Сферы влияния [Екатерина Коновалова] (fb2) читать онлайн

- Сферы влияния [СИ] 2.25 Мб, 694с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Екатерина Коновалова

Настройки текста:



Сферы влияния

Пролог

— Гарри!

В длинной душной комнате не было эха, звук как будто впитался в стены и исчез. — Гарри! — Гермиона позвала громче и до боли в суставах сжала рукоятку волшебной палочки в кармане куртки. На неё никто не смотрел.

Возле стен в ломаных, неестественных позах, скрючившись, лежали мужчины и женщины в грязных, помятых одеждах. Воняло потом, рвотой, мочой и чем-то сладким, о чём Гермиона даже думать не хотела.

Тенью скользнул мимо, прижимая к груди узкую стеклянную колбу, бледный тощий парень со злыми глазами. — Гарри! — повторила Гермиона, но уже значительно тише. И её снова никто не услышал.

Казалось бы, она, выпускница факультета отважных, не должна была бояться, но она боялась до стука зубов, до потных ладоней. Это место, эти больные люди, эта вонь пугали её больше Волдеморта и всех Пожирателей вместе взятых.

Неожиданно её взгляд выхватил в массе тел, конечностей и голов как будто знакомую вихрастую чёрную макушку.

Она на цыпочках пробралась в глубь комнаты, присела перед лежанкой и осторожно повернула Гарри на спину — и выдохнула сквозь стиснутые зубы. Это был не он.

Гермиона хотела было подняться и пойти искать дальше, но на несколько мгновений застыла, вглядываясь в незнакомое лицо и чувствуя, как подступают злые слёзы отчаяния. Парень, которого она со стороны приняла за Гарри, был, кажется, их ровесником. На нём был явно дорогой костюм, лицом он напоминал какого-нибудь учёного или художника, как их любят описывать в романах. И при этом от него несло рвотой, грязью и сладкой дрянью.

Два десятка опустившихся бродяг производили меньшее впечатление, чем один этот красивый парень, уничтожавший свою жизнь. — Иди нахер, Майк, — пробормотал парень, и Гермиона отскочила в сторону, сглатывая горько-солёный ком. Опять позвала слабым голосом: — Гарри!

За её спиной кого-то тошнило, в другом углу кто-то неожиданно запел на испанском. Худой парень с колбой снова проскользнул мимо, зыркнув на Гермиону с подозрением. — Гарри? — прохрипел снизу старик в зимней куртке с жёлто-серой бородой. — Слева был Гарри. Га-а-а-ри…

Он зашлёпал губами и затих, а Гермиона обернулась и прошла туда, куда указал старик.

Гарри она узнала не сразу.

На нём была маггловская одежда, старая, мешковатая, на несколько размеров больше. Очки он где-то потерял, и без них было очень заметно, что он сильно похудел за прошедшие два дня. Лицо напоминало обтянутый кожей череп. — Гарри, — прошептала Гермиона, касаясь руки друга. Его кожа была ледяной, на прикосновение он не отреагировал.

Гермиона достала палочку и сделала короткое, почти неощутимое движение, наводя лёгкие магглоотталкивающие чары. Плотнее сжала руку Гарри, но прежде, чем аппарировать, бросила ещё один взгляд на того парня.

Он теперь был не один. Рядом с ним на коленях стоял ещё один такой же, как Гермиона, гость в аду. Темноволосый полный мужчина в неуместно-светлом костюме-тройке пугающе спокойным, привычным, отработанным до автоматизма движением поднял парня за подмышки и прислонил к стене, вытащил из кармана шприц.

Мгновение — и они с Гарри рухнули на жёсткое каменное крыльцо особняка 12 по площади Гриммо.

Дверь открылась, и Рон тут же подхватил Гарри под мышки и втащил внутрь.

Гермиона зашла сама, закрыла за собой дверь, наложила дополнительные защитные заклинания и тут же оказалась в объятиях Джинни. — Ты нашла его…

Она всхлипнула, но быстро взяла себя в руки и спросила: — Что делать?

Гермиона прошла в гостиную, на полу которой Рон уложил Гарри, и сдержала честное, но постыдное: «Я не знаю». У неё не было ни одной идеи, что именно Гарри принял — и как его лечить.

Рон и Джинни смотрели на неё со спокойной надеждой. Они не сомневались, что Гермиона что-нибудь придумает. Она ведь знает всё на свете.

Тот мужчина в светлом костюме точно знал, как помочь своему родственнику или другу, знал, что делать.

Гермиона отогнала лишние мысли и, решительно направив в лицо Гарри волшебную палочку, произнесла: — Энервейт.

Гарри дёрнулся, задрожал всем телом, на губах выступила серая пена. Джинни бросилась к нему, схватила за голову, Рон растерянно шагнул назад. — Энервейт, — повторила Гермиона, надеясь, что стук зубов не собьёт заклинания.

Они не могли отвезти Гарри в больницу св. Мунго. Не могли позволить хоть кому-то узнать о том, что герой волшебной Британии, великий Гарри Поттер, победитель Волдеморта — наркоман.

На третьем заклинании Гарри открыл глаза, закашлялся, его тут же стошнило, но он сумел произнести очень слабо: — Джин?

Выдержка Джинни оказалась превосходной: ни обвинений, ни объятий. — Что болит? — спросила она спокойно. — Всё, — ответил Гарри неразборчиво.

Гермиона трясущимися руками открыла волшебную сумочку и, порывшись, достала кроветворное зелье. Она не знала ни одного способа избавить друга от той дряни, которую он в себя закачал, но могла помочь его организму бороться.

Через два часа, после ещё одного «Энервейта» и двух порций зелья, Гарри стало легче. На щеках выступил румянец, зрачки снова стали реагировать на свет, кожа потеплела. Рон заклинанием перенёс его в спальню на втором этаже и уселся на табурет возле постели, всем своим видом показывая, что с этого места его не сдвинет и горный великан. — Я посижу, — сказал он сухо.

Джинни отпустила руку Гарри и первой вышла из комнаты — на каких бы тайных ресурсах ни держалась её выдержка, эти ресурсы подходили к концу.

Гермиона колебалась ещё некоторое время, потом сказала: — Если что — «Энервейт». И сразу зови меня, — и вслед за Джинни спустилась вниз. — Я здесь.

Джинни ждала её в столовой, сжавшись в комочек в кресле у окна. Гермиона подошла к ней, и Джинни жалобно спросила: — Зачем он это сделал?

Гермиона села на подлокотник кресла, но ничего не ответила.

После войны их жизнь была сказочной, даже как будто карамельно-пряничной. Все были счастливы. Солнце светило ярко. Они победили. Спасли свой мир. Выжили. Уничтожили врага раз и навсегда.

Они имели и право, и повод гордиться собой и праздновать победу.

Наверное, это было самое счастливое время — год после победы. Гермиона, Гарри, Рон, Джинни и многие другие вернулись на последний курс в Хогвартс и с головой погрузились в обычную школьную жизнь. Никогда ещё не было так приятно учить новые заклинания, ходить в Хогсмид, смеяться вместе с друзьями. Гарри, как и остальные, жил обычной жизнью школьника. Трансфигурировал столы в свиней, воевал с кусачими тентакулами и шипастыми раффлезиями, а в свободное время играл в квиддич или утаскивал куда-нибудь Джинни под недовольное бурчание Рона.

А второго мая тысяча девятьсот девяносто девятого покончил с собой Джордж Уизли.

Пришёл на празднование дня победы в школу, сказал, что хочет немного побыть один, а потом прыгнул с Астрономической башни.

Его нашли спустя два часа — бездыханного, похожего на сломанную куклу — и на своего брата-близнеца. Фред выглядел в смерти точно так же и точно так же едва различимо улыбался навсегда застывшей улыбкой.

Гермиона взяла на себя организацию похорон — потому что больше было некому. Миссис Уизли едва держалась на ногах и постоянно плакала, мистер Уизли за час постарел на пятнадцать лет, сгорбился и всё повторял: «Они снова вдвоём». Билл, Флёр, Перси, Чарли — остальные Уизли тоже были разбиты. Рон, кажется, держался крепче всех, монотонно исполняя поручения Гермионы вместе с Гарри. Похоронили Джорджа на кладбище в Оттери-Сент-Кэчпоул, недалеко от Норы, рядом с Фредом, под одним могильным камнем на двоих.

На следующий день исчез Гарри.

Гермиона сглотнула, потому что совершенно не хотела даже пытаться ответить на вопрос Джинни о том, зачем он это сделал.

Он начал «это» делать ещё тогда, три года назад. Просто в этот раз он зашёл дальше обычного и дошёл до жёстких наркотиков в грязном притоне на окраине Лондона. Раньше он ограничивался тем, что сам называл «травкой», и уверенно заявлял, что он просто расслабляется и отдыхает. Глупо, но только теперь, через три года, Гермиона смогла признаться себе: её лучший друг — действительно наркоман. — Он мне пообещал… — сказала Джинни, так и не дождавшись от Гермионы ответа на свой бессмысленный вопрос (и, возможно, думавшая о том же). — Пообещал, что прекратит всё это. Мы говорили на прошлой неделе, и он обещал, что всё изменится. Он…

Голос Джинни дрогнул и сорвался, она закашлялась, и Гермиона сжала её холодную ладонь. — Он сделал мне предложение, — после долгой паузы закончила Джинни.

Гермиона выдохнула и напомнила себе, что не имеет никакого права заплакать — если ещё и она лишится последних капель выдержки, они не справятся с этим. — Ты согласилась? — спросила она, не в силах повернуться и посмотреть на Джинни.

Её ответ был едва различим, но очевиден — конечно, согласилась и, конечно, поверила в то, что всё будет хорошо. — Я хочу убить этого жирного борова, — прошипела она, резко переходя от полной апатии к гневу. — Ты зря меня остановила тогда. — Это был выбор Гарри, а не… кого-то ещё. Его не заставляли. И ты не можешь просто… — Стоило бы.

Гермиона не стала говорить о том, что если бы Гарри не нашёл лёгких наркотиков у своего маггла-кузена Дадли Дурсля, он нашёл бы их где-то ещё и у кого-то ещё. И этот кто-то, возможно, не стал бы о нём заботиться, как это делал Дурсль.

Тогда, после похорон, Гермиона, Рон и Джинни искали Гарри почти три дня. Она уже точно не помнила, кому из них принадлежала идея заглянуть в дом его родственников, в дом номер четыре по Тисовой улице, город Литтл-Уингинг.

Гермиона была здесь однажды и запомнила типичный опрятный домик, отделанный белыми панелями, с кирпичным крыльцом и ровным газоном. После визита Пожирателей он превратился в обугленные развалины. Обойдя их кругом и позаглядывав в тёмные провалы, раньше бывшие комнатами, они уже собрались отправиться на дальнейшие поиски, как услышали шум подъехавшего автомобиля и увидели выбирающегося из него бритоголового здоровяка. — Это же его кузен, — воскликнул Рон и первым рванул к машине.

Здоровяк при виде Рона как-то сжался, втянул голову в плечи и протараторил на одном дыхании: — Круто-что-вы-здесь-его-бы-забрать-надо. — Что? — переспросил Рон, Гермиона быстро уточнила: — Где Гарри?

Здоровяк (Гермиона всё-таки сумела тогда вспомнить его имя — Дадли) коротко выдохнул и повторил раздельно: — Его бы забрать надо… Он, эта, там.

Аппарировать «туда» было невозможно, поэтому пришлось садиться в машину Дурсля. Полчаса неспешной езды — и они остановились возле старого каменного дома с запущенным газоном и грязными стёклами в узких окнах. — Там он.

Гарри сидел на кухне, в обшарпанном кресле, и странно, нездорово улыбался. Напротив него на табурете сидела очень худая, с длинным и неприятным лицом женщина в выцветшем халате. — Они его заберут, — сказал Дадли женщине. Та поджала губы, встала с табурета и скрестила руки на груди: — Уж постарайтесь. Нам хватает проблем и без него.

Джинни кинулась к Гарри, Рон растерянно затоптался на пороге, а Гермиона спросила: — Что с ним?

Дадли опустил глаза и снова вжал голову в плечи, пряча и без того очень короткую шею. — То, что и должно было произойти, учитывая его наклонности, — отчеканила женщина. — Он всегда был… всегда обладал порочными наклонностями. — Да как вы смеете?.. — начал было Рон в ярости (он, кажется, тоже догадался, что женщина — ненавистная тётушка Гарри), но Гермиона его прервала: — Где он взял это?

Не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять ответ по лицу Дадли. — Ты дал?

Женщина схватилась за сердце и осела на табурет. — Дадличка…

Пока Джинни, как умела, приводила Гарри в чувство, Гермиона и Рон вытрясли из «Дадлички» информацию о том, что произошло. Запинаясь и то и дело закусывая язык, он рассказал, что использует старый дом на Тисовой улице как точку встречи с людьми, у которых покупает наркотики. Что сегодня утром он вместо дилера встретил там Гарри. И что после долгого разговора предложил ему расслабиться («Я не давал ему ничего серьёзного! Это же просто…», — оправдывался он). Что Гарри стало очень плохо, и он потерял сознание.

В конце концов, стоило сказать Дурслю спасибо за то, что он не бросил Гарри на улице, а привёз к своей матери, а потом ещё и вернулся на Тисовую улицу — посмотреть, не придут ли за ним волшебники.

После этого был долгий, очень долгий перерыв — и новое исчезновение. Гарри то снова становился самим собой: успешно сдал экзамены в школу авроров, отлично учился, признавался Джинни в любви, шутил и смеялся, то вдруг, в выходной, пропадал, возвращаясь вечером на негнущихся ногах и с пустыми, ничего не выражающими глазами.

Джинни, с которой они жили вместе на площади Гриммо, боролась, спорила, просила и плакала — и Гарри обещал, что всё прекратится, что это был «последний раз».

А этот «последний раз» привёл его в притон — Гермиона понятия не имела, что произошло накануне, но, очевидно, это было слишком сложно для него, и он с этим не справился. — Я пойду сделаю чай, — сказала Джинни. Гермиона кивнула.

Она осталась на площади Гриммо до следующего утра, после чего вернулась в свою небольшую квартиру в Белгравии, одном из самых тихих и приятных районов Лондона — её зарплаты министерского работника вполне хватало на то, чтобы оплачивать аренду.

Они с Роном так и не съехались и не начали жить вместе, предпочитая встречаться то у неё, то у него. Гермиона с трудом воображала себя в роли примерной жены, а Рон не настаивал — в конце концов, у них была уйма времени, можно было не торопиться.

До вечера она почти ничего не делала, а потом рано легла спать — прошлой ночью ей так и не удалось заставить себя закрыть глаза хоть на несколько минут. Во сне, разумеется, пришли кошмары. Старые — поместье Малфоев, безумная Беллатриса, вырезающая у неё на предплечье слово «грязнокровка», битва за Хогвартс. И новые — душная, отвратительная комната, заполненная человеческими телами, Гарри с пеной на губах и тот красивый юноша, которого пытался привести в чувство мужчина в слишком светлом костюме.

Часть первая. Границы дозволенного

Глава первая

Утро понедельника встретило Гермиону шелестом дождя за окном, горячим Роном, который по обыкновению перепутал её с плюшевым медведем и прижал к себе посреди ночи, и отвратительным настроением.

Будь её воля, она в этот момент спрятала бы голову под подушку, отодвинула бы Рона, чтобы не было так жарко, и заснула бы до вечера.

Выходные вымотали её морально и совершенно не дали возможности подготовиться к новой неделе. — Рано ещё, — пробормотал Рон в полусне.

Гермиона с сожалением посмотрела на часы и поняла, что это ему рано, а ей — как раз пора вставать. — Пять минут полежи, — Рон открыл глаза, несколько раз сонно моргнул и улыбнулся. — Или десять.

Гермиона вздохнула, потёрлась лбом о его плечо и с сожалением сказала: — Даже две не полежу.

Чтобы не попасться в давно знакомую ловушку, она не стала целовать Рона, ограничившись чмоканьем в курносый нос, и вывернулась из-под его руки.

Сразу же стало холодно, но Гермиона, преодолев искушение влезть в тёплый халат, отправилась в душ.

После прохладной воды и трёхминутной чистки зубов сознание прояснилось, настроение улучшилось, а погода за окном показалась уже не такой отвратительной.

Рон, который уходил на два часа позже неё, уже снова уснул, и она тихо собралась. — Причешись, — посоветовало зеркало в прихожей.

Гермиона критически оглядела завязанный на скорую руку пучок, поправила одну прядь и сообщила: — Сойдёт.

Зеркало помутнело, похоже, от стыда, а Гермиона направилась к камину и переместилась в Министерство.

И едва не наткнулась на дежурного аврора Поттера. Он вздрогнул и сделал шаг назад. Гермиона поджала губы. Не будь он сейчас на службе, она, наверное, не удержалась бы и высказала бы всё, о чём думает, но сейчас вынуждена была ограничиться коротким: — Позже.

Гарри кивнул — разумеется, он догадывался, что его ждёт выволочка от каждого из друзей.

В кабинете Гермионы было тихо и солнечно — зачарованное окно работало исправно, показывая нежаркий летний день. — Привет, Гермиона, — улыбнулась её соседка и коллега Пенелопа Кристалл, — как выходные?

«Вытаскивала одного идиота из задницы мира», — мрачно подумала Гермиона. Начавшее было подниматься настроение снова рухнуло вниз, едва она вспомнила притон. — Неплохо, — ответила она нейтрально. — А твои?

Вместо ответа Гермионе под нос сунули блюдо с домашними пончиками — Пенни питала слабость к сладкому и к процессу его приготовления. Гермиона незаметно попыталась ощупать талию — её пугала мысль о том, что сочетание сидячей работы и сладостей приведёт к тому, что она растолстеет. Пенни подобным не заморачивалась, говоря, что лучше быть толстой и счастливой, чем тощей и грустной. Толстой она не была. А счастливой — однозначно.

Гермиона предпочла бы работать одна, но не имела такой возможности, и Пенни была лучшим вариантом напарницы. Они обе работали в Отделе борьбы с неправомерным использованием волшебства, одном из ключевых отделов Департамента магического правопорядка. Что бы ни происходило в мире магии, магглы не должны были о нём узнать. Детское баловство или мошенничество с использованием магии — каждый случай требовал внимательного изучения, расследования и ликвидации последствий.

Параллельно с основной работой Гермиона добровольно вызвалась разбирать архив ДМП и классифицировать законодательные акты, по которым жила Волшебная Британия. Это было муторное, скучное, но необходимое дело — чтобы общество функционировало, оно должно регулироваться понятными, доступными, прозрачными законами, а тысячелетней давности акты, написанные на латыни, под определение «доступные» или «понятные» не подходили.

Первые годы после победы новый Министр магии Кингсли Шеклболт был занят восстановлением страны: нужно было не только выявить приспешников Пожирателей и определить им меру наказания, но и отстроить разрушенные объекты, обновить защитные чары, убедить волшебников, что они снова могут спокойно спать в своих постелях и что за попытку поесть мороженого в кафе на Косой аллее больше не убивают.

Поэтому после окончания Хогвартса Гермиона занялась не тем, к чему стремилась, — правами угнетённых магических существ, — а аналитической работой в одном из отделов Департамента магического правопорядка. Кингсли лично объяснил ей, что не может сейчас позволить себе разбрасываться кадрами и отправлять заведомо умную волшебницу в бесперспективный и пока не слишком важный отдел контроля за магическими существами.

Гермиона хотела было спорить, объяснить, что домовые эльфы, вейлы и оборотни — это отнюдь не «бесперспективно», что они угнетены и страдают, но Кингсли протянул ей свиток пергамента. Гермиона развернула его и увидела длинный список имён. — Что это? — Дети, — ответил Министр. — Дети, оставшиеся без родителей или близких родственников, не связанные с миром магглов и лишённые минимальной социальной защиты, потому что в нашем мире нет и никогда не было приютов.

В списке было более ста пятидесяти имён. — Магические существа имеют крышу над головой, знают, где добыть еду или как на неё заработать, у них есть поддержка общин или кланов. В отличие от этих детей. Учись расставлять приоритеты, Гермиона.

Детьми Гермиона и занялась тогда. Не ими самими, правда: у неё было подозрение, что она едва ли справится с ролью няньки для ста пятидесяти магически одарённых ребят в возрасте от полугода до пятнадцати лет. Она занялась организацией приюта и подобия социальной службы, поставила на уши всё магическое сообщество и за год сумела найти семьи для всех ста пятидесяти детей, а также организовала систему контроля за их благополучием.

В то время у неё появился неожиданный, временами неприятный, но полезный соратник — Нарцисса Малфой. Она появилась на пороге крошечного кабинетика Гермионы в один из дней, прошла внутрь, поджав губы, без спросу взмахом палочки освободила себе место на стуле и села на краешек. — Миссис Малфой, у нас не назначена встреча, — холодно сказала Гермиона, чувствуя, как по позвоночнику стекает холодная капелька пота — она смотрела на узкое холёное лицо, а видела перекошенную гримасу страха и отчаянья, как тогда, в поместье Малфоев. — Простите за вторжение, мисс Грейнджер, — уронила миссис Малфой с таким видом, словно делала Гермионе большое одолжение, начиная разговор. — Но у меня к вам деловое предложение, от которого вы вряд ли захотите отказаться.

Гермиона не позволила себе резко ответить: «У меня нет общих дел с Пожирателями Смерти», — хотя ей этого очень хотелось. Но миссис Малфой была оправдана судом, а значит, нельзя было бросать ей обвинения в лицо. — Прошу вас высказаться кратко, миссис Малфой, у меня мало времени. — С удовольствием, — миссис Малфой улыбнулась короткой, закрытой улыбкой, не показывая зубов, и заговорила: — Вы занимаетесь сиротами сейчас, мисс Грейнджер. Позвольте сказать, что у вас ничего не выйдет. Вы… пытаетесь навязать волшебникам точку зрения магглов, строите приют, — на этом слове она едва заметно поморщилась, — но мы не магглы, мисс Грейнджер. Наши дети не растут в приютах. — Это не деловое предложение, — заметила Гермиона. — Скоро будет. Позвольте мне помочь вам… в этой работе. Помочь детям. Я знаю всех наиболее влиятельных британских и зарубежных дельцов, всех, кто готов оказывать вашему делу поддержку. Я знаю представительниц всех женских клубов. Всех ассоциаций. И знаю, как с ними обращаться. С моей помощью вы найдёте семьи для всех своих подопечных, и потребность в приюте исчезнет.

Гермиона сомневалась. Даже если от миссис Малфой мог быть толк, она не хотела её помощи. Она не хотела находиться в одном здании с кем-нибудь по фамилии Малфой. И точно не с теми её представителями, которые смотрели, как её пытает Беллатриса. — Что взамен?

Миссис Малфой прикрыла рот маленькой ручкой с отполированными почти прозрачными ноготками. — Мисс Грейнджер, разве мы можем говорить об обмене услугами, когда на кону стоят жизни сирот-волшебников? — если бы не её совершенно холодный взгляд, Гермиона бы ей поверила. — Миссис Малфой, не тратьте моё время попусту. Я с трудом верю в ваше бескорыстие. Вас интересует восстановление репутации, не так ли?

Гермиона отвела взгляд, почувствовав, что от этой женщины её начинает тошнить — причём дело было не в её поведении и не в том, что она сейчас пытается влезть в доверие к новому правительству, в то время как её муж сидит в Азкабане, а сын под домашним арестом. Возможно, причина была в слишком густых духах. Или в совершенной уверенности в своей правоте. — Ваше предложение кажется мне слишком обременительным.

Миссис Малфой на полдюйма опустила подбородок и произнесла тихо: — Дайте мне знать, если измените своё решение, мисс Грейнджер. Спасибо за то, что уделили время.

Гермиона думала две недели, прежде чем написать ей короткую записку — её гриффиндорский дух восставал против того, чтобы жертвовать интересами дела ради заботы о собственном комфорте. Да, ей была неприятна миссис Малфой, но если она хотела и могла помочь детям — ей нужно было дать такую возможность.

Миссис Малфой, несмотря на уничтоженную репутацию, сумела сдвинуть с мёртвой точки неповоротливую машину и запустила процесс, над которым так билась Гермиона. В том, что все дети нашли новые семьи, как минимум наполовину была именно её заслуга.

Когда последний ребёнок обрёл новый дом, а Гермиона закончила отладку системы контроля за приёмными родителями, казалось, что их общение с миссис Малфой должно было закончиться. Но этого не произошло. Гермиона всё ещё не любила её, но по-своему уважала, хотя бы за острые зубы и несгибаемую волю.

Несмотря на то, что серьёзных происшествий не было, Гермионе в этот день так и не удалось обрести хорошего расположения духа. И только после обеда она позволила себе задуматься о причинах своей нервозности.

Да, выходные прошли ужасно, да, Гарри напугал и разозлил её, но дело было отнюдь не в этом.

Вечером ей предстояла встреча, которой она и ждала, и страшилась.

В шесть она закончила дела и, попрощавшись с Пенни, вернулась домой. Тщательно расчесалась, переоделась в маггловскую одежду, выбрав обычные джинсы и клетчатую рубашку, и аппарировала на задний двор небольшого опрятного двухэтажного коттеджа на южной окраине Лондона. Задняя дверь сразу же открылась, и Гермиона очутилась в маминых объятиях, спрятала лицо на плече и замерла, вдыхая самый родной запах на свете. — Всё хорошо, милая, — прошептала мама и погладила её по волосам, как делала в детстве.

Гермиона отстранилась, вытерла непрошенные слёзы и вошла в дом. Она бывала у родителей очень редко, и каждый её приход был и праздником, и наказанием. Ходить по комнатам родного дома, зная, что она в них — всего лишь гостья, было больно.

Мама усадила её за стол в гостиной, налила чаю, порезала на кусочки лимонный пирог. — Хорошо выглядишь, — сказала Гермиона, адресуя реплику скорее столу, чем маме. Та рассмеялась, не поверив комплименту, и спросила: — У тебя всё в порядке?

Она начинала с этого вопроса все их разговоры последние три года, с тех пор как снова обрела память. — Да, мам, — так Гермиона отвечала каждый раз.

Потом — набор обычных тем. Работа («Как обычно, её много»). Рон («Балбес!»). Здоровье («Ты похудела», — «Я только и делаю, что ем»).

Отвечая, Гермиона позволяла своему взгляду скользить по комнате, выхватывая мелкие детали и подробности быта родителей: папин любимый томик Шекспира на подлокотнике кресла, мамины записи и наброски для статьи, свежие цветы на верхней крышке фортепиано, вчерашняя газета. — Он на конференции, да? — рискнула спросить Гермиона.

Вместо ответа мама сжала её руку и сказала тихо: — Он отойдёт, вот увидишь. — За три года не отошёл…

Стирая родителям память, Гермиона не сомневалась в своём решении — она должна была так поступить. И она спасла их — меньше чем через месяц их дом разрушили Пожиратели Смерти. Восстановить память было труднее, но и с этим Гермиона справилась, однако она не рассчитала одного — того, что её не простят. Мама была слишком рада её видеть тогда, а папа…

Твёрдый, спокойный, надёжный папа, обретя вновь воспоминания, посмотрел на Гермиону тяжёлым взглядом и сказал: — Я не так тебя воспитывал.

Гермиона начала было свою хорошо продуманную речь о безопасности, но не сумела договорить и первое предложение — щёки опалило стыдом. — Очевидно, ты не зря училась на факультете безрассудных авантюристов, Гермиона, — он сделал паузу и добавил: — Я разочарован в тебе.

Это были самые неприятные и самые страшные слова, которые можно было представить, как тогда показалось Гермионе. Но она ошиблась, потому что последовавшие за ними были ещё страшнее: — Ты можешь оставаться в моём доме. Можешь приходить, если пожелаешь. Но не обращайся ко мне. У меня дочери нет.

Первое время она пыталась выпросить прощение, взывала к логике, к чувствам, плакала. А потом стала приходить реже, подгадывая дни, когда папы не было дома, как сегодня. — Иногда нужно больше времени, — мама снова сжала её руку, Гермиона кивнула.

Они разговаривали ещё час — всё так же ни о чём.

К себе Гермиона вернулась поздно, к ночи. Рона не было — он не так уж часто оставался у неё на ночь, предпочитая свою берлогу в конце Косой аллеи.

Обычно она радовалась одиночеству, но сегодня ей больше всего на свете хотелось, чтобы её кто-то обнял и пожалел. Однако она не успела поддаться унынию — в окно влетела сова и бросила ей в руки конверт с министерской печатью. Внутри оказалась короткая записка:

«Зайди ко мне завтра с утра, есть важный разговор. Кингсли».

Глава вторая

К Кингсли в кабинет Гермиона перешла через камин. Он сверкнул белозубой искренней улыбкой, от которой так и не смог избавиться за три года в политике, и размашисто махнул рукой, указывая на удобное кресло для посетителей (для желанных посетителей — Гермиона знала, что для нежеланных Министр трансфигурирует кресло в жёсткий табурет). — Здравствуй, Кингсли, — с обычной осторожностью произнесла Гермиона, расправляя мантию.

На самом деле, ей было непросто общаться с Министром магии так, запросто, но иного обращения Кингсли не принимал и не понимал, всякий раз напоминая: «Мы же члены Ордена». — Что-то случилось? Я поняла из записки, что дело срочное…

Кингсли задумчиво потёр ухо, где раньше блестела знаменитая серьга, от которой пришлось избавиться ради министерского кресла, и ответил: — Не срочное. Но важное.

Он замолчал, что-то обдумывая, снова потёр мочку уха, выдохнул и произнёс: — Однажды ты уже сумела блестяще воплотить в жизнь план Дамблдора. Ты знаешь, о чём я говорю. Мне нужно, чтобы ты сделала это снова. — Помогла уничтожить крестражи? — уточнила Гермиона и тут же добавила: — Извини. Нервное. — Мы не скоро ещё сможем спокойно говорить об этом. Все мы, — помрачнел на мгновение Кингсли. — Нет. В этот раз план более… — Жизнеутверждающий?

