но Бриони понимала, что не была с ними до конца откровенна. Ее отношение к Давету, помимо интереса к его богатому жизненному опыту, включало нечто еще. Она и сама не вполне разобралась, что это за чувство. Бриони не считала себя наивной девушкой, тающей от одной лишь привлекательной внешности. Но что-то в личности посла притягивало ее. Давет занимал ее куда больше, чем следовало. К тому же ей не было безразлично, что он думает о ней и о ее дворе.

«Он отвез бы меня к Лудису, не моргнув глазом, — убеждала она себя. — Такой уж он человек. Если бы Кендрик принял решение днем раньше, я была бы уже на полпути к Иеросолю и готовилась бы к встрече с женихом, лордом-протектором».

И тут ей впервые пришло в голову: Кендрик непременно отправил бы ее к Лудису ради блага Южного Предела, а смерть принца-регента случилась как раз в последний момент перед неизбежным и предотвратила события. Эта мысль показалась ей столь очевидной и столь поразительной, что она остановилась как вкопанная, а фрейлины, шедшие позади, налетели на нее. Замешкавшись на несколько секунд, все трое двинулись дальше. Но теперь Бриони уже не хотелось идти на совет. Внезапно пришедшая мысль изменила все, как туча закрывает солнце и превращает ясный день в серые сумерки.

«Кто заинтересован в том, чтобы Кендрик не отослал меня в Иеросоль? Какова роль Шасо в этом заговоре? Возможно, причина убийства не лично во мне и не в том, чтобы я осталась в Южном Пределе. Возможно, убийство совершено, чтобы завладеть троном. Но даже если бы кто-то из близких родственников — например, Гейлон Толли или Рорик — захотел стать регентом, на его пути к престолу остались бы еще двое: Баррик и я. Тогда им пришлось бы убить и нас. Правда, есть еще один претендент, — вспомнила Бриони. — Ребенок, которого носит Анисса».

Младенец станет наследником, если к моменту появления на свет у него не будет ни братьев, ни сестер.

«Анисса?»

Внезапно Бриони расхотелось размышлять об этом. Мачеха никогда не нравилась ей, но поверить, будто женщина способна убить целую семью ради неродившегося ребенка, было невозможно. К тому же дитя может родиться мертвым! Но избавиться от подозрений не удавалось. А если Анисса из Девониса приходится родственницей королю Джеллона Гесперу — тому, кто предал отца Бриони Иеросолю?

Гейлон, Рорик, жена отца — теперь все они оказались под подозрением.

«Вот как действует на людей нераскрытое убийство», — посетовала Бриони.

Принцесса подошла к двери зала совета и остановилась в ожидании, когда объявят о ее прибытии. Баррик, ссутулившись, сидел на одном из двух высоких стульев во главе стола, прижимая руки к груди, словно ему было холодно. Лицо его на фоне черного мехового воротника казалось более бледным, чем обычно.

«Убийство порождает призраков — не одного, а сотни. Когда-то эти залы были полны людей, и я знала их, даже если не любила. А теперь его заселили демоны и привидения».


«Подожди, я тебя вызову», — говорилось в записке Авина Броуна.

Даже без эмблемы с волком и звездами и без собственного герба Броуна на восковом оттиске внизу не составляло труда определить автора послания, написанного черными чернилами.

Феррас Вансен в парадном мундире стоял у дверей зала совета, с ним рядом — двое стражников. Еще двое находились снаружи: охраняли человека, которого должны были представить советникам. Зал совета называли Дубовой гостиной из-за массивного деревянного стола, расположенного в центре. Когда-то, во времена серых отрядов, это помещение служило хранилищем королевских сокровищ. Расположенное в лабиринте коридоров позади Тронного зала, оно не имело окон. Сюда вели лишь две двери. Капитану королевских гвардейцев никогда не нравилась эта пустая холодная комната: ее построили как последнее убежище на случай поражения или катастрофы.

Капитан гвардейцев сначала рассердился на лорда Броуна за то, что комендант столь пренебрежительно отнесся к полученному известию — велел не оглашать его до самого конца совета, который мог затянуться надолго. Предстояло разрешить очень много вопросов. Прошел час, второй… Теперь Вансен понимал ход мыслей Броуна. Со дня смерти Кендрика прошло достаточно времени, но убийство так и осталось нераскрытым, хотя подозреваемый был арестован. В последние дни делами страны почти не занимались, не говоря уже о том, что остались важные вопросы, не решенные при жизни Кендрика. Если бы Вансен выложил новость в самом начале заседания, все проблемы вновь отошли бы на второй план.

Вансен ждал, хотя ему с трудом удавалось сдерживать нетерпение. Его взгляд блуждал по лицам собравшихся в зале членов совета. Капитан гвардейцев воображал, что нужно делать, вздумай кто-нибудь из присутствующих напасть на близнецов. Он представлял себе, как отразил бы атаку злоумышленника. Вельможи откровенно скучали. Кажется, они еще не поняли, что в свете последних событий скука стала для них непозволительной роскошью.

Феррас обратил внимание, что принц Баррик по-прежнему выглядит очень больным. Не исключено, что юноша измучен свалившимися на него заботами. Так или иначе, но принц не проявлял никакого интереса к делам государства. А время поджимало: требовалось рассмотреть арендную плату за королевские земли, прочесть официальные соболезнования из Таллено, Сессио и Перикала, принять окончательные решения по важным имущественным спорам, поступившим из гражданских и Церковных судов. Казалось, молодой принц не следил за происходящим и не слушал речей. Он ждал, пока выскажется Бриони, а потом соглашался с ее мнением кивком головы, поглаживая лежавшую на коленях больную руку, словно любимую собачку.

Лишь вопрос смотрителя замка лорда Найнора, казалось, вывел принца из полусонного состояния. Глаза его ненадолго оживились. Найнор хотел знать, сколько еще продлится пребывание в замке посла Иеросоля Давета дан-Фаара. Средства были выделены на две недели. Когда Бриони обсуждала этот вопрос, Баррик, несмотря на свой очевидный интерес, не проронил ни звука и остался неподвижен, словно статуя. Принцесса сказала, что они не могут торопить человека, в чьих руках находится безопасность их отца, особенно в нынешнее смутное время. В этот момент она выглядела столь же рассеянной, как и ее брат. Феррасу Вансену показалось, будто Баррику ее ответ не понравился, но возражать принц не стал. Найнор, недовольно ворча, отправился пересматривать хозяйственные расходы.

В течение двух часов принц и принцесса занимались решением государственных вопросов. Собравшиеся вельможи вносили предложения, иногда оспаривали чужие мнения, но главным образом просто наблюдали, как близнецы справляются с новыми обязанностями. Наблюдали и делали выводы. Гейлон Саммерфильдский на этот раз не выступал со своими обычными возражениями, а полностью погрузился в собственные мысли, подобно принцу с принцессой. Казалось, Гейлон должен был заинтересоваться, когда заговорили о лорде Давете. Но красавец герцог продолжал ковырять ножку стола кинжалом, едва скрывая очевидное разочарование, причины которого Феррас Вансен не понимал. Впервые он видел герцога Саммерфильда таким, какой он на самом деле, если отбросить богатство и власть: очень молодой человек, еще моложе Вансена, не привыкший молчать и терпеть.

«Ему, должно быть, нелегко жилось с его отцом — хвастливым пьяницей», — подумал капитан.

Никто за пределами саммерфильдского двора не скучал по старому герцогу Линдону, и, как подозревал Вансен, в самом Саммерфильде о герцоге жалели тоже немногие.

Время шло, ничего интересного не происходило. Собрание несколько оживили сообщения о том, что в последнее время сильно возросло количество странных существ, видимо просачивавшихся через Границу Теней. Неподалеку от Редтри какое-то создание с шипами и огромными зубами изувечило ребенка, в Другом месте мужчина был убит безглазым козлом с черными рогами. Жители быстро поймали козла, убили и сожгли. Но в большинстве случаев существа оказывались вполне безобидными, несмотря на странный вид. Многие из них заболевали или умирали, словно не могли приспособиться к жизни по эту сторону призрачной Границы.

Вскоре и эта тема притупилась. Некоторые советники совсем перестали следить за обсуждением и громко переговаривались, будто не замечали сердитых взглядов Броуна. Вансен с интересом отметил, что комендант крепости по собственной инициативе взял на себя роль первого министра — этот пост оставался вакантным со дня смерти старого герцога Саммерфильда, случившейся год назад. Интересно, не в этом ли кроется причина дурного настроения молодого герцога?

«Очень многое разладилось после отъезда короля», — подумал Вансен.

— А сейчас, если ваши светлости не возражают, — объявил Броун, когда разговор о строительстве нового храма тригоната заставил всех заскучать, — нам предстоит очень важное дело. Мы припасли его на конец совета.

Несколько вельмож, утомленных долгим заседанием, выпрямили спины и попытались сконцентрироваться. Вансен уже был готов ввести свидетеля, но Броун неожиданно повернулся к нему спиной. Он вызвал двоих, кого Феррас никогда раньше не видел: мужчину с круглыми глазами и молодую девушку. Мужчина среднего возраста был лыс, как черепаха, но в остальном выглядел вполне здоровым: у него была выпуклая грудь и длинные мускулистые руки под стать комплекции. Девушка в широкой юбке и шали, скрывавших ее фигуру, производила странное впечатление — у нее полностью отсутствовали брови, как это было принято лет сто тому назад, а линия волос проходила высоко надо лбом.

«Да это скиммеры!» — понял Вансен.

Сотни этих водолюбивых созданий жили внутри стен замка. Они общались почти исключительно друг с другом и не выходили за пределы своих жилищ, но Вансену нередко доводилось их встречать. Однако увидеть их в зале совета он никак не ожидал, а тем более сейчас, когда ему предстояло изложить свою новость.

— Ваши светлости, — торжественно начал Авин Броун, — это рыбак Турли Длинные Пальцы и его дочь. У них есть кое-что для вас.

Баррик оживился:

— Что такое? Представление? Мы отправили Пазла в отставку и заменили его новыми талантами?

Бриони раздраженно посмотрела на брата.

— Принц устал, однако он прав: это весьма неожиданно, лорд Броун, — заметила она. — Вы решили завершить совет представлением?

— Совет не завершен, как это ни прискорбно, — ответил ей комендант. — Нам предстоит продолжить. Простите меня, если я удивил вас. Я до последнего момента не был уверен; смогут ли они прийти и рассказать нам то, что знают. Я уже много дней пытаюсь разобраться в разных слухах, что гуляют по замку.

— Очень хорошо. — Бриони повернулась к рыбаку, сжимавшему длинными крючковатыми пальцами то ли капюшон, то ли бесформенную шляпу. — Вас зовут Турли?

Мужчина сглотнул. Вансену странно было видеть, что скиммер (а они известны своей невозмутимостью), способный плавать рядом с акулами, имея лишь нож на случай нападения, вдруг так смутился. Интересно, почему?

— Турли, — ответил скиммер низким голосом. — Именно так, моя королева.

— Я не королева, а мой брат не король. Король — наш отец, и он еще жив, слава богам. — Бриони пристально посмотрела на Турли. — Я слышала, что вы, скиммеры, не пользуетесь привычными нам титулами.

Глаза Турли расширились. Они были почти полностью черными.

— Да, — ответил он. — У нас есть свой собственный язык, вы правы, ваше величество.

— Если вы предпочитаете обращаться к нам так, как принято у вас, пожалуйста, не стесняйтесь.

Сначала казалось, будто скиммер готов удрать, но он тряхнул блестящей головой и заговорил:

— Нет, спасибо, ваше величество. Наши слова и названия для вас не очень понятны. Но мне кажется, ничего страшного не случится, если я сообщу имя нашего клана. Мы называемся Возвращающиеся с Вечерним Приливом.

Бриони улыбнулась, а Баррик сидел, насупившись.

— Замечательное имя, — сказала принцесса. — Итак, зачем лорд Броун привел вас на совет?

— Дочь моя Эна кое-что знает, но она сама боится говорить перед столь значительными людьми, как вы, и потому я пришел с ней.

Длинной рукой он обнял дочь, и та прижалась к нему.

Девушку можно было бы назвать привлекательной: невысокая, с огромными внимательными глазами. Но, подумал Вансен, в ней слишком выделялись некоторые особенности скиммеров. Странность окутывала их, словно плащ. Каждый раз, когда Феррас общался с этими существами, он чувствовал — видел, слышал и обонял в буквальном смысле слова, — что разговаривает не с обычным человеком.

— Прекрасно, — отозвалась Бриони. — Мы вас слушаем.

— В ту ночь… Это произошло за день до ночи убийства… — начал Турли.

Бриони выпрямилась. В комнате стало так тихо, что Вансен услышал шуршание юбок принцессы.

— Убийства? — переспросила Бриони.

— Да. Убили принца. Того, что только что похоронили.

Баррик выпрямился.

— Продолжайте, — повелительным тоном произнес он.

— Моя дочь… Вот она… Она была… — Кажется, Турли снова разволновался, словно его вытащили из темного места прямо в круг яркого света. — Она была на улице, что, конечно, предосудительно. С молодым человеком из клана Скребущих по Песку. Ему тоже следовало бы знать, как прилично вести себя.

— А где тот молодой человек? — спросила Бриони.

— Залечивает раны, — ответил Турли не без удовлетворения. — Больше не станет катать девушек на лодке по ночам.

— Продолжайте, пожалуйста. Или, может быть, теперь ваша дочь, после того как посмотрела на нас, расскажет сама? Так, Эна?

Девушка подскочила, услышав свое имя, хотя слышала абсолютно все, о чем говорилось. Она смутилась, и темные пятна на шее и щеках моментально лишили ее всякой привлекательности.

— Да, ваше величество, — ответила девушка. — Я видела лодку, ваше величество.

— Лодку?

— Без огней. Она проплыла мимо того места, где мы купались с… с моим другом, да, так. Гребцы резали воду веслом.

— Резали?

— Опускали весла под углом. — Турли показал рукой. — Так мы называем этот способ — чтобы плыть бесшумно.

— В Южной лагуне? — спросил Баррик. — В каком месте?

— У берега, недалеко от Хэнгскин-роу, — ответила девушка. — Кто-то поджидал лодку в старом доке кожевенного завода. Док самый ближний к башне, где висят знамена… И у него был фонарь. Ну, у человека на причале. Но он прикрывал свет. Лодка подплыла бесшумно, и они что-то передали ему.

— Кто «они»? — Бриони подалась вперед. Принцесса выглядела очень спокойной, но Феррасу Вансену показалось, что сдержанное выражение ее бледного лица скрывает сильные чувства — может быть, страх? В тот миг его робкая привязанность к девушке стала еще сильнее. Он готов на всё ради Бриони Эддон — все, чтобы защитить ее. И не важно, что она думает о нем.

«Шутишь, Вансен? Тогда тебе нужны враги, чтобы защищать ее. — Он еще мог насмехаться над собой. — И что ты сможешь сделать? Ты уже охранял ее брата, и вот он мертв».

— Человек в лодке, — объясняла девушка-скиммер, — передал что-то тому, кто ожидал на причале. Мы не разглядели, что это было, и не видели, кто там был. Потом лодка двинулась в сторону главных ворот замка.

— И когда на следующую ночь убили принца, вы никому ничего не сообщили? — спросила сурово Бриони. — Даже после убийства повелителя Южного Предела? Разве вам часто приходится видеть такое в лагуне?

— Лодки без огней, плывущие бесшумно? Да, иногда приходится, — кивнула девушка. К ней явно возвращалось мужество. — Наш народ и рыбаки нередко ссорятся, возникают неприятности… Всякое случается. Но я сразу подумала: здесь что-то не так. К тому же прикрытый фонарь. Я боялась говорить об этом из-за… из-за моего Рафа.

— Ах, из-за твоего Рафа! — фыркнул ее отец. — Он станет ничьим Рафом, если хоть раз появится у нашего дома. Да у него не кожа, а рыбья чешуя! Чему удивляться — он же из клана Скребущих по Песку!

— Раф добрый, — спокойно возразила дочь.

— Мне кажется, этого достаточно. — Авин Броун сделал шаг вперед. — Если, конечно, у ваших светлостей нет вопросов.

— Они могут идти, — сказала Бриони.

И Баррик, и Бриони выглядели озабоченными. Феррас Вансен прокрутил в голове услышанное и понял, что девушка говорила о башне Весны. Видимо, принц и принцесса тоже об этом догадались.

«Резиденция королевы Аниссы, — подумал капитан. — Впрочем, в той части замка есть и другие помещения: обсерватория, несколько таверн, один из караулов для стражников, не говоря уже о сотнях домов скиммеров и обычных людей. У нас нет никакой зацепки».