Гермиона сглотнула — её до сих пор бросало в дрожь при воспоминании о том, как, сидя в палатке, она до изнеможения листала книги, вглядывалась в символ на странице «Сказок барда Бидля», вновь и вновь стискивала цепочку медальона Слизерина и пыталась понять, что хотел сказать великий волшебник Альбус Дамблдор, какой оставил намёк троим перепуганным недоучившимся подросткам. — Однозначно, — Кингсли поднялся со своего места и отошёл к камину, стукнул по нему палочкой, блокируя вход, и начал говорить: — Альбус Дамблдор был великим волшебником и удивительным мыслителем. Если бы он пережил войну, наш мир стал бы ещё лучше, чем он есть сейчас. Боюсь, в нашем времени уже не будет такого мощного ума и такой искренней души, какими был наделён он.

Гермиона опустила глаза вниз, на собственные сложенные на коленях руки — слышать такие слова от хитроватого, азартного, храброго и немного взбалмошного Кингсли Шеклболта было непривычно, и ещё непривычней был его тон — наверное, когда-то таким тоном христианские апостолы рассказывали об Иисусе. — На собраниях Ордена мы часто говорили о том, каким видим мир после победы над Волдемортом. Дамблдор надеялся, что наступит новая эпоха — расцвет волшебного сообщества, настоящее возрождение из пепла косности и ограниченности. Три года мы делали всё возможное, чтобы выйти хотя бы на тот уровень, на котором были до начала войны. Нам это удалось. И пришло время начать делать то, чего хотел Дамблдор.

Гермиона нахмурилась — она не могла сказать, в чём дело, но в груди что-то неприятно сжалось. Её способности к прорицаниям были отвратительны даже на общешкольном уровне, но сейчас она была уверена, что испытывает очень нехорошее предчувствие. — Кингсли, я ошибаюсь, возможно, но разве профессор Дамблдор говорил не о всеобщем равенстве и любви? — И о них тоже, — Кингсли грустно улыбнулся. — Он не сомневался в том, что любовь спасёт мир, но мы едва ли можем что-то сделать с этим на законодательном уровне, — он хмыкнул, разом избавляясь от грусти и мрачной задумчивости, развернулся, снова сел за стол и опять улыбнулся, в глазах его блеснул радостный, озорной огонёк. — В первую очередь Дамблдор говорил о вреде изоляции. Сейчас мы — дикое племя, запертое среди немагического сообщества. Если бы мы были частью всеобщего мира, Волдеморта и его сторонников не было бы. Если бы не было идеи превосходства над магглами, Статута о Секретности, нелепых переодеваний в магглов и постоянной работы команды обливиаторов, мы не переживали бы одну за другой две страшные войны.

— Мерлин, — пробормотала Гермиона, — ты же не хочешь сказать, что… — Конечно, нет, — он откинулся на спинку кресла, — мы не пойдём к магглам и не объявим о своём существовании. Но мы начнём сотрудничество — более активное, чем сейчас.

Гермиона ничего не ответила. Она сама разбиралась в старых законах, составляя архив, и знала, что волшебникам нужно было многое изменить. В конце концов, у них так и не было отменено рабство! Но в то же время она помнила свой шок, когда впервые услышала о волшебстве. И шок своих родителей. Это было и радостно, и страшно. Родителям, наверное, даже скорее страшно. Сейчас она вполне могла понять, как тяжело им было поверить в то, что совсем рядом есть невидимый мир, полный волшебства, населённый диковинными и опасными существами, мир магов, способных перемещаться мгновенно на огромные расстояния, читать и менять чужие мысли, открывать любые замки, в конце концов. Очень хотелось напомнить, что в истории было немало примеров, когда волшебники пытались обнаружить себя, но она понимала, что, раз Кингсли вызвал её, значит, он уже принял какое-то решение. И ей как сотруднику Министерства придётся подчиниться — даже притом, что пока сохранялась видимость доверительной беседы. — Я понимаю твои сомнения. Скажу честно, я бы предпочёл поручить это дело кому-то из старшего поколения Ордена, тому, кто… — Слышал всё от самого профессора Дамблдора, да? — предположила Гермиона.

— Но таких почти не осталось. Не Флетчеру же поручать. Ты знаешь маггловский мир, и при этом — одна из лучших волшебниц своего возраста, и не красней, это правда. К тому же, у тебя аналитический ум, и ты умеешь работать над трудными задачами.

Гермиона встретилась с Кингсли взглядом, но неприятное ощущение никуда не исчезло, хотя в его глазах она прочла уверенность и спокойную решимость. «Успокойся», — велела она себе и бодро спросила: — И что нужно сделать? — Всего лишь создать сказку.

Разумеется, профессор Дамблдор не оставил своим последователям точного плана или советов — только намёки. Но Орден Феникса, точнее, старший его состав, почти не сомневался в том, что понял их правильно. На первый взгляд идея показалась Гермионе бредовой, но стоило ей задуматься, как она поняла её гениальность.

Да, магглы боятся магии, не верят в неё, она им враждебна. Но есть возможность изменить их отношение. Как убедить магглов в том, что магия безопасна? Нужно помочь им поверить в неё, полюбить её. Сделать магию частью их жизни. И начать с детей, которые так легко верят в сказки. — Я не смогу, — произнесла Гермиона. — Нужен писатель, сказочник… — Я и не заставляю тебя писать. Автор есть. Ты должна просто помочь ему — и не допустить, чтобы он нанёс нашему миру вред, узнав его тайны, — Кингсли передохнул после долгого рассказа, а потом сказал: — Подумай над этим. В отделе тебя ждать не будут, отдохни и подготовься — ты нужна будешь мне в шесть вечера, на встрече с нашим автором.

Из кабинета Кингсли Гермиона вышла с полным сумбуром в голове. За сорок минут она узнала слишком многое — и теперь должна была слишком обо многом подумать. Она планировала выйти через общие камины в Лондон и немного пройтись по городу, проветриться и попытаться осознать, во что только что ввязалась, но неожиданно заметила в толпе знакомую чёрную макушку и, на мгновение отложив все размышления о будущем волшебного мира, прибавила шагу и ухватила Гарри за рукав мантии. — Закончил дежурство? — прошипела она зло.

Гарри попытался было вырваться, но тщетно — Гермиона держала крепко. — Привет, Гермиона, — он улыбнулся, снова подёргав рукой. — Честно говоря, у меня ещё есть дела. Увидимся на выходных? — Ты шёл к выходу.

— Я… — Гарри никогда не умел особенно хорошо врать, поэтому не придумал оправдания и покорно пошёл рядом с Гермионой.

На улице они трансфигурировали мантии в маггловские костюмы и неспешно пошли вдоль улицы, выводящей на шумную Тоттенхэм-корт-роуд. Гарри нарушил молчание первым: — Слушай, я понимаю, как это выглядит для вас с Джинни и Роном, но всё по-другому. — То есть ты — не чёртов наркоман? — уточнила Гермиона.

Гарри плотнее сжал губы и выдавил: — Хорошего же вы обо мне мнения. — Я вытащила тебя из притона. Грязного, вонючего, жуткого притона. А Джинни и Рон почти день приводили тебя в чувство. — Премного благодарен! — выплюнул Гарри. — Правда, не помню, чтобы я просил о таких услугах.

Гермиона сделала глубокий вдох, потом несколько коротких выдохов и напомнила самой себе, что наркоманы часто злятся на тех, кто пытается помочь им побороть зависимость. Это было нормально. Не стоило из-за этого обижаться. — Гарри, послушай, — начала она мягко, но он не дал ей возможности договорить: — Не хочу. Слышал триста раз, — он судорожно сжал руки в кулаки, — только почему-то никто из вас не желает понимать, каково жить в моей шкуре.

Он остановился, пытаясь успокоиться, но, когда Гермиона положила руку ему на плечо, отпрыгнул в сторону. — Мы понимаем, Гарри. Ты пережил ужасные вещи, мы все это знаем… — Знаете? — выкрикнул он так, что магглы начали оборачиваться на них. — Знаете? — повторил тихо, но очень угрожающе: — Вы. Нихера. Не знаете. Переживёшь парочку «Авад» и похоронишь почти всех близких — тогда и поговорим.

Гермиона всхлипнула как от боли от его слов, а он, бросив магглоотталкивающее заклинание, с хлопком аппарировал.

Машинально Гермиона развеяла чары, спрятала палочку и побрела вперёд, пытаясь не думать о том, что именно ей только что сказал лучший друг. Очень захотелось, чтобы наступил вечер — чтобы можно было обнять Рона, прижаться к его плечу и всё ему рассказать. Если бы он был рядом, ей было бы проще.

Да, именно об этом и стоило подумать — что вместе, с Роном и Джинни, они смогут помочь Гарри. И что она когда-нибудь сумеет забыть его слова, сказанные в запале.

Увы, до этого было ещё нескоро — прежде её ждала встреча с будущим автором сказки о волшебном мире для магглов, а она даже не могла сосредоточиться на предстоящем разговоре.

К счастью, она умела владеть собой и сосредотачиваться на важном, поэтому в половине шестого волевым усилием задвинула Гарри с его проблемами на дальнюю полочку в своей голове, переоделась в строгий маггловский костюм, набросила на плечи мантию и переместилась в кабинет Министра.

Кингсли, тоже в мантии поверх маггловской одежды, уже ждал её, вертя в руках серебряную ложку. — Я всё ещё плохо понимаю, что от меня требуется, — произнесла Гермиона, где-то в глубине души надеясь, что Кингсли передумает. — Ты справишься, — пожал плечами Кингсли, взглянул на часы и добавил: — Берись за ложку.

Гермиона коснулась пальцами прохладного металла, и спустя несколько секунд её под рёбра подцепило огромным крюком, мотнуло в сторону, дёрнуло вверх и мягко отпустило, позволяя обрести равновесие посреди небольшой комнаты.

Если бы не отсутствие кровати, Гермиона сказала бы, что попала в спальню к студенту — по стенам были развешаны полки с книгами, на столе стопкой лежали карты, тетради и учебники, у стены стояла тканевая сумка с британским флагом, над ней — плакат с изображением четверых взлохмаченных мужчин на чёрном фоне.

Впрочем, всё было очень аккуратным — ни разбросанных и смятых бумаг, ни одежды.

Дверь бесшумно открылась, и в комнату заглянула голова и спросила: — Уже можно, да?

Вслед за головой появился и её владелец. Гермиона подозрительно покосилась на Кингсли — когда он говорил об авторе, Гермиона представляла себе пожилого седого мужчину в твидовом костюме, похожего на Толкиена. Вошедший же, если уж на то пошло, больше напоминал Льюиса Кэрролла со старой фотографии или Оскара Уайльда, современного и очень юного.

Его чёрные волосы опускались до плеч (точно как у одного из мужчин с плаката на стене), лицо было открытое, очень приятное, а в глазах блестели задорные огоньки. — Здравствуйте, мистер Брук, — серьёзно сказал Кингсли. — Познакомьтесь с мисс Гермионой Грейнджер, вашим Вергилием на ближайшие полгода. — Здравствуйте, эм… — он тряхнул головой, взглянул на Гермиону и добавил: — Привет. Я думал, вы подберёте кого-то солидного, вроде старой тётушки. Но я не жалуюсь, не думайте. К тому же, я предполагаю, что путешествие у меня будет приятней, чем у Данте.

Он улыбнулся светлой улыбкой. — Гермиона, мистер Джеймс Брук — весьма необычный маггл, — продолжил Министр, — он сам нашёл наш мир. В другое время его ждал бы «Обливиэйт», но так совпало, что мистер Брук как раз мечтает о литературной карьере. Если книга удастся, он прославится и сохранит все воспоминания. — А если нет, меня убедят в том, что я — осьминог, и отправят жить на дно морское, — пробормотал мистер Брук, но без страха, а с едва сдерживаемым весельем. — Точное понимание ситуации. Гермиона, оставляю тебя с твоей работой. Завтра до четырёх часов буду ждать от тебя отчёт о вашей беседе.

Гермиона твёрдо ответила: — Хорошо, сэр.

Пожалуй, ей нравилась идея о том, что её работу будет курировать Кингсли лично. Во всяком случае, есть шанс, что он хоть немного представляет себе, чего хочет достичь.

Кингсли исчез в сиянии портала. Брук присвистнул, дёрнул себя за длинную прядь и спросил: — А можно я пиджак сниму? А то тут жарко.

Гермиона кивнула, и он с видимым облегчением стащил пиджак, оставшись в светлой футболке с надписью: «Остаться в живых».

Необходимо было что-то сказать, начать работу. — Мистер Брук, — произнесла она. — Если не трудно, зови меня Джимом. Кажется, нам придётся много общаться.

Гермиона улыбнулась: — Тогда я — Гермиона. И я должна сразу признаться, что ни разу в жизни не написала и строчки, если не считать школьных сочинений и писем. — Тебе и не нужно. Я же тут — писатель. Как насчёт того, чтобы наколдовать нам тут пару кресел?

Гермиона трансфигурировала в кресла два тетрадных листа. Джим потыкал в кресла пальцем и плюхнулся в то, которое стояло ближе к столу. Гермиона опустилась во второе. Пожалуй, было всё-таки лучше, что автор не похож на профессора Толкиена — в этом случае она нервничала бы ещё больше. Она открыла было рот, чтобы начать говорить о волшебстве — ей пришла в голову идея повторить ту речь, которую однажды произнесла профессор МакГонагалл, объясняя её родителям, что их дочь — волшебница, но не успела. Джим с азартом спросил: — А бургер наколдовать можешь?

Она сначала моргнула, а потом вдруг неожиданно для себя рассмеялась — она понятия не имела, что её так развеселило: не то воспоминания о Роне, цитирующем исключения из закона трансфигурации Гэмпа, не то крайне комичное выражение лица нового знакомого, показавшегося ей сейчас похожим на третьего близнеца Уизли в альтернативной цветовой версии.

Во всяком случае, нервозность как рукой сняло.

Глава третья

Гермиона перевела дух и наколдовала себе стакан воды — от долгого рассказа в горле пересохло.

Джим потянулся в кресле и отложил блокнот и ручку. — Это будет бомба, — сказал он, кивая в сторону записей. — Придумать такое нереально.

Гермиона пожала плечами и спросила: — Ты уже писал книги? Раньше? — Кое-что, — неопределённо ответил парень, — сказки в основном. Я не известный писатель, если ты об этом. Правда, — он хмыкнул, — в детстве я написал сказку, которая имела большой успех. С тех пор и решил стать писателем. — Про что? — Про Христа и ослика, — Джим снова засмеялся, и Гермиона не могла не присоединиться — у него оказался очень заразительный смех. И ещё смешнее было оттого, что он меньше всех походил на человека, способного сочинять рождественские истории.

Отсмеявшись, Джим мгновенно сделался серьёзным и спросил: — Когда продолжим?

Гермиона задумчиво потёрла переносицу. Кингсли ясно дал понять, что считает эту работу приоритетной, а значит, придётся отодвинуть в сторону не только архив, но и все дела в ДМП. — Завтра с утра? Думаю, имеет смысл показать тебе нашу главную торговую улицу — Косую аллею, — чтобы ты представлял, как мы живём. — Тогда буду ждать тебя… во сколько волшебники встают? — Джим поднялся из кресла сразу, как только Гермиона встала из своего — не то боялся, что она сейчас превратит их обратно в бумагу, не то просто был хорошо воспитан. — В девять могу быть здесь.

На том они и договорились, после чего Гермиона действительно вернула креслам их первоначальный вид мятых тетрадных листков, махнула на прощанье и аппарировала домой.

День оказался долгий и непростой. Она всё ещё с дрожью вспоминала то, что ей в сердцах сказал Гарри, и эта дрожь ещё усилилась, когда от Рона прилетел патронус с сообщением о том, что он сегодня работает допоздна и переночует у себя.

Именно сегодня засыпать в пустой кровати было тяжело и неприятно — как никогда хотелось, чтобы рядом был хоть кто-то живой. Снова, в который раз за последние три года, мелькнула мысль о том, что стоит завести домашнее животное вместо оставленного родителям и пропавшего где-то в Австралии Живоглота, но она сомневалась, что кто-то сможет заменить ей этот ужасный ком рыжего меха.

Завернувшись в одеяло, она привычно выровняла дыхание и очистила сознание — у неё было не слишком много времени, чтобы заниматься самостоятельно, но на окклюменцию она по часу в день находила.

Когда посторонние мысли исчезли, а перед глазами прочно установилось изображение спокойного безмятежного моря, Гермиона сделала первое мысленное усилие, приподнимая едва заметную плёнку воды и превращая её в прозрачную стену. Шум прибоя стал глуше. Из воды показались водоросли, неспешно они словно вырастали вверх, покрывая водяной щит более прочным, сплетённым из миллионов тёмно-зелёных узких полосок. Поверх них проросли твёрдые пористые кораллы, ощетинившиеся узкими каменными иглами.

С грохотом щит рухнул обратно в море, Гермиона выдохнула, успокоила колотящееся сердце — и принялась возводить его вновь. Строить и рушить, а потом снова строить — только так можно было научиться создавать ментальные щиты. У неё не было педагога и наставника, который проверил бы их на крепость, поэтому оставалось только усиливать их раз за разом, сверяясь с рекомендациями в книгах.

Через час у Гермионы не осталось сил не то что на переживания, а даже на то, чтобы поднять голову, и она, вновь очистив сознание, провалилась в крепкий сон без сновидений.

Утром, набросав на скорую руку план отчёта для Кингсли и одевшись в мантию (зеркало сообщило, что она выглядит «почти не похожей на инфернала»), переместилась в комнату Джима.

Тот уже ждал её с блокнотом под мышкой. Он выглядел всё таким же лохматым, но глаза горели ещё большим энтузиазмом, чем вчера, а надпись на футболке теперь гласила «Это магия». — Я подготовился, — заметил он.

Гермиона вытащила палочку и взмахом скрыла надпись со словами: — Волшебники могут не понять. И знаешь, наверное, будет лучше не афишировать то, что ты маггл…

Ещё одним взмахом палочки она превратила всё ту же футболку в мантию. Джим подпрыгнул на месте и воскликнул: — Эй, это моя любимая футболка! — Я верну ей прежний вид, как вернёмся. Итак, запоминай: держись ко мне как можно ближе, поменьше болтай и не слишком крути головой по сторонам. Да, и… — она заколебалась, но всё-таки сказала: — Не удивляйся, если у меня будут просить автограф. — Знаменитость? — Джим картинно поднял брови и сделал большие глаза. — Немного. Готов?

Он кивнул, Гермиона взяла его за руку и аппарировала, услышав краем уха, как Джим тонко ойкнул.

«Дырявый котёл» был, как всегда, шумным и полным народу. Сразу несколько рук замахали ей, и несколько голосов наперебой закричали: «Привет, Гермиона» и «Доброго утра, мисс Грейнджер!».

Гермиона ответила общим, нейтральным: «С добрым утром» и, не отпуская Джима, повела его за собой, ко входу.

Она помнила, как была шокирована сама, впервые войдя на главную торговую улицу волшебного Лондона, и теперь, глядя на раскрывшего рот от изумления Джима, едва удерживалась от улыбки. Пусть ему было не одиннадцать, он был точно так же заворожён открывшейся ему сказкой.

Они бродили по улице два часа, причём будущий автор-сказочник разрывался между желанием записать как можно больше в своём блокноте и поглазеть по сторонам.

Наконец, когда они расположились в кафе Фортескью и Гермиона заказала им по мороженому, он выдохнул: — Это и правда сказка. Столько волшебства. Столько возможностей… — на мгновение он как будто погрустнел, во всяком случае, задорный уизлевский огонёк в глазах потух, но тут же вспыхнул снова. — Нам нужен сюжет. Знаешь, что-нибудь простое, но важное. В сказке обязательно должен быть герой. И, разумеется, злодей — ни одна сказка не может обойтись без старого доброго злодея. И много чудес, конечно.

Гермиона нахмурилась — при словах о герое и злодее нельзя было не вспомнить о Гарри и Волдеморте.

— Ты о чём-то подумала? Есть подходящая история? — тут же подался вперёд Джим. — Вообще-то…

Она не была уверена, стоит ли об этом рассказывать. Самой ей отнюдь не хотелось становиться сказочной героиней, да и Гарри с Роном едва ли придут в восторг от такой перспективы. С другой стороны, историю магической войны она Джиму всё равно собиралась рассказать — без этого он не сумел бы понять мира волшебников. — Не думаю, что это подойдёт в качестве сказки, — протянула она, — но три года назад у нас закончилась война, и там было немало героев и злодеев. — Так ты поэтому знаменита? — уточнил Джим.

Гермиона кивнула и скупо пояснила:

— Тёмный волшебник, Волдеморт, хотел захватить власть в магическом мире. Мой друг остановил его. Дважды.

Слово за слово, Джим постепенно вытащил из неё если не подробный, то, по крайней мере, точный рассказ о событиях, свидетелем и участником которых была она сама. Каждый раз, слыша про пророчества, силу любви и победу, он делал пометки в блокноте и, наконец, сказал: — Это то, что нам нужно. Выйдет милая сказочка.

Вернув Джима домой и оставив его думать над будущей книгой, Гермиона отправилась в Министерство, наскоро просмотрела бумаги, которые ещё не успела разобрать Пенни, дописала отчёт для Кингсли, разве что не упоминала о том, что у Джима появилась идея писать историю о Гарри — надеялась, что они найдут другой сюжет.

Кингсли отчётом был удовлетворён. Перед тем, как отпустить Гермиону, он сказал: — Я понимаю, тебе сейчас сложно понять важность этого дела. Надеюсь, постепенно ты осознаешь, почему Дамблдор так этого хотел. — Наверняка. Он всегда был прав, — ответила Гермиона и отправилась домой.

Рона не было снова — вместо него на столе стоял небольшой шоколадный тортик и лежала записка: «Прости, совсем зашиваюсь. Люблю. Р».

Она улыбнулась — у Рона была дивная привычка извиняться не цветами, а сладостями. — Да вы сговорились, — пробормотала она себе под нос, но не удержалась и отрезала кусочек.

Заварила чаю и уже почти устроилась в кресле с книгой по ментальному волшебству, как камин вспыхнул, и в огне показалась голова Джинни. Гермиона отложила книгу и опустилась на колени на ковёр. — В чём дело? — Гермиона, прости меня, — прошептала Джинни, — но я не справлюсь без тебя. Это снова… Он снова пропал.

Гермиона закусила губу и беззвучно застонала. Вдруг очень захотелось прогнать Джинни, сказать, чтобы она сама искала Гарри и не просила её снова ходить по грязным притонам и всматриваться в лица опустившихся подобий людей. Но следом за этим желанием волной накатил стыд. — Я сейчас приду к тебе, и мы что-нибудь придумаем, — сказала она решительно и, едва Джинни исчезла, шагнула в камин. — Прости, Гермиона, — Джинни, очевидно, едва держалась, но не позволяла себе плакать. — Ты не должна делать этого. — Замолчи, — велела Гермиона, — Гарри — мой лучший друг, а ты — ближайшая подруга.

Наверное, она сказала это не столько для Джинни, сколько для той малодушной себя, которая так хотела сбежать обратно в уютную квартирку. — Он был сегодня на дежурстве? — Нет. Он дежурил позавчера ночью и большую часть дня вчера, сегодня у него выходной. И его нигде нет, я всё обыскала. Даже у Дурсля была, — Джинни тяжело выдохнула и тихо добавила: — Я подумала, что, может, и не нужно его искать. Мы не можем помочь ему, а только злим. И он отдаляется от нас. Возможно, если бы мы попробовали его понять… — Джинни, — Гермиона положила подруге руки на плечи, — перестань. Он болен. Ему нужна помощь. Мы найдём его, а потом… Будем искать варианты. Возможно, зарубежный целитель. Или кто-то из Мунго, кто готов будет дать Непреложный обет и молчать. Мы найдём способ вытащить его, и у вас всё будет хорошо. — Я пойду с тобой в этот раз, — Джинни выпрямила спину. — Ни в коем случае. Приготовь всё, что может потребоваться, я вернусь так скоро, как смогу.

Гермиона развернулась и, больше ничего не говоря, аппарировала из дома Блэков. Она едва ли могла бы точно сказать, почему так категорически отказалась от предложения Джинни пойти с ней. Возможно, берегла её нервную систему. Возможно — свою. Кажется, одной с этим справиться было легче.

Она помнила тот притон, где однажды нашла Гарри, и решила начать с него.

За полгода в нём ничего не изменилось — стоял тот же тошнотворный запах, люди поломанными куклами всё так же лежали вдоль стен. Только красивого парня в углу не было — его лежанку занимал грязный старик. Не было и Гарри.

Она ходила между тел, трясла их, наконец, достала палочку и начала заглядывать в сознания. Больные, горящие в наркотической агонии умы было читать почти невозможно, но всё-таки спустя время в череде фантастических видений она сумела отыскать адрес и внешний вид ещё одного места, где собирались наркоманы.

Аппарировать в незнакомое место было слишком опасно, и Гермиона добиралась маггловским способом, проклиная медлительность машин и опасаясь… чего-то. Того, что не успеет.

«Другое место» оказалось обычной квартирой в подвале старого дома на углу Бересфорд-роуд. Снаружи было тихо, но едва Гермиона, набросив на себя дезиллюминационное заклятие, пробралась мимо одинокого парня на входе и вошла внутрь, как её оглушил ор десятков голосов.

В притоне, из которого она недавно ушла, люди походили на сломанных кукол. Здесь — на марионеток, которых сумасшедший кукловод дёргает за все ниточки разом. Они прыгали, дрыгались, кричали. Гермиона метнулась в угол, чтобы не быть затоптанной. В воздухе висели клубы едкого сладкого дыма.

Она закашлялась и попыталась разобрать хоть что-то в шуме и разглядеть лица за дымовой завесой.

Оказавшуюся рядом девушку стошнило на пол, и Гермиона почувствовала, что её тоже начинает мутить. Дав себе слово, что она сейчас пройдёт в толпу и отыщет Гарри, едва только отдышится, она толкнула дверь за спиной и скользнула в маленькую кухоньку.

И едва не заплакала от облегчения, увидев в ней Гарри — он сидел в кресле в расслабленной позе, запрокинув голову на спинку.

Он был не один — возле стола, склонившись над микроскопом, стоял тот самый красивый парень из притона. — Продолжай описывать ощущения, — произнёс парень. — Х… — ответил Гарри. — Хорошо. — Точнее. Мне нужно больше данных для анализа. Ты чувствуешь изменение мыслительного процесса? — Них… — Заторможенность речи, я понял. Это пройдёт — у меня прошло через три с половиной минуты, но твой организм более вынослив, так что… — Нихрена себе штука, — пробормотал Гарри. — Две пятьдесят, отлично.

Гермиона закусила ладонь, чтобы не вскрикнуть. Её парализовало от страха — то, что она видела, было чудовищно. — Продолжай говорить, — велел парень, всё ещё не поднимая головы от микроскопа и одной рукой делая какие-то пометки в блокноте. — Мне нужно следить за всеми реакциями, частоты сердечных ритмов недостаточно. — Джин меня убьёт, — заметил Гарри. — Шерк… Мерлин, я забыл… Шес-с-ахаш, — он вдруг перешёл на парселтанг, вернее, на его подобие. — Вспоминай. Я говорил тебе своё имя не так давно. — Не помню, — Гарри закрыл глаза, а парень с незапоминающимся именем на «Ше» записал в блокнот, проговаривая вслух: — Сбои кратковременной памяти, — потом спросил: — Что насчёт истории из детства? — Я жил в чулане половину грёбаного детства. А потом меня забрал великан. В волшебную школу… — Галлюцинации и бред, — прокомментировал парень и оторвался от микроскопа, и Гермиона увидела, что зрачки у него неестественно маленькие, похожие на спичечные головки.

Больше ждать было нельзя, она сбросила маскировку и рявкнула: — Что ты ему вколол?

Парень посмотрел на неё, моргнул и сообщил: — Ты живёшь в небольшой квартире на солнечной стороне дома, у тебя есть камин, который ты часто разводишь, а одежду, которая на тебе надета, купила только сегодня.

Его голос, в отличие от голоса Гарри, был твёрдым и спокойным, и, если бы не зрачки, он выглядел бы совершенно нормальным. — Что ты ему вколол? — повторила Гермиона. Ей было плевать, откуда он узнал про камин и солнечную сторону. Ей было необходимо узнать, как лечить Гарри от приёма этой дряни. — Маникюр аккуратный, но простой. Офисный работник. В долгих отношениях. Скука, — парень опять развернулся к Гарри, но прежде, чем Гермиона успела достать палочку и применить легилименцию, дверь кухни распахнулась, впуская ещё одного знакомого Гермионе персонажа.

В этот раз он был не в белом, а в тёмно-сером с искрой костюме. В тесной грязной кухне он выглядел неуместно. Слишком здоровый и слишком благополучный. Наверное, Гермиона и сама выглядела так же. — Какая встреча! — сообщил парень вошедшему. — Решил развлечься, братец? — В этот раз ты перешёл все границы, — медленно сказал вошедший. — Ты можешь пойти со мной добровольно. Или тебя отволокут ко мне домой, но тогда я гарантирую, что родители узнают обо всём. — Стойте, — произнесла Гермиона. — Он должен сказать, что именно вколол моему другу. Это не обычный наркотик, а что-то экспериментальное.

Мужчина перевёл на Гермиону взгляд, и она в который раз за вечер испытала приступ ужаса — на этот раз необъяснимого. Брат парня на «Ше» не был уродом и не показывал клыков. У него была весьма заурядная внешность, ранние залысины на висках и явные проблемы с лишним весом. Но его глаза пугали. Невольно у Гермионы мелькнула ассоциация с дементором — от взгляда мужчины веяло таким же могильным холодом. — Я не сразу заметил вас, мисс, — произнес мужчина. — Что бы мой брат ни использовал, это не слишком опасно. Он блестящий химик. Думаю, вашему другу стоит дать рвотное и обеспечить покой и наблюдение. Брат, я жду.

Парень бросил на Гарри взгляд, полный сожаления, схватил со стула пиджак, пошатнулся и подошёл к мужчине. Сфокусировал взгляд на Гермионе и сказал: — Она не входила в комнату.

— В машину, — прошипел мужчина и последовал за братом, как конвоир.

Дверь закрылась, и Гермиона подошла к улыбающемуся сумасшедшей улыбкой Гарри. — О, Гермиона! — воскликнул он. — Слушай, я наговорил тебе чуши. Я не имел этого в виду.

Он попытался было встать, но не сумел, и Гермиона пробормотала: — Я не сержусь уже. Пойдём домой? К Джинни?

Гарри сглотнул. — Она меня убьёт. Она клялась, что убьёт. Но в этот раз всё не так. Я в порядке, видишь? Я снова тот самый Гарри, которого она любит. И я…

Вдруг он всхлипнул и зарыдал навзрыд.

Гермиона обняла его и неловко погладила по жёстким волосам. — Мне так стыдно. Я подвожу вас. Я не справился. Он победил.

Он начал заговариваться и, трясясь от рыданий, всё повторял, что Волдеморт победил, что он, Гарри, не справился, что Дамблдор ошибался, потом начал извиняться.

Гермиона и сама чувствовала, что сейчас заплачет — от жалости и всё от того же страха, который не отпускал её в течение всего вечера.

«Ну же, Гарри. Всё хорошо. Ты справился», — попыталась сказать она, но не сумела выдавить из себя ни звука, поэтому просто обнимала друга, пока он не затих и не провалился в нездоровый сон, вызванный неизвестным веществом.

Глава четвёртая

Гермиона ещё раз коснулась губ Рона и отстранилась с улыбкой. — У тебя глаза в крапинку, — заметил Рон и фыркнул — этот факт показался ему крайне смешным. — У всех глаза в крапинку, бестолочь, — она ткнула его пальцем в нос, — это связано со строением радужки. — У тебя крапинки заметней, — пожал плечами Рон.

Гермиона расхохоталась и откинулась на подушку — понятное дело, что спорить было бесполезно. Если Рон вбил себе что-то в голову, он не отступится, пусть даже это «что-то» — мелочь вроде крапинок в глазах.

Некоторое время они лежали молча, потом Гермиона спросила: — Как думаешь, что делать?

Рон отлично понимал её (если только речь не шла о теории магии или нюансах законодательства), и ответил, не уточняя, о чём она говорит: — Я всё ещё думаю дать ему в морду. — Боюсь, что это не поможет.

Рон и правда рвался вытрясти из Гарри «эту дурь», если надо, вручную, без применения палочки. Учитывая, что он был на полголовы выше и значительно массивней друга, не приходилось сомневаться, что ему это удастся. Но Гарри это помочь не могло. — Знаю. Но всё равно больше ничего придумать не могу, а за то, что он творит с Джинни, хочется ему врезать. И за тебя. — Это мой выбор, — резко возразила Гермиона.

Рон примирительно приобнял её за плечи. Гермиона видела, как тяжело ему было оставаться простым наблюдателем. Бездействие — это то, чего горячий, импульсивный Рон Уизли не переносил на дух. А в случае с Гарри он действительно ничего не мог поделать. — Я пыталась найти целителя, — сказала Гермиона после минуты молчания, — всю эту неделю искала. Но я как будто в стену тычусь. Нельзя просто подойти к уважаемому человеку и предложить ему подпольную работу под клятвой о неразглашении. — Может, Билл и Флёр могут кого-то найти? Ну, я имею в виду, за границей.

Гермиона задумчиво накрутила на палец длинную прядь волос. Она тоже думала о заграничных контактах и о Билле и Флёр. Но было соображение, которое останавливало её. — Флёр сейчас и без таких новостей непросто. А у Билла связей меньше. Разве что через гоблинов, — озвучила она свои сомнения. — Точно, я забыл, — пробормотал Рон и покраснел. Почему-то факт беременности его смущал.

Продолжая наматывать прядку волос, Гермиона пыталась поймать мелькнувшую было мысль. Это было что-то крайне простое и банальное, лежащее на поверхности. Но, увы, мысль уже исчезла в глубинах подсознания. — Мы что-нибудь придумаем, — сказала Гермиона, потом повернулась на бок и тише добавила: — Давай спать.

Рон заворочался, обнял её со спины и мягко поцеловал в плечо.

Наутро Гермиона погрузилась в сумасшедший рабочий водоворот. Джиму она дала пару дней подумать и теперь, освободившись от своей роли экскурсовода по миру магии (стоило отметить, что роль оказалась приятней, чем она ожидала), пыталась разобраться с ворохом скопившихся дел.

Пенни отлично справлялась, но не успевала разобраться со всеми запросами, жалобами и отчётами.

До четырёх часов дня Гермиона прыгала по Британии, разрешала конфликты, проверяла работу обливиаторов, а потом считывала показания с артефакта, следящего за жизнью приёмных детей в новых семьях.

Она уже выходила из кабинета с артефактом, как вдруг её осенило. — Нарцисса!

Нарцисса Малфой обладала множеством связей по всему миру и имела выходы на самых разных людей в магической Британии. Кроме того, их связывали достаточно крепкие партнёрские отношения и несколько взаимных услуг. Едва ли что-то изменится, если к этому списку добавится ещё одна.

Не тратя времени, Гермиона сочинила короткое, но предельно вежливое письмо с предложением встретиться.

Чёрный филин принёс ответ всего через час.

Нарцисса выглядела так, словно украла или раздобыла философский камень: в свои сорок шесть — едва ли на тридцать. Заключение мужа в Азкабан, пошатнувшееся влияние семьи, пытки Волдеморта — ничто не оставило следа на её красивом породистом лице и не согнуло гордую спину.

Как и всегда при встрече с этой женщиной, Гермиона на секунду устыдилась своей непослушной гривы волос, веснушек на носу, обстриженных «под ноль» ногтей и слишком широкого шага. Но эта слабость быстро прошла.

Гермиона опустилась за столик в кафе напротив Нарциссы и первой поздоровалась. — Добрый вечер, Гермиона, — Нарцисса улыбнулась краешками губ. — Я позволила себе заказать нам обеим чаю, я думаю, это не повредит. — Спасибо, Нарцисса, — Гермиона тоже улыбнулась, хотя отлично знала, что ей в жизни не изобразить настолько же холодную, но светскую улыбку. — Это очень кстати.

На столе сам собой возник чайный сервиз, и Нарцисса отточенным движением разлила крепкую ароматную заварку по чашкам и разбавила её несколькими каплями молока. — Вы хотели видеть меня, Гермиона. Что-то случилось?

Если бы Гермиона умела, в этот момент она завела бы пространный разговор о погоде, припомнила бы все услуги, которые когда-либо оказывала своей собеседнице, вскользь упомянула бы, что сейчас находится в некотором затруднении…

Но она так и не освоила искусства плести кружево из слов, соединяя факты, туманные намёки и предположения. Поэтому сказала: — В некотором роде да. Мне… — она не позволила себе прикусить губу, чтобы сдержать оказавшиеся такими непростыми слова, — нужна ваша помощь. — Я сделаю всё, что в моих силах, Гермиона, дорогая, — Нарцисса опять улыбнулась льдистой улыбкой, и Гермиона не сомневалась, что рано или поздно аристократка вспомнит об этом.

— Мне нужен целитель, готовый работать под клятвой о неразглашении. И готовый наблюдать пациента длительное время.

Нарцисса соединила кончики холёных пальцев, её взгляд скользнул с лица Гермионы вниз, но тут же поднялся обратно. Гермиона почувствовала неприятный холодок в груди — кажется, Нарцисса решила, что Гермиона беременна, но по каким-то причинам нуждается в особом наблюдении. Что ж, это была не худшая версия. Через год она будет опровергнута сама собой, из-за отсутствия ребёнка, а Гарри получит необходимую помощь. — Я думаю, что это несложно устроить. Мой личный целитель не слишком обременён работой — и я, и сын, к счастью, здоровы. И, разумеется, он согласится дать клятву о полной конфиденциальности.

Гермиона прищурилась. Какова вероятность, что целитель найдёт способ сообщить своей прямой работодательнице, чем занимается? Кажется, всё же меньше, чем у Гарри — сойти с ума или погибнуть в ближайшее время. — Это отличный вариант, — кивнула Гермиона. — Когда я смогу с ним встретиться?

Нарцисса предложила: — Возможно, вы согласитесь посетить моё поместье завтра с утра? Вы ведь не работаете в субботу?

Они договорились о времени и, допив чай, распрощались. Нарцисса удалилась первой, а Гермиона осталась сидеть за столиком и размышлять о том, сумеет ли она завтра пережить визит в Малфой-мэнор. Гостиная, где безумная Беллатриса пытала её, до сих пор являлась ей в кошмарах.

Рону о своём плане она ничего говорить не стала, только предупредила, что должна будет по делам отправиться к Малфоям. Разумеется, она не думала, что ей угрожает что-то, кроме панической атаки, но, как и все, кто пережил войну, не могла отделаться от лёгкой паранойи.

Без двух минут одиннадцать она подошла к камину, напомнила себе, что ей нечего бояться, и шагнула в трубу, бросила щепотку летучего пороха и произнесла: — Малфой-мэнор.

Полыхнуло зелёным, её закружило в дымоходе, но почти сразу отпустило. Пошатнувшись, она шагнула на белоснежный ковёр в гостиной и тут же была подхвачена под руку. — Аккуратней! — отступив на шаг, сказал ей Драко Малфой.

На узника он не был похож — пребывание в родном доме его, похоже, не слишком тяготило. Во всяком случае, он выглядел таким же избалованным блестящим принцем, как во время учёбы в Хогвартсе, только старше. Волосы он теперь, по примеру своего отца, завязывал в хвост тёмной лентой, изумрудная мантия была, очевидно, сшита из ткани баснословной цены.

Только презрительное выражение с лица исчезло. — Добрый день, — начала было Гермиона, но осеклась. Называть хозяина дома, в который её пригласили, по фамилии, было бы грубостью. Выговорить «мистер Малфой», не вспоминая о Люциусе Малфое, она бы не сумела. А обратиться по имени мешали годы школьной вражды. — Здравствуй, Гермиона, — вежливо сказал он. От звука собственного имени её покоробило, но она была вынуждена ответить: — Здравствуй, Драко.

Потом оглянулась и взмахом палочки очистила свою мантию и ковёр от следов сажи. Малфой если и имел что-то против, то промолчал. — Вообще-то, я к миссис Малфой. — Да, я знаю, — кивнул Малфой, — она предупредила. Ей очень жаль, но она вынуждена задержаться на несколько минут — кажется, её срочно вызвали в банк. Позволь предложить тебе чаю, пока ты её ждёшь?

Гермиона с сомнением оглядела гостиную. Там, возле античной статуи, стояли все трое Малфоев. У дверей, отброшенные заклинанием Беллатрисы, лежали егеря. Сивый был рядом с ними.

Те короткие полчаса Гермиона и сейчас могла вспомнить до мельчайших подробностей, но, к своему удивлению, не испытывала страха. Гостиная была просто гостиной. Человек, который пытал её и вырезал на её руке слово «грязнокровка», три года как мёртв. Война закончена, злодеи наказаны. Можно просто жить дальше. — Да, спасибо, — ответила она.

Малфой проводил её к креслу, вызвал домового эльфа (заставив Гермиону поморщиться и пообещать самой себе, что рано или поздно она займётся их освобождением), а потом собственноручно, как вчера его мать, разлил чай по чашкам. — Ты отлично выглядишь, Гермиона, — заметил он спустя минуту-другую. — Не думаю, что тебе стоит расточать мне комплименты, — заметила она прохладно. — Понимаю, — кивнул Малфой, — детские обиды. Я и правда так и не извинился за всё. Но я был плохо воспитанным мальчишкой, повторявшим за взрослыми вздор. Я не раз оскорблял тебя, и мне очень жаль.

Он говорил спокойно и очень проникновенно. Так, словно и правда жалел о том, кем был раньше. Дамблдор говорил, что любой человек заслуживает второго шанса. Возможно, Драко Малфой и правда сожалеет обо всём, что сделал?

Гермиона не знала этого и не могла понять, как ей реагировать на его извинения. Принять их — значило подать руку одному из Пожирателей смерти, своему врагу. Отвергнуть — возможно, толкнуть его снова на неверный путь.

От необходимости делать выбор её спасла Нарцисса, появившаяся в дверях гостиной. Она не выглядела утомлённой после срочных дел в банке, напротив, улыбалась непривычно тепло и приветливо. — Простите меня, Гермиона, — сказала она, тоже располагаясь в кресле, — надеюсь, Драко встретил вас, как подобает.

Она бросила на сына короткий взгляд, и Гермиона даже подумала о том, что все извинения Малфоя — лишь выполнение её требований. Впрочем, это сейчас было неважно, и после непродолжительной беседы о том, что сегодня исключительно ясный день, Нарцисса предложила Гермионе перейти в небольшую комнату возле гостиной, где её уже ждал целитель.

Прежде чем заговорить с ним — седым серьёзным мужчиной в голубой мантии, — Гермиона наложила на комнату все доступные ей защитные заклинания, в первую очередь те, которые глушили все прослушивающие артефакты. — Здравствуйте, мисс Грейнджер, — произнёс целитель чуть надтреснутым хрипловатым голосом, — судя по чарам, разговор предстоит серьёзный.

Он представился Гербертом Смеллвудом и протянул Гермионе свиток пергамента, заверенный печатью больницы св. Мунго, в котором находилось подтверждение его мастерства.

Рассмотрев пергамент, Гермиона вернула его обратно и сказала: — Дело действительно серьёзное, целитель Смеллвуд. Но мне нужно, чтобы вы дали клятву о том, что имя пациента, заболевание и все подробности лечения останутся в тайне. — Я полагал, что пациент — вы, мисс Грейнджер, — заметил целитель, — вероятно, я ошибся. В любом случае, я готов поклясться.

В отличие от Непреложного обета, простые чары конфиденциальности не требовали свидетелей и ритуалов. Целитель произнёс все требуемые слова легко и без колебаний. С палочки Гермионы сорвался тонкий золотистый луч, который обвил его запястье. — Итак, теперь я могу узнать, кто мой пациент?

Гермиона выдохнула и произнесла: — Гарри Поттер.

Они условились о встрече в «Дырявом котле» в тот же день — Гермиона не собиралась рассказывать подробности проблем Гарри там, где была хотя бы минимальная вероятность того, что её могут услышать. Из паба будет проще простого аппарировать на площадь Гриммо, двенадцать, и целитель сможет увидеть всё своими глазами.

Нарцисса ждала Гермиону в гостиной, Малфоя уже не было. — Надеюсь, вы обо всём договорились? — она поднялась со своего места. — Да, спасибо за помощь, — сказала Гермиона и прибавила: — Надеюсь, что недолго буду у вас в долгу.

Нарцисса рассмеялась очень вежливым смехом: — Не идёт речи ни о каком долге, Гермиона. Впрочем, — она пожала плечами, — я буду рада, если вы посетите в следующую субботу званый ужин в честь дня рождения Драко. Министерство в этом году пошло на уступки и разрешило нам собрать небольшое общество.

Подумав, что Рон её убьёт, Гермиона ответила согласием сразу же. Ей не хотелось быть в долгу у Нарциссы, а принимая её приглашение, она оказывала ей очень большое одолжение — авроры не станут устраивать рейд на праздник, на который пришла героиня войны. — Буду вас ждать и в ближайшее время пришлю письмо с приглашением и порт-ключ, — сказала ей на прощание Нарцисса. — Нет ничего хуже, чем пачкать парадную мантию в саже, не так ли?

Переместилась Гермиона сразу в «Дырявый котёл», где её уже ждал целитель. Она отправила патронуса с предупреждением Джинни и вместе с ним аппарировала к дому. Теперь щиты держались на нём крепко, и гость в доме оставался только гостем, никак не угрожающим безопасности — Гермиона даже не говорила Смеллвуду адреса, а просто провела за собой по крыльцу, открыла дверь и впустила в коридор.

Он осмотрелся и произнёс: — Не ожидал я снова попасть в дом Блэков.

Джинни уже ждала их, как и Гарри. Последний сидел в кресле на кухне, насупившийся и злой. Было видно, что ему очень хотелось сбежать из дома и не попадать в цепкие лапы целителя, но он держался.

— Дамы, оставьте меня с пациентом наедине, — не то попросил, не то велел Смеллвуд, и Гермиона и Джинни вышли в коридор. Сразу за ними закрылась дверь и опустился звуковой барьер. Джинни оглянулась и кинулась Гермионе на шею.

Она погладила подругу по потускневшим от постоянных волнений волосам, а потом отстранилась. Кажется, можно было вздохнуть спокойно — по крайней мере, Гарри теперь под присмотром целителя и может рассчитывать на большее, чем неумелая экстренная помощь.

Гермиона чувствовала, как гора на плечах становится чуть легче. Конечно, ей и без Гарри хватало забот, но, по крайней мере, теперь она сможет не переживать ещё и за него. — Останешься на обед? — спросила Джинни. — Не сегодня, — отказалась Гермиона.

Она, возможно, и была голодна, но предпочла бы зайти в кафе и немного отдохнуть, разобраться в своих мыслях.

На улице действительно стояла отличная погода. Гермиона заранее превратила мантию в неброские джинсы и тёмный джемпер и, повесив на плечо бездонную сумочку, спокойно зашагала по улице. От дома Блэков было не более пяти минут до Пелл-Мелл, а оттуда — рукой подать до оживлённой Трафальгарской площади с кафе и ресторанчиками на любой вкус.

Решительно подняв окклюментный щит, Гермиона отгородилась от переживаний и волнений и велела себе расслабиться — она жила в постоянном напряжении, и избавление (пусть даже частичное) от одной из проблем было поводом для праздника.

Но несмотря на окклюменцию и позитивный настрой, расслабиться не удавалось — как будто спину ей сверлил чей-то чужой взгляд.

Глава пятая

Чужой взгляд жёг спину и как будто скрёб острым когтем между лопатками. Очень хотелось резко обернуться или просто аппарировать прочь, но Гермиона не сделала ни того, ни другого.

Кто-то смотрел на неё сзади, и она не могла оставить это без внимания. Едва ли это просто поклонник — адреса дома на площади Гриммо никто не знает, к тому же, поклонники ведут себя иначе. Они не прячутся где-то вдали, они подбегают с приветствиями. Следят недоброжелатели. К сожалению, Гермиона не могла быть уверенной в том, что за три года Аврорат и ДМП изловили всех Пожирателей Смерти и сочувствующих, а значит, сейчас в паре десятков футов от неё мог скрываться враг.

«Постоянная бдительность», — некстати вспомнилась любимая присказка покойного Грозного Глаза Грюма. Гермиона заставила себя продолжать неспешно идти в сторону оживлённых улиц, лихорадочно пытаясь придумать, что делать. Если за ней действительно следит кто-то из Пожирателей, его необходимо поймать. Аппарировать сейчас — значит, упустить его. А кто знает, сможет ли она почувствовать слежку в другой раз?

Нужно было заставить того, кто следит за ней, обнаружить себя. Зайти в укромное, тихое место, где нет маггловских видеокамер и случайных прохожих. В любом другом районе Лондона это сделать было бы проще простого, но аристократы Блэки выстроили свой особняк в самом сердце города, в районе Сент-Джеймс. Здесь не было ни пустых двориков, ни узких проулков, ни тупиков. Так и не свернув на Пелл-Мелл, Гермиона шла вперёд по параллельной с ней улице, а взгляд всё не пропадал и, кажется, почти протёр в ней дырку.

Решение было простым до смешного. Не меняя темпа, Гермиона скользнула в один из проходов, прошла мимо нескольких дорогих бутиков и вывернула в Сент-Джеймс парк.

Оживлённый, но в то же время достаточно кулуарный, он подходил как нельзя лучше. Гермиона замедлила шаг и постепенно отдалилась от туристов и спортсменов, заполнявших главные дорожки.

Когда в пределах видимости не осталось ни одного человека, Гермиона крепко сжала палочку в кармане джемпера, остановилась, как бы в задумчивости перевела взгляд на копошащихся в пруду уток и с резким разворотом ударила.

Голубоватый луч невербального заклятия ударил в кусты и, затрепетав, вспыхнул и погас. Быстро оглянувшись и убедившись, что её никто не увидел, она бросилась к кустам, раздвинула колючие ветви и встретилась взглядом с юношей-наркоманом, чьё имя начиналось на «Шэ». Он успел увернуться от прямого попадания луча, но волной его накрыло, и теперь он злобно моргал, не в силах пошевелиться или заговорить. Пожирателя Смерти рядом не обнаружилось.

Гермиона зло закусила губу. Самой себе штраф вроде как не выпишешь, а стоило бы — за применение магии, не несущей вреда жизни и психическому или физическому здоровью, к магглу. И за нарушение Статута о Секретности, разумеется.

Юноша продолжал злобно моргать, стараясь выразить своё недовольство, а Гермиона пыталась придумать, как поступить.

Наконец, решение было принято, и она быстро сотворила небольшой щит, который скрыл её и её незадачливый «хвост», после чего осторожно, не делая резких движений, сняла чары помех. — Это противоречит законам логики и элементарной физики, — произнёс юноша, едва только обрёл способность говорить, — но подтверждается эмпирическими выводами. Ваша одежда, неестественно новая, и появление из ниоткуда — всё сходится. Правда, мне пока не совсем ясны некоторые аспекты.

Он взглянул на неё с каким-то вызовом, и Гермиона прервала его вопросом: — Зачем вы следили за мной?

Юноша прищурился, лицо его приобрело неприятное выражение, и Гермиона подумала, что, пожалуй, он — её ровесник или парой лет старше. — Вы — последний человек, который видел Гарри, а он мне нужен, — ответил он. — И всё ещё нужен. Где он? — Как вы узнали, где именно меня ждать? — Гермиона проигнорировала его вопрос, потому что у неё было всего несколько идей, зачем ему мог бы понадобиться Гарри, и ни одна из них ей не нравилась. — Идиотский вопрос, — отмахнулся её собеседник. — Это был простейший ребус, мне хватило нескольких часов. Итак, где Гарри? — Хотите продолжить свои эксперименты? — Да, — равнодушно ответил он. — Так где он?

Гермиона выдохнула, вытащила палочку, направила её в лоб человеку, чьё имя так и не удосужилась узнать, и почти без сожалений, которые испытывала обычно, произнесла: — Обливиэйт.

Как у любого офицера ДМП, у неё была лицензия обливиатора — чтобы подчищать из памяти магглов незначительные происшествия, не вызывая каждый раз бригаду. Заклинание забвения она не любила и всегда чувствовала угрызения совести, применяя его, но не в этот раз. Даже если бы он не увидел её колдовства — она всё равно не колебалась бы. Гарри только получил специальное лечение. Нельзя было допустить, чтобы кто-то считал его подопытной крысой для тестирования наркотиков.

Вместо мягкого вторжения в разум Гермиона сначала почувствовала вязкую преграду, а потом словно бы с размаху, на большой скорости впечаталась в кирпичную стену.

Её выбросило из чужого разума, и заклинание с тихим «пшик» рассыпалось искрами. Парень отскочил в сторону и напрягся, глаза блеснули сталью. — Не советую этого делать, — сказал он громко.

У Гермионы не было выбора, и она ударила обездвиживающим заклинанием. Парень рухнул на землю, извернулся и пропустил луч над головой, но следующий достиг цели.

Гермиона почувствовала, что руки у нее подрагивают. Не хотелось даже думать о том, что она только что сделала: напала на маггла. Обездвижила. Разумеется, позднее она об этом подумает. И в голове будет звучать папин укоряющий голос, говорящий о разочаровании. Но сейчас было дело важнее. — Не переживайте, — сказала она мягко, — я не причиню вам вреда. Обливиэйт.

В этот раз она подсознательно была готова к удару, поэтому выдержала его, но что толку, если вместо сознания она видела глухую тёмную стену — ни единого просвета, ни единой лазейки. Идеальный окклюментный блок.

Она прервала заклинание и встретилась со злым, раздражённым взглядом феномена — маггла-окклюмента, — который только что слишком много узнал о магии.

Как специалист ДМП Гермиона была обязана в случае внештатной ситуации вызвать команду обливиаторов. Скорее всего, вместе они расковыряли бы блок и подправили бы воспоминания или, возможно, нашли бы подходящее зелье, ослабляющее силу воли и снижающую степень сопротивления. Но было важное «но».

Парень на «Шэ» знал Гарри, знал о его болезненном увлечении наркотиками, к тому же, сумел почти найти дом на площади Гриммо. Какова вероятность, что в приступе откровенности Гарри рассказал ему больше, чем следует? И какова вероятность того, что обливиаторы найдут эту информацию?

Гермиона так сильно сжала левую руку в кулак, что короткие ногти болезненно впились в кожу. Решение нужно было принять как можно быстрее — она не имела ни малейшего понятия, ждут ли этого парня дома, когда начнут искать и где. Он должен вернуться в свой мир, к своей жизни как можно быстрее.

В голову не приходило ни одной стоящей мысли, и тогда она тихо шепнула: — Экспекто Патронум, — сопроводив слова воспоминанием о первом поцелуе с Роном. Из кончика палочки выскочила сияющая серебристая выдра и ткнулась носом ей в ладонь. — Рону Уизли. Аппарируй по следу Патронуса, это срочно.

Выдра понятливо кивнула головой и скрылась из виду, а спустя минуту, во время которой Гермиона успела навернуть несколько кругов по небольшому огороженному чарами пятачку земли, возле границы защитного контура появился Рон.

Гермиона тут же пустила его под купол и восстановила защиту, а потом в нескольких словах рассказала, что произошло.

Рон задумчиво поскрёб в затылке и опустился на корточки перед парнем. — Эм… Здорово, приятель, — сказал Рон, судя по всему, просто чтобы что-нибудь сказать.

Парень презрительно прищурился. — Ты уверена, что не можешь стереть ему память? — спросил Рон.

Гермиона кивнула. Она не была уверена в том, зачем вызвала Рона. Скорее всего, просто чтобы чувствовать поддержку. Какое бы решение она сейчас ни приняла, оно будет непростым, и справиться с ним при помощи Рона будет легче. — Я попробую ещё раз, — сказала она и действительно ещё раз попробовала, в этот раз коснувшись разума парня не заклятием забвения, а тонкой ниточкой легиллименции — но всё так же безрезультатно. Более того, почувствовав касание, парень ответил ментальным ударом — не оформленным, интуитивным и страшным, как удар молота. Гермиона едва успела прервать контакт, прежде чем её собственный блок задрожал.

Вынырнув в реальный мир, она пошатнулась, и Рон едва успел вскочить и придержать её за плечи. Гермиона посмотрела на его руки на своих плечах, на маггла, по вискам которого градом катился пот, и приняла решение: — Мы идём к Кингсли.

Несмотря на то, что был выходной, Министр и не думал отдыхать. Гермиона застала его в кабинете, в компании двух секретарей, которым он по очереди надиктовывал письма. — Привет, Гермиона, — улыбнулся он как всегда и сделал секретарям знак прерваться и выйти. Когда они остались одни, он спросил: — Проблемы?

Гермиона сглотнула, прогоняя волнение, и призналась: — Да.

Кингсли нахмурился и быстро велел: — Рассказывай.

Гермиона сглотнула ещё раз — ложь застревала в горле. Она никогда не умела как следует врать. Но сейчас на кону было благополучие и карьера её лучшего друга. Поэтому она рассказала — но только то, что не могло навредить Гарри. Ни слова о зависимости — только о разовой ошибке, вызванной любопытством и тягой к приключениям. — Я не могу доверить эту информацию обливиаторам, — закончила она. — И не могу стереть ему память сама.

Министр цокнул языком и сказал: — Паршиво. Где вы только откопали этого маггла?

Вопрос был риторическим, поэтому вместо ответа Гермиона спросила: — Что делать? — Думать, — резко сказал Кингсли и добавил спокойней: — Надо поговорить с этим магглом и понять, насколько большую угрозу он представляет и нельзя ли его убедить молчать. Плохо, что ты его заколдовывала — он наверняка зол.

Гермиона нервно поднесла руку к губам, но удержалась от того, чтобы прикусить ноготь. Кингсли в это время о чём-то раздумывал и принимал какое-то решение, постукивая костяшками пальцев по полированной поверхности стола. — Я поговорю с ним сам, — наконец произнёс Министр. — Вспомню аврорское прошлое. И попробую стереть память. Если не выйдет — будем думать, что делать.

Он взглянул на Гермиону, и она безошибочно прочла в его глазах причину этого решения — Орден Феникса не оставлял своих.

Кингсли отдал несколько распоряжений и вслед за Гермионой по камину перешёл к ней в квартиру, куда Рон уже оттащил обездвиженного парня. — Финита, — первым делом сказал Кингсли, и парень тут же обрёл подвижность и встал с дивана. Вид у него был напряжённый, но отнюдь не испуганный, скорее, настороженный и очень сосредоточенный. — Добрый день, сэр, — проговорил Кингсли и протянул парню руку, — меня зовут Кингсли Шеклболт, я действующий Министр магии Британии.

Парень некоторое время критически смотрел на протянутую руку, потом резко шагнул вперед и сдавил ладонь Министра, практически выплюнув: — Шерлок Холмс. Очевидно, вы действительно крупный чиновник, пять совещаний с утра, два секретаря. Было бы проще, владей вы французским. Вам проще. Тогда переговоры прошли бы успешней. Но меня интересует не это…

Кингсли разжал руку и потёр переносицу, а потом перебил Шерлока Холмса, спросив: — Где я слышал вашу фамилию?

Холмс пожал плечами и, кажется, хотел продолжить задавать свои вопросы, но Кингсли поднял руку, требуя тишины, а потом пробормотал: — Холмс… — и спросил вслух: — Кем вам приходится Рудольф Холмс?

По тому, как исказилось лицо Холмса, можно было предположить, что этот Рудольф — как минимум его лютый враг. — Дядя, — выдохнул он.

На лице Кингсли на короткое мгновение промелькнула целая гамма эмоций, и он быстро, без предупреждения сделал рубящий взмах волшебной палочкой: — Усни.

Шерлок Холмс рухнул обратно на диван. Не обращая больше на него внимания, Кингсли развернулся к камину и велел: — Рон, проследи за гостем. Гермиона, со мной.

Когда они снова оказались в его кабинете, он прошептал: — Ты только что поймала золотую рыбку, Гермиона. — О чём ты?

Кингсли в несколько шагов пересёк кабинет, вытащил из деревянного шкафа папку с бумагами, искоркой магии подтвердил свою личность и протянул Гермионе.

Она взяла папку, положила на стол и вытащила из неё один-единственный лист бумаги, к углу которого была прикреплена чёрно-белая мутная колдография, на которой мужчина с узким худым лицом кривил губы.

«Рудольф Холмс, дата рождения — приблизительно 1948 год», — было подписано возле фотографии, а следом шёл короткий список из дат и аббревиатур. — Кто это? — спросила Гермиона, пробежав список глазами несколько раз. — Наша самая большая головная боль в том, что касается выстраивания отношений с маггловским миром. Формально он — глава Секретной разведывательной службы, но на деле у него гораздо больше полномочий, — Кингсли дёрнул щекой и сел за стол, некоторое время молчал, потом продолжил: — Садись и слушай. Раз так сложилось, будем играть по новым правилам.