И все-таки эта догадка так его увлекла, что он чуть не забыл о собственной миссии.

Личный охранник лорда Броуна проводил скиммеров к выходу, а мимо них в зал совета проскочил придворный врач Чавен. Его круглое лицо казалось растерянным.

— Осталось последнее дело, — заявил Броун. — Совсем незначительное. Я думаю, теперь мы можем отослать лишнюю охрану, а слуги пускай готовятся к обеду. Вы не возражаете, принц Баррик, принцесса Бриони?

Близнецы выразили согласие. Через несколько секунд в зале остались лишь советники, Вансен со стражниками и Чавен, по-прежнему топтавшийся у двери, словно школьник в ожидании наказания.

— Итак? — Баррик устал, и в его голосе слышалось детское раздражение. Не верилось, что они с Бриони ровесники. — По всей видимости, вы хотите пресечь распространение слухов, лорд Броун. Тогда почему вы не отпустили людей до рассказа о таинственной лодке? Ведь они тотчас бросятся пересказывать новость всем подряд.

— Потому что мы хотим, чтобы люди болтали только об этом, ваше высочество, — ответил Броун. — Рассказанная история, несомненно, правдивая, но без продолжения она не имеет смысла. Она никого не испугает, а лишь заинтригует. Но самое главное — никто не станет допытываться, что мы будем обсуждать сейчас.

— Но ведь они уже знают, о чем мы собираемся говорить! — сказала Бриони. — О том, что поведала нам девушка-скиммер и что бы это могло значить.

— Возможно, — согласился Броун. — А может быть, и нет. Простите, что я предумышленно ввел вас в заблуждение, мой господин и моя госпожа, но на самом деле у меня для вас припасена еще одна новость, и она способна вызвать куда более пугающие пересуды. Капитан Вансен!

Долгожданный момент наступил так неожиданно, что Феррас, погруженный в размышления о скиммерах и о принцессе, непростительно долго не двигался с места. Он не сразу осознал, что Броун обращается именно к нему. Комендант, а вместе с ним и весь совет пристально смотрели на капитана стражников и ждали. Вансен тут же очнулся и бросился к двери. Ему показалось, что принц и принцесса хихикают вслед. Он выглянул в коридор и приказал стражникам ввести молодого человека.

— Ну наконец-то, Вансен! — язвительно произнесла Бриони, когда он вернулся в зал. — Надеюсь, вы не ожидаете повышения по службе?

Она его ненавидит! Но разве он не заслужил этого?

Феррас помолчал, собираясь с силами. Лишь когда капитан почувствовал, что может полностью контролировать свой голос и говорить четко, он ответил:

— Ваши высочества, лорды. Человека, стоящего рядом со мной, зовут Реймон Бек. Он прибыл в Южный Предел сегодня утром. Вам следует выслушать его рассказ.


Когда Реймон закончил и удивленные вопросы смолкли, в холодном зале наступила тишина.

— Как это понимать? — прервала молчание принцесса. — Чудовища? Эльфы? Призраки? Похоже на сказку. — Она смотрела на Реймона Бека, а тот дрожал, словно пришел с улицы в холодный ветреный зимний день, хотя сегодня в небе сияло осеннее солнце. — И что нам теперь делать с такой новостью?

— Полная чушь, — проворчал Тайн из Блушо, а некоторые советники закивали. — Грабители — да. Дороги на запад опасны даже в наши дни. Этого человека ударили по голове, и, вероятно, ему все привиделось. Либо он хочет прославиться.

— Нет! — воскликнул Бек. Глаза его наполнились слезами. Он закрыл лицо руками, и голос звучал глухо. — Это случилось! Произошло на самом деле!

— Разбойники или привидения — какая разница? Но почему выжили только вы? — спросил кто-то из баронов.

Тогда вперед выступил Чавен.

— Прошу прощения, лорды, — сказал он, — но я подозреваю, что Реймон Бек избран с целью передать нам предупреждение.

— Какое еще предупреждение? — воскликнул Баррик, и на щеках его вспыхнули алые пятна, словно лихорадка снова вернулась. Он был напуган не меньше самого Реймона Бека. — Предупреждение о том, что мир сошел с ума?

— Я пока не знаю, в чем оно состоит, — сказал Чавен, — но могу догадаться, кто его отправил. Человек, которого я хорошо знаю и которому доверяю, сообщил мне, что Граница Теней пришла в движение.

— Пришла в движение? — Авин Броун узнал историю молодого купца еще до начала совета, но по-настоящему испугался лишь сейчас. — Разве такое возможно?

Чавен рассказал о фандерлинге, что искал редкие камни на холмах и обнаружил, что Граница Теней переместилась на несколько ярдов к замку, чего не бывало никогда раньше на памяти людей.

— Я собирался рассказать вам, ваши высочества, но последние трагические события затмили все остальное, — проговорил врач. — А пока вы хоронили брата, я не хотел обременять вас новой заботой.

— Но ведь это случилось уже давно, — сердито заметила Бриони. — Почему вы столько времени молчали?

Гейлон Толли невольно выручил врача.

— О чем идет речь? — громко спросил он. — Вы, ученый, вместе с недоумком из Хелмингси повторяете бабушкины сказки, словно рассуждаете о реальных местах вроде Фейла или Иеросоля. Граница Теней? Позади нее нет ничего, кроме тумана и мокрой земли, слишком холодной для сельского хозяйства… Все прочее — выдумки.

— Вы слишком молоды, лорд, — осторожно прервал его Чавен. — Но ваш отец знал истину о Границе. И его отец тоже знал. А ваш прапрадедушка воевал среди тех, кто отбил Южный Предел и наш замок у сумеречного племени. — Чавен пожал плечами, выражая этим жестом смирение перед неизбежным и страх. — Вполне может статься, что сумеречные решили вернуть себе эти земли.

Советники заговорили одновременно, не слушая друг друга. Бриони встала и подняла руку, не в силах сдержать дрожь.

— Прошу тишины! — громко произнесла она. — Чавен, вы сейчас же пойдете со мной и братом в часовню или куда-нибудь еще, где мы поговорим спокойно. Вы расскажете нам все, что знаете. Но этого недостаточно. Десятки наших подданных ограблены или убиты на Сеттлендской дороге. Нужно срочно разобраться в случившемся, пока не исчезли следы нападения. — Она посмотрела на брата. Тот кивнул, но его лицо не выражало ничего, кроме страдания, и принцесса продолжила: — Мы отправимся туда, где это произошло. Необходимо найти следы тех существ и изучить их. Если они утащили людей в лес, должно остаться хоть что-то от их присутствия. — Бриони повернулась к Реймону Беку, который присел на корточки, словно ноги отказывались его держать. — Можете ли вы поклясться, что рассказали нам чистую правду? Потому что, если я… если мы обнаружим, что это выдумка, вы проведете недолгий остаток своей несчастной жизни в цепях.

Купец в отчаянии замотал головой:

— Я говорил чистую правду!

— Тогда мы сейчас же направим туда отряд солдат, — заявила Бриони. — Они пойдут по следу, куда бы он ни вел. Сделаем хотя бы это, пока не поймем, что творится и какое… предупреждение нам прислали.

— За Границу Теней? — Авина Броуна изумило решение принцессы. — Вы посылаете людей за Границу Теней?

— Не вас, — с насмешкой ответила она. — Не пугайтесь.

— Нет необходимости оскорблять меня, принцесса, — произнес лорд комендант и встал со своего места.

Какое-то время они стояли, сверля друг друга глазами поверх голов сидящих советников.

— Это снова моя вспыльчивость, лорд Броун, — помолчав, сказала Бриони. Каждое ее слово разносилось звонко, как звук колокольчика. — Несмотря на хитрости, к которым вы прибегли сегодня в вашем маленьком спектакле, вы все-таки не заслужили моего гнева. Примите мои извинения.

Броун сухо поклонился.

— Принимаю, ваше высочество. И благодарю. Вы оказываете мне слишком большую честь.

— Я пойду, — вдруг заявил Гейлон и поднялся. Лицо его пылало, словно он выпил вина. — Я поведу туда войска. Я найду тех разбойников. И, клянусь своим добрым именем, это именно разбойники! Кем бы они ни были, я приведу их сюда живых или привезу их трупы. Они ответят за преступление.

Вансен заметил, как Бриони переглянулась с братом, но значения их взглядов не понял.

— Нет, — заявил Баррик.

— Что-о? — рассердился герцог.

Похоже, Гейлону Толли изменило его обычное самообладание. Вансен напрягся, наблюдая за разыгравшейся сценой.

— Вы же не можете ехать сами, Баррик! — настаивал Гейлон. — Вы больны, у вас покалечена рука! Ваша сестра воображает себя мужчиной, но, видят боги, это не так! Я требую, чтобы честь возглавить войско принадлежала мне!

— Поверьте, кузен, — ответила Бриони, старательно подбирая слова, — речь идет вовсе не о чести. Всякий, кто пойдет туда, должен понимать это, а не доказывать свои права.

— Но!…

Принцесса отвернулась от герцога. Она оглядела комнату и вельмож за столом, посмотрела на Тайна и Рорика, на остальных. Наконец она остановила взгляд на Феррасе Вансене, что стоял позади несчастного всхлипывавшего купца Реймона Бека. На миг их глаза встретились, и Вансену показалось, будто на губах Бриони мелькнула недобрая улыбка.

— Вы, капитан! — сказала она. — Вы не сумели предотвратить убийство моего брата. Вы не смогли найти причину, заставившую лорда Шасо — самого преданного нашей семье человека — совершить это преступление. Возможно, вам удастся справиться с новым заданием.

Не в силах выдержать ее взгляд, Вансен опустил глаза и, глядя себе под ноги, ответил:

— Да, ваше высочество. Я выполню ваше задание.

— Нет! — закричал Гейлон.

Он снова вскочил. Он был так зол, что на миг Феррас испугался, как бы герцог не бросился на принца и принцессу. Эта мысль пришла в голову не только капитану стражников: советники слева и справа схватили Гейлона за руки, но не смогли удержать. Броун положил ладонь на рукоять меча, но он находился дальше от Толли, чем Вансен, да и двигался медленнее.

О боги! Едва не споткнувшись, Феррас бросился вперед.

«Слишком поздно, не успеть, снова неудача!» — лихорадочно мелькало в его голове.

Однако герцог Саммерфильдский решил покинуть зал. Он направился к выходу, но в дверях обернулся к совету. В этот момент он был уже абсолютно, пугающе спокоен.

— Как я вижу, здесь я не нужен: ни в совете, ни в замке, — произнес он. — С вашего позволения, принц Баррик, принцесса Бриони, я возвращаюсь в свое имение, где, возможно, найду себе применение.

Не дожидаясь ответа, Гейлон Толли вышел из Дубовой гостиной, и вскоре звук его твердых шагов в коридоре затих.

Бриони снова повернулась к Вансену, как будто Гейлона никогда не было в этом зале.

— Вы возьмете с собой столько солдат, сколько вы и лорд комендант сочтете нужным. Этот человек пойдет с вами. — Она указала на Бека. — Он покажет место, где произошло нападение на караван. Обязательно пришлите нам оттуда гонца. Мы должны знать, что вы там обнаружите. Если сумеете преследовать грабителей, пускайтесь в погоню.

Тут до Реймона Бека дошел смысл распоряжений Бриони.

— Не посылайте меня обратно, ваше высочество! — завизжал он и пополз по полу к принцу и принцессе. — Ради всех святых, только не туда! Посадите меня в кандалы, как обещали, но не заставляйте возвращаться.

Бек ухватился за ногу Баррика, но тот поспешно отдернулся.

— Но как без вас мы найдем то место? — ласково спросила несчастного Бриони. — Ведь вы сказали, что никаких следов там не осталось. Верно? Возможно, ваши товарищи еще живы. Неужели вы лишите их надежды на спасение? — Она повернулась к членам совета, которые раскрыли рты от удивления, словно выражающие озадаченность маски античного хора. — Все свободны. Вы должны сохранить в тайне то, о чем здесь узнали. Кто скажет хоть слово, отправится в темницу и присоединится к Шасо. Чавен и вы, лорд Броун, — вы отправитесь со мной и братом в часовню. Тайн и Рорик, зайдите, пожалуйста, к нам через час. Вы, капитан Вансен, отправляетесь в путь завтра на рассвете.

Когда зал опустел, Вансен и двое стражников помогли плачущему Реймону Беку подняться на ноги.

— Принцесса не собирается никого упрашивать, — сказал Феррас Вансен молодому купцу, когда они направлялись к выходу. Мысли капитана гвардейцев плыли медленно и оцепенело, словно рыбы на дне замерзшего ручья. — Ее старшего брата убили — ты знал об этом? — спросил он Бека. — Мы позаботимся о тебе, найдем вина и постель. Вот что тебе необходимо. Возможно, в ближайшее время нам об этом придется только мечтать.

14. Белое пламя

МУЗЫКА ШТОРМА

На берегах рассказывают сказки

О великане, что живет в глубинах моря.

Глаза его как жемчуга сияют, а голос — словно океана шум.

Из «Оракулов падающих костей»

Первой мыслью Баррика было: этот человек похож на скованное цепью животное, испуганное и жалкое. Вроде медведя, которого привели в замок на празднование дня Перина и заставили танцевать в Тронном зале. Придворные смеялись, и сам принц тоже веселился, глядя на неуклюжую походку зверя. Медведь сердился и фыркал, как человек, когда хозяин хлестал его кнутом по неуклюжим лапам. Только Бриони не смеялась.

«Она любит животных больше, чем людей. Будь я собакой, она не отходила бы от моей постели, когда я болел!»

Баррик вспомнил, что и отец не смеялся. В тот день они были вместе: Олин царствовал в Южном Пределе, Кендрик находился рядом, жизнь шла своим чередом. Теперь все переменилось, а после лихорадки даже мысли стали странными и зыбкими.

Баррик сделал усилие и попытался взглянуть на Шасо именно так, как (по мнению юноши) смотрит правитель на предавщего его вассала. Несмотря на сковавшую его цепь, туанец больше походил на льва, чем на медведя.

«Нельзя заставить плясать цепного льва», — думал принц.

— Нужно взять с собой стражников, — предупредил близнецов Авин Броун. — Он опасен.

— Но ведь вы с нами, — с любезной улыбкой возразила Бриони. — Вы опытный воин, лорд комендант.

— Я очень благодарен вам за лестные слова, принцесса, однако смею напомнить, что и Шасо — очень хороший воин.

— Но он в оковах, а вы нет. К тому же он безоружен.

Шасо пошевелился. Баррик никогда не мог определить, сколько лет главному оружейнику, но сейчас тот выглядел стариком: кожа на лице обвисла, на щеках проступила седая щетина. Ему дали чистую, но старую и поношенную одежду. Если бы не мускулы, по-прежнему рельефно выступавшие на руках и на спине, его можно было принять за нищего из Иеросоля или какого-то другого южного города.

— Я не стану нападать, — подал голос Шасо. — Я не паду так низко.

Баррик еле сдержал приступ гнева.

— А моему брату ты говорил то же самое, перед тем как убить его? — воскликнул он.

Шасо посмотрел принцу в глаза. Его темное лицо посветлело, словно на нем осела пыль с каменных стен. А может быть, заточение в темном подземелье обесцветило кожу.

— Я не убивал вашего брата, принц Баррик, — сказал он.

— Но что тогда произошло? — спросила Бриони, сделав несколько шагов к Шасо. Она остановилась прежде, чем Броун схватил ее за руку. — Я была бы рада поверить вам. Что же случилось?

— Я уже все рассказал Броуну. Когда я уходил от Кендрика, принц был жив.

— Но ваш кинжал в крови, Шасо. И нашли его в вашей комнате.

Старый туанец передернул плечами:

— Это не кровь принца.

— Чья же она? — Бриони подошла еще на шаг.

Баррик заволновался: теперь Шасо мог с легкостью дотянуться до сестры. Все трое знали, что движения туанца были быстрыми, как у кошки.

— Расскажите нам хотя бы об этом, — настаивала Бриони. Несколько мгновений Шасо молча смотрел на нее, потом его губы изогнулись, но в этой улыбке не было ни веселости, ни радости.

— Это моя кровь. Моя собственная. Баррик снова начал злиться.

— Он рассказывает сказки, Бриони. Знаю, тебе хочется ему верить, но я не позволю делать из тебя дуру! Он был в комнате Кендрика. Наш брат и двое его стражников убиты, раны нанесены изогнутым ножом, который мы нашли в комнате Шасо, причем нож испачкан кровью. Он даже соврать правдоподобно не может!

Бриони помолчала.

— Баррик прав, — проговорила она. — Вы хотите, чтобы мы поверили невероятному.

— Я ничего не хочу. Мне все равно, — ответил оружейник.