Гермиона аккуратно опустилась в кресло. — Дамблдор хотел не только популяризации магии, он хотел осторожных контактов с маггловским правительством в тех сферах, которые могут быть засекречены. Соединение магии и науки, как он считал, может дать невероятный эффект. Я попробовал продвинуть эту идею и почти заручился согласием премьер-министра магглов, но неожиданно переговоры были прекращены.

Гермиона пододвинула к себе лист и снова взглянула в лицо Рудольфу Холмсу, но так и не нашла в нём ничего необычного — разве что очень волевой подбородок и излишне чувственные подвижные губы. Он чуть повернул голову, и Гермиона ощутила неприятный холодок — глаза у него оказались совершенно рыбьи, холодные и пустые. — Рудольф Холмс в курсе всех секретов Британии, в том числе и существования волшебников. Но он настроен решительно против нас. — Но премьер-министр… — начала было Гермиона и прикусила язык — нельзя быть такой наивной, в конце концов.

Кингсли считал так же, потому что хмыкнул:

— Не принимает решений единолично. Тогда как мистер Холмс обладает весьма обширными возможностями. — И ты хочешь…

Это было очевидно и просто. И очень… не по-гриффиндорски. Впрочем, Гермиона уже успела понять, что честность и благородство в политике не приветствуются. И даже гриффиндорец Шеклболт готов был идти на низость. — Это единственный выход. Мне давно нужно было прижать Холмса, и если его племянник подставился — тем лучше для меня и хуже для него. Я займусь этим сам. Мистера Холмса-младшего заберут мои люди. За Гарри можешь не переживать. Возвращайся к своим делам. И… — он забрал у неё бумагу — единственную в досье на Рудольфа Холмcа, — постарайся не забыть о том, что сегодня узнала.

Гермиона вышла из кабинета с чётким ощущением того, что она, сама того не желая, влезла в очередную неприятную историю. И в этот раз рядом не будет Гарри и Рона, которым можно будет довериться, потому что политика дружбы не признаёт.

Глава шестая

Вместо ожидаемых неприятностей наступила очень мирная и спокойная неделя, в которой не было ни срывающегося с катушек Гарри, ни особых заданий от Кингсли. Гермиона снова погрузилась в привычную работу, чередуя разбор дел по неправомерному использованию магии с каталогизацией архива и встречами с Джимом, который почти убедил её в том, что нужно писать историю именно про Гарри и его победу над Волдемортом. — Люди любят героев, — заметил он в одну из их бесед, — настоящих героев, которые всегда одерживают победу над злодеем. И я люблю.

Большую часть времени Джим шутил не переставая, но в этот раз был предельно серьёзен. — Героям очень нелегко приходится, — негромко ответила Гермиона, вспоминая их с Гарри и Роном приключения. — Им и не должно быть легко. Легко другим. Людям нужны герои, Гермиона, чтобы не думать о собственном ничтожестве. И злодеи — чтобы оправдать свои ошибки и преступления. Это ведь так здорово — говорить не «Я украл деньги», а «Меня соблазнили и увлекли на неверный путь». Кстати, ваш Волдеморт в этом плане — отличная штука. И имя у него запоминающееся, легко оправдываться: «Это Волдеморт заставил меня…», — Джим рассмеялся.

Гермиона покачала головой: — Нерадостная картина.

Но Джим уже растерял остатки серьёзности и принялся сооружать в вазочке с мороженым сложную конструкцию из вафель и фруктов с крайне сосредоточенным выражением лица. Как раз когда последняя виноградинка заняла своё место на вершине пирамиды, сзади раздалось: — Что за чёрт? — В кафе Фортескью широким шагом вошёл Рон и мрачно опустился на свободный стул. Взгляд его стал очень тяжёлым и устремился на Джима. Гермиона сдержала улыбку — да, было не слишком-то хорошо заставлять его ревновать, но, пожалуй, это было приятно (чуть-чуть). — Привет, Рональд, — улыбнулась она, — это Джеймс Брук, моя, как сообщил Кингсли, основная работа. Джим, это Рон Уизли. — Твой парень? — тут же оживился Джим и протянул руку: — Круто! Третий волшебник!

Нахмуренный лоб Рона тут же разгладился, из углов губ пропали жёсткие складки, он тоже улыбнулся и с энтузиазмом тряхнул руку Джима. — Здорово, — сообщил он и, понизив голос, уточнил: — Ты действительно маггл?

Через пару минут Гермиона отчётливо ощутила себя лишней — потому что Джим и Рон нашли общий язык на почве спорта и теперь увлечённо обсуждали квиддич — Джиму он был крайне интересен, как и всё, связанное с миром магии, а Рон о любимой игре мог говорить часами.

— Слушай, — хлопнул его по плечу Рон, — ты просто должен это увидеть. Гермиона, а мы можем… ну, пригласить Джима в «Нору»? Или в «Ракушку»?

Гермиона задумалась — у неё было основное условие: Джим не должен знать выходов в магический мир, у него не должно быть ни одного способа найти его самостоятельно. Никаких ограничений на общение с другими волшебниками Кингсли не ставил. Разумеется, она не собиралась представлять его широкой общественности, но Уизли — самые надёжные люди в мире. Едва ли возникнет проблема, если он проведёт вечер в «Норе». К тому же, он наверняка немного взбодрит мистера и миссис Уизли. — Джим, что скажешь? — спросила она. Джим просиял.

Договорились на пятницу — в субботу Гермионе предстояло праздновать день рождения Малфоя, а в воскресенье у Рона была запланирована рабочая встреча.

Миссис Уизли ответила на письмо с просьбой сразу же, сообщив, что будет рада видеть всех, и приписав, что собирается заодно позвать Лавгудов: «Ксено совсем зачах в последнее время, пусть взбодрится».

Рон скривился — к Луне он, как и все члены Отряда Дамблдора, относился очень тепло, но её отец вызывал раздражение. Трудно было забыть, как он едва не выдал их Волдеморту. — Не люблю этого типа, — проворчал он, откладывая в сторону письмо. Гермиона поцеловала его в нос и сказала:

— Это только на один вечер. И ты всё равно утащишь Джима смотреть на мётлы. И… — она замолчала, чувствуя, как в груди поднимается напряжение, — признайся, что ты заревновал сегодня. Немного?

Они стояли на кухне в квартире Гермионы и пили чай из одинаковых синих кружек — Гермионе всегда нравился синий цвет. Рон отставил свою на стол с тихим стуком, почему-то прозвучавшим очень отчётливо, и чуть надтреснутым голосом возразил: — Не немного.

Во рту пересохло, Гермиона рефлекторно облизнула губы и тоже отставила чашку — неуклюже, едва не уронив на бок. Рон осторожно провёл по её щеке и продолжил линию вниз, по шее — чуть щекотно и очень горячо. Остановился на ключице и отнял руку. Гермиона подняла голову, чтобы поймать его взгляд и увидеть, как карие глаза (1) темнеют. — Гермиона, — шепнул он и наклонился вперёд, коснулся губами её губ. — Гермиона! — посреди кухни материализовалась крупная сияющая рысь и голосом Кингсли продолжила: — Ты нужна мне немедленно. — Мордред! — прошипел Рон, отстраняясь. Гермиона скрипнула зубами — в этот раз её работа решила напомнить о себе крайне не вовремя. — Рон, — сказала она почти жалобно, но он только махнул рукой, сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и сказал уже спокойно, даже немного с насмешкой: — Иди давай. А то Кингсли расстроится.

Гермиона заклинанием призвала рабочую мантию, натянула поверх джинсов и футболки, наскоро завязала волосы и шагнула в камин, поборов искушение поцеловать Рона на прощанье.

В кабинете Кингсли был один, и выглядел он весьма недовольно. — Спасибо за оперативность.

Гермиона очистила мантию от пепла и остановилась, ожидая пояснений. Вызов поздним вечером был необычен и слишком поспешен, чтобы не заподозрить, что те самые неприятности, которых она опасалась, всё-таки наступили. — Возникли сложности, — сказал Кингсли после короткой паузы, — которые касаются нашего с тобой общего знакомого с врождённым окклюментным щитом.

В груди неприятно кольнуло — её совесть решительно протестовала против того, чтобы оставлять беззащитного человека, пусть даже весьма неприятного, среди недружелюбно настроенных волшебников, которые собирались использовать его как средство давления на его дядю. Не будь он тем самым человеком, который без колебаний проводил сомнительные химические эксперименты на её лучшем друге, Гермиона сразу же начала бы кампанию по его спасению. Но — не в этом случае. — Что с ним? — спросила она с подозрением. — Всё в полном порядке. Сидит себе в одном из помещений Аврората, питается трижды в день, требует книги в огромных количествах — читает со скоростью аппарации. Выводит из себя авроров в охране. Жалуется на скуку, — с иронией ответил Кингсли и прибавил очень недовольно: — А вот с его дядей — проблемы.

Ситуация оказалась простой, но крайне неприятной как для волшебников, так и для Шерлока Холмса, очень некстати оказавшегося между двух миров. Рудольф Холмс внимательно выслушал информацию о том, что его племянник перешёл все дозволенные и недозволенные границы и поставил под угрозу секретность существования магического мира, а также о том, что отпустить его, не стерев ему память, безо всяких гарантий, не представляется возможным. И совершенно спокойно сообщил, что в таком случае они могут делать с Шерлоком Холмсом ровно то, что посчитают нужным, и даже заверил, что это никак не отразится на дальнейших дипломатических отношениях.

Гермиона проглотила рвущееся на язык ругательство — потому что это было категорически за гранью её понимания. — Он швырнул мне это «всё, что вам угодно» в лицо, — зло сказал Кингсли. Впрочем, он негодовал скорее из-за сорвавшегося плана, а не из-за крушащейся веры в человечество. — И, Мерлин, — он с силой шваркнул кулаком о стол, — мне действительно придётся либо выжечь парню его гениальные мозги, либо каким-то образом обвешать клятвами и взять под полный контроль, потому что у него самого тормозов нет вообще — с понятием инстинкта самосохранения он знаком разве что по книжкам. — Кингсли, — сказала Гермиона, — это неправильно. Он не виноват… Нельзя просто… — она пыталась подобрать слова, — ему же лет двадцать. Нельзя просто взять и поломать ему жизнь из-за того, что он оказался слишком любопытным, а его дядя — беспринципный подонок. Если бы Рудольф согласился, ты же отпустил бы его, да?

Кингсли вздохнул: — Дядя… Я бы отпустил его под чужую ответственность. А люди вроде Рудольфа Холмса очень хорошо умеют брать на себя ответственность. По-родственному он объяснил бы парню, что тому следует направить свою энергию в другое русло.

— А если я буду за ним присматривать? — в голове Гермионы билась мысль о том, что сейчас она пытается взвалить себе на плечи непосильный груз и влезть в кабалу, но иначе было нельзя поступить. — Я его привела сюда, меня он выследил, — быстро продолжала она, — так что и ответственность моя.

Кингсли смотрел почти насмешливо, и под этим взглядом Гермиона покраснела. — Я почему-то не сомневался, что ты это предложишь. — То есть ты… — она сглотнула, — специально подтолкнул меня к этому?

Кингсли мотнул головой: — Не совсем. Потому что это все равно не решение проблемы. Рудольф не должен допустить мысль о том, что я слишком, как он выражается, сентиментален. По сути, это — проверка. Если я после угроз отпущу парня, он поймет, что на крайние меры я не способен. — И что делать?

— Для этого я тебя и позвал, — ответил Министр, — чтобы ты подумала, что делать. Я помню твои ЖАБА и знаю, что у тебя шикарный аналитический потенциал. Вот тебе задача — реши, что делать с Шерлоком Холмсом.

Это было болезненно — она не ожидала от Кингсли такой проверки. Но он был прав — с этой задачей она справится. Обязана будет справиться, потому что иначе никогда не простит себе, что со слишком умным парнем-наркоманом произошло что-то страшное. — Я тебя не тороплю. Шерлок Холмс никуда не денется. И… — он покачал головой, — я действительно не знаю, что с ним делать, — это прозвучало почти примирительно.

Гермиона вернулась домой — Рона уже не было, поэтому она налила себе чаю и попыталась сходу решить проблему. Но безрезультатно.

Компромисс никак не находился. Нужно было одновременно отпустить Шерлока Холмса на свободу, не причинив ему никакого вреда, и не скомпрометировать Министерство магии в лице Кингсли.

Пятница прошла в напряжённых размышлениях и бесплодном переборе вариантов, а вечером пришлось отвлечься ради ужина в «Норе».

Они с Джимом прибыли первыми, сразу за ними — Рон, и их тут же встретили мистер и миссис Уизли. Смерть сыновей отразилась на них очень сильно — оба уже не были огненно-рыжими, глаза уже не горели огнём. Мистер Уизли полностью поседел и как будто сгорбился. Миссис Уизли потускнела и похудела. Но их улыбки были по-прежнему солнечными, а объятия миссис Уизли — крепкими. — О, Гермиона, дорогая, ты прекрасно выглядишь, — улыбнулась она и тут же обхватила за шею Рона. Толком поздороваться с Джимом ей не дал муж, который пришёл в детский восторг, услышав, что его гостем стал «настоящий маггл». — Я помогу вам накрыть на стол, — сказала Гермиона, и они с миссис Уизли ушли в дом, в то время как трое мужчин устремились к сараю, отчаянно жестикулируя и обсуждая одновременно мётлы, машины и граммофоны.

Под ворчливое: «Пустяки, милая, я всё сделаю сама», — Гермиона несколькими заклинаниями накрыла на стол, заварила чай и расположилась в низком кресле рядом с креслом-качалкой миссис Уизли. — Я не немощная, — заметила она недовольно, но это недовольство было скорее наигранным — Гермиона знала, что ей нравилась эта небольшая помощь по хозяйству. — Я и не думала этого говорить, — ответила она. Миссис Уизли тихо рассмеялась, а потом ещё тише спросила: — Всё так же?

Гермиона отвела взгляд и ответила: — А что могло поменяться? — Он мог понять. — Он вряд ли поймёт. Он слишком точно знает, что правильно, а что нет.

Гермиона всё смотрела куда-то в пространство, поэтому не увидела, как миссис Уизли подошла к ней, но почувствовала, как тёплая рука сжимает плечо. — Милая, когда речь идёт о наших детях, правильное и неправильное становится неважным.

Гермиона точно знала, что миссис Уизли думает сейчас о Перси, который хоть и вернулся в семью, всё-таки сильно отдалился ото всех — кроме родителей. Мистеру и миссис Уизли было всё равно, заблуждался он когда-либо или нет.

А её папе — не всё равно. — Я не думаю, что он простит меня. Во всяком случае, пока… — она осеклась, сомневаясь, стоит ли заканчивать мысль, но миссис Уизли сказала вместо неё: — Пока ты в порядке.

В воздухе разлился мелодичный звон, и миссис Уизли подскочила со своего места, Гермиона встряхнулась и поспешила вместе с ней встречать Лавгудов.

Они выглядели, пожалуй, ещё чуднее прежнего. Оба облачились в салатовые мантии, Ксенофилиус вплёл в свои длинные светлые волосы голубые цветы, а Луна гордо несла на голове корону из одуванчиков и полыни. — Привет, Гермиона, — пропела Луна, обращаясь к воздуху за плечом у Гермионы. — Папочка, мне кажется, или у Гермионы теперь новые мозгошмыги?

Категорически не желая слушать ответ Ксенофилиуса, Гермиона бодро сказала: — Очень красивый венок. — Ты думаешь? — с сомнением спросила Луна и обратилась к миссис Уизли с вопросом о разведении садовых гномов.

Воспользовавшись этим, Гермиона послала патронуса за Роном и остальными — в компании с Лавгудами было общаться значительно проще, во всяком случае, Гермионе — Гарри понимал Луну и наедине.

Рон, мистер Уизли и Джим пришли крайне довольными. — Ты не поверишь, дорогая, — с искренним и давно казалось бы утраченным энтузиазмом воскликнул мистер Уизли, — оказывается, магглы могут носить с собой музыку в небольших коробочках (2) — и безо всякой магии. Просто поразительно! — Опять ты о своём. — Привет, Луна! — махнул рукой Рон, игнорируя Ксенофилиуса, — А это Джим, он тебе понравится.

Луна повернула голову, перевела свои крупные навыкате глаза на Джима, начала было: — Привет, Джи… — но не закончила фразы и несколько раз повернулась вокруг своей оси.

— Эм… — произнёс Джим, — привет, Луна.

Вместо ответа Луна резко схватила Гермиону за руку и сказала: — Гермиона, мне нужно немедленно с тобой поговорить.

Гермиона кивнула — на Луну порой снисходили странные озарения, но она редко в чём-либо ошибалась.

Оставив миссис Уизли усаживать всех за стол, Гермиона отошла с Луной на задний двор «Норы». — Что случилось? — Гермиона, я не сяду с ним за один стол, — прошептала Луна нервно. — Он… неправильный. Не просто другой. — Ты о Джиме? — Гермиона нахмурилась. — Луна, он отличный парень, поверь мне. — Он сломанный, — оборвала ее Луна. — Совсем сломанный. И ненастоящий.

Это звучало бредово. — Луна, поясни, — спокойно попросила Гермиона. Возможно, подруга переутомилась или плохо себя чувствует. Или перечитала «Придиру». Наткнулась на неудачный гороскоп. — Я не могу, — Луна начала нервно теребить волосы, — но его нарглы совершенно не в порядке. Я его боюсь. — Ты сейчас выглядишь как профессор Трелони, — против воли голос Гермионы прозвучал холоднее, чем прежде: — И говоришь, как она. И это не комплимент. — Я знаю, — Луна опустила взгляд, — но я не сяду с ним за один стол. Он как картонная маска. Никогда не любила маски.

Если бы речь шла о другом человеке в других обстоятельствах, то Гермиона прислушалась бы к словам Луны — в конце концов, её голова работала как-то иначе, нежели у большинства людей, и она порой замечала то, чего другие не видели. Но Джим был искренним и открытым человеком. К тому же, Кингсли лично применял к нему легиллименцию, прежде чем начал проект со сказкой. В Джиме она была полностью уверена. — Луна, — попыталась она объяснить, — Джим — не картонная маска. Он действительно очень приятный человек и…

Гермиону внезапно озарило, и она рассмеялась: — Я поняла, в чём дело. Он маггл, видимо, их нарглы выглядят как-то иначе.

Луна наморщила лоб, а Гермиона почувствовала, как у неё камень с души упал — подруга могла быть жуткой, когда хотела. Судя по всему, она воспринимает людей на ещё одном уровне, возможно, на ментальном — это объясняет, как она видит сквозь мантию-невидимку и под оборотным зельем. Выросшая в волшебной семье, она никогда не встречала магглов, поэтому Джим показался ей странным и даже опасным. — Я всё равно не хочу… Я боюсь. Мы с папой уйдём, — упрямо сказала Луна.

Лавгуды действительно ушли, и вечер был бы напрочь испорчен, если бы не Джим, который вдруг сообщил, что тоже хочет показать магию и, немного порывшись в сарае у мистера Уизли, затеял фокусы. Сначала миссис Уизли смотрела скептически, хотя Рон, мистер Уизли и даже Гермиона (казалось бы, готовая к представлению), хохотали от восторга, но после угадывания карт тоже присоединилась к веселью.


Примечания:

1. По книге у Рона голубые глаза, но у меня есть веская причина поменять их цвет.

2. Речь о кассетных портативных плеерах (например, марки Walkman), которые выпускались с конца 1970-х.

Глава седьмая

На следующий день, собираясь на «проклятую вечеринку», как обозвал день рождения младшего Малфоя Рон, Гермиона не переставала думать о проблеме Холмса. Мелькнула нездоровая идея найти его родителей (пойди, Гермиона, отыщи двух магглов в Соединённом Королевстве, и скажи спасибо, что фамилия у них всё-таки не Смит, не Браун и не Эванс). Увы, даже если она из-под земли достанет мистера и миссис Холмс (это при условии, что они оба здравствуют), это ни к чему не приведёт — Кингсли они не интересны. Ему нужен рычаг воздействия на Рудольфа Холмса, Шерлок, в сущности, ничего не значит.

Не для Гермионы. Чем больше она думала о сложившейся ситуации, тем острее чувствовала свою вину и свою ответственность. — Выглядишь… — отвлёк её от размышлений недовольный голос Рона, — излишне здорово.

Гермиона бросила взгляд в зеркало, в кои-то веки хранившее довольное молчание, и пожала плечами: — Синяки под глазами придают мне особого шарма.

Рон закатил глаза, подошёл и осторожно, словно боясь сделать ей больно, коснулся губами её виска. Гермиона погладила его по щеке и с трудом выбросила из головы идею наплевать на обещание и провести день с Роном. — Мне пора, — вздохнула она. Рон скорчил недовольную рожицу, потом рассмеялся и шутливо, но не без тревоги напомнил: — Если хорёк будет слишком сильно пялиться, ты всегда можешь снова разбить ему нос. — Так и поступлю, — серьёзно пообещала Гермиона и наконец активировала порт-ключ, присланный вместе с официальным приглашением.

Мир завертелся, Гермиона пошатнулась, но удержала равновесие, и ей тут же подал руку Драко Малфой. Сейчас он был ещё больше похож на отца — в тёмно-зелёной мантии, с забранными в хвост светлыми волосами и вежливо-отстранённым выражением узкого худого лица. Впрочем, почти сразу же отстранённость сменилась улыбкой. Малфой поцеловал кончики её пальцев, сообщил, что рад её видеть, и поблагодарил за подарок — она отправила его заранее, ещё с утра. — Здравствуй, М… — Гермиона осеклась и тут же исправилась: — Драко, прими мои искренние поздравления с днём рождения. — Спасибо, Гермиона, — Малфой не отпустил её руку и со странным нажимом продолжил: — Мне очень приятно получить поздравление от тебя.

Дверь в небольшую комнату, куда Гермиону перенёс портал, открылась, и вплыла Нарцисса в синей парадной мантии. Изобразив дружеский поцелуй, но так и не коснувшись губами щеки Гермионы, она радостно защебетала: чудесный день, она очень рада, что Гермиона нашла время заглянуть на их скромное празднование, жаль, конечно, что Министерство не позволило устраивать вечерний приём, но она надеется, что дорогая гостья будет чувствовать себя комфортно.

Гермиона терпеть не могла эту сторону характера Нарциссы, но стиснула зубы и улыбнулась — слово нужно было держать. Её проводили в гостиную, где собралось не более двадцати человек, причём многих — Панси Паркинсон, сестёр Гринграсс, молчаливого Блейза Забини и насупленного Захарию Смита, — Гермиона узнала сразу. Взрослые были ей не знакомы. — Расслабься, Гермиона, — неожиданно сказал ей Малфой почти что на ухо, — мы все меньше всего на свете хотим скандалов и ссор. — Рада это слышать, — пробормотала Гермиона себе под нос, предчувствуя очень долгие несколько часов.

У неё всегда было плохо с прорицаниями.

Праздник прошёл если не идеально, то очень и очень хорошо. Слизеринцы как будто сговорились и не произнесли ни единого резкого слова, не бросили ни единого гневного взгляда на неё, и почти сразу же Гермиона оказалась вовлечена в достаточно приятный разговор на тему разработки новых заклинаний, подбора вербальной формулировки и возможных погрешностях в нумерологических расчётах. Вскоре к ним присоединилась темноволосая женщина с резкими чертами лица — миссис Перье, мать Блейза Забини, — и постепенно перевела тему на зельеварение.

К тому моменту, как миссис Малфой пригласила всех за стол, ещё раз извинившись, что вынуждена ограничиваться чаепитием, потому что устраивать парадный обед днём недопустимо, а министерские чиновники не пожелали войти в их положение, Гермиона уже чувствовала себя в этой заведомо враждебной компании относительно свободно. Во всяком случае, она могла смотреть на них как на новых знакомых, а не как на потенциальных врагов и Пожирателей Смерти.

Только Малфой напрягал — галантностью. По каким-то только ему известным причинам он настоял на том, чтобы сидеть рядом с ней, подливал ей чай, угощал сладостями и подавал руку, когда она вставала. Это настолько не вязалось с его типичным поведением, что начинало серьёзно нервировать. К счастью, праздник длился недолго — через три часа первые гости начали прощаться, и Гермиона поспешила присоединиться к ним, мягко, но настойчиво отклонив предложение Нарциссы «взглянуть на её прекрасный розарий».

Она трансфигурировала парадную мантию в обычный маггловский костюм, аппарировала в центр Лондона и уже собиралась вернуться оттуда домой, но вместо этого глянула на часы, убедилась, что её никто не видит, и переместилась на задний двор родительского дома. После встречи с Малфоями ей отчаянно захотелось увидеть маму. Что до папы, то в субботу в четыре часа вечера он, вероятнее всего, на встрече с друзьями.

Хотя она и не предупреждала о своём приходе, мама открыла заднюю дверь почти сразу же. — Ты меня как будто ждала, — тихо сказала Гермиона, обнимая маму и пряча лицо у неё на плече. На грани слышимости она ответила: — Я тебя всегда жду, Гермиона.

Гермиона почувствовала, что в глазах предательски защипало, и так беззаботно, как только могла, заговорила о работе, Малфоях и Роне. Последняя тема показалась маме интересней всего, и именно её они продолжили обсуждать, зайдя в дом и расположившись в гостиной. — Обычно матери боятся, что их дочери слишком рано выйдут замуж, — улыбнулась мама, — а я опасалась, что ты так и не покажешь носа из книг, и настоящая жизнь пройдёт мимо. Я рада, что ошиблась. — Я не такая уж зубрилка, — рассмеялась Гермиона, потом бросила взгляд на домашнюю библиотеку, которую перечитала целиком, не считая разве что «Анжелики», которая показалась ей слишком легкомысленной, и подумала, что стоит взять свои слова обратно. — Хорошо, что у тебя есть Рон, — мама подхватила её смех, точно угадав направление взгляда и ход размышлений.

Гермиона хотела было ответить, но не успела — раздался телефонный звонок.

Мама подошла к аппарату и, взяв трубку, деловито представилась, заставив Гермиону вспомнить своё детство, наполненное звонками от пациентов, свои первые попытки подражать взрослым, неуверенно говоря в трубку: «Гермиона Грейнджер слушает», — и улыбки родителей.

Впрочем, долго ностальгировать ей не пришлось. Мама нахмурила брови и обратилась к ней: — Гермиона, это тебя, — потом прикрыла рукой микрофон и добавила: — Я забыла сказать, тебя всю неделю кто-то ищет, сегодня в пятый или в шестой раз звонят.

Гермиона подошла к телефону, ощущая непривычную робость — она не пользовалась им уже очень давно. Но ещё в детстве отработанное: — Гермиона Грейнджер слушает, — сорвалось с языка сразу же. — Мисс Грейнджер, — раздался с той стороны прохладный голос, — ваш отец сейчас находится в полиции. — Что? — переспросила она. — У него обнаружены некие вещества. Запрещённые в нашей стране.

Гермиона похолодела. Что из лекарств у папы в аптечке могли вдруг признать запрещёнными? И зачем его обыскивали? Есть ли в полицейском участке камеры видеонаблюдения? Если нет, она может сейчас же аппарировать туда и подправить память всех свидетелей и полицейских. Если есть… Она не работала с маггловской техникой, для этого в ДМП были отдельные специалисты. — Кто вы такой? — спросила она, чтобы потянуть время и придумать выход из ситуации. Задействовать ресурсы Министерства нельзя — это незаконно и классифицируется как вмешательство в маггловский мир без необходимости. — Мисс Грейнджер, уверен, вы хотите решить эту проблему, — продолжил голос. — Максимально безболезненно.

Было очевидно — голос хотел от неё что-то получить. Гермиона сунула руку в карман пиджака и сжала рукоятку волшебной палочки. — Что вам нужно? — Помочь вам в трудной ситуации. Думаю, мы можем обсудить это лично. Возле вашего дома стоит машина. Садитесь в неё.

За окном действительно послышались шум двигателя и шуршание колес. Гермиона медленно положила трубку, повернулась к маме и сказала спокойно: — Мне нужно уехать, возникло важное дело. — Гермиона? — мама была слишком проницательным человеком, чтобы не заподозрить неприятностей. И вялое «Всё в порядке» её категорически не убедило. — Это проблема, которую я могу решить, — сказала Гермиона, понадеявшись, что говорит правду.

В конечном счёте, волшебники, которые могли бы хотеть навредить ей, вряд ли стали бы пользоваться маггловскими технологиями. А с магглами, даже вооружёнными, она сумеет справиться.

Она засомневалась, стоит ли отправить патронуса с предупреждением Рону, но отказалась от этой идеи — скорее всего, за ней сейчас следят, если увидят вспышку — будут лишние проблемы.

Определить марку машины Гермиона не смогла бы при всём желании — но она была чёрной и с тонированными стёклами и напомнила машины из фильмов про Джеймса Бонда, которые они смотрели с папой по выходным. Правда, Гермиона не верила в существование суперагентов и суперзлодеев, но ощутимо напряглась.

Шофёр — мужчина в чёрном костюме с непримечательным лицом, — открыл перед ней дверцу, и она села на заднее сидение.

Они тронулись.

Гермиона ничего не говорила и ничего не делала — можно было бы расспросить водителя или даже применить к нему легиллименцию, но это было бесполезно. Едва ли он что-то знал.

Ехали около получаса. За дорогой Гермиона не пыталась следить — она не настолько хорошо знала Лондон. Вместо этого сжимала и разжимала пальцы, чтобы они не отказали, если придётся колдовать без палочки — она не могла быть уверенной в том, что её не станут обыскивать.

Мимо мелькали ряды домов. Гермиона сунула руку в сумочку и попыталась оценить степень полезности её содержимого. Книги, зелья, сменная одежда — это было важно, но сейчас едва ли помогло бы. В отличие от нескольких ровных шариков — старых запасов. Она переложила один из шариков в карман. И, едва она успела закрыть сумочку, раздалось: — Приехали, мисс, — водитель остановился посреди просторного полутёмного ангара. — Пройдите, вас ожидают.

Не дожидаясь, пока ей откроют дверь, Гермиона выбралась сама и пошла по направлению к самой освещённой части ангара, где тёмным пятном едва различалась человеческая фигура. Гермиона слышала вокруг шорохи — в темноте были ещё люди. Поддержка. Наверняка вооружённая. К счастью, аппарация не требует палочки и занимает доли секунды. «Расслабься», — велела себе Гермиона, выпрямила спину и волевым усилием заставила себя ставить ноги точно по одной линии и в одном темпе. Ей нечего было бояться. А человек, который решил угрожать её семье, сильно об этом пожалеет.

Резкий направленный свет бил в глаза, но Гермиона сумела загородиться от него и разглядеть человека, который её ждал. Он был знаком ей.

Тёмные волосы, намечающиеся залысины, колючие небольшие глаза, кривоватый рот. Костюм в этот раз чёрный — жилет и пиджак явно тесны, но тщательно застёгнуты. Родственник Шерлока Холмса, дважды на памяти Гермионы забиравший его из притонов, стоял в расслабленной позе, опираясь рукой о длинный чёрный зонт-трость. Это был однозначно не Рудольф — его фотографию она хорошо запомнила. Напряжение вдруг спало. Она искала выход из ситуации с Шерлоком — и, кажется, выход нашёл её сам. — Добрый день, мисс Грейнджер, — мужчина улыбнулся настолько неприятной улыбкой, что рядом с ней даже знаменитый оскал покойного профессора Снейпа показался бы дружелюбным. — Добрый день, мистер Холмс, — ответила Гермиона спокойно. Она была уверена, что не ошиблась. — Не могу сказать, что рада знакомству.

Мистер Холмс как будто снял улыбку и убрал в карман — лицо тут же стало серьёзным и непроницаемым, а глаза опять напомнили о дементорах. — Прискорбно слышать, — сообщил он. — К сожалению, у нашей встречи есть повод. Так вышло, что, по моим данным, вы — последний человек, в чьём обществе видели Шерлока Холмса.

Гермиона промолчала. Умей она, как та же Нарцисса, поднимать одну бровь, она бы сделала это, но увы — оставалось просто ждать продолжения.

Мистер Холмс достал из внутреннего кармана пиджака небольшую, величиной с ладонь, записную книжечку, раскрыл её на середине и прочёл: — В прошлую субботу, около трёх часов дня, в районе Сент-Джеймс-парка. После этого его никто не видел, — книжечка вернулась в карман, и Гермиона подумала, что не так уж она и нужна была мистеру Холмсу. — Что вы хотите от меня узнать? — Где Шерлок Холмс.

«Думай, Гермиона!».

Мистер Холмс-безымянный организовал проблемы с полицией для её отца. Разыскал её (что было непросто), следил за Шерлоком, точно знает, где его видели в последний раз. Это гарантировано означало, что он так или иначе связан с маггловскими секретными службами. Возможно ли, что он работает под началом Рудольфа? — Этот вопрос нужно задавать не мне, а мистеру Рудольфу Холмсу, — ответила Гермиона жёстко. Голос прозвучал громче, чем она хотела, отдался эхом и вернулся обратно — искажённый и совсем несерьёзный.

Мистер Холмс умел приподнимать одну бровь. — Ему сообщили, что Шерлок Холмс попал в неприятности и объяснили, как ему помочь, — продолжила Гермиона. — Но он не счёл нужным утруждать себя. Возможно, — она посмотрела в глаза своему неприятному собеседнику, — вы взглянете на ситуацию иначе. — Поясните… — мистер Холмс сделал паузу, — свою мысль.

Гермиона вдохнула и попыталась убедить себя, что просто проводит допрос нарушителя и сообщает ему его права и обязанности. И что совсем не боится этого человека. — Она предельно ясна. Ваш… — она подстегнула свой мозг, заставляя работать быстрее. На вид этому мистеру Холмсу не больше тридцати, значит, он не может приходиться Шерлоку отцом, а степень беспокойства показывает, что отношения между ними близкие, — ваш брат, — судя по тому, как дёрнулось веко мистера Холмса, Гермиона угадала, — попал в серьёзные неприятности, отчасти связанные с наркотиками, отчасти — с его любопытством. Чтобы избавить его от этих неприятностей, потребовалась помощь вашего дяди. Но он посчитал оказание этой помощи… затруднительным.

В глазах мистера Холмса мелькнуло что-то очень пугающее. — Боюсь, мисс Грейнджер, — произнес он, — что этой информации недостаточно для того, чтобы я мог оценить ситуацию. — Я предлагаю вам встретиться ещё раз, — Гермиона опустила руку в карман, — завтра, в шесть часов вечера, на этом же месте. К этому моменту мой отец должен быть освобождён от всех обвинений и подозрений. В свою очередь, я предоставлю вам исчерпывающую информацию о судьбе вашего брата и о том, как именно вы можете ему помочь.

Несогласие Гермиона прочла в глазах мистера Холмса за мгновение до того, как он едва заметно кивнул — не ей, а тем, кто обеспечивал его охрану. Гермиона и не думала, что он согласится сразу. Пальцы разжались, и на пол выскочил чёрный упругий шарик. Громыхнуло, и ангар погрузился в кромешную тьму. Не дожидаясь, пока созданный Перуанским порошком мгновенной тьмы мрак рассеется, Гермиона аппарировала к себе домой, а оттуда бросилась в Министерство. Она точно знала, что делать.

Глава восьмая

Спать в эту ночь Гермионе не пришлось — до следующей встречи с мистером Холмсом было меньше суток, а подготовка требовалась колоссальная. Ближе к полуночи к ней в кабинет зашёл Кингсли и сгрузил на стол несколько папок. — Кингсли? Я думала… — «что твоя должность — Министр магии, а не младший секретарь», — что ты не в Министерстве. — Я и не был, — он отряхнул руки от пыли и подвинул себе свободный стул, — заглянул на пару минут, потом увидел твою записку и решил остаться. У меня уже, кажется, условный рефлекс на фамилию Холмс выработался. Итак, рассказывай.

Гермиона рассказала — то, что уже знала. Потом пододвинула к себе принесённые Министром папки, раскрыла первую и произнесла: — Майкрофт, значит.

Собирать досье на магглов всегда было сложным делом — волшебникам не были нужны их базы данных, поэтому запросы делались точечно и не всегда выполнялись качественно. Рудольф Холмс, например, был человеком-призраком без биографии, без семьи и привязанностей. С его племянником Майкрофтом дела обстояли чуть лучше.

Гермиона пробежала взглядом первые несколько листов.

Майкрофт Холмс поздно пошёл в школу — в тринадцать лет его отдали в Итон, в младшей школе он, судя по всему, не учился (или министерские чиновники решили не копаться в его детстве). В Итоне проявил себя в различных областях, получил несколько наград, особо отмечались его успехи в изучении математики и истории, а три его работы были сохранены в архиве (2). После школы поступил в Оксфорд и с отличием окончил Бейлиол-колледж (2), отделение политики и международных отношений.

На этом список фактов заканчивался, и только в конце стояла приписка, что на данный момент он занимает некую должность в отделении Британской военной разведки магглов.

Также в папке обнаружилось несколько фотографий. Гермиона вдумчиво изучила каждый из снимков. Подросток лет пятнадцати в итонской форме — выглядит нелепо, чёрный фрак кажется слишком узким, а белый воротничок и белый галстук придают ему сходство с пингвином. Молодой человек в строгом тёмно-сером костюме — заснятый возле здания Парламента, как будто случайно. Фото с каких-то документов — анфас, неудачное. И, наконец, относительно недавнее — в небольшом обезличенном кабинете за письменным столом.

Помимо этого, Гермионе принесли всю доступную информацию о Рудольфе Холмсе, Шерлоке Холмсе, о структуре британского маггловского правительства и заодно инструкцию по ликвидации информации с маггловских информационных систем.

Последнее — на тот случай, если Майкрофт решит не выполнять её требования и не избавит её отца от всех неприятностей с полицией.

Кингсли, вслед за ней просматривавший все бумаги, наконец сказал:

— Это хороший план. Но он не сработает.

Гермиона подняла голову и спросила, надеясь, что её голос прозвучит спокойно: — Почему ты так думаешь?

Она пока не озвучивала своего плана Кингсли, но обдумала его в деталях и считала вполне осуществимым.

— Ты собираешься заручиться помощью этого, — он кивнул в сторону папок, — чтобы воздействовать на Рудольфа, но у тебя не получится. От второго племянника он отмахнётся так же легко, как и от первого. — Не думаю. Смотри сам. Он устроил Майкрофта к себе на работу, наверняка помогает в продвижении по службе. К тому же, сам Майкрофт обладает определённым влиянием — сомневаюсь, что парень с улицы может разыскать меня, не имея ничего, кроме описания внешности и какой-нибудь случайной фотографии. А он сделал это меньше чем за неделю.

Гермиона ущипнула себя за подбородок. — Ты… — Кингсли вздохнул, — говоришь, как человек. А Рудольф думает и поступает, как политик. Положи на одну чашу весов жизни обоих его племянников и ещё пары сотен людей, а на другую — политические интересы, — он не будет колебаться, делая выбор.

Но прежде чем Гермиона успела почувствовать подступающее отчаянье, он продолжил: — Однако мы можем поступить иначе.

Кингсли снова забрал себе папку с личным досье Майкрофта, ещё раз просмотрел фотографии и щёлкнул пальцами — его осенила идея. — Пойдём.

Гермиона не стала спрашивать — куда, просто последовала за ним. Впрочем, они шли недолго — до второго этажа, на котором располагалась штаб-квартира Аврората. Пока дежурный делал отметки об их визите, Гермиона закончила складывать паззл и поняла, зачем идёт Кингсли — и чего хочет получить.

По требованию Министра дежурный выдал им небольшую фотокамеру и указал путь.

Шерлока Холмса содержали в отсеке А — в комфортных, но очень хорошо защищённых комнатах. Ему отвели сразу три — гостиную, спальню и столовую. Аврор на входе при виде Кингсли и Гермионы вытянулся в струнку, потом расслабился и сообщил: — Господин Министр, мисс Грейнджер, всё спокойно. — Спасибо, Томас, — наклонил голову Кингсли, — отойдите пока в сторону.

Когда аврор ушёл, Кингсли коснулся палочкой стены и скомандовал: — Перлацио (3).

Стена сделалась прозрачной, и Гермиона увидела, что Шерлок Холмс, несмотря на глубокую ночь, не спит, а сидит в гостиной, обложившись стопками книг.

Кингсли, сделав несколько фотографий и убрав камеру в карман, уточнил: — Хочешь с ним поговорить?

Гермиона кивнула. В отличие от её собственного, план Кингсли был невероятно сложен и казался едва ли осуществимым — настолько, что по степени рискованности, пожалуй, близился к побегу из Гринготтса на драконе.

Разумеется, она и не надеялась на то, что Шерлок поможет ей и расскажет подробности жизни своего брата. Напротив, скорее всего, он не захочет говорить ни слова. Судя по всему, они любят друг друга — во всяком случае, ради Шерлока Майкрофт совершил практически невозможное. Так что, вероятнее всего, Шерлок не скажет ничего, что может быть потенциально опасно для брата.

Но опыт общения с человеком, чьим благополучием придётся шантажировать Майкрофта, был бы нелишним. — Иди, — предложил Кингсли, — я верну авроров на пост. Буду ждать у себя.

Гермиона ещё некоторое время изучала комнату и собиралась с силами, потом сказала себе: «Ты сможешь, Гермиона!», — и дала вернувшемуся аврору знак — тот осторожно открыл перед ней дверь, как будто впускал её в клетку к волшебной твари высшего класса опасности.

На деле же Шерлок не производил впечатление твари — он выглядел просто как уставший и немного напуганный мальчишка, который пытается убедить себя в том, что всё будет хорошо, но не слишком в это верит. — Ваши наблюдения показали, что я настолько не опасен, что можно входить ко мне без охраны? — спросил он резко, и Гермиона подавила желание обернуться — она точно знала, что стена за её спиной непроницаема. — Бросьте, — словно угадав её мысли, заметил Шерлок, — человеку нужно несколько секунд, чтобы сориентироваться в незнакомом помещении, вы даже не огляделись. К тому же, логика подсказывает, что за заключёнными установлен контроль.

Вместо того чтобы похвалить его аналитические способности, Гермиона сказала: — Вы выглядите значительно более вменяемым, мистер Холмс. — Разумеется, — согласился он, — я уже шесть дней обхожусь без стимуляторов, что отрицательно сказывается на умственной работе и положительно — на моторных реакциях.

Гермиона взяла стул и села напротив Шерлока. В сущности, у неё не было тем для беседы — только несколько смутных идей, поэтому ей бы хотелось, чтобы он спросил, что ей нужно. Но он молчал. Несколько секунд потратил на то, чтобы внимательно осмотреть её с ног до головы, кивнул каким-то своим мыслям и снова уткнулся в книгу. — Что читаете?

Не отвлекаясь, он ответил: — «Окисление кислорода» Бартлетта (4). Вы не знаете.

Снова повисло молчание, и Гермиона с трудом сдерживалась, чтобы не заговорить — опыт её работы в ДМП подсказывал, что в этом случае он и слова лишнего не скажет.

Потребовалось более получаса, чтобы Шерлок дочитал последнюю страницу, захлопнул толстенный том в глянцевой обложке и сказал быстро: — Вы ждёте, когда я спрошу, что вам нужно или когда меня отсюда выпустят. Я бы мог посмотреть, что вы будете делать, если я не заговорю, но мне слишком скучно. К тому же, по вашей правой руке и подбородку я вижу, что вы достаточно упрямы, так что вполне можете просидеть здесь и до утра. Итак, что вам нужно?

Он рывком поднялся из кресла и отошёл к стене, сложив руки на груди. — А когда вас отпустят, вы не хотите спросить? — Бесполезно.

Гермиона осталась сидеть на стуле, только закинула ногу на ногу, и негромко произнесла: — Видите ли, мистер Холмс, у нас возникла серьёзная проблема.

Он никак это заявление не прокомментировал, поэтому Гермиона продолжила: — Ваше любопытство привело к тому, что вы увидели то, чего видеть не должны были. — Вроде исчезновений, появлений из ниоткуда, летающих предметов и огненных змей? — Вроде того, — кивнула Гермиона, мысленно пообещав себе оторвать голову Гарри, который, похоже, умудрился продемонстрировать магглу парочку чудес. — Обычно в таких случаях мы корректируем людям память, но в вашем случае это невозможно — у вас сильная природная защита разума. В теории… — она сделала небольшую паузу, давая Шерлоку осознать услышанное (хотя, похоже, голова у него работала очень быстро), — в теории мы могли бы отпустить вас, взяв с вас слово не лезть в мир волшебников, и приглядывать за вами, как приглядываем за всеми магглами, посвящёнными в наш секрет. — Но?.. — Но ваше пристрастие к наркотикам, излишнее любопытство и очевидная склонность к авантюрам, — Гермиона встала, — делают это невозможным. Мы не можем быть уверены в вашем благоразумии. Нам нужны гарантии.

Появилась шальная мысль — заставить его хоть несколько слов сказать о брате. Иногда даже скупая характеристика, данная правильным человеком, помогает понять характер лучше, чем десяток досье. — Остальные члены вашей семьи также подвержены… пагубным привычкам?

По лицу Шерлока прошла тень — ему явно не понравилась идея вовлечь в эту историю свою семью. Он бросил коротко и зло: — Нет. — Отлично, — кивнула Гермиона, — что насчёт вашего… брата? Он надёжный человек?

Шерлок ощутимо напрягся, его взгляд быстро скользнул по рукам Гермионы, потом по мантии, как будто в попытке определить, вооружена ли она. Видимо, не найдя того, что искал, он немного расслабился и ответил: — Да. — Насколько? Ему можно доверять? — Хотите отпустить меня под его ответственность? — Ему можно доверять? — повторила Гермиона. — Я бы не стал, но раз даже Британское правительство ему доверяет, то, наверное, и вам сойдёт.

Атмосфера в комнате ощутимо накалилась — Шерлок явно ожидал какого-то подвоха, поэтому Гермиона выдохнула и спросила очень спокойно и даже как будто рассеянно: — Какой он человек, ваш брат?

Это был однозначно не тот вопрос, которого ждал Шерлок — в нём не было ни намеков, ни скрытых угроз. — Почти такой же умный, как я, — Шерлок повернулся спиной к Гермионе.

Она задумалась, не спросить ли про Рудольфа, но отказалась от этой мысли: всё равно она не знала, о чём спрашивать. — Он… — она прикусила губу, — на сколько лет он вас старше?

На семь — она помнила из досье. — На шесть с тремя четвертями, — последовал ответ. — Он заботится о вас?

Вопрос ещё не был произнесён до конца, но Гермиона уже ощутила, насколько неверным он был. До сих пор достаточно спокойный, разве что немного волнующийся Шерлок крутанулся на каблуках и рявкнул: — Ему плевать, — и прибавил спокойно: — Так что можете не пытаться повесить на него ответственность за меня. Спокойной ночи.

Не дожидаясь ответа, он прошёл в смежную комнату и громыхнул дверью. — Я бы хотела, чтобы эта ситуация разрешилась удачно и без потерь, мистер Холмс, — сказала Гермиона в пустоту и вышла из камеры.

Аврор уже почти закрыл за ней дверь, когда изнутри раздалось:

— Маловероятно.

За то время, что Гермиона общалась с младшим Холмсом — в общем-то, безрезультатно, — Кингсли составил примерную схему предстоящей беседы с его братом. — Может, пойдёшь ты? — спросила Гермиона, изучив длинный пергаментный свиток, исписанный широким твёрдым почерком Министра. — Я сильно сомневаюсь, что действительно смогу это сделать… — Не стоит светить лишних людей. И — нет, оборотное зелье даже не предлагай, эта беседа не на час. Гермиона… — он чуть прищурил небольшие чёрные глаза, плотно сжал губы, и Гермионе стало не по себе — словно она в чём-то виновата, — ты уже в этом деле. И ты сама решила попытаться разрешить ситуацию так, чтобы не пострадали невиновные люди.

Гермиона сглотнула, вспомнив один из озвученных ранее планов Кингсли: взять Шерлока под «Империус», заставить играть полную потерю памяти и сдать в таком виде заботливому дяде, как намёк на то, что волшебников злить не стоит. Или же действительно жёсткими зельями выжечь парню сознание — даже очень сильный блок не помешает. — Как минимум один пострадает, — заметила она, но без дрожи в голосе. — Я сказал — невиновные. А Рудольфа Холмса я к таковым однозначно не отношу, — Кингсли тяжело поднялся из-за стола. — Советую пойти и немного поспать. Завтра обсудим всё ещё раз — подумай, какие вопросы для тебя не ясны. И… — он задумался, потом добавил: — Я пошлю завтра ребят проследить, чтобы твоего отца отпустили. Будет плохо, если ты будешь думать о нём, а не о работе.

Ещё до того, как Гермиона успела ответить «спасибо», Кингсли скрылся в зелёном пламени.

Она же ещё почти час читала составленный план, пытаясь понять, каким образом она — в сущности, девчонка с вечно растрёпанными волосами, состриженными под корень ногтями и сомнительной уверенностью в себе, — сумеет оказать моральное давление на Майкрофта Холмса, человека с ледяными глазами, взгляд которого похож на дыхание дементора.

Наконец, поняв, что уже несколько минут бездумно смотрит в одну точку, она собрала бумаги, заперла документы в сейф, открывающийся только ей, и вернулась домой.

Вопреки её ожиданиям, в квартире не было темно — в гостиной горел свет, возле окна сидел, листая журнал, встрёпанный Рон. Услышав её, он тут же отбросил журнал в сторону, подскочил и сделал было шаг, чтобы обнять, но остановился и сказал: — Ты, наверное, жутко голодная?

Гермиона рассмеялась и кивнула — действительно, после чая у мамы дома она ничего не ела и не пила, а время шло к пяти утра.

Рон всё-таки обнял её, потом, подумав, подхватил на руки и понёс на кухню, где под едва заметными куполами чар стояли небольшие тарелки с едой. — Был у миссис Уизли? — уточнила Гермиона. — Ага, — Рон аккуратно сгрузил её на стул, снял чары и пододвинул к Гермионе тарелку с мясным рагу. — Настроил ей радио на новом приёмнике, а она попыталась загрузить в меня всё содержимое погреба. Едва сбежал. — Впервые слышу, чтобы ты отказывался от еды, — хмыкнула Гермиона, отдавая должное кулинарным талантам миссис Уизли. — Даже я не могу есть в таких количествах, — ответил Рон, потом нахмурился и спросил: — Это ведь не в хорьке и его семействе дело, да?

Гермиона редко рассказывала ему о своей работе — интересные дела обычно шли под грифом «Секретно», а пересказывать историю про то, как парень испугался маггловского автобуса и начал швыряться заклятьями в центре Кардиффа, не слишком хотелось. Но Рон отлично умудрялся угадывать, что и в какой момент её волнует — точно как сейчас. — Не в них, — рассеянно ответила она. — Рон, как думаешь, я могу быть угрожающей? — Можешь. Если выпьешь оборотку с волосом Беллатрисы Лестрейндж, — Гермиона едва не запустила в него салфеткой и закашлялась. — Дурацкая шутка. — Ну, прости. Других вариантов не вижу. Хотя… Знаешь, тогда, на первом курсе, помнишь, как ты Невилла заколдовала? — Рон на всякий случай отодвинулся на стуле подальше. — Вот тогда ты была офигенно угрожающей. И… — он осёкся, — в общем, когда едва не избила меня в лесу. Знаешь, я передумал. Можешь.

Гермиона тяжело вздохнула — едва ли ей это поможет на приближающейся встрече.

Примечания:

1. Три его работы были сохранены в архиве — по Итонской традиции лучшие работы учеников сохраняются в особом архиве — это большая честь и очень высокое признание. 2. Бейлиол-колледж — один из старейших колледжей Оксфорда, также известный как колледж политиков: из него выпустилось больше всего премьер-министров и политических деятелей. 3. Перлацио — от лат. perlucidum, «прозрачный». 4. «Окисление кислорода» Бартлетта — книга «Окисление кислорода и химические связи», автор Нейл Бартлетт, издана в 2001 году.

Глава девятая

Ни перед одним экзаменом Гермиона не нервничала так сильно. Наверное, потому что ожидавшая её встреча была важней любого экзамена. Волнение, которое она испытывала сейчас, было сродни тому, которое охватывало её всякий раз, когда они с Гарри и Роном очертя голову бросались в очередную смертоубийственную авантюру.

Сердце гулко колотилось в районе горла, и она то и дело сглатывала, опасаясь, что просто не сможет говорить. Было бы проще, если бы встреча проходила в уютном кабинете, за чашкой чая. Но Гермиона не собиралась демонстрировать ему магию без необходимости и сверх необходимого, а подогнать министерскую машину — значило привлечь нездоровое внимание людей, которые будут Майкрофта охранять.

Им предстояло беседовать всё там же, в тёмном ангаре, в единственном луче света, слишком яркого и режущего глаза.

Кингсли заглянул к ней за пятнадцать минут. — Уверена, что не хочешь взять авроров? Человек пять под мантиями-невидимками и дезиллюминационными заклятьями… — Я уверена, — прервала его Гермиона.

Это было совершенно иррациональное решение, но она не сомневалась в его правильности. Если что-то пойдёт не так, пять авроров за спиной помогут ей ровно так же, как собственная палочка и заготовленный порт-ключ в Министерство. Даже меньше, потому что они будут далеко. Если же переговоры пойдут успешно, будет лучше, если у разговора не будет свидетелей. — Тогда удачи! — Кингсли коротко сжал её запястье и вышел из кабинета — у него хватало своих дел. Гермиона выдохнула, отложила в сторону свиток пергамента и приказала себе расслабиться. Не то чтобы это действительно помогало, но, во всяком случае, придавало немного смелости. Она обычно представляла, что кто-то большой, сильный и очень хорошо знающий, как поступить, ободряюще сжимает её плечо и говорит тихо: «Расслабься, Гермиона, и сделай то, что должна».

Стрелка на часах приблизилась к отметке «шесть», и Гермиона шагнула в камин, переносясь к себе домой, а оттуда сразу, только набросив дезиллюминационные и заглушающие чары, на место встречи.

Её уже ждали.

Майкрофт Холмс, как и вчера, стоял в самом освещённом месте ангара, сложив руки на груди и являя собой образец бесстрастности. Гермиона не могла сказать точно, кроются ли в темноте снайперы, и решила пока не думать об этом.

Она осторожно сняла оба заклятия, поправила пиджак и твёрдым шагом направилась к Майкрофту. — Впечатлён, мисс Грейнджер, — сказал он вместо приветствия, даже не утруждая себя тем, чтобы изображать улыбку. — Ваше исчезновение вчера было обставлено весьма эффектно. Во всяком случае, для вашего возраста и уровня подготовки.

Было очевидно, что весь смысл сомнительной похвалы был в том, чтобы произнесли эти слова: «для вашей подготовки». Гермиона перешагнула через эту простую ловушку, чувствуя, что впереди будут и другие, куда более сложные. — Рада, что такой человек, как вы, это оценил, — ответила она. — Также весьма впечатлён скоростью, с которой вы… — он сделал паузу, — решили проблему.

Гермиона вежливо улыбнулась — об отце она говорить не собиралась. Любое лишнее слово могло бы повредить.

Майкрофт тоже замолчал, только соединил перед грудью кончики пальцев — точно так же, как это делал в недавнем разговоре Шерлок. Два брата были мало похожи. Шерлок — худой как жердь, с вытянутым лицом и очень острыми скулами, с нервными движениями, со скользящим взглядом, не имел, кажется, ничего общего с грузным, основательным Майкрофтом. И лицо у него было скорее квадратное, с тяжёлым подбородком, крупным носом и небольшими, но очень колючими глазами. Из общего — разве что руки. Одинаково худые запястья, одинаково длинные нервные пальцы с явно видимыми костяшками. И ещё манера кривить рот — во всяком случае, лёгкая гримаса Майкрофта сейчас напоминала гримасу Шерлока. — Я весь внимание, — он первым нарушил тишину, но это не было даже крошечной победой Гермионы — он заговорил не потому, что ожидание стало его нервировать, а потому что захотел заговорить. — Мистер Холмс, вчера вы весьма невежливо пригласили меня на разговор, — произнесла Гермиона, — что вы хотели узнать?

Гримаса стала чуть более явной — повторяться Майкрофту не хотелось. Но сейчас у Гермионы было преимущество — она владела информацией, которая Майкрофту была нужна позарез. — Вы сообщили, мисс Грейнджер, что мой брат оказался в… неприятной ситуации. И что его безопасность зависит от моего дяди. Или же от меня. Думаю, вам стоит выразиться ясней, — он медленно стукнул указательными пальцами друг о друга. — Шерлок стал свидетелем того, что не должен был видеть. Чего-то крайне опасного, — медленно ответила Гермиона, — в первую очередь для него. Отпустить его сейчас — значит поставить серьёзное дело под угрозу. К сожалению, доверять его слову нельзя — он… — она намеренно сделала вид, что подыскивает слово, — психически нестабилен. Нам нужен гарант его благоразумия. И гарантии.

У Майкрофта едва заметно дёрнулась щека. — Я так понимаю, что за гарантиями вы обратились… — К мистеру Рудольфу Холмсу. Но он не счёл нужным нам их предоставить.

Хотелось добавить, что он предложил делать с Шерлоком Холмсом всё, что они сочтут нужным, но делать этого было нельзя — нельзя было, чтобы Майкрофт решил, будто цель разговора — поссорить его с дядей. — Нисколько в этом не сомневаюсь, — холодно заметил Майкрофт. — Однако Шерлок Холмс в некотором роде нужен Британии, пусть сейчас он и не в лучшей форме. Я готов выслушать ваши условия его освобождения… в целости и в здравом уме.

Сказано это было так, словно речь шла не о его горячо любимом брате, а о чиновнике или агенте. Гермиона дорого дала бы за то, чтобы научиться быть настолько же бесстрастной. — Мы не требуем ничего невыполнимого. Немного лояльности. Совместные научные разработки. Помощь в затруднительных ситуациях.

Это был план Кингсли и его слова. Озвучивая их, Гермиона не могла отделаться от мысли о том, что сейчас Майкрофт даст сигнал, и ей в затылок упрётся дуло пистолета — как если бы она представляла преступную организацию.

Дула не было.

Майкрофт растянул губы в очень неприятной улыбке и спросил: — То есть вы имеете в виду пособничество некой организации с невыясненными целями? Боюсь вас разочаровать — жизнь Шерлока Холмса этого не стоит.

Этим блефом нельзя было не восхититься. Майкрофт как будто готов был развернуться и уйти, и, чтобы остановить его, Гермиона должна была бы сказать хоть что-то: назвать цели, пояснить мотивы, — лишь бы удержать его.

Гермиона готова была уступить, но не успела. От дверей ангара прогрохотало: — Всем лечь на пол, руки за голову! Это полиция. Руки за голову!

Даже такой актёр как Майкрофт не сумел бы так достоверно сыграть изумление. Он к этому был непричастен. — Двое в центре, лечь на пол, руки за голову. — У вас есть здесь люди? — быстро спросила Гермиона.

Майкрофт качнул головой — он тоже пришёл один, чтобы у разговора не было свидетелей. Что с охраной снаружи — непонятно, но сейчас было не до неё. — Двое в центре, — продолжило грохотать, — лечь на пол, руки за голову!

Со света в темноту смотреть было очень сложно, на фоне вечернего неба люди в дверях были едва различимы. Времени на раздумья не было. Обливиаторам сегодня прибавится работы.

Не думая ни об играх, ни о политике, Гермиона ухватила Майкрофта за лацкан пиджака и потянула вниз. Шепнула: — Живо!

Он понятливо рухнул на пол, и прежде, чем голос повторил свой приказ уже для одной Гермионы, она на выдохе произнесла: — Иммобилус!

Волна магии устремилась вперёд и ударила в грудь того, кто стоял первым, задела соседних. Гермиона согнулась и почти встала на колени, пропуская над головой что-то быстрое, свистящее (пуля!). — Протего! Иммобилус! Остолбеней! Репелло магглетум! — Несколько заклятий на максимальной скорости сорвалось с её палочки, обездвиживая магглов и тут же отсекая ангар от их мира, делая его невидимым для радаров и неинтересным для любопытных.