Но движения его рук выдавали волнение. Шасо положил ладони на колени, и Баррик видел, как он сжимает и разжимает кулаки.

Теперь и Бриони утратила спокойный тон.

— Вам все равно, что мой брат мертв? Вам все равно, что Кендрика убили? Он был добр к вам. Мы всегда хорошо к вам относились.

— Да, вы, Эддоны, хорошо ко мне относились. — Он переменил позу, и цепь звякнула. Авин Броун встал рядом с принцессой. — Ваш отец победил меня на поле брани и оставил в живых. Он хороший человек. Потом он привез меня в свой дом, как собаку, найденную на улице, и заставил служить ему. Очень хороший человек.

— Ты хуже собаки, неблагодарная тварь! — выкрикнул Баррик. Перед ним стоял другой Шасо — не тот, кого он знал раньше. Нынешний мрачный человек жалел себя. Тем не менее именно он мучил Баррика, из-за него принц вечно чувствовал свою неполноценность. — С тобой никогда не обращались как со слугой! Тебя сделали лордом! Отец дал тебе землю, дом, почетную должность!

— В этом и проявилась его жестокость. — На лице Шасо вновь блуждала пугающая пустая улыбка, словно зияющая рана на темном лице. — Моя прежняя жизнь была потеряна. Словно лодка, сорвавшаяся с привязи. Король дал мне новую жизнь, богатство и почет. Я не мог его ненавидеть. А позднее… Что скрывать — позднее я сам продал свою свободу. Из нас двоих я был худшим предателем, но это не значит, что я его простил.

— Он признал себя предателем! — воскликнул Баррик и шагнул вперед, чтобы схватить Бриони за руку.

Но она оттолкнула его.

— Пойдем! — настаивал принц. — Он же признал, что ненавидел нашу семью. Мы услышали достаточно.

Он больше не хотел оставаться в подземелье, куда не проникали солнце и свежий воздух. Это место было пропитано страданием. А еще принц понял, что Шасо хранит тайны более опасные, чем клинок, и более страшные, чем убийство. Баррик хотел, чтобы старик замолчал.

Бриони заговорила не сразу.

— Я поняла не все ваши слова. Но если в вас сохранились хоть какие-то остатки преданности нашей семье, вы обязаны рассказать нам правду. Если это ваша кровь, как она попала на нож?

Шасо медленно поднял и показал руки. Перекрещивающиеся порезы на его запястьях почти затянулись.

— Я сам себя поранил.

— Но почему?

Он лишь покачал головой.

— Скорее всего, это сделал Кендрик или один из стражников, защищаясь, — заметил Баррик.

— Разве на оружии стражников была кровь? — спросила сестра. — Я что-то не помню.

Разговор о крови заставил Бриони побледнеть. Еще полгода назад Баррик обязательно придумал бы, как отвлечь ее, сгладить неприятное впечатление от обсуждения ужасных вопросов. Но сейчас он чувствовал себя опустошенным, душа перегорела — остались пепел да зола.

— У вашего брата вообще не было оружия, — ответил за принца Авин Броун, — что делает убийство еще более подлым. Тела стражников изуродованы, и уже нельзя сказать, осталась ли кровь на их клинках.

— Вы нам ничего не объяснили, — снова обратилась Бриони к Шасо. — Если хотите, чтобы вам поверили, расскажите, откуда у вас раны и как все произошло. О чем вы говорили с Кендриком? Что вызвало такие последствия?

Главный оружейник покачал головой.

— Это останется нашей тайной — моей и покойного принца. Она умрет вместе со мной.

— Не говорите пустых слов, лорд Шасо, — предостерег его Авин Броун. — При короле Олине у палача было гораздо меньше работы, чем во времена прежнего монарха, но его топор по-прежнему остро наточен.

Главный оружейник посмотрел на Баррика, затем перевел взгляд на Бриони и ответил:

— Если вам нужна моя голова, возьмите ее. Я устал жить.

— Да будьте вы прокляты с вашим упрямством! — воскликнула Бриони. — Неужели вы предпочтете умереть, чем рассказать правду? Что за странное понятие о чести, Шасо? Если что-то может спасти вашу жизнь, заклинаю, скажите мне об этом!

— Я сказал правду: я не убивал вашего брата. Я не причинил бы ему вреда, даже если бы он приставил кинжал к моему горлу, потому что поклялся защищать короля и его семью.

— Не причинил бы вреда? — переспросил Баррик. Он снова почувствовал усталость и слабость: гнев его стих, словно замерший в отдалении гром. — Странные вещи ты говоришь. Вспомни, сколько раз ты сбивал меня с ног, причинял мне боль, Синяки, полученные по твоей вине, еще не сошли.

— Это делалось ради вашей пользы, принц, — резко и холодно бросил старик. — Я хотел сделать из вас мужчину.

Баррик шагнул в сторону главного оружейника и поднял руку для удара. Шасо не шевельнулся. И прежде чем Авин Броун успел подскочить к принцу, тот передумал. Он вспомнил придворных, что бросали в танцующего медведя вишневые косточки и корки хлеба, и себя — хохочущего и наблюдающего, как привязанное на цепь животное пытается увернуться.

— Если ты убийца моего брата, в чем я не сомневаюсь, ты получишь сполна, — сказал он. — Лорд Броун прав: в Южном Пределе есть палач.

Шасо развел руками, выражая согласие с неизбежным. Голова его склонилась на грудь, словно он слишком устал, чтобы держаться прямо.

— Таково ваше последнее слово? — спросила Бриони. — Вы не убивали Кендрика, а кровь на кинжале ваша, но вы не желаете объяснить нам, как все произошло?

— Да, это мое последнее слово, — не поднимая головы, ответил старый туанец.

Шагая к выходу вслед за Бриони, Баррик размышлял, насколько правдивой может быть столь дикая история. Истины им не открыть, ведь Шасо — единственный подозреваемый. Другой версии у них нет. Отбросив эту, они окажутся в полной неизвестности — такой же непрочной и переменчивой, как лихорадочные сны принца.

«Убийцей должен быть он, — решил для себя Баррик. — Иных разумных объяснений не существует».


Феррас Вансен изучал лица солдат, стоявших в строю, будто глядел на неожиданно обретенную семью. В каком-то смысле так оно и было. Им придется жить вместе недели, а то и месяцы, бродить по диким местам. Даже в семье люди не так близки, как близки друг другу солдаты в походе. Или, напротив, так ненавистны. Небольшой отряд — меньше тридцати человек, дабы не привлекать излишнее внимание, — выстроился на огромном плацу перед казармами. Он был почти незаметен на фоне Волчьего Клыка, нависавшего прямо над воинами. Вансен решил, что в путь двинутся семь всадников, в том числе и он сам, и около двух десятков пехотинцев, из них — двое новобранцев, простых фермерских мальчишек. Они будут следить за повозкой и ослом. В помощь лейтенанту Джему Таллоу, которому придется командовать охраной замка в отсутствие Вансена, оставили искусных опытных бойцов. Половина отряда Вансена состояла из молодых солдат. Полностью положиться в бою капитан мог лишь на десяток своих подчиненных. Он надеялся, что этого хватит.

Реймону Беку дали лошадь и меч, однако он обращался с ними именно так, как и следовало ожидать от купца. Сначала Вансен хотел выдать Беку доспехи, но быстро передумал, вспомнив свой собственный опыт подобного похода против разбойников три года назад. Человек, не привыкший к тяжелому вооружению, лишь создает помехи для других. Вансен решил оставить молодого человека при себе. Старый рубака Коллум Дайер будет присматривать за парнем. Это будет для купца лучшей защитой.

— Не нужно так расстраиваться, — сказал Вансен Реймону. — Ваш караван застали врасплох. Мы не знаем, насколько опытны были те воины, что вас сопровождали. А сейчас с нами двадцать пять закаленных гвардейцев Южного Предела. Многие из них проливали кровь в Крейсе и в битвах с последними серыми отрядами. Они не сбегут от призраков.

— И это очень глупо с их стороны, — ответил Бек. Он казался белее мела, и губы его подрагивали, но все же он вернул себе самообладание, утраченное во время аудиенции у принца и принцессы, — Они не видели тех призраков и не представляют, как это ужасно.

Вансен пожал плечами. Ему и самому не нравилось то, что им предстояло, но он хотел подбодрить молодого купца. Феррас Вансен вырос в Далер-Троте, совсем рядом с призрачными руинами Западного Предела. Иногда, если ветер разгонял туман, с самых высоких холмов удавалось разглядеть полуразрушенные стены крепости. Ни он, ни его земляки никогда не позволяли себе говорить о Границе Теней и о том, что лежало за ней, с презрением, как это сделал герцог Саммерфильдский. Люди в тех суровых неприветливых местах обрабатывали землю и пасли скот. Как и они, Вансен прекрасно понимал: смертные владели этой землей на протяжении жизни всего лишь нескольких поколений, а за Границей Теней есть силы, которые рано или поздно захотят вернуться сюда. Люди были полны решимости не допустить этого и защищать свои дома до конца.

По плацу семенящей походкой спешил посыльный лорда Броуна. Вансен приказал отряду построиться. Кони нетерпеливо били копытами, а ослик пощипывал траву, выросшую между каменными плитами. Утро заканчивалось, но им ничего не оставалось, кроме как ждать. Тень, отбрасываемая Волчьим Клыком, становилась все короче.

Наконец появилась принцесса. Стройную фигуру в траурных одеждах сопровождали две девушки и комендант крепости, казавшийся на их фоне еще более огромным. Вансен подумал: если Броун и не станет королем, он так или иначе возьмет на себя роль отца принца и принцессы и, несмотря на свой не слишком высокий титул, будет влиять на все дела семьи Эддонов. Конечно, он богат, у него обширные владения, и, безусловно, он очень опытный человек, почему и сумел заслужить большую благосклонность королевской семьи, чем кто-либо из высокородных родственников. По мнению Вансена, истинной причиной отъезда герцога Саммерфильдского в родовое гнездо могло стать именно это соперничество. Возможно, Гейлон понял, что Авин Броун перекрыл ему дорогу к близнецам и лишил доступа к власти.

Принцесса приблизилась к строю воинов, и Феррас прервал свои размышления. Последние недели не прошли для Бриони бесследно: бледное лицо, синие круги под глазами — было заметно, что она плохо спит. Несмотря на усталый вид и холодный взгляд принцессы, ни одно другое лицо не вызывало в душе капитана таких сильных чувств.

«Видимо, правильно говорили древние, — думал он. — Сердце подобно бересте: оно ярко вспыхивает лишь раз, зато в момент горения любой огонь кажется тусклым рядом с его пламенем. Мое зыбкое счастье в том, что мне суждено сгореть ради нее. Ради той, что никогда не станет моей и всегда будет меня ненавидеть».

— Капитан Вансен, — заговорила Бриони сухим и твердым голосом, — мой брат сейчас отдыхает, но он желает вам удачи. Пусть боги помогают вам в столь опасном деле.

На ее лице Вансен не увидел презрения, и это удивило его — впервые после смерти Кендрика Эддона он вызывал у Бриони какие-то иные чувства. Впрочем, он мог неверно истолковать ее вид, на самом деле выражающий усталость и скуку.

— Я вижу, ваши люди готовы.

— Да, ваше высочество. Простите мою дерзость: вы и в самом деле считаете, что нам следует выехать открыто, среди бела дня? Пойдут разговоры.

— Люди и так болтают. Прежде чем прийти в замок, Бек уже успел рассказать о случившемся многим, не так ли? Думаете, в Вафсайде или Тригоде найдется хоть одна живая душа, еще не слыхавшая его истории? Вы и ваши солдаты пойдете по Маркет-роуд, через дорогу, а затем через весь город. Пусть все узнают, что Эддоны не сломлены горем и страхом. Что они не беспомощны и никому не позволят грабить караваны и похищать женщин из благородных семей. — Она повернулась к Броуну, и тот одобрительно кивнул. — Мы не просто хотим продемонстрировать силу, Вансен. Мы с братом очень серьезно относимся к вашему походу. Я хочу, чтобы вы посылали нам известия с каждым путником, встреченным по дороге.

— Конечно, ваше высочество. У монахов действует почтовая служба, доставляющая почту по Сеттлендской дороге — туда и обратно каждые две недели. Это прекратится после наступления зимы, а пока у нас есть время. Я обещаю держать в курсе событий вас и лорда Броуна, но очень надеюсь, что мы будем отсутствовать недолго.

— Вы вернетесь лишь тогда, когда найдете ответы для нас, — заявила Бриони, и ее слова прозвучали резко, как удары хлыста.

— Да, ваше высочество.

Вансену больно было услышать такое из ее уст, но в выражении ее лица он увидел не гнев, а что-то более глубокое и странное. Словно за маской скрывался перепуганный пленник.

«Она боится!» — догадался капитан.

Им тут же овладели нелепые желания: ему страшно захотелось поцеловать принцессе руку, рассказать о своей мучительной любви к ней. В поисках спасительного выхода, потеряв ощущение реальности, Феррас упал на колени как безумец.

— Я больше не подведу вас, принцесса Бриони! — порывисто произнес он. — Я выполню то, что вы приказываете, или умру.

Голова его была низко опущена, но он чувствовал на себе изумленные взгляды гвардейцев и слышал, как Броун втягивает в легкие воздух.

— Встаньте, Вансен, — велела Бриони, и голос ее звучал необычно. Когда капитан поднялся на ноги, глаза принцессы снова сверкали искорками гнева, но вместе с тем в них стояли слезы. — Я уже видела много смертей, слышала много клятв, много рассуждений о чести и долге. И бесконечно устала от этого. Вы, должно быть, думаете, что я виню вас в смерти брата? Отчасти вы правы, но виню я не только вас. Я не настолько глупа, чтобы думать, будто другой капитан спас бы его. Возможно, вы полагаете, что это задание — ваше наказание. Здесь есть небольшая доля правды. Но главная причина вот в чем: вы опытный человек, и вам доверяют солдаты. Мне говорили, что вы рассудительны и хладнокровны. — Она подошла ближе и почти коснулась капитана пышными юбками. Сердце Вансена замерло. — Если вы погибнете, ничего не выяснив, смерть ваша будет напрасной. Если же останетесь живы, пусть даже не выполнив задания, вы еще сможете принести много пользы нашей стране.

Бриони сделала паузу. Вансен терялся в догадках, о чем думает принцесса.

— Но если безопасность кого-нибудь из членов моей семьи снова окажется под угрозой, — наконец заговорила она с улыбкой не то жестокой, не то усталой, — я позволю вам умереть, выполняя свой долг, капитан Вансен. — Потом она повернулась к гвардейцам. — Пусть боги защитят вас. Пусть сам Перин сделает ваш путь гладким и прямым.

Принцесса повернулась и пошла прочь. Броун и две фрейлины спешили следом.

— Не сказать, чтобы нас обласкали, капитан, — рассмеялся Коллум Дайер.

— По коням! — скомандовал Вансен.

Феррас так и не понял, что произошло. Но ему предстоял длинный путь, много дней в седле. У него есть время подумать об этом.


Та, которую называли Грозой Долины Страха, спускалась вниз от Шехена верхом на огромном черном коне. Ослабив поводья, она позволила коню самому выбирать узкие тропинки среди холмов, хотя с высоты круч было трудно разглядеть летавших внизу птиц. Ясаммез не спешила, но мысли ее, словно крылатые гонцы, неслись быстрее птиц и быстрее ветра.

Она спустилась с холмов и повернула в сторону древних земель — к великому городу, раскинувшемуся на берегу черного океана прямо у полярного круга. Там, в темной и безжизненной пустыне к северу от Кул-на-Квара, обитали существа из племени кваров. Эти существа были очень странными: они пели песни, стуча в такт пальцами по собственной замерзшей коже. Они так долго прожили в уединении, что у них не осталось ничего общего с остальными представителями своей расы. Они и не помнили о потерянных южных землях, где никогда не жили. Единственные из всего сумеречного племени, они не пострадали от рук смертных. Эти жители холодной пустыни никогда не служили леди Дикобраз. Ясаммез командовала войском Кул-на-Квара и армиями земель, простиравшихся к югу до трижды благословенной границы — смертные именуют ее Границей Теней. Но само племя кваров называет границу А'сиш-Ярит Са — «Бесшумный ураган» или, если произнести с другой интонацией, «Белые мысли».

Северян не беспокоили грабители из числа смертных. Когда Ясаммез появлялась, они поднимались из пещерных городов Кируш-а-Гата (Древней Пади) и приходили из деревень, скрывавшихся в дремучих лесах, чтобы посмотреть на воительницу. Излучавшие свет танцоры замирали на вершинах холмов, едва она появлялась. Те, кто не знал ее — слишком много времени прошло с тех пор, как Ясаммез в последний раз покидала свой дом в Шехене, — видели, как мимо них проносится мощная сила, страшная и прекрасная, подобная комете. И, хотя все боялись и уважали эту силу, никто не приветствовал леди Дикобраз. Все просто смотрели на нее, охваченные тревожным ожиданием.

Те же, кто знал ее в старые времена, отнеслись к ее появлению по-разному. Одни не желали иметь с ней ничего общего: леди Ястреб всегда прилетала на крыльях войны, а где война, там и кровь. Они говорили родным и соседям, что надвигается буря, что пора делать припасы и укреплять жилища. Другие присоединялись к Ясаммез и следовали за ней молчаливой толпой, словно шлейф невесты. Каждый из них знал: жених, к которому спешит Ясаммез, это Смерть. А Смерть не станет выбирать, кого взять себе. Но они все-таки шли. Целые века гнева и страха сплотили их, как пальцы соединяют в кулак.

Ясаммез была клинком, очень давно и крепко зажатым в этом кулаке. Теперь клинок вновь занесен для удара.


Появление Ясаммез наделало шума в Кул-на-Кваре. К тому времени, когда во главе огромной толпы она въехала в город по подъемному мосту, жители старинной цитадели успели разделиться на фанатичных сторонников и столь же яростных противников леди Ястреб. Третья группа, самая многочисленная, состояла из приверженцев золотой середины: они собирались подождать дальнейшего развития событий. Все происходило так, что случайный наблюдатель ничего особенного не заметил бы. На первый взгляд, столица жила своей обычной, обманчиво спокойной жизнью: с незапамятных времен здесь царил управляемый беспорядок.

Приближенные Ясаммез — по большей части те, что прислуживали ей во время последнего визита в город, — проветрили покои в восточной части обширного замка. Впервые за десятки лет там открыли ставни и распахнули окна. Комнаты наполнились прохладным морским воздухом и мерным шумом прибоя, напоминавшим дыхание крупного зверя. Слуги спешили закончить приготовления. Никто не сомневался, что этот день будет вписан в Книгу великих печалей как новая глава.

Когда Ясаммез проходила через зал Ворот, украшенный живыми скульптурами (она даже не взглянула на них), ее окружали уже не только приближенные, но и все любители острых ощущений из числа горожан — те, кто занимался магией, кто заполнял свое время оттачиванием боевого искусства или совершенствованием искусства придворного. Они почти не отличались друг от друга, эти мастера заговоров и знатоки забытых тайн. Были в числе сторонников Ясаммез и те, что ожидали катастроф и конца света. Они пели песни, задавали вопросы — иногда на языках, незнакомых даже самой Ясаммез. Она не обращала внимания ни на кого, продолжая свой путь из зала Ворот в зал Черных Деревьев — через множество комнат, зал Серебряных Костей, зал Плачущих Детей, а также зал Драгоценностей и Тлена. Перед Зеркальным залом Ясаммез остановилась. Слепой король и немая королева ожидали ее, узнав о прибытии воительницы еще до того, как та сошла с коня.

Однако она не стала входить в зал, а обратилась к слуге, охранявшему вход. Сын Изумрудного Огня — так звали слугу — сквозь свою одежду и маску излучал слабое свечение.

— За воротами собрались тысячи наших соплеменников, пришедших со мной, — сказала Ясаммез. — Позаботьтесь о них. Скоро я поговорю с ними.

Фигура в маске молча поклонилась. Ясаммез отвернулась от Зеркального зала: еще не время подписывать Стеклянный договор, хотя это будет сделано прежде, чем она покинет Кул-на-Квар. Ясаммез отправилась в свои покои, из окон которых был виден океан и темное сумеречное небо. Толпа, что собралась в огромном замке и следовала за предводительницей, как муравьи по гнилому дереву, осталась стоять. Они ждали, глядя друг на друга — кто радостно, кто растерянно, а кто безумно. Потом толпа разошлась.

Это не имело значения. Ясаммез знала: время для всех них наступит.


Она надела свои пластинчатые доспехи, выкованные в глубинах фандерлингов в те времена, когда еще не начали писать Книгу. Много веков доспехи хранились в ледяной горе. Призрачный, как грозовая туча, плащ не скрывал черных шипов, что покрывали доспехи, словно колючки дикобраза. Голова Ясаммез оставалась открытой. Ничем не примечательный шлем леди Дикобраз положила на стол рядом с собой — словно любимую вещь, которая всегда на виду.

Вокруг стола в комнате собрались еще семеро. Было темно, у открытого окна горела лишь одна свеча. Пламя дрожало от легкого ветерка. Но ни Ясаммез, ни ее собеседники не нуждались в том, чтобы видеть друг друга.

Что-то они говорили словами, а что-то приходило прямо в их объединенное сознание.

— Пожирающий луну, что ты скажешь о племени изменчивых?

— Нас много. Я чувствую гнев и решимость. Мы первыми встретили каменных обезьян еще до поражения и первыми пострадали от них. Не всякий из нашего племени — воин; но те, что не умеют сражаться, станут ушами и глазами для остальных, Они быстры, как птицы, и незаметны, как змеи.

— Вас много, говоришь? Сколько же? Послышался не то стон, не то грозное рычание:

— Много. Так много, что невозможно сосчитать.

— Зеленая Сойка, как насчет ловкачей?

— Осторожничают, но готовы к переговорам, как и следовало ожидать. Наше племя имеет привычку сначала определить, у кого больше шансов на победу, а в подходящий момент присоединиться к сильнейшей стороне. Не слишком поздно, но и не рано.

— Твоя откровенность похвальна.

— Может ли лягушка летать? Я говорю все, как есть.

— В предстоящей битве победителей не будет. Даже если мы возьмем верх — это лишь миг в великом поражении. Но смертные обречены страдать, а наши страдания уменьшатся. Все, что останется этим обезьянам после нашего ухода, потеряет для них вкус. Они навсегда лишатся радости. Смотрите, не прогадайте. Сейчас для ловкачей — как и для остальных — самое время присоединяться к нам. И не по одному, а целыми кланами.

— Но почему, леди? Почему мы должны потерпеть поражение? Мы все еще сильны, и пути наши истинны. Нам не хватает только решимости.

— Пока не твоя очередь, Непреклонный Камень. Скоро я спрошу тебя, что думает хранитель стихий…

— Спроси меня сейчас. Ясаммез помолчала и промолвила:

— Говори.

— Они думают так же, как я. Считают, что нам некуда отступать, что мы не можем больше мириться с изгнанием и поражением. Мы должны прогнать их с наших земель. Мы должны сжечь их дома, наслать на них болезни. Мы должны разрушить их храмы и зарыть в землю их оружие: там оно может очиститься со временем. Мы должны вернуть Первозданную ночь.

— Я выслушала тебя. Но каковы бы ни были их желания, пойдут ли они по тому пути, что выберу я? Ибо в этом походе есть только один предводитель.

— Ты поведешь нас, госпожа? А как же договор?

— Стеклянный договор со временем станет ничем — пустое обещание. Но старые правила нельзя нарушать, поэтому я согласилась. Час назад я подписала его кровью.

— Ты подписала договор? И они дали тебе Печать войны?

Вместо ответа Ясаммез подняла со стола шлем. То, что скрывалось под ним, засветилось в темноте, как расплавленный металл. Она подняла массивную черную цепь с красным драгоценным камнем и надела ее себе на шею. Камень приглушенно звякнул, ударившись о доспехи.

— Вот она, — провозгласила Ясаммез.

Некоторое время в комнате был слышен лишь шум разбивавшихся о скалы волн, а потом раздался звучный голос:

— Хранитель стихий последует за тобой, леди Дикобраз. Теперь и остальные заговорили громко. Они рассказывали о своих племенах, об их готовности или неготовности следовать за ней. Все согласились, что сил собрано достаточно, чтобы перейти Границу и начать войну.

— Я хочу показать вам еще кое-что, — сказала Ясаммез и сунула руку под свой просторный плащ.

Щелкнули застежки. Через мгновение воительница вытащила ножны, положила их на стол и извлекла из них меч. От кончика до рукояти меч был белым, словно снег или выветренная кость. Пламя свечи заколебалось и погасло под порывом холодного морского ветра. Комнату освещало лишь слабое сияние меча.

— Я достала Белый Огонь из ножен. — Ясаммез стала голосом мести своего народа, но эти слова прозвучали так буднично, что вряд ли их услышали в объединенном сознании. Между тем речи Ясаммез значили очень много. — Меч не скроется в ножнах, пока я жива. Пока то, что принадлежало нам, не вернется к законным владельцам. Пока у нас вновь не появится королева.


Бриони была очень удивлена и раздосадована, найдя наконец брата в тихом и мрачном Западном саду внутреннего двора. Правда, принц не блуждал, как обычно, а рассматривал крыши и множество труб, похожих на грибы после дождя.

— Я… Ты это видела? — Баррик потер глаза.

— Что именно?

— Мне показалось… — Он покачал головой. — Мне показалось, что на крыше сидел мальчик. Думаешь, это лихорадка? Когда я болел, я видел много всего…

Бриони взглянула на крыши и ответила:

— Нет, слишком высоко. Никто туда не залезет, тем более ребенок. Почему ты поднялся? Я заходила проведать тебя, а мне сказали, что ты не пожелал оставаться в постели.

— Почему? Мне хотелось взглянуть на солнце, но оно почти скрылось. В темной комнате я чувствую себя мертвецом. — Его лицо стало непроницаемым. Едва открывшаяся душа снова спряталась за маской грубости. — Ведь я тебе не нужен.

— Что ты хочешь этим сказать? — Бриони была поражена. — Милосердная Зория! Ты мне не нужен? Ты единственный, кто у меня остался! Гейлон только что покинул замок и Южный Предел. Через пару дней он вернется в Саммерфильд и начнет всем подряд рассказывать о своих притязаниях. А слушателей у герцога Саммерфильдского предостаточно.

— Ну и что нам с этим делать? — безразлично спросил Баррик, пожимая плечами. — Пока он не выдает военные тайны, мы не можем его остановить. Саммерфильд почти так же силен, как Южный Предел. К тому же у них имеется небольшая армия.

— Об этом рано беспокоиться. Если боги благосклонны к нам, а Гейлон сохранил остатки чести, бояться нечего. Но у нас много других трудностей, Баррик. Так что, пожалуйста, не делай больше глупостей. Ты нужен мне здоровым. Лучше сейчас несколько дней поскучать в постели, чем потом проболеть всю зиму. Позволь Чавену тобой заняться.

— О каких глупостях ты говоришь? — Брат с подозрением посмотрел на Бриони. — Не хочешь ли ты убрать меня с дороги, чтобы натворить глупостей самостоятельно? Простить Шасо, например?

Сердце девушки словно налилось свинцом. Неужели ее брат-близнец, ее любимая половинка, может думать о ней подобным образом? Неужели лихорадка так его изменила?

— Нет! — воскликнула она. — Нет, Баррик, я никогда ничего не сделаю без твоего одобрения.

Принц разглядывал сестру, словно видел ее впервые.

— Прошу тебя, сейчас неподходящее время для ссоры. Мы двое — это все, что осталось от семьи, — умоляюще сказала Бриони.

— Есть еще Мероланна и Тихая Мышка.

— Почему ты вспомнил о них? — Бриони страдальчески поморщилась. — Я никогда раньше не видела тетушку такой расстроенной. Возможно, это из-за Кендрика, но все равно удивительно. До похорон она была тверда, как скала, но в последнее время не перестает горевать и почти не покидает своей комнаты. Я дважды заходила к ней, а она даже не стала говорить со мной. Похоже, она хотела, чтобы я ушла. Кажется, вся наша семья пребывает в растерянности. Да, еще один сюрприз, раз уж ты заговорил о мачехе: она пригласила нас с тобой на завтрашний обед.

— Зачем это?

— Не знаю. Но давай постараемся быть великодушными и поверим, что она искренне хочет сблизиться со своими приемными детьми. Это важно, особенно теперь, когда не стало Кендрика.

Баррик фыркнул вместо ответа.

— И еще, — продолжила Бриони. — Ты видел письмо отца? Ну то, что Кендрик получил из Иеросоля перед… перед…

Баррик отрицательно покачал головой. Выглядел он при этом недовольным или скорее испуганным. Интересно почему?

— Нет, — сказал он. — А что в нем?

— В том-то все и дело: письмо исчезло. Я не смогла его найти.

— У меня его нет! — резко ответил принц, но потом помахал рукой, будто раскаиваясь в таком поведении. — Извини. Я все-таки устал. Я ничего не знаю о письме.

— Но нам обязательно нужно его найти! — воскликнула Бриони. Посмотрев на брата внимательнее, она поняла, что давить на него бесполезно: он и правда обессилел. Тогда девушка сказала: — Что бы ни случилось, Баррик, всегда помни: ты мне нужен. Очень нужен. А сейчас иди в постель. Отдохни и позволь мне заняться делами. Завтра я все тебе расскажу по дороге к Аниссе.

Принц посмотрел на сестру, потом огляделся вокруг. Солнце уже скрылось за западным крылом резиденции. Крыши быстро превращались в темные силуэты, и теперь там могли бы спрятаться целые толпы призрачных детей.

— Ладно, я полежу в постели до завтра, — наконец согласился он. — Но не дольше.

— Хорошо. Пойдем вместе.

— Знаешь, я не люблю спать, — признался Баррик. Бриони не заметила, когда он взял ее за руку; совсем как в детстве. — Я совсем не люблю спать. Мне снятся очень жуткие сны. О том, что наша семья проклята, а нас преследуют призраки.

— Но ведь это сны, Баррик, и ничего больше. Лихорадочные сны.

Но на самом деле от его слов по телу Бриони побежали мурашки. В тот же миг по саду пронесся ветер, заставивший листья на кустах и деревьях зашелестеть.

— Мне снится, что на нас опускается тьма, — продолжил Баррик почти шепотом. — Знаешь, Бриони, во сне я вижу конец света.

15. Обитель Уединения

НЕЗАМУЖНЯЯ ДОЧЬ БРАТА

Когда мы поднимаемся, она исчезает,

Когда мы ложимся, она появляется.

Посмотри! На ней корона из золота и цветов вереска.

Из «Оракулов падающих костей»

Киннитан очень скоро поняла, что обитель Уединения — это не здание и даже не несколько домов, а нечто большее. Это огороженный стеной город внутри необъятного дворца автарка. Храмы и дома, построенные из песчаника, были окружены ухоженными благоухающими садами. Помещения обители соединялись сотнями крытых переходов, дававших желанную тень. Можно было идти по этим переходам целый час, не опасаясь прямых лучей коварного солнца Ксанда. Целый город, где жили сотни жен автарка и армия прислуги: тысячи горничных, поваров, садовников, мелких чиновников.

Но ни одного мужчины.

Вернее, здесь не было мужчин в полном смысле слова. Но за высокими стенами обители проживали сотни таких, кто родился с признаками мужественности, но по той или иной причине не пожелал сохранить их.

Обитель Уединения занимала значительную часть бескрайнего дворца-сада, а сам дворец-сад составлял немалую часть Великого Ксиса, матери городов. Обитель Уединения превосходила размерами любую другую часть широко раскинувшегося древнего города, ранее известного как Дворец цветущего весеннего сада. Люди, служившие в огромном дворце, могли попасть в сады, обеденные залы и кухни. Лишь обитель Уединения, в которой жили жены автарка и избранные, а также службы, расположенные в ней, оставались недоступны.

Если считать обитель Уединения небольшим городом, то избранные были в нем священниками и правителями. Благодаря преданию о жертвоприношении Хаббили, сына Нушаша, кастраты в королевстве Ксис пользовались уважением — это был столь же верный способ попасть в коридоры власти, как и сан священника. Нужно отметить, что избранные управляли не только обителью Уединения, но и государственными службами во дворце. Отважные воины армии автарка мрачно шутили: настоящие мужчины во дворце не нужны, они требуются в другом месте, хотя именно туда путь им закрыт. Это было не совсем справедливо: многие обычные мужчины, сохранившие все мужские признаки, занимали высокое положение при дворе автарка — например, Пиннимон Вэш, старший министр. Избранные обладали наибольшим влиянием, но не были всемогущими. Как и остальным, им приходилось бороться за внимание царя-бога Сулеписа — в его руках сосредоточилась абсолютная власть, а его слова распространялись по свету, точно лучи солнца. В обители Уединения, где жили бесправные женщины, избранные не имели соперников. Лишь самые влиятельные жены автарка могли распоряжаться собой.