Поднявшись снова на ноги, она уже спокойней сказала: — Экспекто патронум. Кингсли, пришли к месту встречи обливиаторов. У меня всё в норме. Работаем.

Выдра понятливо кивнула и исчезла, а Гермиона подошла к уже вставшему и отряхивающему брюки Майкрофту и заметила: — Кажется, всё идёт не по плану, — и, не дав ему ответить, коснулась плеча и аппарировала.

Местом она выбрала одну из приёмных Министерства — ту, куда можно было перемещаться извне. В воскресенье вечером она была свободна. — Располагайтесь, мистер Холмс, — Гермиона указала на ряд удобных кресел и, сдержав нервный смех, предложила: — Чаю? — Благодарю, — наклонил голову Майкрофт и сел в одно из кресел с такой лёгкостью и таким изяществом, словно только что не аппарировал в первый раз в жизни.

Ещё одна выдра ускакала к секретарю с просьбой подать чай. Спустя пару минут, которые прошли в полном молчании, чайник, молочник, сахарница и две чашки сами собой возникли на низком столике. Гермиона села напротив Майкрофта и заметила: — Во всяком случае, теперь мне не придётся тратить время на то, чтобы доказать свою непричастность к преступным группировкам.

Майкрофт поднял одну бровь, невозмутимо сделал глоток самого по себе налившегося в чашку чая и сообщил: — Ваши выводы в корне ошибочны. Теперь ваш статус вызывает у меня ещё больше сомнений, мисс Грейнджер. Я подозревал, что вы… не совсем законопослушны, ещё когда просматривал ваше досье. — Что в нём не так, мистер Холмс?

Он поставил чашку на блюдечко. — Информация. Точнее, её отсутствие. Ни образования, ни даже средней школы. — Дело в том, — Гермиона тоже поставила чашку, — что вы искали не там. Ваше досье тоже не поражает полнотой. Кажется, что у вас и не было детства, и вы существуете ровно с момента поступления в Итон.

Сообщение о том, что она знакома с информацией о нём, Майкрофту явно не понравилось, но это зелье он проглотил. — Могу заверить вас, что к преступлениям мы не имеем никакого отношения. Равно как к террористическим группировкам, советскому шпионажу и… — Российскому, — вдруг перебил её Майкрофт. — Советов не существует уже десять лет, мисс Грейнджер.

Гермиона нахмурилась, пытаясь понять, о чём он говорит. Она хорошо помнила географию в школе, без труда ориентировалась на карте и легко могла показать крупнейшие государства мира. И то, о чём сказал сейчас Майкрофт… — В самом деле? — нейтрально спросила она. Распад крупнейшего государства в мире, крайне опасного и закрытого, просто не мог пройти мимо её внимания… — С тысяча девятьсот девяносто первого года, — взгляд Майкрофта из почти скучающего стал очень острым, — и вы впервые слышите об этом от меня, мисс Грейнджер, — он снова соединил перед собой кончики пальцев и спросил: — Итак, чего вы от меня хотите? — Вы уже не подозреваете меня? — уточнила Гермиона. — Вы провели последние годы в изоляции. Это, а также оставшийся пока невыясненным факт перемещения в пространстве без временных затрат убеждает меня в том, что наш разговор может стать… любопытным. — Мы хотим сотрудничества, мистер Холмс, — произнесла Гермиона спокойно. — Мы — это магическое сообщество Великобритании.

Майкрофт не выглядел удивлённым. Он даже не выглядел сомневающимся. Он кивнул своим мыслям и ровно спросил: — Беспорядки девяносто шестого и девяносто восьмого года в Лондоне и в нескольких областях на севере Шотландии — ваших рук дело? — Мы пережили войну. Это — отголоски.

Некоторое время Майкрофт молчал, потом спросил: — Каким образом здесь замешан мой брат? — Он увидел то, чего не должен был видеть. И многое узнал. К сожалению или к счастью, его мозг устроен не совсем так, как мозг большинства людей, и не допускает вмешательства, — Гермиона прервалась и внимательно посмотрела на Майкрофта. Тот понял, что от него ожидается небольшая порция откровенности, и сказал: — Мой брат обладает парадоксальным умом и выдающимися способностями. Как ни жаль, вместе с тем он несдержан, порывист и чересчур любопытен. Наиболее вероятный исход событий для него — смерть от передозировки наркотиками или от употребления незарегистрированного вещества собственного изготовления в течение ближайших двух лет и пяти месяцев. Однако его способности могут быть полезны Британии, поэтому по мере сил я контролирую его. — В наших силах вылечить Шерлока Холмса. Притупить зависимость, — Гермиона отвела взгляд в сторону. — И это возвращает нас к вопросу условий. Вы напрасно обратились ко мне, мисс Грейнджер, — Майкрофт встал из кресла, обошёл его и опёрся руками о спинку. — Я не обладаю полномочиями. — А ваш дядя — обладает, — как ни хотелось Гермионе тоже встать, чтобы не смотреть на собеседника снизу вверх, она себе этого не позволила. — Я не оказываю влияния на него. — Этого и не требуется. Мы хотим, чтобы вы заняли его место, мистер Холмс. — Это условие? — Майкрофт едва ощутимо напрягся. Если бы не побелевшая кожа над верхней губой, Гермиона не увидела бы его волнения — внешне он оставался спокоен. — Это предложение, — она всё-таки встала и прибавила: — Майкрофт.

Он думал больше минуты, не двигаясь, даже не переводя взгляда с места на место, прежде чем вышел из-за кресла, протянул руку и сообщил: — Будем считать, что мы заключили сделку, Гермиона.

Рукопожатие у него было неприятным — очень холодным, как будто он был рептилией, а не человеком, — но в то же время крепким.

Невольно Гермиона подумала, что, кажется, из этой игры ей уже не выйти.

Глава десятая

Дальнейший разговор был отнюдь не легче, наверное, даже сложнее. Гермиона далеко не каждый день предлагала людям намеренно серьёзно навредить их близким родственникам, а в том, что Рудольф пострадает в этой игре, сомнений не было ни у неё, ни у (очевидно) Майкрофта. Пожалуй, она нервничала больше него, он выглядел совершенно равнодушным и с нечитаемым выражением лица делал пометки в небольшой записной книжечке. В тот момент, когда Гермиона дошла до сообщения о том, что на мистера Рудольфа Холмса специалисты начнут оказывать ментальное влияние, которое повысит его тревожность и сделает менее внимательным, ей самой захотелось, чтобы, вопреки интересам дела, её собеседник подскочил со своего места, грохнул кулаком по столу и рявкнул, что этого он не допустит.

Но он этого не сделал, только добавил ещё строчку в книжечку и выжидательно посмотрел на Гермиону. Она подумала, что он тоже ждёт её реакции. На самом деле, она держалась с трудом. Каждое её слово было горстью земли на крышку гроба, в котором покоилась прежняя Гермиона Грейнджер — справедливая, честная гриффиндорка.

— Ещё до того, как начнётся… — она замялась, подбирая слово, и Майкрофт подсказал ей:

— Процесс.

— Процесс. До этого вам нужно определить, кто из влиятельных людей будет готов поддержать ваше продвижение. Нам нужно, чтобы ваша власть была основана не только на магии и внушении.

Майкрофт какое-то время помолчал, крутя в пальцах тонкую ручку в серебряном корпусе, потом сказал:

— К концу следующей недели я смогу предоставить вам эту информацию.

А Гермиона неожиданно подумала, что ей всё-таки повезло — если бы Майкрофт был так же гениален, как его брат, обладал бы такой же памятью (а Кингсли говорил, что у младшего Холмса феноменальная фотографическая память) и такой же наблюдательностью, то она бы не справилась с этими переговорами. Дрожащие руки выдали бы её. Ей повезло, что он просто умён. С гением ей было бы не справиться.

Обговорив ещё несколько деталей, они оба одновременно поднялись со своих мест.

— Желаю вам плодотворной недели, Майкрофт, — произнесла Гермиона. Майкрофт наклонил голову и спросил:

— Надеюсь, вы сможете вернуть меня в… немагический Лондон.

— Разумеется.

Он вдруг поднял ладонь, открыл книжечку, пролистал и уточнил:

— Полицейские, которые прервали нашу… встречу, сейчас не помнят об этом?

— Верно.

— В таком случае, Гермиона, — он с каким-то нажимом произнёс её имя, — не вмешивайтесь в расследование. Я предпочёл бы разобраться с тем, каким образом они вышли на это место, самостоятельно.

Гермиона согласилась — в любом случае, волшебными методами уже узнать ничего не выйдет: обливиаторы почистили людям память.

Но Майкрофт до сих пор не задал главного вопроса — и это и удивляло, и настораживало. Гермиона облизнула пересохшие за время беседы губы и произнесла:

— Ваш брат будет оставаться под нашим наблюдением до конца… этого процесса. Но мы займёмся снижением его тяги к наркотикам.

— Я в этом не сомневался, — ответил Майкрофт. Гермиона не рискнула уточнить, что именно он хотел этим сказать, и просто протянула руку.

Снова касаться ледяной ладони было неприятно, но избегать прикосновения было бы невежливо.

— Ощущения вам не понравятся, — предупредила она.

— Я помню.

Она аппарировала в один из закрытых антимаггловскими чарами закутков на Пэлл-Мэлл, за руку вывела Майкрофта на улицу и, больше не прощаясь, снова аппарировала в переговорную, а оттуда камином прошла в кабинет Кингсли.

Она была выжата досуха, не осталось ни сил, ни нервов. Кингсли посмотрел на неё почти сочувственно и вместо того, чтобы требовать рассказа, попросил поделиться воспоминаниями.

Когда серебристая нить упала в омут памяти, Гермиона поняла, что не желает погружаться в него вместе с Министром: с неё на сегодня хватило.

— Я тебе ещё нужна? — спросила она.

— Иди домой. Завтра с утра — сразу ко мне.

Дома ждал Рон — снова с ужином от миссис Уизли. Увидев её, он заметил:

— Ты похожа на инфери — такая же зеленовато-серая.

Хотелось ответить едко: «Ну, спасибо», — но даже на это сил не было. Рон закатил глаза, прошипел что-то себе под нос и, подняв её на руки, спросил:

— Душ, еда или сон?

Вообще-то хотелось и того, и другого, и третьего, но сообщить об этом Гермиона не сумела. Казалось, что, вернувшись домой, она просто сдулась. Необходимость держаться отпала, и она чувствовала себя как человек, которому на мозги наложили заклинание ватных ног. И на тело — тоже. Всё было ватным, едва двигающимся.

Рон уложил её в кровать, раздел и укрыл одеялом. Где-то на грани сознания мелькнула мысль о том, что она очень сильно его любит, а вместе с тем появилась потребность ему об этом сообщить. Гермиона потянулась было к нему, попыталась поцеловать, но он решительно повернул её на другой бок, обнял со спины, шепнул на ухо:

— Извини, но инфери меня не возбуждают. Спи.

Проснулась Гермиона от звона волшебного будильника, который уже наворачивал круги над подушкой, пытаясь её разбудить. — Умолкни, — пробормотала она, вяло щёлкая пальцами.

Почувствовав волну магии, будильник успокоился и вернулся на тумбочку, спрятав полупрозрачные крылышки. — Я уже встаю, — сообщила Гермиона и будильнику, и себе. Рон спал рядом, обхватив её за талию горячей рукой, и не обратил на звон никакого внимания. Когда она осторожно освободилась из его объятий, он заворочался, но не проснулся, и Гермиона на секунду замерла, вглядываясь в его открытое лицо, необычно спокойное и мирное сейчас. Без вечной дурашливой улыбки он выглядел непривычно серьёзно и даже как будто задумчиво. Она опёрлась руками о кровать, наклонилась и поцеловала его в висок и ушла в душ.

Сумасшедшая нагрузка не уменьшилась, а как будто возросла. Гермиона носилась от кабинета Кингсли к себе и обратно, в какой-то момент перестав очищать мантию от сажи и превратившись в форменную Золушку. Около полудня к ним присоединилось двое безликих невыразимцев, похожих друг на друга как два семечка, и пожилой сутулый маг из Отдела по урегулированию проблем в маггловском мире. Отдел, по сути, не функционировал в полной мере с конца семидесятых: в военное время все проблемы решались командой обливиаторов. Однако мистер Тревис работал уже больше пятидесяти лет, и опыта ему было не занимать. При планировании будущего переворота в правительстве Британии он оказался незаменим.

Придя на совещание, мистер Тревис смерил Гермиону недовольным взглядом, как будто сам факт её существования оскорблял его чувствительную натуру, изучил наброски Кингсли и сообщил: — Чушь и бестолковщина.

После чего почти на сорок минут выпал изо всяких обсуждений, что-то чёркая на листе и шепча себе под нос гневное «Мерлиновы панталоны!».

Впрочем, и панталоны, и взгляды ему легко можно было простить — потому что в плане, вышедшем из-под его пера, было на восемь пунктов меньше, он требовал в четыре раза меньше ресурсов, а главное — выглядел реализуемым.

Повторив: «Мерлиновы панталоны!», он удалился, а Кингсли заметил: — Остаётся всего пять человек, от которых, по сути, зависит всё. Вопрос в том, скольких из них Холмс сумеет подкупить или уговорить сам.

Гермиона придвинула к себе досье на людей, от которых зависел исход всей операции. Двое не вызывали никаких сомнений: лорд Риверс и мистер Оливер занимали свои должности уже давно и показали себя верными официальной власти. Им неважно, кто будет собирать тайный совет и отдавать приказания, — лишь бы они были официальными и законными. Также не должно было возникнуть сложностей с миссис Кидс: она планировала уйти в отставку и не стала бы оказывать существенного давления на коллег.

Мистер Грейвз, напротив, вызывал опасения. Будучи всего на пять лет старше Майкрофта, он пробился на самый верх благодаря протекции Рудольфа Холмса и был ему безусловно предан. Более того, в досье от руки было приписано, что, по неподтверждённым данным, он состоит с Рудольфом в отношениях сексуального характера. При одной мысли об этом Гермиона испытывала приступ отвращения, но не могла не понимать: если это так, то он будет всеми силами защищать своего… возлюбленного.

Головной болью была и леди Смолвуд — женщина амбициозная и стремящаяся добраться до самых вершин власти. Для неё смена власти невыгодна: она предпочла бы подождать, пока немолодой Рудольф уйдёт в отставку, и попытаться занять его место самостоятельно.

Проблема была в том, что именно на этих двоих было нельзя воздействовать магически: им предстояло работать вместе с Майкрофтом долгие годы, а значит, их поддержка должна быть реальной.

Решения пока не было.

После короткого обеда совещание пришлось закончить: Кингсли ждали неоконченные дела в Департаменте международных отношений, а Гермиону — общение с Джимом.

Она аппарировала к нему в квартиру — и почувствовала, как против воли на лице возникает улыбка. За прошедшее с их последней встречи время он украсил свою комнату простыми, но яркими рисунками магического мира, зарисовками, в которых Гермиона не могла не узнать их с Гарри и Роном приключения. — Когда ты успел?

Джим вылез из-за письменного стола, сдвинул в сторону кипы бумаг и довольно сообщил: — Я решил не спать! И стараюсь не есть — вот и весь секрет.

Гермиона оглядела его, не обнаружила никаких признаков истощения и рассмеялась. Джим скорчил обиженную рожицу, но тут же снова улыбнулся и спросил: — Кого покажешь мне сегодня?

От его энтузиазма становилось тепло на душе — особенно после стылой, бездушной политики.

В этот раз Гермиона решила не вести его в очередное волшебное место, а расположилась в его комнате, зажгла несколько негорячих волшебных костерков, чем привела Джима в бесконечный восторг, и продолжила свой рассказ. Джим снова конспектировал, и его глаза блестели лихорадочным возбуждением, — особенно когда она, как-то забыв о проблемах, рассказывала ему о схватке с троллем, а потом — о пути к философскому камню.

Именно события их первого курса Джим решил сделать основой первой книги, поэтому требовал всё больших подробностей — о замке, об учениках, о профессорах и о заклинаниях. Когда Гермиона продемонстрировала ему чары левитации, он вдруг резко погрустнел. Перемена выражения на его лице была настолько заметной, что Гермиона сразу спросила: — В чём дело, Джим? — Какая жалость… — сказал он негромко, — что я не владею магией.

И вдруг резко снова улыбнулся шальной улыбкой и спросил: — Можно подержать твою волшебную палочку? Пожалуйста?

Гермиона вздохнула и ответила: — Нет. Не могу, прости. Это… не знаю даже, как объяснить, но это очень личное. Мы не даём свои волшебные палочки другим.

Джим пожал плечами: — Я так и думал. Но попробовать стоило.

Морщинка между его бровей разгладилась, и он уже собирался задать новый вопрос, как Гермиона неожиданно для себя сказала: — Давай после выхода книги. Я морально подготовлюсь, а ты… — Это будет ещё одной наградой, — серьёзно сказал Джим. — Договорились.

Больше к этой теме они не возвращались, а спустя час Гермиона почувствовала, что больше не может рассказывать: даже несмотря на чай, в горле пересохло, а удачные формулировки закончились.

Условившись встретиться в следующий понедельник, они попрощались, и Гермиона уже собралась домой, но передумала, и аппарировала на крыльцо дома номер 12 на площади Гриммо.

Гарри не появлялся на работе уже неделю: взял отпуск. Ничего не писал и никак не выходил на связь. О том, что лечение идёт успешно, Гермиона знала из двух коротких записок Джинни, но не переживать всё равно не могла.

Дверь ей открыл старый эльф. — Госпожа подруга хозяина, — сообщил он, беззубо осклабившись. — Здравствуй, Кикимер, — прохладно сказала она.

С Кикимером у них был нейтралитет — он не оскорблял её, а она взамен не проявляла к нему никакого лишнего интереса и даже не пыталась завести разговор об освобождении, улучшении условий жизни и зарплате. — Гарри и Джинни дома? — Хозяин Гарри и хозяйка Джинни дома. Кикимер проводит вас в гостиную, госпожа подруга хозяина, — он отвесил ей нарочито низкий поклон и пошаркал босыми ступнями по деревянным полам.

Дом Блэков всё ещё не был образцом уюта и комфорта, но и особняк из старого фильма ужасов больше не напоминал. Во всяком случае, теперь по нему можно было ходить, не опасаясь того, что половик отгрызёт ногу, а дверная ручка оставит без пальцев. — Гермиона! — едва она вышла в гостиную, как оказалась в объятиях Джинни. — Я — свинья. Прости, что ничего не писала.

Гермиона высвободилась из цепких рук подруги и спросила: — Смеллвуд помог? — Он даже не волшебник. Он — бог. Во всяком случае, мозги Гарри он поставил на место, а это… — Не так-то просто, если учесть, что он согласен с покойным Снейпом в том, что мозгов у меня нет, — Гарри тоже обнял Гермиону, потом отстранился и тихо сказал: — Прости за всё, что я тебе наговорил. И за то, что тебе из-за меня пришлось делать.

«И за то, во что ты меня втянул, показывая фокусы магглам», — подумала Гермиона, но у неё не хватило духу сказать это вслух: Гарри впервые за последние годы выглядел счастливым, здоровым и живым. Он снова был тем Гарри Поттером, который мог радоваться квиддичным победам и переживать из-за того, что Джинни встречается с Дином Томасом. Он снова был цельным — и это было видно сразу.

Отказаться от обеда Гермионе не удалось: Джинни не позволила. За столом они втроём снова, как до войны, шутили, смеялись, Джинни исподтишка колдовала, то отращивая любимому небольшие красные рожки, то рисуя у него на лбу простенькие картинки. Пока это были летучие мыши, василиски, львы и единороги, Гермиона молчала, но когда пошла очевидная похабщина, сняла все эффекты одной «Финитой» — и заставила обоих друзей ополчиться против неё.

Срочно вызванный на подмогу Рон сначала смёл со стола половину еды, а потом со словами: «Не сметь обижать мою девушку!» — окатил Гарри и Джинни потоком холодной воды, которая, едва коснувшись пола, превратилась в клейкие зелёные пузыри, сразу же прилипшие к лицам и волосам зачинщиков.

— Ты попался, братец, — угрожающе зашипела Джинни — и волосы Рона окрасились в голубой цвет. Тем временем столовые приборы перед Гермионой ожили и запрыгали. Судя по тому, что сразу снять чары не удалось, наложил их Гарри: у него силы было много.

Отбросив в сторону решившую плясать канкан вилку, Гермиона трансфигурировала стул под Гарри в желе, которое тут же попыталось его поглотить — но сама пропустила удар Джинни и взлетела под полоток, как воздушный шарик. Рон попытался ухватить её за ногу, но безуспешно — и сам поднялся следом.

Гарри и Джинни праздновали победу (пытаясь отчиститься от желе), но недолго: освоившись в воздухе, Рон первым начал метать небольшие сгустки краски. Гермиона идею подхватила и дополнила: пол превратился в большую палитру, и противники увязли в красной краске. Джинни сумела выскочить — и угодила в зелёную.

И в этот момент заклятье облегчения веса перестало действовать, и сначала Гермиона, а за ней и Рон плюхнулись вниз, оказавшись с ног до головы в сиреневой краске.

На этом было решено объявить ничью — гостиная приняла свой прежний вид, невозмутимый Кикимер подал чай. А когда все отсмеялись и отдышались, Гарри сообщил: — Я оставляю Аврорат.

Глава одиннадцатая

Джинни первой нашла в себе силы спросить: — В каком смысле?

Гарри и Аврорат ассоциировались друг с другом у всех очень прочно: он стремился к карьере аврора с пятого курса, подтянул ради этого ненавистное зельеварение, пропадал на работе сутками — и вдруг решил всё бросить? — Почему, дружище? — осторожно спросил Рон, словно опасаясь, что Гарри сейчас обратится в чудище и начнёт крушить гостиную.

Он ни в кого не обратился, а спокойно пояснил: — Потому что это не моё. Я хочу спасать людей, а не волочь их на допросы, — поймав удивлённый взгляд Гермионы, он стушевался и добавил менее уверенно: — Я не сам догадался. Только после разговоров с Дереком. С целителем Смеллвудом. — Это его идея? — спросила Гермиона. — Нет, — тут же покачал головой Гарри, — он только спросил меня, доволен ли я результатами своих трудов, а потом… Я уже сам думал об этом. Я… мне лучше не пользоваться непростительными заклятьями, не встречаться с дементорами и не… — он попытался подобрать слова, — в общем, я и так — тот ещё псих. Лучше не усугублять.

Пока Рон и Гермиона осмысливали новость, Джинни взяла Гарри за руку и сказала: — Ладно. Думаю, не худшая идея. Чем займёшься? Может, отдохнёшь немного? Мы могли бы заняться ремонтом этого дома… — Не сейчас, — он сжал её руку в ответ, и, хотя жест был совершенно невинным, Гермиона почувствовала желание отвернуться, словно увидела что-то слишком личное, — мне нужно дело, которое как следует загрузит мой мозг. И я… — он вздохнул, — я уже подал прошение принять меня на курсы целительства в больнице Святого Мунго. Дерек согласен лично заниматься со мной зельями и ментальной магией, а с чарами у меня всё отлично. И… я получил от них ответ сегодня. С понедельника я начинаю учёбу. — Целитель… — протянул Рон. — Офигеть.

Гермиона выдавила только: — Здорово, Гарри.

Она была поражена — и не была уверена в том, что ей самой хватило бы мужества на подобное. Пять лет отдать любимому делу, а потом резко бросить его — и начать учиться чему-то новому. Согласиться на занятия теми науками, которые даются хуже всего. — Думаю, это надо отметить! — заметил Рон, и с ним бурно согласились.

Кикимер подал соки, от огневиски дружно решили отказаться, как и от любого другого спиртного: Гарри, пока не закончено лечение, были запрещены стимуляторы любых видов, а пить без него было бы невежливо.

Обед постепенно перешёл в поздний ужин — разошлись они только к часу ночи.

Рон аппарировал их с Гермионой в центр её гостиной и, не говоря ни слова, жадно поцеловал. Гермиона всхлипнула, прижимаясь к нему изо всех сил — она соскучилась по нему. По их близости. Она быстро, даже торопливо дёрнула ворот его мантии, а потом одним желанием, сырой магией расстегнула все пуговицы. Рон выругался сквозь зубы и схватил её за запястья, прижался губами к ладоням и отпустил, зарылся пальцами в волосы, освобождая от заколки, и привычным движением расстегнул её мантию. Прохладный воздух заставил Гермиону вздрогнуть — а жаркие губы Рона вырвали тихий стон. Он постепенно опускался на колени, целуя губы, шею, грудь, живот. Жёсткие волосы щекотнули кожу. Гермиона вцепилась в них, потянула на себя. Рон запрокинул голову назад, и Гермиона опустилась к нему на колени и требовательно поцеловала, прикусила нижнюю губу. — Я скучал, — шепнул ей Рон на ухо, подхватил под бедра и аппарировал в спальню, уронил на заправленную постель, навис сверху, чуть улыбнулся, пальцем провёл по застёжке бюстгальтера спереди и скомандовал: — Алохомора.

Гермиона тоже улыбнулась, подумав, что, наверное, эта их шутка никогда не потеряет актуальности, но почти сразу забыла об этом, потому что вслед за мгновением боли — ей всегда вначале было немного больно, — пришло всё нарастающее чувство близкого восторга. Рон зажмурился и ткнулся лбом ей в плечо, она прижалась виском к его виску, закусила губу, чтобы сдержать вскрик — и шумно выдохнула, достигая оргазма одновременно с Роном.

Он снова поцеловал её, передвинулся в сторону и обнял. Гермиона откинулась на подушку, пощёлкала пальцами, пытаясь призвать палочку, но не сумела — не хватало сосредоточенности. Рон без слов протянул ей свою, и она направила её себе на живот, проговорив противозачаточное заклинание, после чего расслабленно положила голову Рону на плечо. — Если ты и дальше продолжишь работать сутками — о долгом и медленном сексе мы можем забыть, — заметил он с насмешкой. — Я подыщу тебе подходящее зелье, — ответила Гермиона. Рона на долгие словесные игры не хватало никогда, поэтому без лишних разговоров он схватил её за нос — и тут же отпустил и состроил очень умильную физиономию. И Гермиона, уже собравшаяся сообщить, что сейчас завяжет ему уши бантиком на затылке, только щёлкнула его по лбу и прикрыла глаза.

Вообще-то, нужно было подняться и сходить в душ. Или хотя бы вернуться в гостиную, забрать из кармана мантии волшебную палочку и наложить очищающие чары. Но совершенно не хотелось этого делать. Она пообещала себе, что полежит ещё минутку — и сделает всё, что нужно, но через минуту уже не сумела разлепить глаза. Где-то в полусне услышала тихое: — Я тебя люблю, — и, кажется, скрипнула кровать и стало прохладней, а потом снова — тепло и спокойно.

Проснулась Гермиона по будильнику, как и всегда. Рон дрых, не обращая на писк никакого внимания, а мантия и палочка Гермионы лежали на стуле возле кровати.

После непростого понедельника понеслась ещё более безумная неделя. Нужно было решать проблему маггловского правительства и воздействия на него. Для встречи с Майкрофтом ей требовалось максимум сведений — поэтому, сцепив зубы, она решила начать с мистера Грейвза.

Как и у всех членов тайного совета — для себя Гермиона решила называть эту группу, стоящую во главе маггловской Британии, именно так, — у него было мало информации в досье. В основном — сухие биографические факты по типу «родился-учился-женился». Хотя, нет — последнего пункта как раз не было, а в графе «Отношения» красовалась рукописная пометка о возможной интимной связи с Рудольфом Холмсом. Мистер Тревис, когда Гермиона пришла к нему за консультацией, только пожал плечами и сообщил: «С семидесятых годов у магглов это не запрещено. За это больше не сажают в тюрьму». Будь на то воля Гермионы, она предпочла бы не думать об этом ни одной минуты: в её картине мира отношения между мужчинами остались где-то во временах Древнего Рима и исключительно в книгах вроде «Золотого осла» — и никак не в реальной жизни. Но её предпочтения не играли никакой роли — нужно было понять, что из себя представляет мистер Грейвз и может ли он помешать смещению Рудольфа Холмса с его места. А заодно определить возможные способы давления на него. Этого врага требовалось знать в лицо, поэтому, сцепив зубы и проклиная всё на свете, и в первую очередь — соображения секретности, из-за которых в операцию было посвящено минимальное количество людей, она отправилась на разведку самостоятельно.

Мистер Самюэль Грейвз занимал три этажа в доме номер двадцать на Орчард-стрит — и если бы не новейшие видеокамеры у входа и возле окон, ни за что нельзя было бы предположить, что здесь живёт один из влиятельнейших людей в стране. Гермиона аппарировала почти за милю до нужного дома и шла к нему пешком, чтобы не привлечь внимания возможной охраны. Вживую дом выглядел даже скромнее, чем на фото — только цветы на балконах придавали ему нарядный и мирный вид. Камеры были на месте: две над крыльцом и по одной возле каждого окна.

Вообще, видеонаблюдение было большой проблемой для магов: никогда нельзя было быть уверенным в том, что на месте аппарации не окажется следящего устройства. К счастью, специалисты Отдела тайн уже разработали комплекс чар, позволявших редактировать записи, а на прошлой неделе Кингсли поручил им создать чары помех, которые бы воздействовали на видеотехнику.

Пока же Гермиона просто прикрылась дезиллюминационным заклинанием и подошла к двери. Обнаруживающее заклятие показало, что внутри сейчас только три человека — вероятнее всего, охранник, домработница и ещё кто-то из обслуги. Едва ли Грейвз настолько свободен, что может позволить себе сидеть дома в двенадцать часов дня.

Гермиона уже хотела наложить «Алохомору» — но замерла с вытянутой рукой. Что подумает охранник, увидев через камеру, как дверь сама собой открывается? Разбить камеры — тоже неподходящий вариант. И пропажа изображения, и открывшаяся сама собой дверь послужат поводом включить сигнализацию или вызвать полицию. В растерянности Гермиона отошла в сторону. Можно было дождаться, пока кто-то сам откроет дверь. Но сколько придётся ждать? Она не обладала терпением авроров и не готова была сидеть в засаде часами.

Стрелка часов между тем подползла к отметке двенадцать тридцать. Гермиона пожалела, что так и не стала анимагом: превратилась бы сейчас, как Рита Скитер, в жука, и влезла бы в любую щель. Или в кошку, как МакГонагалл, — и залезла бы в форточку.