Избранные из обители Уединения — по какой-то давно забытой традиции или по менее достойной причине — тоже считали себя женщинами. Почти такими же, как те дамы, за кем они присматривали. Поэтому избранным были свойственны обычные женские слабости, зачастую доведенные до абсурда: крайняя возбудимость, романтичность, мстительность и непостоянство. Настоящие женщины, жены автарка и их служанки, постоянно плели интриги. Действовала сложнейшая система влияния на окружающих. В обители Уединения человек словно попадал в волшебную пещеру, где легко можно угодить в невидимую сеть или капкан. Так хитроумно охранялись красоты этого места.

Сначала Киннитан никак не могла понять, что ей следует делать, и в первые дни своего пребывания здесь очень скучала по прежней жизни в Улье. Жены и нареченные автарка — разницу в их положении трудно было определить, — естественно, считались важнее любой прислуги; но все же сотая жена (Киннитан стала, наверное, тысячной) неделями ожидала посещения Кузи — огромной толстой начальницы избранных обители Уединения. Ее иногда называли королевой избранных, но никто никогда не решился бы сказать ей это в лицо. Из всех обитателей дворца-сада Кузи могла без колебаний противостоять только Аримона — старшая жена автарка, жестокая и красивая женщина, известная под именем Вечерней Звезды. Она приходилась автарку кузиной, а прежде была женой его старшего брата, которого Сулепис убил, чтобы расчистить себе путь к трону. Но Аримона появлялась в обители Уединения так же редко, как и сам автарк: у нее был собственный небольшой дворец в дальнем конце обширной резиденции, словно раковина внутри раковины. Никто, даже самые высокородные жены, не смел прийти к ней без приглашения. И никто не мог претендовать на роль королевы евнухов.

Киннитан казалось, что ей невероятно повезло: девушку взяла под крыло Луан, одна из любимых помощниц Кузи. Луан была моложе своей наставницы, но такая же крупная, и манеры ее походили на манеры Кузи. Уже через несколько дней после прибытия Киннитан Луан проявила к новой жене автарка неожиданный интерес и пригласила ее к себе на чай.

Киннитан подали обещанный напиток, а к нему фиги и несколько видов печенья. Девушку приняли в прохладной, закрытой от солнца комнате Луан. Повсюду были разбросаны подушки, женщины угощались и обменивались сплетнями, ходившими в обители Уединения. Но причину своего интереса Луан объяснила, лишь когда чаепитие было закончено.

— Ты ведь не узнала меня, верно? — спросила она.

Луан наклонилась, чтобы поцеловать руку Киннитан. Только теперь девушка обратила внимание на ее большие руки. Значит, раньше Луан была мужчиной! От удивления Киннитан не сразу поняла вопроса.

— Узнала? — переспросила она, когда до нее дошел смысл сказанного.

— Да, милая девочка. Не думаешь же ты, что мне интересна каждая юная королева, входящая в ворота обители Уединения? — Луан схватилась за грудь, словно ей стало трудно дышать. Зазвенели украшения. — О боги, в этом месяце прибыли еще две из Крейса. Это все равно что с луны! Странно, что они вообще умеют говорить на человеческом языке… Моя красавица, я пригласила именно тебя, потому что мы выросли в одних местах.

— За улицей Кошачьего Глаза?

— Да, дорогая! Я помню тебя в том возрасте, когда ты еще училась ходить. А ты меня забыла.

Киннитан покачала головой:

— Я… должна признаться, я не помню, избранная Луан.

— Просто Луан, милая. Это неудивительно. Я была тогда другой. Большой и неуклюжей. Видишь ли, до того как стать избранной, я хотела пойти в священники, но потом передумала. Однажды я пошла к твоему отцу за советом. Я часто гуляла между улицей Кошачьего Глаза и аллеей Пухового Плаща, произнося четыре сотни молитв Нушашу. По крайней мере, я пыталась…

Киннитан отвела в сторону руку Луан и встала.

— Дудон! — воскликнула она. — Ты Дудон! Я вспомнила! Избранная вяло махнула рукой.

— Ш-ш. Не произноси это имя. Я давно отказалась от него и ненавижу того жалкого несчастного человечка. Сейчас я намного красивее, не так ли?

Она улыбнулась, как бы подсмеиваясь над собой, но кроме самоиронии в вопросе слышалось что-то еще.

Киннитан снова посмотрела на сидящую перед ней Луан. Теперь, вспомнив Дудона, считать Луан женщиной было непросто. Киннитан внимательно вгляделась в крупные черты лица, заметила толстый слой пудры, посмотрела на большие руки, унизанные кольцами.

— Да, ты красива, — согласилась она.

— Естественно, — рассмеялась довольная Луан. — И ты получила свой первый урок. Все в обители Уединения красивы — и жены, и избранные. Даже если кто-то приставит тебе нож к горлу и потребует сказать, что выглядит не слишком хорошо, что под глазами появились небольшие морщинки, а кожа не такая розовая, как обычно, — все равно ты должна отвечать, что не знаешь никого прекраснее. Поняла?

— Но я ответила тебе искренне.

— И вот второй урок: говори искренне. О небеса, ты же умная девочка! Как жаль, что не мне придется наставлять тебя.

— А почему, Луан?

— Не знаю. Бесценный распорядился, чтобы тебя обучали священники Пангиссира. Но я буду за тобой присматривать. Если захочешь, сможешь часто приходить ко мне на чай.

— С удовольствием, Луан.

Киннитан никак не могла понять, чем заслужила подобное внимание к себе, однако не собиралась от него отказываться. Дружба с одной из избранных, особенно с влиятельной Луан, могла сильно облегчить пребывание здесь, предоставить новой жене лучших прислужниц, а также множество привилегий. В том числе и благосклонность самого автарка.

— Да. Я буду счастлива приходить к тебе, — ответила Киннитан и задержалась перед дверью. — Но как ты узнала, кто я? Ведь я была совсем ребенком, когда ты перебралась в обитель. Как ты меня узнала?

Луан улыбалась, устраиваясь поудобнее среди подушек.

— А это не я тебя узнала. Тебя узнал мой кузен.

— Кузен?

— Предводитель «леопардов». Очень красивый мужчина по имени Джеддин. — Избранная Луан вздохнула, выдавая свои чувства к прекрасному кузену. — Это он тебя узнал, — повторила она.

Киннитан вспомнила воина с суровым лицом.

— Он… узнал меня? — удивилась она.

— А ты, как вижу, нет. Неудивительно, ведь он изменился почти так же, как и я. Может быть, ты вспомнишь, если я назову его Джином, а не Джеддином? Маленький Джин?

— Джин? — Киннитан прижала ладони ко рту. — Конечно, я помню его. Он почти мой ровесник. Вечно бегал за моими братьями и их друзьями. Но он был таким маленьким!

— Он подрос. — Луан довольно хихикнула. — И очень сильно.

— И он узнал меня?

— Он подумал, что это ты, но не был уверен, пока не увидел твоих родителей. Кстати, напиши матери, что ей будет позволено увидеть тебя в положенное время. И пусть не засыпает нас просительными письмами.

Киннитан почувствовала себя неловко.

— Обязательно напишу, избранная Лу… То есть Луан. Обещаю.

Она все еще не могла свыкнуться с мыслью, что мускулистый и сильный предводитель «леопардов» оказался маленьким Джином — мальчишкой с хлюпавшим носом, которого ее братья не раз поколачивали, после чего тот с ревом убегал домой. Теперь Джин-Джеддин одной рукой скрутил бы в бараний рог любого из них.

— Я отняла у тебя слишком много времени, Луан, — сказала девушка. — Спасибо за твою доброту.

— Всегда рада тебя видеть, дорогая. Мы, девочки с улицы Кошачьего Глаза, должны держаться вместе.

— Какой красивый сад! — восхищенно воскликнула Дани. — И цветы так благоухают! Киннитан, ты живешь в чудесном месте!

Девушки отошли от розовых кустов и направились к скамейке в центре дворика. Они находились в саду королевы Содан, самом большом в обители Уединения. Ограда была невысокой, поэтому Киннитан и выбрала этот сад.

— Я живу в опасном месте, — тихонько возразила подруге Киннитан, когда они сели на скамейку. — Я здесь уже два месяца и впервые разговариваю с человеком без опасения, что он захочет меня отравить, если я скажу что-то не так.

— Не может быть! — Дани открыла рот от удивления. Киннитан невольно рассмеялась.

— Может. Увы, может. Моя милая Даньяза, ты просто не знаешь. Скупость старших сестер Улья, их неприязнь к молоденьким и хорошеньким девушкам — все это мелочи. Здесь, если ты красива, тебя при любом удобном случае толкают, тебе кидают в еду всякую гадость. Если ты кому-то не нравишься и не имеешь сильного покровителя, тебя ожидает смерть. За время моего пребывания умерли уже пятеро. Каждый раз нам говорят, что они болели, но это ложь.

Дани бросила на Киннитан суровый взгляд.

— Ты меня дразнишь, Кин-я. Я не могу в такое поверить. Ведь здешних женщин выбрал сам автарк! Он не допустит, чтобы с ними что-то случилось, да будет благословенно его имя.

— Автарк очень редко заходит сюда, а нас во дворце-саду сотни. Боюсь, он помнит лишь нескольких. Многие невесты выбраны по политическим соображениям — например, они из влиятельных семей в других странах. А некоторые так же, как я. Никто не знает, почему избрали именно нас.

— Зато мы знаем! — возразила Даньяза. — Потому что он тебя полюбил!

Киннитан фыркнула.

— Я же просила тебя не сочинять про меня историй, Дани. Он полюбил меня? Он даже не смотрел на меня, когда говорил с моими родителями. — Лицо Киннитан сделалось обиженным. — Они продали меня. Хотя, наверное, другого выхода не было.

— Продали автарку? Это не продажа, а высокая честь! — Лицо Дани как будто окаменело. — Тебе ничего не будет за такие слова? — шепотом спросила она.

— Поэтому я и привела тебя сюда. Здесь нет высоких стен и густых кустов: шпионам негде спрятаться, — ответила Киннитан. Она словно состарилась на десять лет с тех пор, как попала сюда, и теперь чувствовала себя старшей сестрой Дани. — Видишь того садовника — вон там, у павильона?

— Того, в мешковатом костюме?

— Только не говори при нем «он». Это Танисса, одна из избранных. Почти все они носят женские имена. Ее работа состоит в том, чтобы наблюдать за мной, хотя я не знаю, кто поручил ей это. Куда бы я ни пошла — она тут как тут. Для обычного садовника Танисса слишком свободно перемещается по обители Уединения. Вчера утром она даже явилась в бани под предлогом, что у нее какое-то поручение к мальчику, греющему воду. — Киннитан с отвращением посмотрела на мускулистую садовницу. Та делала вид, будто рассматривает листья фруктового дерева. — Поговаривают, это она убила принцессу с острова Акарис, погибшую в прошлом месяце. Выбросила девушку из окна. Нам, естественно, сказали, что та сама упала.

— Кин-я, какой ужас! Киннитан пожала плечами.

— Так они живут. У меня здесь есть подруги — но не такие, конечно, как мы с тобой. Надеюсь, когда-нибудь появятся и настоящие друзья. Они необходимы, если хочешь остаться в живых, а не свалиться замертво, выпив чай перед сном.

Дани долго смотрела на нее, не говоря ни слова, хотя обычно не умела долго молчать.

— Ты очень изменилась, Киннитан, — наконец промолвила она. — Стала сильной. Как те девушки из бродячей труппы, что танцевали на площади Солнечного Пути.

Киннитан рассмеялась — может быть, немного резко. Ее рассердила наивность Дани. Счастливая, она еще могла позволить себе это!

— Ну что ж, может быть, ты права. Здесь все говорят друг другу любезности. Если не принимать во внимание редкие стычки, жизнь в целом мирная и приятная. Тебе нравится мое платье?

Она подняла руку, чтобы Дани могла полюбоваться плиссированным рукавом, изящным и прозрачным, как крыло стрекозы.

— Красивое, — ответила подруга.

— Да, красивое. И, как я уже сказала, на первый взгляд жизнь здесь кажется мирной и уютной. Но если копнуть глубже, обитель Уединения похожа на яму со скорпионами.

— Не говори так, Кин-я. Ты пугаешь меня. — Дани взяла ее за руку. — Ты же королева! Это должно быть замечательно, даже если люди вокруг неприятные. А автарк? Какой он? Ты с ним… у вас?… — Она покраснела.

Киннитан от удивления вытаращила глаза. Теперь она редко позволяла себе подобным образом открыто проявлять эмоции.

— Дани! Неужели ты не слушала меня? — спросила она. — Я же говорила: автарк почти не бывает здесь. Когда он хочет видеть кого-то из своих жен, ее отводят к нему во дворец. Правда, этот дворец — тоже его, но ты понимаешь, что я имею в виду. Он ни разу не говорил со мной с тех пор, как купил у родителей. Тем более не занимался со мной любовью! Да, если тебя интересует, я по-прежнему девственница. Как ты, наверное, слышала от старших девушек, лишиться девственности можно, только если мужчина и женщина находятся в одной комнате.

— Кин-я! Ты не должна так говорить! — воскликнула Дани, то ли смущенная, то ли просто не желавшая разрушать свои романтические иллюзии. Помолчав немного, она снова спросила: — Но если он не влюблен в тебя и ты не принцесса — ты ведь не принцесса? — тогда… Тогда зачем он на тебе женился?

— Прежде всего он пока на мне не женился, — сообщила Киннитан. — Так мне, по крайней мере, кажется. У меня уже были занятия со священниками. Они учили меня каким-то странным ритуалам. Возможно, это подготовка к свадебной церемонии. Некоторые здешние женщины проходили свадебную церемонию, а некоторые нет… Их взяли сюда, и все. А вот почему он выбрал меня… Знаешь, Дани, я и сама теряюсь в догадках. Думаю, никто в этом змеином гнезде не сможет объяснить мне.


— У меня для тебя большой сюрприз, дорогая, — объявила Луан, когда слегка запыхавшаяся Киннитан вошла к ней в комнату. — Ты должна нарядиться и подготовиться. У нас мало времени.

Луан щелкнула пальцами, и две молчаливые туанские девушки неслышно, словно тени, впорхнули в комнату.

— Но… Луан… Спасибо тебе. А что мы будем делать?…

— Мы отправляемся во дворец, сладкая. Кое-кто особенный хочет тебя видеть.

— Автарк? — Киннитан чуть не задохнулась.

— О нет! — рассмеялась Луан, воздев руки к небу. Девушка-туанка, которая при этом щипцами для завивки волос чуть не обожгла руку своей хозяйке, побледнела. — Если бы сам автарк возжелал тебя видеть, тебя готовили бы целую неделю. Нет, мы отправляемся к моему кузену.

Киннитан не сразу поняла.

— К Джеддину? К «леопарду»?

— Да, моя драгоценная, нас пригласили к прекрасному Джеддину. Он хочет поговорить, вместе вспомнить детство. Я пойду с тобой в качестве компаньонки. Повезло же мне! Я обожаю этого молодого человека.

— Но… — замялась Киннитан. — Разве я могу встречаться с мужчинами?

Луан недовольно поморщилась.

— Он не простой мужчина — он предводитель «леопардов». Джеддина выбрал сам автарк, да благословят его боги. И с тобой буду я, дитя мое. Разве этого недостаточно, чтобы все выглядело пристойно?

Взгляд избранной метнулся на туанскую девушку-рабыню, и Киннитан задумалась, действительно ли подобные встречи являются обычным делом, как утверждает Луан.

Наконец обе были готовы. Избранная Луан в украшенной бахромой и стеклярусом одежде напоминала корабль на параде. Киннитан поверх платья набросила простенький плащ с капюшоном, почти такой же, какой она носила в Улье. Они отправились в путь.

Несмотря на тревогу, девушка была приятно взволнована: впервые за три месяца она выйдет за стены обители Уединения, усть и не дальше дворца-сада. Это был ее первый шанс увидеть кого-то еще, помимо Дани и матери (почти все время, что они провели вместе, мать плакала от счастья и твердила о том, как повезло их семье). К тому же Джеддин станет первым настоящим мужчиной, которого Киннитан увидит после переселения в эту прекрасную благоухающую тюрьму с фонтанами и прохладными каменными переходами.

Избранные, охранявшие ворота обители Уединения, не носили женских одежд. Они были огромными и неуклюжими. Вооружение стражников состояло из церемониальных мечей с плоскими лезвиями — такими широкими, что они годились бы в качестве чайных подносов. Они долго спорили шепотом, прежде чем выпустить Луан, Киннитан и двух молчаливых туанских служанок из ворот и позволить им пройти в большой дворец. Один из стражников направился за ними следом. Он замыкал процессию и напоминал огромную пастушью собаку, сопровождающую стадо овец. Почти час они шли через роскошные, совершенно безлюдные сады, по пустынным переходам и через дворики, украшенные так богато, словно их приготовили к приезду кого-то из членов королевской семьи.

Наконец они достигли маленького уютного двора с фонтаном. В глубине двора, там, где каменные плитки уступали место клумбам и песчаным дорожкам, Киннитан увидела огромный полосатый навес, способный вместить дюжину гостей. Под этим балдахином на горе подушек расположился мускулистый загорелый молодой человек, одетый в белые одежды, словно жених. При приближении Луан и Киннитан он поднялся и на минуту заколебался, выбирая, кому отдать предпочтение. Потом опустился на колено перед девушкой.

— Госпожа, вы так добры, что пришли, — проговорил он, поднялся и повернулся к Луан. — Уважаемая кузина, вы оказываете мне большую честь.

Луан вытащила из кармана веер и раскрыла его со звуком щелкающего клюва.

— Всегда рада услужить, капитан.

Джеддин жестом пригласил гостей расположиться под навесом, потом отправил слугу за прохладительными напитками. После непродолжительного обмена любезностями с Луан, вопросов о ее здоровье и здоровье самых важных персон из обители Уединения он вновь обратился к Киннитан:

— Луан говорила, вы помните меня.

Киннитан покраснела: она помнила только, как другие мальчишки обижали и унижали его. Очень сложно было соединить эти воспоминания с сегодняшней встречей. Мускулы капитана «леопардов» двигались под кожей, как мышцы настоящего леопарда. Киннитан однажды наблюдала это животное в клетке на базарной площади Солнечного Пути. Это был самый опасный зверь, какого ей доводилось встретить в жизни. Но, несмотря на явственно ощутимую силу, на зубы и когти, наводившие ужас, тот леопард выглядел грустным и потерянным, как будто вместо толпы людей он видел вокруг родные тенистые леса — видел, но не мог туда попасть.

В глазах Джеддина Киннитан, как ей показалось, заметила то же выражение, и оно удивило ее. Девушка решила, что придумывает небылицы, уподобляя красивого молодого мужчину плененному зверю.

— Да, капитан, я вас помню. Вы знали моих братьев.

— Верно.

Охотно, как обычно делают в таких случаях добившиеся высокого положения люди, Джеддин стал вспоминать давние дни на улице Кошачьего Глаза и описывать похождения юных сорванцов. Он и себя считал одним из них. Послушать его, так он был равным среди равных, а о бедах, что с ним приключались, он позабыл. Это звучало странно: так, словно Джеддин провел детство за расписной ширмой. Он придумывал собственную историю и вспоминал лишь то, что ему нравилось. Несколько раз Киннитан приходилось прикусывать себе язык — так сильно хотелось ей поправить рассказчика. Но что-то в самом Джеддине и в его манере говорить не позволяло Киннитан выразить сомнение, что его слова соответствуют действительности. Это было бы так же отвратительно, как поведение ее братьев, когда они толкали его в спину и заставляли бежать, а он спотыкался и падал.

Но вот принесли напитки. Пока слуги разливали чай и раскладывали по тарелкам сласти, Киннитан смотрела на Луан. Та не сводила глаз с Джеддина. В ее глазах горела жадность — с таким выражением она обычно следила, чтобы ей в чашку не забыли положить ложечку розового желе. Удивительно было не то, что Луан считала Джеддина привлекательным. Он действительно был красив: безупречное, как у статуи, тело, благородные черты лица, прямой нос, густые брови и удивительно яркие зеленые глаза. Изумляло другое: то, что Луан, давно вошедшая в зрелый, можно сказать, почтенный возраст и в свое время лишившая себя определенных органов, по-прежнему способна испытывать подобные чувства.

— Подумать только! — воскликнула Луан, прерывая тишину. — Через столько лет мы, соседи, снова встретились!

Теперь изумрудные глаза Джеддина обратились к Киннитан.

— Вы, должно быть, очень счастливы, госпожа. Из нас троих вы взлетели выше всех. Жена Бесценного! — Он опустил взгляд. — Беспримерная честь.

— Да, конечно, — ответила Киннитан.

«С таким же успехом я могла бы выйти замуж за подушку или сандалию», — чуть не вырвалось у нее.

Однако она сдержалась. Джеддин показался ей искренне верящим в автарка. По крайней мере, когда речь заходила о живом боге, в капитане отряда «леопардов» чувствовалось искреннее благоговение перед правителем.

— Я польщена его священным вниманием, — добавила Киннитан.

— Автарк благословлен… — Джеддин сделал паузу и, к удивлению Киннитан, покраснел.

— Он, наш автарк, благословлен самими небесами, особенно своим божественным отцом Нушашем, — неожиданно вклинилась в разговор Луан.

— Да, конечно. Восславим же Бесценного, — подхватил Джеддин.

Киннитан послушно повторила его слова, но никак не могла избавиться от ощущения, будто пропустила что-то очень важное.

— Нам пора идти, кузен, — сказала Луан и подала знак туанкам, чтобы те помогли ей встать.

Девушкам пришлось немало потрудиться, поднимая ее тяжелое тело, но они не отступили, как кочевники, устанавливающие переносное жилище на сильном ветру.

— Благодарю тебя за угощение и приятную компанию. — В голосе Луан прозвучала холодноватая нотка.

Джеддин тоже встал.

— Ну что ты, уважаемая кузина. Твой визит — большая честь для меня, — ответил он и поклонился сначала Луан, затем второй гостье. Он сделал это с изяществом, которое, впрочем, не удивило Киннитан: она полагала, что даже для солдата при дворе автарка умение ловко кланяться почти так же важно, как умение владеть мечом или оружием. — Жаль, что вы не можете погостить еще немного.

— Приличия не позволяют нам остаться дольше, — заявила Луан, уже направляясь к двери.

Служанки и Киннитан заспешили вслед за ней. Громадный стражник, ожидавший в коридоре, снова пристроился позади, сонный и угрюмый.

— Я что-то сделала не так? — Киннитан решилась на этот вопрос после продолжительного молчания, когда они уже приближались к воротам обители Уединения.

Луан лишь махнула рукой, то ли из осторожности, то ли от раздражения.

Когда они отошли подальше от высоченных стражников и оказались за стенами обители, Луан наклонилась к ней и сказала хриплым шепотом, чтобы не слышали туанки:

— Тебе нужно вести себя осторожнее. И Джеддину тоже стоит быть поумнее.

— О чем вы? За что сердитесь на меня?

Луан нахмурилась. Краска на ее губах начала расплываться, смешиваясь с пудрой. Киннитан впервые обратила внимание, как неестественно, даже жутковато выглядит ее покровительница.

— Я вовсе не сержусь, — ответила Луан, — но хочу напомнить, что ты больше не безродная девчонка с аллеи Пухового Плаща. Тебе оказана высокая честь, но ты живешь в опасном мире.

— Я не понимаю.

— Не понимаешь? Ты не видишь того, что яснее ясного? Этот мужчина влюблен в тебя.

Киннитан поразили ее слова. Но она не могла не заметить: страдание, отразившееся на лице Луан, больше напоминало муки отвергнутой возлюбленной, чем заботу о подопечной.

16. Большой Почтенный Нос

ПЛЫВУЩИЙ В ПРОСТРАНСТВЕ

Веревка, узел, дорога.

Здесь, между горами,

Где застыли небеса.

Из «Оракулов падающих костей»

Коллум Дайер весь день пребывал в хорошем расположении духа. Он острил, шутил, рассказывал байки о жизни в Южном Пределе, и ему удалось вызвать пару слабых улыбок на губах Реймона Бека. Но когда они подъезжали к перекрестку, даже Коллум замолчал. Дайер был родом с востока, из местечка на границе с Бренлендом, и никогда раньше не видел старую дорогу в Северный Предел. Зато Феррас Вансен ездил по ней множество раз. Тем не менее, оказавшись здесь, он всегда испытывал беспокойство.

— О боги! — воскликнул Коллум. — Какая широкая! Три груженые повозки проедут по ней в один ряд.

— Она не намного шире Сеттлендской дороги, — возразил Феррас.

Ему вдруг захотелось защитить эту знакомую дорогу: она манила его в юности и она когда-то привела его в Южный Предел, к нынешней жизни.

— Взгляните, капитан, — сказал один из пеших солдат, показывая на широкую, пугающе пустую колею, исчезающую в тумане. — Почва тут понижается с обеих сторон, а дорога возвышается над ней.

— Так ее построили, — ответил ему Вансен, — потому что дальше к северу в зимние месяцы бывает очень сыро. Создали насыпь из камней и бревен, чтобы дорога была выше болота. В те времена люди поступали мудро. В старину повозки и всадники каждый день с утра до ночи передвигались по этому пути из Южного Предела в Северный и обратно. А вон там, за холмами, сюда сворачивает и Западная дорога.

Он показал направление, но холмов не было видно из-за густого тумана, который, словно белое одеяло, опустился на заросшие лесом окрестности. Казалось невероятным, что когда-то здесь кипела жизнь, ездили купцы, принцы со свитами и путешественники всех мастей. Сейчас местность лежала в абсолютном запустении.

В его голове мелькнула мысль — быстрая и пугающая, как летучая мышь:

«О молот Перина, как бы нас не накрыл туман! Не то мы в поисках каравана рискуем пересечь Границу Теней и попасть… в никуда».

Что их ждет тогда? За свою жизнь Вансен встречал лишь шестерых, осмеливавшихся утверждать, будто они вернулись с той стороны. Он не поверил ни одному из них. Единственный человек из их деревни, который на самом деле переходил Границу Теней и вернулся, никогда ничего не рассказывал про это. По правде сказать, после возвращения он вообще не мог разговаривать и бродил вокруг деревни, словно бездомная собака, пока не умер от холода зимой. Ребенком Феррас видел этого человека и навсегда запомнил застывшее на его лице выражение ужаса: казалось, что случившееся с ним за Границей преследует его и здесь — каждый день, каждую минуту. Люди говорили о нем с сочувствием и жалостью, но когда сумасшедший старик умер, все вздохнули с облегчением.

Коллум вернул Вансена к реальности.

— И далеко тянется эта дорога? — спросил он. Феррас покачал головой.

— Замок Северного Предела находился в четырех-пяти днях пути отсюда. Так говорили старики в нашей деревне, хотя уже за сто лет до их рождения туда никто не ездил. Когда-то земли и города людей простирались намного дальше к северу.

Коллум Дайер прищелкнул языком:

— Клянусь сосками Мезии, теперь там ничего нет. Вансен глядел на широкую дорогу, разрезающую холмистую местность, — туда, где ее проглатывал туман.

— Это ты так считаешь, — сказал он. — Возможно. Но сейчас нам лучше сменить тему. Мне здесь не нравится.

Коллум покосился на Реймона Бека. Тот, едва удерживаясь в седле, смотрел на юг, и лицо его было бледным, как рыбье брюхо.

— И ему тоже, — заметил Дайер.


Сердце Ферраса Вансена сжала тоска, когда он проезжал по Сеттлендской дороге мимо городов и деревень Далер-Трота: Малого Стелла, Свечного города, Дейл-Хауса — резиденции герцога Рорика Лонгаррена, жениха молодой женщины, что путешествовала с караваном Реймона Бека. Вансен не появлялся в этих местах с тех времен, когда был зеленым новобранцем. Он не мог не думать о том, что скажут о нем в Большом Стелле, в таверне «Криди», когда он проедет мимо во главе отряда. Ведь он выполняет поручение самой принцессы-регента.

«Поручение, почти равное изгнанию», — подумал Феррас.

Особой радости от этих мыслей он не испытывал. Мать Ферраса умерла год назад, оборвав последние нити, связывавшие его с родной землей. Сестры перебрались в город к своим мужьям. Люди, которых он помнил, наверняка забыли его. Чему ему радоваться? Тому, что люди еще острее почувствуют, как тяжела их жизнь? А вот сынков из богатых фермерских семей, что смеялись над его плохонькой одежонкой и над вуттским выговором отца, ему хотелось бы унизить. Но если те унаследовали земли родителей, то теперь, безусловно, они гораздо богаче капитана гвардейцев. Даже капитана королевских гвардейцев.

«Здесь не осталось ничего моего, — с некоторым удивлением подумал он. — Лишь могилы родителей, но до них надо полдня скакать».

Начал накрапывать дождик, и среди набросивших капюшоны всадников Вансен не сразу отыскал Реймона Бека. Он подъехал к молодому купцу.

— Ты, кажется, говорил, что у тебя есть жена и дети, — обратился он к Беку. Тот кивнул с насупленным видом, как ребенок, готовый вот-вот расплакаться. — И как их зовут?

Молодой человек с подозрением посмотрел на него. Коллум Дайер уже не раз потешался над ним, поэтому Бек ожидал чего-то подобного и от Вансена.

— Дерла. Мою жену зовут Дерла. И у меня двое сыновей. — Он вдохнул и со свистом выдохнул воздух. — Маленький Реймон — старший. И Филтон. Он еще… еще в пеленках…

Бек отвернулся.

— Я завидую тебе, — сказал Феррас.

— Завидуете? Я не видел их уже два месяца! А теперь…

— А теперь тебе придется подождать еще несколько недель. Я понимаю тебя. Мы послали им весточку, что с тобой все в порядке, что ты уехал по поручению королевской семьи.

— Недель? — Бек нервно рассмеялся. — Вы говорите глупости, капитан. Вы не видели того, что видел я. Они заберут вас всех, и меня в придачу. Я больше не увижу свою семью.

— Возможно. Возможно, боги жаждут нашей смерти. У них свои планы, свои расчеты, — Феррас пожал плечами. — Наверное, я боялся бы больше, если бы мне было что терять. Я искренне надеюсь, что ты вернешься к жене и детям, Бек. Я постараюсь, чтобы так и было.

Молодой купец смотрел на шею своего коня. Вансен пригляделся к нему: приятное лицо, красивой формы нос, ясные глаза… Подбородок, пожалуй, маловат.

«Интересно, как выглядит его жена? — подумал Феррас. — Впрочем, это зависит и от процветания семьи, — решил он. — Благодаря богатым родственникам человек становится выше и красивее».

— А вы… женаты? — неожиданно спросил Бек.

— На королевской гвардии! — вдруг выкрикнул Коллум Дайер, ехавший чуть позади. — Удачный брак. Каждый раз в день получения жалованья гвардия дарит нам любовь!

Феррас фыркнул.

— Нет, не женат, — признался он. — И пока не собираюсь. Наверное, Коллум прав: я женат на королевской гвардии.

За годы жизни в замке ему попадались такие девушки, на ком он мог бы жениться. Например, дочь купца, что он встретил на базаре. Они понравились друг другу, даже несколько раз встречались, но она была помолвлена и собиралась выйти замуж по расчету за сына скорняка из Марринсвока, чьи родственники жили в Бренленде. Другие девушки оказывались либо слишком высокого, либо слишком низкого происхождения. Встречался он и с дочерью трактирщика: очень милая, но дважды вдова и на пять лет старше его. Еще он знавал не слишком родовитую аристократку, к которой охладел муж.

«Слишком высокое происхождение?… — подумал он. — Нет, не слишком. Особенно по сравнению с тем, на что ты замахнулся теперь».

Он вдруг ясно увидел лицо Бриони, каким оно было во время прощания на плацу. Принцесса смотрела на него тогда не так, как обычно: казалось, она перестала ненавидеть его.

«Уже год, как я чувствую эту ужасную, мучительную боль. Нет более высокого устремления. И более глупого. Зачем мне теперь жениться? Только чтобы не жить в одиночестве? Но как другая женщина заинтересует меня, если я постоянно думаю только о принцессе? Ладно. Может быть, ее пожелание сбудется: боги ниспошлют мне благородную смерть, и все будут довольны».

Нет, все довольны не будут. Он это знал. Да и сам Феррас Вансен хотел жить — по возможности честно и счастливо. Он желал жениться на принцессе. Но такая мечта недостижима в этом мире, как, впрочем, и в любом другом, ему известном.


Они должны были встретиться возле покоев Мероланны в дальнем конце Волчьего зала — там почти всю южную стену занимал выцветший гобелен с изображением фамильного герба. Множество звезд и загадочный полумесяц были вытканы над изображением оскаленной волчьей пасти в память о прошлых поколениях Эддонов. Никто не знал, сколько времени провисел гобелен на этой стене.

Близнецы пообещали Мероланне явиться туда без пажей и стражников. Бриони с трудом удалось убедить Мойну и Розу остаться. Фрейлины опасались, что она идет на свидание с Даветом. Их сопротивление до того рассердило принцессу, что она не стала их разубеждать.

Баррик неспешно шел в лучах осеннего солнца, лившегося в окна. В неровном свете казалось, будто коридор заполнен водой, а ведро и щетка, забытые кем-то на широком столе перед маленьким жертвенником Зории, напоминали остатки скарба с потонувшего корабля. Брат прижимал к телу ноющую руку. Заметив это, Бриони на миг представила, что они снова стали детьми и сбежали от учителей, чтобы порезвиться в коридорах замка.