«Кошка!», — подумала Гермиона и едва не рассмеялась над своей медлительностью. Движение палочки — и булыжник на газоне превратился в симпатичную полосатую кошку. Она потянулась, зевнула и бодро потрусила к крыльцу. Остановилась на верхней ступеньке и протяжно мяукнула. Не дождавшись никакого ответа, обнюхала дверь и весьма красноречиво сообщила, что вовсе она никакая не кошка, а самый настоящий кот, пометив дверь.

Видимо, охранник или отвлёкся, или не слишком дорожил дверью, потому что на этот произвол не отреагировал, тогда кот, поскребя лапами, устроился посреди крыльца с очевидно грязным намерением — и в этот момент дверь распахнулась, и крепкая рука одетого в тёмный костюм мужчины сцапала зверя за загривок. Кот зашипел и попытался вырваться, а охранник лёгонько встряхнул его и начал осматривать в поисках ошейника.

Спросил в пустоту:

— Ты чей? — и вдруг задумчиво уставился в пространство, поймав себя на том, что размышляет о том, могут ли кошки быть инопланетянами и следить за людьми. Размышления оказались настолько глубокими, что он даже не сразу заметил, что кот, чуть царапнув его за руку, вырвался из захвата и шмыгнул за дом, где снова превратился в булыжник. Впрочем, лёгкая боль отрезвила, охранник встряхнул головой, закрыл за собой дверь и вернулся на пост.

Гермиона же перевела дух и вышла из закутка в коридоре. Трансфигурация в сочетании с «Конфундусом» забрала много сил, немало их шло и на поддержание невидимости. Вытерев вспотевший лоб, она набросила сверху глушащие звуки чары и начала осматривать дом.

Самюэль Грейвз был сибаритом и любителем показной роскоши — во всяком случае, все три этажа были устланы дорогими коврами, в коридорах и на лестницах — с коротким жёстким ворсом, в комнатах — с длинным и пушистым. На полу в гостиной стояли две глиняные вазы в половину человеческого роста, на стенах в вычурных рамах висели картины, причём две из них манерой письма подозрительно напоминали полотна ван Дейка*.

В центре столовой размещался круглый стол на четыре персоны, частично сервированный, чтобы хозяин мог сесть обедать сразу же, как придёт. Отдельная комната выделялась под библиотеку, в углу которой было оборудовано удобное читальное место — с дополнительным освещением и мягким креслом, а также письменным столом, покрытым алым сукном.

Спальня занимала почти всё пространство третьего этажа и была действительно роскошной — даже слишком. Невольно при взгляде на неё Гермиона вспомнила комнаты профессора Слизнорта, где проходили встречи «Клуба Слизней». Здесь также было слишком много подушек и пуфиков, кружева, плюша и ламбрекенов. Ноги буквально утопали в густом ворсе светло-персикового ковра, а кровать под балдахином напоминала кровати королей и богатых дворян из исторических фильмов или музеев. В спальне почти наверняка не было камер, поэтому Гермиона сделала точный выверенный жест и шепнула:

— Акцио, бумаги с именем Рудольфа Холмса.

Почти минуту ничего не происходило, а потом Гермиона услышала тихое постукивание, доносящееся из-за стены позади кровати. Отменив заклинание, она приблизилась к тому месту, где только что стих шум, и провела палочкой сверху вниз по стене. Невербальная «Алохомора» сработала, и в стене открылась небольшая ниша. Провод сигнализации дёрнулся было, но сразу же затих под ещё одним заклинанием.

— Акцио, бумаги с именем Рудольфа Холмса, — повторила Гермиона, и в этот раз ей улыбнулась удача: почти сразу ей в руки прыгнула стопка разрозненных разномастных листов и листочков. Запечатав входную дверь, Гермиона опустилась на ковёр и разложила добычу перед собой.

Сверху были счета на имя Грейвза, оплаченные Холмсом — Гермиона на всякий случай запомнила суммы и даты и отложила их в сторону.

Следом шли многочисленные копии государственных бумаг — их Гермиона просмотрела по диагонали.

Стопку писем, обвязанных красной лентой, она открывала дрожащими пальцами и с очень большим сомнением в душе. Впрочем, отступать всё равно было поздно, и чтение личной переписки — это далеко не худшее, что ей придётся делать, ввязавшись в политические игры.

Вопреки её опасениям, в письмах не было ничего интимного, как не было и зашифрованных посланий, только короткий текст и личная подпись Рудольфа. «Самюэль, подготовь бумаги № 357i». «Договор в целом корректен. Проверь подпункты 7В и 8А.1 — я сумел бы оспорить». «Вечером жду на ужин в ресторане на Б.-п. Фрак». Обычные деловые записки, какими обмениваются сотрудники Министерства по многу раз в день. Единственное, что вызывало удивление — это способ хранения. И сам факт хранения. Гермиона сжигала такие записки, чтобы не погрязнуть в них — они прилетали десятками каждый день. А Самюэль бережно прятал в тайник.

Отложив письма в сторону, Гермиона взяла в руки последнюю бумагу, оказавшуюся сложенной пополам чёрно-белой фотографией. На первой её половине (той, которая оказалась наверху) были запечатлены Рудольф Холмс — лет на десять моложе, чем сейчас — и совсем ещё молодой Грейвз. Рудольф обнимал Грейвза за плечи и почти довольно улыбался в камеру. С другой стороны оказались загнуты братья Холмс. Майкрофт узнавался легко: Гермиона видела его фото примерно того же периода, и отметила только непривычно мягкую улыбку на лице. А вот Шерлок был мало похож на себя: не высушенный скелет, обтянутый кожей, а вполне здоровый и полный жизни подросток с румянцем на щеках и с непослушными вихрами, которые ерошил старший брат. Сверху фотография была надорвана — словно кто-то хотел разорвать её по линии сгиба, но передумал. Сзади узким косым почерком Рудольфа была надпись: «На память о прекрасном летнем дне. Руди». Собственно, надпись, видимо, и была той причиной, по которой фото не стали рвать: она шла через всю фотографию и наверняка пострадала бы.

Кроме этих записок, в тайнике за кроватью было ещё несколько бумаг, пистолет и стопка фотографий — на всех был запечатлён Рудольф Холмс. Гермиона просмотрела их, отмечая, что досье теперь можно будет пополнить за счет её воспоминаний, и убрала обратно — фото не были компрометирующими и практически ни о чём не говорили, хотя косвенно и подтверждали предположение о том, что Грейвз так или иначе заинтересован в своём наставнике — иначе не стал бы хранить записки и фото. Значит, едва ли будет приветствовать его смещение.

Гермиона направила палочку на разложенные по полу листы, указала на тайник и произнесла:

— Пак.

Листы послушно разложились по местам, фото собрались в стопочку и заняли прежние места. Ещё один взмах палочкой — и отпечатки её пальцев исчезли, на их место вернулся едва различимый слой пыли.

Убедившись, что не оставила никаких следов, Гермиона закрыла дверцу, вернула работоспособность сигнализации и вышла из спальни. Ничего нового осмотр кабинета не дал — ей не нужны были оборонные планы или дипломатические проекты, а личных бумаг он там не хранил.

До конца дня Гермиона завершила осмотр дома и осторожно пошарилась в головах охранника, горничной и повара, перекусила пирожком с мясом, который предусмотрительно положила в сумку заранее, и несколько раз мысленно повторила, что будет делать дальше. А к девяти вечера домой вернулся хозяин.

От волнения на миг все планы вылетели из головы, и Гермиона бестолково заметалась, но наконец взяла себя в руки и спокойно зашла в спальню. Ей нужно было поймать его в максимально расслабленном состоянии, тогда удастся прочесть мысли без напряжения — и он сам не заметит вторжения.

Через два часа, очевидно, поужинав и завершив дела, он действительно поднялся в спальню, запер дверь на ключ, расстегнул пиджак и швырнул на пол, а потом бессильно упал спиной на кровать, раскинув руки. Гермиона направила на него палочку и мысленно произнесла: — Легиллименс!

Усилие с её стороны было совсем небольшим, поэтому Грейвз только потёр рукой глаза, не ощущая проникновения в сознание. А Гермиона окунулась в расплывчатый мир его мыслей и воспоминаний.

Примечание * полотна ван Дейка — Антонис ван Дейк — фламандский художник, долгое время бывший придворным живописцем сначала у короля Якова I, а позднее у короля Карла I. У него много замечательных работ, но больше всего он знаменит как мастер придворного портрета. В частности, его кисти принадлежат все самые знаменитые портреты Карла I.

Глава двенадцатая

Человеческий мозг — как неоднократно отмечали мастера легиллименции и авторы работ по ментальной магии, — не походил на книгу, он не был организован линейно, у мыслей не было начала и конца. Скорее, он напоминал город с сотнями запутанных улиц, тоннелями, домами, подвалами и мостами, и сориентироваться в нём было непросто. Мозг магглов читался легче — но только благодаря тому, что у них не было природной магической защиты. Попав в разум Грейвза, Гермиона привычно сделала серию глубоких вдохов и коротких выдохов, увеличивая концентрацию, и словно бы пошла по главной улице — вслед за теми мыслями, которые сейчас обдумывал сам Грейвз.

Его сегодняшний день был непростым: перед глазами Гермионы мелькали отчёты, звонящий мобильный телефон, расплывчатые строчки текста на экране компьютера, на границе восприятия слышалось жужжание какой-то техники и тонкий беспокойный голос. Но он недолго предавался воспоминаниям — почти сразу их сменили едва различимые образы. Чёрный шейный платок — шёлковый, заколотый золотой булавкой. Шея — со светлой кожей. Манжет рубашки. Запонки с рубинами. Стук металлического о деревянное. Грейвз дёрнулся — и Гермиона едва удержалась в его сознании. Он поднялся с постели, подошёл к шкафу и быстро переоделся, особое внимание уделив сочетаемости галстука и пиджака и ровности стрелок на брюках. Гермиона пыталась отвернуться — при мысли о том, что она подглядывает за человеком, её охватывало чувство стыда, — но это было невозможно: ей нужно было остаться в его сознании, поэтому ослаблять концентрацию было нельзя. Она была вынуждена вместе с Грейвзом осмыслить и оценить, насколько приятно прикосновение ткани рубашки к голому телу, вдохнуть аромат духов, уловить тянущее беспокойство, возникшее, когда он застегивал брючный ремень.

Одевшись и внимательно вглядевшись в зеркало, Грейвз счёл свой вид удовлетворительным и поспешно покинул комнату. Гермиона шмыгнула следом за ним сначала по лестнице вниз, потом — наружу через дверь, и, наконец, в машину.

Это было страшно — забираться на сидение, где на неё в любой момент могли наткнуться, — но упустить шанса было нельзя. Если она правильно уловила ход его мыслей, он собирался на встречу с Рудольфом, и на этой встрече можно было попробовать переменить ситуацию в их пользу.

Грейвз — целиком и полностью человек старшего Холмса и предан ему до мозга костей, но его преданность основана не на уважении и даже не на благодарности, а на любви. Сцепив зубы и надеясь не выдать своего присутствия, одновременно с этим не покидая сознания Грейвза, Гермиона напряжённо размышляла. Идея лежала на поверхности, буквально крутилась под носом.

Шофёр слишком резко затормозил на переходе, Грейвз прошипел сквозь зубы:

— Болван! — а Гермиона едва сдержала восклицание. Кажется, она только что поймала идею за хвост. И это, безусловно, была худшая идея на свете.

Если Грейвз поддерживает Холмса из любви — надо было разрушить эту любовь, вызвать в нём жажду мести. Но Гермиона приходила в ужас при мысли о том, что должна будет сделать это. Да, ей не нравилось даже думать о том, что мужчина может испытывать к мужчине романтическую привязанность, однако любовь, какой бы она ни была, всегда казалась Гермионе очень важной, ценной. Она не успела вполне ощутить угрызения совести — тихо качнувшись, машина остановилась на Мерилебоун-роад. Грейвз вышел на улицу, и Гермиона выскочила следом и, не обращая внимания на мелкий дождь, пошла за ним — к дверям роскошного ресторана. Швейцар чуть поклонился Грейвзу, впуская его внутрь, и едва не прищемил невидимой Гермионе плечо.

Это был ресторан того уровня, который Гермионе всегда казался недоступным. Даже имея достаточное количество денег, чтобы заплатить за ужин здесь, она едва ли осмелилась бы зайти внутрь: её пугали швейцары, богатая обстановка, бокалы из тонкого хрусталя и официанты во фраках.

Грейвз, напротив, чувствовал себя здесь очень комфортно — он, почти не останавливаясь, скинул на руки подлетевшему к нему мужчине тяжёлое и успевшее немного намокнуть пальто и сообщил: — Меня ожидает мистер Холмс.

Возможно, Гермионе показалось, но на лице мужчины — по-видимому, метрдотеля или администратора, — промелькнуло странное выражение, близкое к испугу, и он, споро передав пальто одному из официантов, жестом предложил Грейвзу следовать за ним — по широкой лестнице в небольшой уютный кабинет, отделанный красным деревом. За накрытым на две персоны столом уже сидел Рудольф Холмс.

Вживую этого человека Гермиона видела впервые и была удивлена — он не производил сильного впечатления. В нём отсутствовала пугающая холодность Майкрофта, не чувствовалось и обаяния гениальности, присущего Шерлоку. Рудольф выглядел совершенно обычным — ничем не лучше и не хуже нескольких сотен, а то и тысяч офисных работников, обитающих в Лондоне и носящих чёрные костюмы.

После того как администратор впустил Грейвза и, деликатно прикрыв за собой дверь, ушёл, Рудольф встал из-за стола, аккуратно промокнул рот салфеткой — и в тот же момент Грейвз преодолел разделявшее их расстояние в несколько футов и прижался губами к его губам. Гермиона едва не охнула и была вынуждена закусить руку, чтобы не быть услышанной. Нужно было принимать решение — прямо сейчас. Воздействовать на самого Грейвза было не только бесполезно, но и опасно: Рудольф умён, если он поймёт, что его возлюбленный ведёт себя неестественно, он легко догадается о магическом вмешательстве. Воздействие на своё сознание он тоже, вероятнее всего, сумеет разгадать — особенно существенное. Но вот едва ощутимое — вряд ли.

«Мордред, — пробормотала она беззвучно, — хватит уже. Сделай то, что должна!».

Лёгкий «Конфундус» ударил в висок Рудольфу, и тот отшатнулся в сторону, на лице его возникло неприятное брезгливое выражение, и он спросил резко: — Новые духи? Чудовищный запах.

Брови Грейвза приподнялись вверх, и он уточнил: — Ты нездоров? — Я в полном порядке, — Рудольф опустился обратно и предложил: — Пообедаем?

Грейвз сел напротив него, явно удивлённый, но быстро взял себя в руки и принялся отдавать должное обеду, демонстрируя при этом великолепные манеры и ни на мгновение не сомневаясь, куда положить чистую льняную салфетку, как брать винный бокал и как достать устрицу из раковины. Рудольф, некоторое время сидевший всё с тем же недовольным выражением лица, которое появилось у него после заклинания, вскоре пришёл в себя и тоже приступил к обеду, а Гермиона коснулась пальцами кулона-портала и перенеслась ко входу в Министерство, откуда со всех ног, едва успев сбросить дезиллюминационное заклятие, кинулась в кабинет к Тревису, у которого обосновались и работающие над проектом невыразимцы.

Ей повезло — оба были на месте, в отличие от хозяина кабинета. — Мисс Грейнджер? — спросил тот, который казался чуть выше и как будто плотнее своего коллеги. — Всё в порядке?

— Не совсем. Срочно нужна Амортенция. Универсальная. Не более пяти процентов крепости.

Раздобыть полузапрещённое зелье было несложно, но долго. Гермиона могла бы сварить его сама или обратиться к профессору Слизнорту — но это заняло бы две недели. Купить Амортенцию на рынке тоже было можно — но под заказ. Никто из торговцев не рискнул бы выставить её на прилавок. У Отдела тайн таких ограничений не было. Невыразимцев не интересовала степень разрешённости зелья или препарата — и никому бы в голову не пришло проводить обыски в их лабораториях.

Второй невыразимец — более худой и даже, кажется, сливающийся с фоном, медленно кивнул и спросил: — Для маггла?

Гермиона кивнула.

Невыразимец задумчиво кивнул и растворился в воздухе — безо всякого хлопка, оповещающего об аппарации, и без портального свечения. Второй снова опустил голову к бумагам, с которыми они оба работали. — Позже подготовьте расписку о получении и использовании, мисс Грейнджер, — донеслось сзади: невыразимец уже вернулся и, стоя у порога кабинета, протягивал ей флакончик.

Гермиона схватила флакончик и порталом вышла наружу и, вновь скрывшись под чарами, переместилась к дверям ресторана.

За те десять минут, что она отсутствовала, Грейвз и Холмс не успели даже закончить обед — судя по еле слышному разговору и едва различимому стуку вилок о тарелки и бокалов друг о друга. Гермиона вытащила палочку и приготовилась. Амортенция была опаснейшим зельем — и не случайно. Она не создавала любовь — это не под силу никакому волшебству, — но вызывала весьма сильное увлечение. И, в отличие от обычных любовных напитков, не требовала никаких дополнительных приготовлений. Не нужно было готовить её на основе крови или волос того, кого требовалось приворожить, не нужно было её определенным образом заготавливать — только подать, собственноручно, желаемому объекту. К счастью, Грейвз и Холмс встречались в ресторане — то есть именно там, где люди подают еду и питьё людям. Не заходя внутрь, Гермиона дождалась официанта, на подносе которого стояла бутылка вина и два бокала, и, уже не колеблясь, скомандовала: — Империо.

Волна чужой воли прошла вверх по руке до ума, обожгла, но тут же растворилась приятным теплом, едва заметно кольнув кончик языка.

Гермиона вложила официанту в руку флакончик и приказала: — Капни в один бокал.

Официант подчинился совершенно спокойно. Капля зелья была почти незаметна на самом дне бокала. — Замени бокал мистера Холмса, старшего из двух мужчин, на этот. Его бокал уже испачкался. — Надо заменить бокал мистера Холмса, он уже испачкался, — послушно проговорил официант и открыл дверь кабинета. Гермиона прошла внутрь и притаилась в углу.

Официант аккуратно и почти незаметно заменил бокалы и разлил вино, оно смешалось с Амортенцией, едва заметно вспыхнув, и Холмс как-то рассеянно, пребывая в задумчивости, взял бокал за ножку и сделал глоток.

Повернул голову к официанту. Со своего места Гермиона видела, как расширились его зрачки, а лицо, до сих пор невыразительное, стало почти приятным, приобретя мягкость и выражение сдерживаемой нежности. Поставил бокал на стол, протянул руку и одним пальцем коснулся запястья официанта. Грейвз выдохнул сквозь зубы, а Гермиона во второй раз за вечер коснулась портала и вернулась в Министерство.

Теперь оставалось только ждать.

Неделя до встречи с Майкрофтом для Гермионы слилась в один кошмар.

Она думала, что переступила через свои принципы ещё шесть лет назад, когда стёрла родителям память. Или, в конце концов, пару недель назад, когда осознанно согласилась начать игру в политику под руководством Кингсли.

Но, как выяснилось, до сих пор её совесть спала крепким сном — потому что никакие сомнения не могли сравниться с теми угрызениями, которые она испытывала сейчас. Ей казалось, что именно теперь она совершила нечто непоправимое: вторглась в личную жизнь двух людей и магией начала её разрушать. Не для спасения чьих-то жизней и не для достижения общего блага, а для того, чтобы добиться своей цели — причём в этот раз цель была крайне далека от спасения человечества.

Рон ничего не знал о её работе, но чувствовал, что ей непросто, поэтому поддерживал, как мог. Почти каждую ночь проводил с ней, не появляясь в своей квартире, старался вечерами вырваться раньше, приносил с собой ужин — то из кафе, то от миссис Уизли, а однажды — даже от Кикимера.

В пятницу, накануне встречи с Майкрофтом, Гермиона никак не могла заснуть и ворочалась очень долго. Рон, обычно спавший очень крепко, вдруг проснулся, проморгался и хрипло спросил: — Что у тебя случилось такое? Ты сама не своя.

Гермиона подвинулась к нему совсем близко, спрятала лицо на плече и прошептала: — Меня зря Шляпа отправила на Гриффиндор. — Ты с ума сошла? — кажется, Рон едва не подпрыгнул на кровати. — Ты — самая храбрая девушка, которую я знаю. Да ты… — Гриффиндор — это не только храбрость, Рон. Честность, справедливость — тоже. — Ты — несправедливая? — Он хмыкнул и поцеловал её в висок, — ты не заболела? А кто воевал на четвёртом курсе за права эльфов? Уж точно не я.

Гермиона слабо улыбнулась и вздохнула: — Это другое. Я сейчас делаю вещи… которые не должна. То есть, должна, но они отнюдь не правильные. Я… — Ты ведь делаешь так, чтобы нам всем было лучше жить, да? В Министерстве вы работаете над этим? — Рон повернулся так, чтобы заглянуть Гермионе в глаза.

Его взгляд было спокойным, ровным и очень уверенным — он не сомневался в ней ни одной минуты. — Да. Над этим, — кивнула она. Рон улыбнулся: — Тогда и нечего переживать. Ты молодец, — он поцеловал её в кончик носа, — спи, ладно?

Хотя Рон совершенно ничего не знал об её действиях, почему-то он сумел её успокоить, и она действительно заснула.

На следующий день началась подготовка к встрече с Майкрофтом. Тревис лично отправился к Грейвзу и сообщил, что он действительно в ярости и злится на Рудольфа — подробностей он не сумел уловить, так как считал его мысли в пути, не дожидаясь, пока он расслабится.

Со своей стороны, Кингсли проработал линию леди Смоллвуд и принёс информацию о том, что на неё есть отличный рычаг давления — некие письма её мужа, весьма противозаконные и скандальные. В случае если она решит чинить Майкрофту препятствия, ему достаточно будет намекнуть на эти письма — и она не рискнёт ничего предпринимать, опасаясь навредить себе и мужу. — Кингсли? — Перед тем, как отправиться на встречу, Гермиона задержалась у него в кабинете. — Сколько это будет длиться? Не забывай, у нас Шерлок сидит в камере и наверняка сходит с ума от скуки.

Кингсли поморщился: — Извини, но скука Шерлока Холмса меня интересует в последнюю очередь. Сейчас всё зависит от Майкрофта — и от того, будет ли он готов действовать быстро. Мы можем подготовить ему взлётную полосу — но основную партию придётся играть ему. — Мы хотим, чтобы он своими руками убил или… сделал что-то худшее с родным дядей, — Гермиона оправила свой костюм. — Он принял решение сам. И счёл, что благополучие брата и собственное возвышение стоят этого, — Кингсли нахмурился и добавил: — Хватит этого, Гермиона. Ты тоже уже приняла решение. Мне не нравится твоя рефлексия.

Гермиона почувствовала себя так, словно её окатили ледяной водой. — Прости, Кингсли, — сказала она тихо.

Он отошёл от стола, подошёл к ней и неожиданно коснулся пальцами её подбородка и поднял её голову вверх. — Ты сильная волшебница и умный человек, Гермиона. Ты станешь хорошим политиком — если только будешь думать о цели, а не о средствах.

Она покачала головой: — Про Макиавелли говоришь? Не знала, что волшебники читают его… — Образованные волшебники и Платона читают. И Маркса, — хмыкнул Кингсли. — Передавай наилучшие пожелания мистеру Холмсу. И…

Он задумчиво закусил губу, а потом добавил: — И его брат очень просил передать ему, что совсем рядом восточный ветер. Это, очевидно, их внутренний код. Сообщать эти слова Майкрофту или нет — решай сама. — Ладно, — ответила Гермиона, зачерпнула из стоящей на столе вазочки горсть пороха, вошла в камин и внятно произнесла: — Оксфорд-стрит, шестьдесят четыре, «а».

Глава тринадцатая

Майкрофт Холмс, очевидно, готовился к их встрече, потому что заранее расчистил пространство перед камином (как Гермиона и просила), на небольшом столике у окна расставил чайный сервиз и опустил плотные шторы. И всё-таки он явственно вздрогнул, когда Гермиона вышла из камина и взмахом палочки очистила мантию от пепла и сажи. — Майкрофт, — она приветственно наклонила голову.

Он встал из кресла, тоже кивнул и ответил: — Гермиона, добрый день. Чаю?

Она согласилась и даже не стала использовать магию, позволив Майкрофту собственноручно разлить чай и молоко по чашкам. Отказалась от сахара. Отметила, что в свою чашку он насыпал три ложки. Сделала несколько глотков. И только после этого заметила: — Ваш брат просил вам передать, что совсем рядом восточный ветер. Очевидно, вы понимаете, что это значит.

Майкрофт ощутимо напрягся, и никакая выдержка не помогла ему скрыть это напряжение, но быстро взял себя в руки, улыбнулся дежурной неприятной улыбкой и ответил: — Разумеется. Мой брат весьма впечатлителен. В детстве он боялся истории про восточный ветер и ассоциировал с ним все свои страхи. В его послании нет тайного кода — только сообщение о том, что он… напуган. — Мне жаль, что он оказался втянут в эту историю, — произнесла Гермиона и неожиданно услышала в ответ тихое:

— Мне тоже. Впрочем, — голос Майкрофта снова стал резким, — это не имеет большого значения. По всей видимости, у вас есть некая… информация, которая может быть мне полезной.

Гермиона открыла было рот, чтобы начать рассказывать, но вместо этого спросила: — Вы выяснили, как полиция нашла наше место встречи?

За неделю она почти забыла об этом инциденте, но вдруг вспомнила и подумала, что он может быть важен. Судя по лицу Майкрофта, она попала в точку. — Выяснил, — ответил он сухо. — Сочетание прозорливости и неуместной инициативности. Не думаю, что вас это может заинтересовать. Во всяком случае, это никак не влияет на нашу… совместную работу.

Гермиона помолчала несколько мгновений, ожидая, не скажет ли он чего-то ещё, а потом произнесла: — Наши аналитики считают, что проще всего достичь этого — ввести вас в тайный совет. Чтобы добиться этого обычным путём, вам потребуется несколько лет, но есть более простой способ…

Майкрофт сложил перед собой ладони, соединив кончики пальцев, и внимательно наклонил голову набок, показывая, что весь внимание. — Вы сообщите своему дяде некоторое количество… сведений. О нашем мире. И о том, каким образом воздействовать на нас. — Каков будет источник этих сведений? — спокойно спросил Майкрофт. — Человек из нашего правительства, на которого вы вышли, разыскивая своего брата.

Майкрофт улыбнулся кончиками губ: — Очень близко к правде. — В этом смысл качественной лжи, разве нет? Мы подготовили всю необходимую информацию, — Гермиона достала из своей маленькой сумочки с чарами незримого расширения подготовленную Тревисом и невыразимцами папку и положила её на стол. Майкрофт не двинулся и даже не попытался коснуться документов, хотя глаза его блеснули — ему было любопытно. — Это почти наверняка обеспечит вам место в совете: сейчас маги для Британского правительства не меньшая проблема, чем террористы. — Что потом? — Потом мы передадим вам… — Гермиона сглотнула, — подробные досье всех членов совета. Не только биографии, но и болевые точки, зоны воздействия. А как использовать их… — она очень надеялась, что её голос не дрогнет, — решать вам. — Смерть моего дяди будет расследоваться самым тщательным образом, — Майкрофт взял свою чашку и отпил немного с самым равнодушным видом, так, словно всё уже решил и не испытывает по этому поводу ни малейших сомнений или колебаний, хотя Гермионе показалось (наверное, действительно показалось), что у него едва заметно подрагивали руки. — В отличие от отставки.

Чашка стукнулась о блюдце. — Если выявится его связь с террористическими группировками, отставка будет неизбежна, но тень падёт и на меня. — Если только вы его не разоблачите. Сами.

Гермиона не рискнула взять чашку, потому что не сомневалась, что у неё руки будут трястись очень сильно и заметно.

Майкрофт отвёл взгляд в сторону и замолчал. Его спина была всё так же выпрямлена, а губы — плотно сжаты. После долгой минуты тишины он сказал: — Это позволит объяснить исчезновение Шерлока. И даст совету отличный способ влияния на меня. Но вы правы, — быстрым движением поправив галстук, он спросил: — Как мне с вами связаться?

Гермиона сунула руку в карман и уже собиралась достать оттуда галеон, который легко можно было заколдовать, но передумала. Незнакомая монета, да ещё и такая крупная, будет заметна, особенно если вдруг кто-то решит обыскать карманы Майкрофта. Нужен был небольшой и незаметный предмет, который не привлечёт ничьего внимания, но при этом достаточно важный, чтобы не потеряться среди мусора.

Она всё-таки вытащила из кармана галеон, направила на него палочку и сосредоточилась. Под действием заклинания монета поплыла, словно плавясь, но ещё до того, как раскалённый металл успел повредить поверхность стола, превратилась в неширокое кольцо без камня и печатки — обыкновенный металлический ободок. Майкрофт никак не прокомментировал её действия, только скрестил руки на груди.

Коснувшись кольца, Гермиона убедилась в том, что оно остыло, сняла с шеи любимую цепочку — мамин подарок, — положила возле кольца и произнесла: — Уном оминиум, — оба украшения засветились ровным зелёным цветом и постепенно погасли. — Единое действие? — спросил Майкрофт. — Неточная формулировка. — В нашем сообществе латынь использовалась в науке, так же как и в мире магглов. И, как и в мире магглов, она подвергалась существенным изменениям. Думаю, можно говорить о существовании отдельной магической латыни, — ответила Гермиона, а потом пояснила: — Кольцо связано с моей цепочкой. Если вам понадобится передать мне информацию, кончиком ручки или пера напишите на внешней стороне время встречи. Я приду сюда.

Майкрофт взял кольцо, внимательно осмотрел его и уточнил спокойно: — Функция прослушивания встроена по умолчанию, так же как и датчик перемещения?

Гермиона скривилась и быстро возразила: — Нет. Только связь. — Напрасно. Я бы поставил GPS, — он надел кольцо на мизинец правой руки, покрутил, убедился, что сидит крепко.

— Не вижу ничего хорошего в слежке, — Гермиона надела на шею цепочку. — Она… экономит время, — скорее своим мыслям, чем ей ответил Майкрофт, а Гермиона подумала, что, возможно, он когда-то хотел поставить маячок в телефон младшего брата — и сейчас жалеет, что не сделал этого. — Не в случае долгого партнёрства. А наше с вами партнёрство обещает быть долгим, — сказала она вслух. — Сообщите, если вам понадобится помощь или информация.