Но в Баррике что-то изменилось. Видно было, что он чувствовал себя лучше. Принц уже не походил на умирающего, с трудом волочащего ноги, но не был и прежним Барриком Эддоном — высокомерным и несчастным, кого Бриони знала так же хорошо, как себя. Походка юноши стала упругой, незнакомой, а когда он подошел поближе, сестра увидела, как горят его глаза.

— Наконец хоть кто-то в нашей семье согласился с нами поговорить, — заявил Баррик.

Он не остановился, чтобы поцеловать Бриони, а прошел прямо к двери Мероланны. Словно не сестра, а он ждал ее.

— После отказа мачехи я начинаю думать, что они боятся заразиться от меня чумой, — бросил он на ходу.

— Анисса сказала только, что плохо себя чувствует, — возразила принцесса. — Все-таки она беременна.

— Ей внезапно стало плохо за час до нашего прихода? Возможно, так оно и есть… Возможно…

— Ты гоняешься за призраками.

Баррик посмотрел на сестру, и ей снова показалось, что у него продолжается лихорадка. Глаза принца блестели, как глаза птицы, и выглядел он очень странно — так, словно в любой момент мог разлететься на куски.

— За призраками? Странное ты выбрала сравнение. — Он помолчал и словно взял себя в руки. — Но я хочу знать, почему мачеха не захотела с нами разговаривать.

— Мы дадим ей еще пару дней, а потом назначим встречу в приказном порядке.

Баррик приподнял брови.

— Мы можем себе это позволить?

— Мы должны все выяснить, — ответила Бриони и постучала в дверь покоев Мероланны.

Эйлис, самая молодая горничная, открыла дверь и на мгновение застыла — как мышка, которую застали на столе. Потом она сделала реверанс и заговорила:

— Она прилегла, ваши высочества, и попросила проводить вас к ней.

Несколько женщин в комнате, молодых и не очень, занимались рукоделием. Они встали и поклонились принцу и принцессе. Бриони каждой сказала несколько слов. Баррик кивал и улыбался тем из них, что были молоды и хороши собой. Он вел себя нетерпеливо и как будто жалел, что пришел.

Служанка раздвинула полог, и Мероланна села в постели.

— Эйлис! Попроси, пожалуйста, дам удалиться. И ты тоже уходи. Я хочу поговорить с Барриком и Бриони наедине.

Бриони с облегчением отметила, что их пышнотелая тетушка не походит на больную, хотя выглядит постаревшей и усталой. Последнее время Мероланна не позволяла себе выходить на люди без косметики, и Бриони не могла точно определить, изменилась ли тетушка или следы прожитых лет раньше были скрыты с помощью женских хитростей. Опухшие глаза говорили о том, Что герцогиня плакала.

— Ну вот, — сказала пожилая женщина, когда все ушли. — Не хочу, чтобы нас слышали посторонние. — Ее голос был необычно резким. Она помахала веером. — Есть вещи, не предназначенные для чужих ушей.

— Как вы себя чувствуете, тетушка? Мы волновались за вас.

Мероланна постаралась улыбнуться Бриони.

— Хорошо, насколько это возможно, дорогая. Приятно, что ты об этом спросила. — Она повернулась к Баррику. — А ты, мой мальчик? Как ты себя чувствуешь?

Баррик самодовольно улыбнулся и ответил:

— Хватка Керниоса оказалась не такой крепкой, как об этом думают.

Мероланна побледнела и схватилась за грудь, словно боялась, что сердце вырвется наружу.

— Не говори так! Милосердная Зория! Не гневи богов. Особенно сейчас, когда они и так покарали нас слишком сильно.

Бриони рассердилась на брата: слишком уж он хвастливый. Но и реакция Мероланны ее озадачила — испуганный взгляд, дрожащие руки. А ведь до похорон Кендрика герцогиня была опорой семьи. Неужели силы покинули ее?

— И все-таки будьте откровенны, тетушка, — продолжила Бриони, взяв Мероланну за руку. — Мы так о вас беспокоились. Вы больны?

Та печально улыбнулась.

— Не в том смысле, о каком ты думаешь, дорогая. Не так, как был болен наш бедный Баррик.

— Я уже поправился, тетя, — сказал принц.

— Вижу. — Однако она смотрела на Баррика так, словно не совсем верила ему. — Нет, я просто… стала другой, так мне кажется. Неприятное ощущение. Меня оно испугало, и я подумала, что где-то сделала ошибку. Знаете, я подолгу разговаривала об этом с иерархом Сиселом. Он добрый, очень добрый. И прекрасный слушатель.

— Не с отцом Тимойдом? — удивилась Бриони. Странно… До сих пор Мероланна и семейный священник Эддонов были неразлучны.

— Он ужасно болтлив, — пояснила тетка.

— Раньше вас это не беспокоило.

Мероланна скользнула по племяннице отрешенным взглядом, словно говорила с незнакомкой.

— Раньше не было причин беспокоиться об этом. Баррик вдруг громко рассмеялся.

— О чем вы говорите, тетушка? Неужели вы завели с кем-нибудь роман? Или готовитесь захватить трон?

— Баррик! — Бриони была готова ударить его. — Ты говоришь невозможные вещи!

Мероланна взглянула на него и покачала головой. Она казалась необычно отстраненной.

— Если бы ты сказал мне что-то подобное прежде, я погналась бы за тобой с палкой, мальчишка, — проговорила она. — Как ты можешь говорить со мной столь непозволительным образом? Я же была тебе вместо матери.

— Я пошутил! — Баррик сложил руки на груди и прислонился к пологу кровати с выражением обиды на лице. — Это просто шутка.

— Так в чем же дело, тетушка? — спросила Бриони. — Что-то происходит. Но что?

Мероланна обмахивалась веером.

— Я схожу с ума. В этом все дело, — сказала она.

— О чем вы? Такого не может быть! — воскликнула Брионии заметила, как Баррик весь подался вперед. От его угрюмости не осталось и следа.

— Принеси мне стакан вина. Вон из того кувшина. Только не добавляй много воды, — попросила Мероланна. Глотнув вина, она выпрямилась. — Идите сюда, садитесь на кровать. Мне неприятно, что вы стоите и смотрите на меня сверху вниз. — Она похлопала ладонью по постели, приглашая их сесть. — Пожалуйста, сюда. А теперь слушайте. И не задавайте мне вопросов, пока я не закончу. Иначе я расплачусь и не смогу остановиться.


И вот наконец наступил божедень, а за ним и последень. Чет радовался отдыху, потому что у него болели кости и ломило в спине. Но были и другие причины, чтобы радоваться окончанию десятидневки, начавшейся с похорон принца. Тяжелая работа, скорбь — все это забрало немало сил. К тому же он сильно переволновался из-за исчезновения мальчика.

«Кто же он? — размышлял Чет. — И дело не только в его странностях. Кем он нам теперь приходится? Сыном? А вдруг какие-нибудь люди — например, его родители — придут и заберут его у нас?»

Он посмотрел на Опал, возившуюся с горшками у дальнего конца стола.

«Моя старушка не переживет, если потеряет мальчишку. И я тоже», — неожиданно для себя подумал он.

С ребенком в дом пришла жизнь. Жизнь, которой до сих пор им не хватало. Раньше Чет и не подозревал об этом.

— Кажется, черничное варенье не очень удалось, — сказала Опал, — хотя и обошлось мне в четыре монеты. Попробуй-ка.

Чет рассердился:

— Я что, собака? Варенье испортилось, а я должен его пробовать?!

— Вот старый дурак! — Опал тоже рассердилась. У нее это получилось лучше. — Разве я говорю, что оно испортилось? Я сказала, что оно не очень хорошо получилось. Поинтересовалась твоим мнением. В других случаях ты на него почему-то весьма скор.

— Ладно, ладно, давай попробую.

Он взял горшок, опустил в него кусок хлеба и поднес ломоть к носу. Пахло вареньем. В это мгновение в голове у Чета мелькнула странная мысль: если предания не врут и фандерлинги появились раньше больших людей, кто тогда выращивал овощи? Кто сотворил фрукты?

«Неужели повелитель Горячего Мокрого Камня создал нас, чтобы мы ели кротов и пещерных сверчков, понятия не имея о фруктах, тем более о черничном варенье?»

Если это не так, то откуда все это могло взяться? Разве у древних фандерлингов были фермы наверху? Странно думать о подобных вещах. Но еще нелепее представить себе мир без…

— Ну, как тебе варенье? — раздался голос Опал. Чет встряхнул головой.

— Что? — переспросил он.

— Все, забираю горшок обратно. Ты не в своем уме, старый. Совсем не обращаешь внимания на мои слова. Как тебе варенье?!

— А, варенье как варенье. — Он посмотрел вокруг. — А где мальчик?

— Играет перед домом. Ты бы не заметил, даже если бы он сбежал и утонул в Соляном пруду.

— Не сердись, Опал, — сказал Чет. — Я устал. Эта могила… Трудная работа.

Она забрала у него горшок.

— Прости, старик. Да, ты так много работаешь.

— Давай поцелуемся и не будем ссориться.


Опал пошла к своей подружке Агат, жене одного из двоюродных братьев Чета. По дороге она хотела убедиться, что Кремень во дворе и по-прежнему занят строительством крепости из мокрой земли и камешков. Чет налил себе пива и достал камень, взятый у Кремня. Целую неделю он рассматривал его, но камень по-прежнему казался загадочным: странный округленный кристалл не был похож ни на один из известных Чету. Чавена уже несколько дней не было дома: он объезжал с приезжим доктором окрестные города, пытаясь узнать, как далеко распространилась болезнь, чуть не убившая принца Баррика. Теперь Чет жалел, что не поговорил с врачом до отъезда. Камень появился с той стороны Границы Теней, и в нем не замечалось ничего необычного, но Чета он все равно как-то странно тревожил.

У фандерлинга было несколько камней, найденных у Границы Теней. Он хранил их дома. Эти камни никто не захотел купить, но Чету они казались интересными. Он оставил их у себя, хотя вовсе не собирался их изучать. Но этот…

«Можно отнести его в гильдию», — подумал Чет.

Впрочем, он не сомневался, что и там ничего не смогут определить. Наверное, Полевой Шпат сумел бы: он видел больше камней и разбирался в ремесле лучше всех остальных фандерлингов, вместе взятых. Но прах Полевого Шпата вернулся в землю три года назад. Сейчас в гильдии не было никого, кто знал бы о камнях больше самого Чета. По крайней мере, о камнях из-за Границы Теней.

— А когда ты пойдешь туда, где разговаривают и поют? — услышал Чет голос позади себя.

Он вздрогнул от неожиданности и пролил пиво. В дверях стоял Кремень. Руки у него так испачкались, будто на них надели черные перчатки. Чет быстро убрал странный камень в мешочек и затянул шнурок, словно в рассматривании кристалла было что-то предосудительное.

— Туда, где разговаривают и поют? — переспросил он и тут же вспомнил, как мальчик чувствовал себя в склепе. — Нет. Сегодня я не иду на работу. Если тебе не нравится туда ходить, ты можешь оставаться дома с Опал. Она будет рада…

— Но я хочу туда. Пошли сейчас. Чет покачал головой.

— Сегодня выходной, малыш. У всех бывает выходной каждый десятый день. Сегодня выходной у меня.

— Но мне нужно туда. — Мальчик не сердился и не огорчался, он лишь настаивал на своем. — Я хочу пойти туда, где ты работаешь.

Кремень то ли не мог, то ли не хотел объяснить свой странный интерес к гробнице, и отговорить его не представлялось возможным. Чет подумал, что это может быть связано с кристаллом — ведь мальчик утверждал, что нашел камень во дворе храма, возле усыпальницы.

— Но я не могу работать сегодня, — убеждал его Чет. — Сегодня божедень, никто из каменщиков не придет. А звон кайла и зубила оскорбил бы слух тех, кто отдыхает.

«И на земле, и под землей», — невольно подумал он.

Работа в усыпальнице сделала его суеверным, хотя он по-прежнему считал, что не страдает от предрассудков, свойственных большим людям. И все же он не станет жалеть, когда работы закончатся и он покинет это место.

— Тогда, может быть, просто сходишь со мной? — попросил Кремень. — Отведешь меня туда?

Чет изумился еще больше. Обычно мальчик был очень сдержанным, несмотря на то, что вел себя немного странно. Насколько Чет помнил, только раз Кремень попросил о чем-то. Никогда раньше ребенок ни на чем так не настаивал: с упрямством армии, осаждающей крепость.

— Ты хочешь, чтобы я отвел тебя в склеп? — спросил Чет. Мальчик отрицательно покачал головой:

— Нет, в храмовый двор. Кажется, так он называется? Куда-нибудь туда. Просто сходим.

Кремень сдвинул брови, словно пытался что-то вспомнить, и вытянул руку в сторону двери.

Чет чувствовал себя так, словно открыл дверь собственного дома, а попал в чужой. Он поднялся и направился за мальчиком на улицу.

— Мы не пойдем тропами фандерлингов, — заявил мальчик, как бы между прочим. — Я не хочу проходить мимо того места, где говорят и поют.

— Если ты имеешь в виду усыпальницу Эддонов, то туда не ведут никакие туннели. И близко не подходят.

Кремень взглянул на него с сочувствием.

— Это не важно, — сказал ребенок. — Мы пойдем по поверхности.

— Послушай, разве ты не понимаешь, что у меня болят ноги и спина? Я хочу присесть.

Чет едва поспевал за ребенком, а тот поминутно срывался на бег и возвращался обратно — словно собака, преследующая добычу. Чету удалось перевести дыхание только раз, у Вороновых ворот. Стражники уже привыкли к фандерлингу с приемным сыном, но вид парочки по-прежнему забавлял их. На этот раз Чет даже обрадовался, что пришлось задержаться, пока стражники упражнялись в остроумии на их счет.

В конце концов, когда они шли извилистыми дорожками внутреннего двора по направлению к храму и фамильной усыпальнице, Чет схватил мальчишку за рубашку, чтобы придержать его бег.

— Куда мы идем? — спросил ребенок.

— Туда, наверх.

— Они меня ждут. — Кремень показал на крышу одного из зданий.

— Ждут? Кто? — не сразу понял Чет. — Погоди, тебя ждут там? На крыше? Но я не могу туда забраться. И ты не можешь. Нам нечего там делать.

— Они меня ждут. — Кремень повторил спокойно, но настойчиво.

— Кто?

— Древний народец.

— Нет-нет, определенно нет. Не знаю, почему ты решил…

Чету не удалось закончить предложение. Он допустил ошибку, отпустив рубашку Кремня, и мальчишка стрелой понесся через двор храма.

— Вернись! — крикнул Чет.

Но это было совершенно бесполезно.


— Я никогда в жизни не бил детей… — проворчал Чет. Впрочем, он тут же замолчал: в рот посыпались каменная пыль, штукатурка и кусочки высохшего мха. Они летели из-под его руки, вцепившейся в стену.

«Начнем с того, что у тебя никогда не было ребенка, чтобы его бить, — горько напомнил он себе. Спина совсем разболелась, а руки ныли так, словно он целое утро махал кайлом, чего на самом деле Чет не делал очень давно. — И уж точно тебе не придется никого бить, если ты свалишься и переломаешь кости. Лучше следи за тем, что делаешь».

Чет был рассержен и потрясен случившимся. Он и не подозревал, что маленький мальчик может смотреть так, что невольно придется ему подчиниться. Кремень был странным ребенком, он прятал какие-то тайные мысли, но еще никогда это не беспокоило Чета так, как сейчас.

Фандерлинг глянул вниз и сильно пожалел об этом. Ему давно не приходилось работать на лесах. К тому же, когда он смотрел вниз, а над головой нависал потолок Города фандерлингов, все выглядело по-другому. Но карабкаться под открытым небом по наружной стене здания, даже имея хорошие точки опоры, — совсем другое дело. Голова его сильно кружилась.

Чет с содроганием огляделся, уверенный, что кто-нибудь из стражников заметил нарушителя на стене королевской резиденции и уже натягивает тетиву, намереваясь проткнуть его стрелой, как белку. Пока никого не было видно, только надолго ли?…

— Я никогда не бил детей, но на этот раз…

Однако когда он наконец забрался наверх, сил хватило лишь на то, чтобы затащить свое тело на черепичную крышу, задыхаясь и дрожа. Чет с трудом сел, осмотрелся и совсем недалеко от себя увидел Кремня. Мальчик устроился у гребня крыши, прижавшись спиной к большой трубе. Он спокойно и терпеливо ждал. Но не своего приемного отца. На Чета он даже не глянул. Фандерлинг стер пот с лица и начал осторожно продвигаться вверх по замшелой крыше, проклиная все вокруг. Он терпеть не мог высоту. Да и дети не очень-то ему нравились. Чего ради ему понадобилось лезть на крышу замка Южного Предела, зачем он преследует безумного мальчишку?

Когда он дополз до трубы, ноги его так тряслись, что пришлось вцепиться в кирпичи и вытянуться на крыше, чтобы унять судороги.

Кремень взглянул на Чета холодно, словно тот был не более чем частью окрестного пейзажа.

— Я очень сердит на тебя, — проворчал фандерлинг.

Он осмотрелся, желая убедиться, что их не видно из верхних окон резиденции. Мальчик выбрал участок крыши, который прикрывали высокие здания без окон. Они превращали это место в подобие ущелья — ничего не было видно ни с одной из ближайших башен. Даже верхняя часть громадного Волчьего Клыка почти полностью скрылась за нависавшими крышами соседних домов.

Однако Чет все равно говорил шепотом:

— Ты слышал меня? Я сержусь на тебя!

Кремень повернулся к нему и приложил палец к губам.

— Ш-ш-ш.

Чет не успел окончательно разгневаться: его внимание привлекло какое-то движение на гребне крыши. Он с изумлением уставился на появившегося там человечка. Сначала он решил, будто крошечная фигурка стоит где-то очень далеко на верхней части одной из башен, а саму башню им с Кремнем просто не видно. Как еще объяснить столь странное явление? Но когда человечек с удивительной ловкостью и быстротой начал спускаться к ним по росшему между плитками мху, стало очевидно, что он ростом с палец. Фандерлинг со свистом вздохнул, и крошечное существо замерло.

— Это Чет, — объяснил человечку Кремень. — Он пришел со мной. Я живу в его доме.

Удивительное создание продолжило спуск еще быстрее прежнего, скользя от одного пучка травы к другому, и вскоре оказалось возле Кремня. Человечек остановился возле мальчика. Он поглядывал на Чета с некоторой долей подозрения — насколько можно было различить выражение его маленького, размером с пуговицу, личика.

— Ты молвил нам, что будешь с нами добр, поверю на слово, — сказал он голосом тоненьким, как у флейты или певчей птички, но Чет понял каждое его слово.

— Крышевик… — выдохнул фандерлинг. Невероятно. Перед ним появился человечек из старинных историй — ростом не выше сверчка, живой и говорящий. А Чет был уверен, что крышевиков выдумали мамы и бабушки фандерлингов или что эти существа умерли так давно, словно никогда не существовали.

— Гром и молния! — воскликнул он. — Где ты его нашел?

— Нашел меня? — спросил маленький человечек и шагнул навстречу Чету, упираясь в бока сжатыми кулачками. — Значит, по-вашему, лучник Жуколов — детская игрушка, которую можно подобрать и опять выбросить? Он победил меня в честном бою, вот как все было.

Чет смутился и покачал головой, но Жуколов уже не обращал на него внимания. Он достал из кармана своей курточки крошечную серебряную вещицу и поднес ее к губам. Если этот предмет и издавал какие-то звуки, то они были либо слишком тихими, либо чересчур высокими, и Чет их не слышал. Через минуту из-за гребня крыши появилась целая группа маленьких фигурок. Они двигались так быстро и бесшумно, будто по черепице в сторону фандерлинга скользил небольшой ковер.

Их было дюжины две-три — настоящая делегация крышевиков или что-то в этом роде. Впереди верхом на серых мышах ехали рыцари с длинными копьями в руках. На них были доспехи из ореховой скорлупы, а на головах вместо шлемов красовались разрисованные птичьи черепа. Всадники остановились и недовольно смотрели на Чета в прорези над длинными клювами.

Остальные следовали пешком, но выглядели не менее выразительно. Одежда на них была темных тонов и сшита из слишком толстой ткани. Она не могла спадать красивыми складками, как у фандерлингов или больших людей, но ее сделали очень тщательно, со сложной отделкой. И женщины и мужчины выглядели торжественно. Вероятно, они надели свои лучшие наряды.

«И все они пришли сюда, чтобы встретиться с Кремнем?!» — в полном недоумении подумал Чет.

Когда крошечные человечки выстроились полукругом позади мышиных наездников, чудеса не закончились. Тот крышевик, что назвался Жуколовом, снова поднес к губам серебряную трубочку и дунул в нее. Тогда на гребне крыши появилось нечто еще более удивительное: маленький толстый человечек ростом не выше большого пальца Чета, оседлавший черного дрозда. Птица прыжками приближалась к остальным крышевикам. Ее крылья были перехвачены ремнями, удерживавшими что-то вроде ящичка, на котором крепилось седло. Человечек в седле яростно натягивал поводья, пытаясь направить птицу в нужную сторону, но у него ничего не получалось: дрозд скакал туда, куда хотел.

«Надо постараться это запомнить на случай, если мне предложат прокатиться на черном дрозде», — подумал Чет.

Его развлекла не столько собственная шутка, сколько то, что он способен шутить в сложившихся обстоятельствах. Все напоминало сон.

Когда дрозд остановился у самой линии мышиных наездников, сидевший на спине птицы уже наполовину свисал с седла. Он неистово замахал руками крышевикам, собиравшимся прийти ему на помощь. Он выпрямился, а затем с удивительным для его комплекции проворством выбрался из седла. Даже его наряд — мантия с меховым воротником и блестящая цепь на груди — ему не помешал. Он ступил на черепицу, и все крышевики склонились в поклоне, словно его подданные. Поглядывая на Кремня и Чета, человечек подошел к ним поближе, но все же остался за линией мышиных наездников.

— Он король? — спросил Чет. Кремень не ответил.

Крышевики во все глаза смотрели на крошечного толстяка, а тот наклонил голову и чихнул. Потом выпрямился, нахмурился и снова чихнул. Да так громко, что даже Чет услышал слабый свист. Толстяк еще больше рассердился, повернулся и очень тоненьким голоском что-то произнес. Чет не понял ни слова, зато крышевики слушали своего главу с огромным вниманием. Они отодвинулись назад и со страхом смотрели на Чета и Кремня, словно у тех неожиданно выросли клыки и когти.

— Что он сказал? — спросил Чет, захваченный происходившим.

Жуколов сделал шаг вперед и поклонился, бледный, но исполненный решимости.

— Прошу прощения, Большой Почтенный Нос не очень хорошо говорит на языке больших людей — хуже, чем мы, разведчики желобов. — Он важно поклонился. — Еще раз прошу нижайше простить меня, но вы не можете увидеть королеву. Один из вас очень дурно пахнет.


— Это случилось давным-давно, — рассказывала Мероланна. — Когда я впервые приехала сюда, чтобы выйти замуж за вашего двоюродного прадеда Дамана. Вы его не помните: он умер до того, как вы родились.

— В Длинном зале есть его портрет, — подхватила Бриони. — Он там такой… серьезный.

— Я же просила не перебивать меня. Мне очень трудно. Да, все верно, именно так он и выглядел. Он был серьезным и достойным уважения, но никогда не был добрым. По крайней мере, не таким добрым, как твой отец. Или как брат Дамана — старый король, особенно когда выпивал или пребывал в хорошем настроении. — Она вздохнула. — Только поймите меня правильно, дети. Ваш двоюродный дедушка не был жестоким, и я по-своему любила его. Но в первый год, оторванная от родной семьи, в чужой стране, где говорят на чужом языке, с мужем в два раза старше меня, я ощущала себя очень несчастной, запуганной и одинокой. Потом Даман пошел на войну.

Баррик с большим трудом удерживал себя на месте. Сегодня его переполняли новые мысли и силы. Ему хотелось что-то делать, чтобы наверстать упущенное во время болезни время, а не сидеть здесь и слушать тетушкины рассказы. Слова герцогини о безумии насторожили его. Принц решил, что она собирается рассказать о таких же видениях, что мучают и его. Но вместо этого она вспоминает какие-то древние истории. Он хотел встать и уйти, но краем глаза заметил, что Бриони напряглась, и решил пока остаться. В последнее время их отношения изменились: мысль о том, чтобы спорить с упрямой сестрой, казалась ему невозможной.

— Если это можно было назвать войной, — продолжала Мероланна. — Один из морских вельмож Перикала — отвратительный человек, не помню его имени, — совершал набеги на западное побережье. Король Остин попросил своего брата оказать помощь королю Сеттленда. Даман уехал, а я осталась в полном одиночестве и вынуждена была проводить день за днем в хмуром чужом замке, среди темных камней и наводящих ужас портретов. Но это не извиняет меня, как я уже говорила иерарху Сиселу. Вскоре… Через несколько месяцев я стала проводить много времени в обществе одного молодого придворного. Только он навещал меня, только он не относился ко мне как к чужой. Остальные считали, что раз я плохо говорю на их языке, то нечего ждать от меня умных слов. К тому же я слишком далека от двора, чтобы знать интересные сплетни. Тот молодой человек был единственным, кто восхищался мною — такой, какая я есть. И я влюбилась в него. — Герцогиня села поудобнее, по-прежнему глядя в потолок, и перестала махать веером. — Мало того. Я отдалась ему. Изменила своему мужу.

Баррик не сразу сообразил, о чем говорит тетка, а когда сообразил, почувствовал отвращение. Одно дело — знать, что немолодые люди в какие-то моменты своей жизни тоже испытывали вожделение; совсем другое — когда тебе рассказывают об этом, и волей-неволей приходится все себе представлять. Но прежде чем принц успел открыть рот, Бриони крепко стиснула его руку.

— Но вы же были одна в чужой стране, тетя, — очень мягко произнесла Бриони. — К тому же это случилось очень давно.

Баррик заметил, что сестра потрясена не меньше его.

— Нет, дело не в этом, — возразила Мероланна. — Тебе представляется странным, что женщина моего возраста еще помнит о таком? Когда-нибудь ты поймешь. Мне до сих пор кажется, что это произошло вчера.

Она посмотрела на Баррика, потом на Бриони. Что-то в выражении ее лица — потерянном, печальном, но одновременно вызывающем — заставило Баррика переменить отношение к ее словам.

— Или даже сегодня, — добавила она.

— Я не понимаю, — сказала Бриони. — Как звали того человека, тетушка? Вашего… любовника?

— Это не имеет значения. Он умер еще раньше, чем Даман. Все они умерли. — Мероланна печально покачала головой. — Во всяком случае, когда Даман вернулся домой, история уже закончилась. Остался только стыд. И ребенок.

— Ребенок? — изумилась Бриони. Пожилая женщина приложила платок к глазам.

— Да. Думаешь, мне повезло, и мой единственный проступок прошел безнаказанно? Ничего подобного! Я ждала ребенка. Сначала я надеялась, что смогу выдать его за ребенка мужа, потому что Даман должен был вот-вот приехать. Но его задержали непогода и распри между командирами, и он вернулся лишь через год. Сестры Зории помогли мне, да будут добры к ним боги. Они спасли меня: забрали к себе в храм в Хелмингси на последних месяцах беременности. В замке думали, будто я уехала домой в Фейл, ожидать возвращения мужа. Видишь, милая, как случается. Обман ведет к обману. Разве ты могла предположить, что твоя тетя — недостойная женщина? — Она рассмеялась. Баррику ее смех показался надломленным и режущим слух. — А потом… потом родился мой ребенок.

Мероланна помолчала, чтобы перевести дыхание и успокоиться.

— Естественно, я не могла оставить дитя у себя. Сестры Зории нашли женщину, которая согласилась его воспитывать. За это я должна была взять ее с собой в Южный Предел и поселить на ферме в горах, недалеко от города. Теперь ее уже нет в живых, но тогда мне каждый год приходилось продавать какой-нибудь из подарков мужа, чтобы платить ей. Даже после того, как ребенка забрали.

— Забрали? — Баррик снова заинтересовался. — Кто забрал?

— Я так никогда и не узнала этого. — Мероланна вновь приложила платок к глазам. — Иногда я навещала моего мальчика. Он был очень хорошенький, такой светленький! Но я не могла ходить к нему слишком часто: люди заметили бы. Человеческое любопытство вездесуще. Ведь моим мужем был брат короля. Поэтому, когда та женщина сказала, что ребенка похитили, я сначала не поверила. Думала, что жадность заставила ее спрятать сына, а потом шантажировать меня, если я не стану платить больше. Но вскоре я поняла, что она и сама очень переживает. Она была проста и суеверна, поэтому винила в пропаже сумеречное племя. «Его забрали феи!» — говорила она. Тогда ему исполнилось чуть больше двух лет. О боги! Подумать только. Минуло пятьдесят лет, а мне кажется, все случилось вчера! Графиня замолчала и вытерла лицо платком.

— Но ведь прошло столько времени. Почему это так терзает вас сейчас, тетушка? — спросила Бриони. — Конечно, история ужасная и печальная, но давняя. А вы даже заболели из-за нее!

— Такая боль не проходит, детка. Хотя… Ты права, моему сердцу есть отчего болеть. Милосердная Зория! Я недавно видела моего мальчика. На похоронах Кендрика. Я видела своего ребенка!

Баррик не мог отвести глаз от Бриони. Он чувствовал себя неловко, его мутило. Признания тетки еще больше запутывали их и без того сложную жизнь.

— Тени, — сказал он, пытаясь отгадать, какие сны приходили к Мероланне. — Замок полон ими.

— Вы хотите сказать, что встретили вашего взрослого сына? — спросила принцесса. — Так, тетушка? Но ведь никто и не говорил, что он умер.

— Нет, Бриони, я встретила ребенка. Но не совсем того, каким я видела его в последний раз. Он подрос. Правда, ненамного — на несколько лет.

Мероланна заплакала.

Баррик заворчал и снова посмотрел на сестру, ожидая от нее помощи, но та присела на кровать и обняла Мероланну.

— Тетя… — начала Бриони.

— Нет. — Мероланна пыталась побороть рыдания, готовые вырваться наружу. — Я, конечно, стара и, возможно, не в своем уме, но я не идиотка. То, что я видела — призрак, привидение или оживший кошмар, — было моим сыном. Мальчиком, которого я родила!

— Ох, тетушка.

К огромному огорчению Баррика, Бриони тоже разрыдалась.

В растерянности принц пошел и налил Мероланне еще немного вина, а потом встал со стаканом у кровати в ожидании, когда слезы иссякнут.

17. Черные цветы

ЧЕРЕП

Насвистывает, он насвистывает

Песнь ветра и грядущих времен,

Поэму пепла и жарких камней.

Из «Оракулов падающих костей»

Большой Почтенный Нос был выше и полнее своих приятелей крышевиков, но все равно не больше пальца Чета. По его мнению, от чужаков пахло злобой, а значит, встреча с королевой невозможна. Чет не знал, радоваться ему или огорчаться. Если честно, он вообще ничего не понимал. Сегодня утром, поднявшись с постели, он и помыслить не мог, что днем окажется на крыше замка в компании людей ростом меньше полевой мыши.

Услышав слова Носа, большинство крышевиков в испуге отшатнулись от огромных гостей. Кремень, как всегда, спокойно наблюдал за происходящим, никак не выражая своих мыслей и чувств. Один Жуколов напряженно думал, отчего на его крошечном лобике появились морщины.

— Минутку, господа, прошу прощения! — неожиданно сказал он.

Со всех ног он бросился к Большому Почтенному Носу и начал скороговоркой что-то объяснять ему тонким голосом на их языке. Нос ответил. Жуколов заговорил снова. Собравшиеся с восторгом внимали обоим и иногда издавали звуки, похожие на щебетание птенцов и, видимо, означавшие удивление.

Жуколов и Нос обменивались своими трелями, а Чет начал сомневаться, не сошел ли он с ума, не происходит ли все это в его воображении. Он дотронулся рукой до глиняной черепицы и постучал по ней, пощупал мох, проросший между плитками. Вроде бы настоящие. Интересно, как поступила бы на его месте Опал? Сложила бы всех маленьких существ в корзину, отнесла домой, а потом кормила хлебными крошками? Или разогнала бы метлой?

«Ох, моя милая старушка, сколько же хлопот принес нам этот бездомный мальчишка!»

Наконец Жуколов развернулся и направился обратно к Чету.

— Еще раз взываю к вашему благоразумию, господа. Большой Почтенный Нос говорит, что вы можете встретиться с королевой, если наши лучники будут находиться у вас на плечах. Эта мысль пришла в голову мне. Прошу простить, если мы недостаточно обходительны.

Жуколов мял в руках свою шляпу и явно чувствовал себя неловко.

— Что? — воскликнул Чет. Он взглянул на Кремня и снова перевел глаза на человечка. — Вы намерены посадить своих людей с луками и стрелами нам на плечи? Значит