Майкрофт кивнул, и Гермиона протянула ему руку. Она была бы рада избежать этого рукопожатия, но это было бы грубым. А им, если только Майкрофт выполнит свою часть работы хорошо, действительно предстояло долгое партнёрство.

Он без нажима коснулся её руки, и она едва сдержала дрожь: его ладонь в этот раз не была холодной (возможно, согрелась от чашки с чаем). — До свидания, Гермиона, — Майкрофт изобразил улыбку и опустил руку.

Гермиона вытащила из сумочки мешочек с летучим порохом, вошла в низкий камин и произнесла: — Мой кабинет.

С этого момента потянулось время ожидания. Она больше ничего не могла сделать — разве что попытаться ещё раз поговорить с Шерлоком и подбодрить его. Но на это ей не хватило мужества, поэтому она просто убедилась в том, что у него всё в порядке, и вернулась к повседневным делам. Рон вздохнул с облегчением, потому что она перестала выпадать из камина за полночь, еле живая от усталости.

Гарри и Джинни затеяли ещё одну вечеринку — на этот раз с приглашением Невилла и Луны, — на которой по большому секрету сообщили, что решили пожениться. — Мы пока не говорили маме — иначе она сведёт нас с ума подготовкой к свадьбе, — со смехом пояснила Джинни. — Правда, Гарри пытался всё им с папой рассказать вчера на ужине…

Гарри отчётливо покраснел, а Джинни довольно закончила: — Но его почему-то разобрала страшная икота. — Икотный сглаз? Ну, ты даёшь, сестрёнка, — расхохотался Рон, а Луна, подняв глаза к потолку, заметила: — Хорошо, что он не поперхнулся мозгошмыгом.

Все переглянулись и ничего не сказали — всё равно комментировать высказывания Луны было себе дороже.

Однако, похоже, долго держать помолвку в секрете они не стали — во всяком случае, всего через неделю после вечеринки Гермиона получила приглашение на большой обед в Нору. Миссис Уизли порхала, как на крыльях, и выглядела бесконечно счастливой. Джинни казалась менее радостной — но стойко улыбалась. А Гарри просто спрятался с мистером Уизли в гараже и не попадался никому на глаза. — Я не видел такой маму уже несколько лет, — шепнул Гермионе на ухо Рон. — Если бы знал, что её это так порадует… — Заставил бы их пожениться под «Империусом»? — хмыкнула Гермиона.

Рон с деланой задумчивостью почесал в затылке и кивнул, потом хотел было что-то ещё сказать — но в этот момент прибыли Билл и Флёр с маленькой Мари-Виктуар на руках, и разговор прервался.

Вечеринка в Норе длилась до позднего вечера, и казалось, что именно сейчас война действительно осталась в прошлом. Никто из членов семьи не вздыхал украдкой и не замирал вдруг, ожидая, что кекс на тарелке вдруг позеленеет, а волшебная палочка превратится в игрушку, никто не прислушивался к несуществующему шуму наверху — все праздновали искренне. И даже миссис Уизли ни разу не погрустнела за вечер, вместо этого тихо и с улыбкой сказала: — Вдруг у вас двоих будут близнецы… — Это будет здорово, — искренне ответил Гарри и обнял Джинни за плечи, — я всегда хотел иметь большую семью. — О, дорогой, — миссис Уизли растроганно обняла его и тут же засуетилась, подавая крыжовниковый пирог.

Когда гости постепенно начали расходиться, а посуда сама собой отправилась в раковину, Рон утянул Гермиону на улицу. — Мы давно не собирались так — все вместе, — сказал он задумчиво. — Это было здорово. — Знаешь… — он вдруг замялся, — я хотел спросить… Давно хотел, но всё не находил удобного времени. Ты занята работой и всё в этом роде. Просто… Ты бы вышла за меня?

Гермиона почувствовала, что у неё перехватило дыхание. — Я не говорю — сейчас же. Мы обсуждали с тобой… сначала — карьера. Но потом? Когда построишь свою карьеру и… — он улыбнулся, — защитишь права всех эльфов?

Гермиона сжала его руку. Она действительно не думала о замужестве и всегда откладывала его на будущее, на то самое отдалённое будущее, которое описал Рон. А сейчас поняла, что напрасно. Она сможет строить карьеру и потом, а для Рона это действительно важно. И… ей казалось, что и для неё это важно. Вспомнилось, как здорово было приходить домой, зная, что её ждут. Как здорово просыпаться в одной постели — каждое утро. — Я ведь всё время работаю… — пробормотала она. — Я к этому как бы привык, — пожал плечами Рон. — Ты с первого курса то учишься, то работаешь. — Рон, я… — она закусила губу, — я действительно хочу построить карьеру. И эльфов освободить. Но я подумала… что не обязательно ждать, пока я всё это сделаю.

Она повернулась к нему, заглянула в его глаза, совершенно чёрные в свете узкого серпа луны. — Ты серьёзно? — он приоткрыл рот, как будто ему не хватало воздуха для дыхания. — Не когда-нибудь в будущем? — После свадьбы Гарри и Джинни — устроит? — она улыбнулась, а Рон резко поцеловал её, сжимая в объятиях.

И за последние пару месяцев это было лучшее из принятых ею решений.

Глава четырнадцатая

— Ты сегодня слишком счастливая. Где усталый вид? Где груз ответственности? — голос Джима выдернул Гермиону из размышлений — действительно, весьма приятных, — она вздрогнула и улыбнулась:

— А вот ничего нет. Ни усталого вида, ни груза, ни-че-го.

— Интересно, что произошло? — Джим в какой-то почти птичьей манере наклонил голову на бок и сделал большие глаза: — Наступил конец света?

Гермиона фыркнула и, не сдержавшись, сообщила:

— Я выхожу замуж. Летом.

Джим присвистнул:

— Вот это я понимаю, счастливый конец сказки.

— Кстати о конце, — она постаралась стереть с лица улыбку и настроиться на рабочий лад. — Когда ты покажешь мне черновик?

— Скоро, — ответил Джим с улыбкой. — Совсем скоро. Мне нужно закончить кое-что, прежде… Не хочу портить тебе сюрприз.

— Это работа, а не сюрприз. Моя тоже, — напомнила она, но Джим только пожал плечами:

— Не переживай, я всё равно не опубликую и слова без твоего разрешения, мамочка.

Гермиона едва сдержалась, чтобы не швырнуть в него наполовину обгрызенным яблоком. Как ни странно, Джим оказался в числе очень немногих друзей и знакомых, которые знали о будущей свадьбе. Вместе с Роном они решили подождать с торжественным объявлением до тех пор, пока не пройдёт свадьба Гарри и Джинни. Иначе от них будут ждать, что они захотят праздновать в один день. Гермиона была бы не против, но Рон не хотел этого категорически — как он сказал, ему хотелось, чтобы этот день принадлежал только им двоим и больше никому.

Так что и от семьи Уизли, и от широкой общественности помолвку решили сохранить в тайне — знали Гарри и Джинни, Луна (которая поняла всё сама), а вот теперь, неожиданно, Джим.

Гермиона не успела задуматься о том, как вышло, что немного сумасшедший паренёк-маггл оказался в числе близких ей людей за какие-нибудь пару-тройку месяцев, как он сказал непривычно серьёзно:

— Поздравляю, Гермиона. Надеюсь, свадьба будет незабываемой.

Черновик романа он показал ей на следующей неделе — в простых, но ёмких предложениях оживали их с Гарри и Роном приключения первого курса Хогвартса, и это было захватывающе. Джим сказал, что назовёт работу «Мальчик, который выжил».

— Почему не просто «Гарри Поттер»? — спросила Гермиона, когда закончила читать.

— Скучно. Кто захочет читать про человека с таким банальным именем?

Гермиона фыркнула:

— Кто бы говорил о банальности, — не то чтобы она считала имя Гарри оригинальным, но за друга было немного обидно.

— Да, я тоже не понимаю, почему меня назвали просто Джимом, — ответил он, приняв очень важный и самодовольный вид. — Лучше бы выбрали Эдуарда. Или, ещё лучше, Ричарда. Весьма по-королевски.

— Джеймс — тоже королевское имя. Кроме того, не считая Львиного сердца, короли-Ричарды оканчивали не слишком хорошо, — заметила Гермиона. — Даже не знаю, кто хуже — Ричард Второй, которого убили в Тауэре, или…

— Ричард Третий, которого через три года после коронации закололи в бою и зарыли в общей могиле, — закончил за неё Джим. — Ладно, ты меня отговорила от идеи немедленно превратиться в Ричарда Брука. Но имя Гарри от этого необычней не станет.

Гермиона вернула ему черновик текста и пожала плечами. В конце концов, он — автор, так что выбирать название ему.

На самом деле, книга заботила её куда меньше того, что происходило в маггловской политике — она не могла не думать о том, что, пока они все играют в делёж власти и контроля, совершенно случайно оказавшийся в эпицентре этой истории Шерлок Холмс сходит с ума, сидя в четырёх стенах.

Выпустить его на свободу было не в её силах, но она понимала, что должна сделать для него хотя бы что-нибудь. Решение подсказал ей Гарри, причём совершенно случайно, — упомянув как-то во время встречи, что по-прежнему раз в неделю встречается с Дереком, целителем Смеллвудом, и тот выправляет ему мозги.

Она ведь обещала Майкрофту, что найдет специалистов, которые уменьшат тягу его брата к наркотикам — почему бы не сделать этого сейчас? Как бы ни повернулось дело, она не собиралась позволять Кингсли поить Шерлока зельями, одурманивающими разум. А значит, не важно, когда именно целитель начнёт с ним работать.

Гермиона не любила откладывать исполнение задуманного надолго, потому встретилась со Смеллвудом так скоро, как это было возможно. Целитель выслушал её внимательно, снова без колебаний дав клятву о неразглашении, и блеснул глазами.

— Непробиваемая защита? — пробормотал он. — У маггла? Это будет очень интересная работа…

— Целитель Смеллвуд, — Гермиона кашлянула, — не забывайте, что он — пациент, а не подопытный.

— На самом деле, это почти всегда — одно и то же, — заметил Смеллвуд, но, увидев на лице Гермионы сомнение, успокоил её: — Я не причиню ему вреда, вы можете не сомневаться.

Если учесть, что он давал магическую клятву спасать жизни, его словам можно было верить смело.

Они отправились к Шерлоку в тот же день — Кингсли дал разрешение на лечение, хотя и неохотно.

Шерлок обнаружился там же, где и в прошлый раз: в гостиной, в кресле, в окружении груды книг на пяти языках и как минимум на двадцать различных тем. Не приходилось сомневаться в том, что те книги, которые лежали ровными высокими стопками, ему только недавно принесли. Те, которые были свалены кучей возле кресла, он прочёл и посчитал полезными или интересными; а всё бесполезное валялось у дальней стены сзади — похоже, он просто закидывал их за спину.

— Доктор, больше пятнадцати лет стажа, не клиника и тем более не неотложка — частная практика. Мой ответ — нет, — вместо приветствия, не поднимая головы от книги, скороговоркой выплюнул Шерлок, когда Гермиона и Смеллвуд вошли в комнату.

— Здравствуйте, мистер Холмс, — произнесла Гермиона.

— Повторяю — нет, — сказал он раздражённо. — Предупреждая следующие пять вопросов, которые вы хотите задать: цель вашего визита легко угадывается по рукаву вашей мантии, меня не интересует сеанс психотерапии, название книги, которую я читаю, вам ничего не скажет, потому что вы не сможете даже понять его, а…

— Заткнитесь, — неожиданно для себя резко сказала Гермиона. Как ни странно, Шерлок послушался и приподнял голову от тома с большим удивлением.

— А разве профессиональная этика не предписывает обращаться со мной вежливо? — поинтересовался он.

Гермиона сжала губы — она понимала, что у Шерлока есть все основания злиться и психовать, но позволять ему себя оскорблять не собиралась.

— Мистер Холмс, всё, что я обязана сделать — это не выпускать вас наружу. А Женевскую конвенцию в магическом мире никто не знает.

— «Окклюмеция, собирательные теории и практики», — сообщил Шерлок.

— В восьмой главе серьёзная технологическая ошибка, — отозвалась Гермиона. — В описании медитативной техники «Океан» пропущено описание того, насколько важна аудиальная составляющая, из-за чего новички, занимающиеся по этой книге, часто допускают ошибки.

Книга громко захлопнулась. Отложив её на подлокотник, Шерлок ловким движением поднялся из кресла, взлохматил волосы, смахнул с чёрных брюк пылинку, провёл пальцем по пуговицам рубашки и спросил:

— Как вы собираетесь уговаривать меня? — А потом, не дождавшись ответа, скользнул взглядом по Смеллвуду и добавил: — Интересно. Почему вы думаете, что я соглашусь на роль подопытной крысы?

Гермиона не успела ответить, а Смеллвуд мягко улыбнулся и сказал:

— Вам здесь слишком скучно. А я буду приходить к вам как минимум дважды в день, и, поверьте, я не худший собеседник из возможных.

— Собеседники меня не интересуют, — Шерлок нервно дернул плечом, — меня интересует выход отсюда. И сигарета. И кофе.

— Я надеюсь, что скоро вы будете свободны, — произнесла Гермиона.

Шерлок прищурился и сказал в пустоту:

— Майкрофт не спешит.

— Он делает то, что в его силах.

— Разумеется, — Шерлок кивнул с каким-то странным выражением лица, а потом обратился к Смеллвуду: — Начнём прямо сейчас?

Гермиона осторожно вышла из комнаты, заперев магические двери, и дала указание одному из авроров на страже проверять ситуацию в комнате не реже раза в десять минут, а позже выпустить Смеллвуда — тот, как закончит, пошлёт ей патронуса.

Было бы логично отправиться к себе в кабинет и поработать, но почему-то Гермиона нервничала и предпочла выйти в Лондон и расположилась в маленькой пекарне почти напротив входа в Министерство, зажатой с двух сторон маггловскими магазинами элитной одежды. Разумеется, для магглов пекарни с вывеской «Белый колпак» не существовало вовсе. Это было недешёвое место, куда предпочитали ходить министерские служащие и аристократы в перерывах между рабочими встречами — её владелец, пожилой волшебник, создал на небольшом пространстве нечто большее, чем просто кафе: он создал своеобразный клуб, где никто никому никогда не мешал, где не было никаких шансов встретиться с неприятными или назойливыми людьми, где можно было обсудить в безопасности любые секреты. И где, в конце концов, подавали лучший кофе в магическом Лондоне.

Гермиона нечасто бывала в пекарне: сначала её отпугивали цены, потом — слишком высокая репутация. Но, однажды встретившись здесь с Нарциссой Малфой, Гермиона влюбилась и в атмосферу, и в выпечку, и в кофе. Поэтому время от времени заглядывала.

Едва она села за столик, владелец безо всяких вопросов поставил перед ней небольшую чашечку капучино и её любимый миндальный бисквит, после чего взмахом палочки создал вокруг неё едва различимую завесу, мгновенно отгородившую её от остального мира и прочих посетителей. Она разложила на столике отчёты, которые давно надо было сдать, и погрузилась в цифры и факты, небольшими глотками отпивая горячий кофе из неостывающей чашки.

Её прервали полчаса спустя: почти беззвучно рядом возник домовой эльф и шёпотом сообщил, что молодую мисс хотят видеть. Гермиона глянула на часы. Слишком быстро. Неужели Смеллвуд не сумел уговорить Шерлока начать лечение? — Пригласи, пожалуйста, — ответила Гермиона эльфу, а спустя несколько мгновений под магическую завесу вплыла Нарцисса.

Гермиона скрипнула зубами — нужно было спросить эльфа, кто именно хочет её видеть! — Нарцисса, — Гермиона изобразила счастливую улыбку. — Приятный сюрприз.

Женщина тоже ответила улыбкой и приветствиями и даже коснулась щеки Гермионы неощутимым поцелуем. — Поразительная удача — встретить вас здесь, Гермиона, — Нарцисса, дождавшись приглашения, присела на стул напротив, перед ней моментально возник высокий бокал глинтвейна.

Гермиона сложила бумаги и убрала их в сумочку, заверяя нежданную собеседницу в том, что та её ни от чего важного не отвлекла, а потом, как и всегда, почувствовала, что её способности играть в словесные игры иссякли, и спросила: — Вы хотели со мной о чём-то поговорить?

Нарцисса чуть поджала губы, намекая на то, что такой быстрый переход к теме беседы показался ей грубым, но ответила: — Я бы выразилась иначе: хотела посоветоваться. Видите ли, Гермиона, вчера заседанием малого суда Визенгамота было решено досрочно оправдать моего сына и освободить из-под домашнего ареста, а также полностью восстановить в правах. — Поздравляю, — произнесла Гермиона и попыталась понять, злит ли её эта новость. По идее говоря, должна бы: Драко Малфой, может, и вёл себя безупречно, но оставался потенциально опасным человеком. Однако, на деле, никакой злобы не было — скорее, облегчение от того, что одним свободным человеком, который может строить свою жизнь так, как захочет, стало больше. — Спасибо, — почти искренне улыбнулась Нарцисса. — Но вы хотели спросить совета… — Верно, — она чуть наклонила голову, — пока новость не стала достоянием общественности, но уже завтра она будет во всех газетах. На нас снова обратят внимание — во всех смыслах этого слова. Снова начнут вспоминать ужасные вещи о моём муже, попробуют утопить Драко в грязных голословных обвинениях, — её голос дрогнул. — Гермиона, — Нарцисса ещё наклонила голову и как будто подалась вперёд, — боюсь, мне не к кому пойти за советом, кроме вас.

Гермиона была поражена — за все годы знакомства с Нарциссой она не слышала от неё и трети подобной искренности и не видела на её лице и десятой доли подобной боли. — Какой совет вы хотите от меня получить? — Как поступить, — Нарцисса взяла себя в руки, успокоилась и снова заговорила с привычной прохладцей, — стоит ли уехать из столицы на время, дать слухам улечься?

— Думаю, — медленно произнесла Гермиона, — что именно этого от вас и ждут. Что вы бросите всё и спрячетесь. Это не остановит потока порицаний, но вы не сможете от него защититься.

— Вы полагаете, что лучше остаться? — голос Нарциссы снова дрогнул.

— Вы будете на виду и сможете отразить ложные обвинения. Но… — Гермиона сглотнула, — Нарцисса, я не рискну давать советы. Мне кажется, вы разбираетесь в этом лучше меня. — Не в этот раз, — она грустно перевела взгляд на сложенные на столе ладони. — Я так добивалась освобождения Драко, а теперь, когда он свободен, я совершенно потерялась. Я понимаю, вы опасаетесь давать советы… Просто выскажите своё мнение. Как бы вы поступили? — Я бы…

Она никогда не представляла себя в подобной ситуации. Но она не стала бы прятаться. Она бы… Когда-то на четвёртом курсе она стала объектом насмешек, почти травли — из-за мерзостей, который написала в «Ежедневном Пророке» Рита Скитер. Тогда она очень хотела спрятаться в комнате и никогда не выходить наружу, но понимала, что это не поможет — во всяком случае, находившемуся в таком же положении Хагриду не помогло. Поэтому она решила бороться с клеветой, а насмешки встречать так, как подобает настоящей гриффиндорке.

Драко Малфой сейчас в иной ситуации. Он был под арестом, с него сняли тяжёлые обвинения — это не обиды из-за внимания популярных мальчиков, а серьёзные проблемы. Но, как и она тогда, он может либо спрятаться от насмешек, либо принять их. — Я всё-таки гриффиндорка, — сказала Гермиона, — так что я бы не стала прятаться, а пошла бы на самую шумную вечеринку. И в лицо сказала бы, что невиновна, любому, кто решил бы меня оскорбить.

Нарцисса улыбнулась кончиками губ: — Значит, мы тоже поступим по-гриффиндорски. Даже если в нашей семье это всегда означало «неблагоразумно». Я… — она задумалась, — устрою в Малфой-мэноре большой приём. Приглашу чиновников, торговцев, репортёров, друзей Драко — всех, кого смогу. Пусть мальчик снова почувствует себя свободным. — Я… — Гермиона произнесла это до того, как успела как следует обдумать, — я тоже могу прийти, если вам это поможет.

Глаза Нарциссы влажно блеснули. — О, Гермиона, я не думала даже просить об этом… Вы не побоитесь за свою репутацию? — Моей репутации не причинит никакого вреда вечер в доме людей, которые ни по каким законам не обвиняются ни в одном преступлении, — твёрдо сказала она. — Я не знаю, как смогу отблагодарить вас, Гермиона.

Она не успела ответить, едва сдержав вскрик — цепочка на шее резко и сильно накалилась. — Позже, — пробормотала она. — Пришлите приглашение, — и, бросив на стол несколько галеонов, выскочила из-за завесы и бросилась в туалетную комнату, где сдёрнула с себя все еще горячую цепочку и с трудом, с помощью «Энгоргио» прочла: «Важно. 17–00». У Майкрофта произошло что-то из ряда вон выходящее, очевидно, раз он просит о встрече через десять минут.

Глава пятнадцатая

Гермиона аппарировала в кабинет, огляделась и недоумённо нахмурилась — он был пуст. Её никто не ждал.

Часы уверенно показывали ровно пять часов после полудня, а Майкрофт раньше казался Гермионе человеком болезненной пунктуальности, из тех, для кого опоздание на пять-шесть секунд — уже серьёзное преступление. Он написал, что ждёт её срочно, и сам не явился на встречу. Она осторожно прошла по кабинету и приблизилась к столу, на котором лежало несколько бумаг — возможно, произошло что-то из ряда вон выходящее…

Она не успела заглянуть в бумаги и закончить мысль — шею больно обожгло, как от укуса крупного насекомого, в глазах потемнело, и она кулем рухнула на пол. Последнее, что мелькнуло в гаснущем сознании, было «Хорошо, что на ковёр».

Из угольной липкой черноты она вынырнула резко, проморгалась и огляделась — это был уже другой кабинет, но похожий на кабинет Майкрофта, разве что богаче обставленный. Мир шатался, но всё-таки спустя несколько мгновений Гермиона сумела сфокусировать взгляд на единственном человеке в кабинете. Он был ей знаком.

Облокотившись на дубовый стол, в расслабленной позе стоял Рудольф Холмс. Гермиона дёрнулась и поняла, что привязана к чему-то вроде стула, причём руки связаны особенно тщательно — явно для того, чтобы она не могла колдовать без палочки. Постепенно к телу возвращались ощущения, и она смогла почувствовать, что её рот заклеен чем-то липким. — С пробуждением, мисс Грейнджер, — улыбнулся Рудольф, и Гермиона дала себе слово, что, если выберется из этой истории, в жизни больше не подумает ничего плохого об улыбке Майкрофта. — Не трудитесь говорить до тех пор, пока я не обращусь к вам с вопросом.

Гермиона пошевелила плечом. Нужно было хотя бы немного разогнать кровь, чтобы руки обрели подвижность. Увы, запястья были перетянуты очень туго. Об осознанном колдовстве речи быть не могло. Гермиона выдохнула — у неё оставалась надежда только на стихийную магию, но на неё нельзя было полагаться. Возможно, Рудольф захочет произнести речь — злодеи любят речи, а он, безусловно, относился к категории злодеев.

Он не собирался говорить речей, вместо этого в два шага приблизился к Гермионе, больно дёрнул клейкую ленту и спросил: — Кто в правительстве страхует Майкрофта?

Гермиона сглотнула, и лента тут же вернулась на место, на её рот. Рудольф повторил вопрос и добавил: — Ты называешь имя. Быстро. Ни единого постороннего звука.

Он опять дёрнул ленту, давая Гермионе возможность говорить, и она тихо выдохнула: — Никто.

Глаза Рудольфа сузились, превратившись в щёлочки, он прошипел: — Он не такой идиот, чтобы выступать против меня без поддержки. Имя, — без лишних эмоций он наотмашь ударил Гермиону по лицу — коротко и очень больно. Если бы не заклеенный рот, она бы вскрикнула от неожиданности.

«Соберись, Грейнджер!», — велела она себе и закусила щёку. Она же гриффиндорка. Они ничего не боятся. За первым ударом последовал второй — тоже по лицу, а потом Рудольф снова дал ей возможность говорить. — Никто из магглов, — быстро сказала она. Это было правдой, и скрывать её было бессмысленно. Если удастся переиграть Рудольфа, его знания уже будут не важны. А если выиграет он, то смысл потеряют любые её слова.

Рудольф ругнулся и спросил: — Что вы решили сделать со мной?

Гермиона ничего не ответила — в отличие от первого, это был опасный вопрос. Нужно было что-то придумать. Сейчас же.

Она всего раз в жизни чувствовала такую же беспомощность — когда в Малфой-мэноре её пытала сумасшедшая Беллатриса Лестрейндж, в то время как Гарри и Рон были лишены палочек и заперты в подвале. Но они все-таки были рядом, а сейчас — никого. Рудольф снова ударил её, в этот раз так, что массивным кольцом оцарапал щёку. Против воли из глаз брызнули слёзы. — Что. Вы. Решили. Сделать. Со мной? — по слову медленно повторил Рудольф.

Пальцы холодели от нехватки крови, оцарапанная щека горела, а голова гудела после снотворного. Магия совсем не чувствовалась. — Мисс Грейнджер, — вздохнул Рудольф, — я все равно получу эту информацию. Возможно, на магов не подействуют психотропные вещества маггловского производства, но это не значит, что я не смогу сделать вам больно. Например, обеспечить героиновую ломку. Поверьте, очень неприятно. — Волшебники этого так не оставят, — со всей имеющейся твёрдостью произнесла Гермиона, но её голос всё равно дрожал.

Сил колдовать всё ещё не было, а Рудольф, устало вздохнув, опять ударил её по лицу. — Мы найдём способ договориться, — заверил он её таким тоном, словно они пили чай на террасе.

Гермиона подняла глаза наверх и начала судорожно осматривать стены. Картин было несколько: портрет королевы Елизаветы, двое каких-то сановников во фраках, пастораль с двумя пастухами и улыбчивой пастушкой, — но ни на одной не различалось даже малейшее шевеление. Потом бросила быстрый взгляд на камин — но он оставался пустым. Если Рудольф узнал о времени встречи, значит, Майкрофт так или иначе обезврежен и тоже не придёт на помощь. Кингсли начнет искать её не раньше, чем через два-три дня. Рон спохватится уже на следующий вечер, но переживать не будет: подумает, что она заработалась или на задании.

Повторившийся вопрос совпал с ещё одним ударом, Гермиона сглотнула и вдруг почувствовала знакомое с детства раздражение и впивающиеся в кончики пальцев невидимые иголочки. С неё было довольно. Когда Рудольф снова замахнулся, волна яростной стихийной магии вырвалась из-под слабого контроля и ударила его в грудь, он нелепо взмахнул руками, пошатнулся и рухнул на спину, что-то сухо треснуло.

Дверь открылась рывком, впуская троих людей в чёрной форме вневедомственной охраны, один из них рявкнул: — Всем на пол!

А потом из-за их спин донеслось: — Отставить.

Майкрофт вошёл в кабинет спокойной походкой, поигрывая зонтом-тростью, остановился, взглянул на Гермиону, хотел было что-то сказать, но вместо этого быстро приблизился к Рудольфу. Он всё ещё лежал на полу, глупо раскинув руки в разные стороны. — Проверьте, — велел Майкрофт тихо. Стоящий ближе всех к нему мужчина убрал пистолет в кобуру, наклонился к Рудольфу, тронул шею и сообщил: — Мёртв.

Гермиона почувствовала, что в лёгких кончается воздух. В ушах зашумело, словно эхом отдалось: «Мёртв».

Тот же мужчина, который касался кожи трупа, подошёл к ней и снял со рта липкую ленту, аккуратно развязал руки и ноги, а потом отошёл в сторону.

Майкрофт коснулся рёбер дяди кончиком зонта и произнёс в пустоту: — Нелепо и не вовремя.

У Гермионы зуб на зуб не попадал. — Уберите его в соседний кабинет. Инцидент должен оставаться тайным до моих особых распоряжений, — велел Майкрофт, а когда тело унесли, повернулся к Гермионе и заметил: — У вас слишком слабые нервы и слишком жёсткие моральные принципы для политических игр, Гермиона.

Она нервно хмыкнула и спросила не своим голосом: — Почему вы не пришли на встречу? — Меня… задержали, — это слово Майкрофт произнёс с каким-то особым нажимом, словно давая намёк, но Гермиона не сумела его понять.

Она убила человека. Да, он схватил её и бил, но ответная реакция была не пропорциональной. Она убила его. Собственным волшебством. Она прошла войну, ни разу не убив разумное существо, а теперь, в мирное время, просто защищаясь, лишила человека жизни.

Все мысли о том, что нужно держать лицо, исчезли. Они были совершенно не важными рядом с этим осознанием.

Майкрофт что-то ещё сказал — кажется, о том, что теперь придётся перестраивать всю схему, а Гермиона никак не могла отвести взгляда от того места, с которого унесли Рудольфа. Неожиданно в нос ударил запах алкоголя, и Гермиона почувствовала, что ей в руку вкладывают холодный гранёный стакан. Нервным движением она поднесла его к губам и выпила содержимое одним глотком, закашлялась, выпустила стакан из пальцев и вытерла с лица слёзы — виски оказался слишком крепким, — а потом выдохнула. — Когда вы успокоитесь, — произнёс Майкрофт, — мы перейдём в мой кабинет и обсудим сложившуюся ситуацию.

Она подняла взгляд и сделала над собой нечеловеческое усилие, чтобы ответить: — Разумеется.

Что бы ни произошло, у неё всё ещё были её обязанности. Если она сейчас разревётся, об уважении Майкрофта Холмса можно будет забыть, а значит, придётся забыть и о сотрудничестве, подвести Кингсли и провалить всю операцию. Позже. Она поплачет позже.

С этой мыслью она поднялась со стула, к которому ещё недавно была привязана, и последовала за Майкрофтом через открывшийся в стене проход в его кабинет, где на столе обнаружились её вещи: сумочка с заклятием незримого расширения, волшебная палочка, порт-ключ из Министерства и горсть галеонов. Она быстро схватила палочку, которая потеплела, словно радуясь встрече с хозяйкой, и только после этого забрала всё остальное.

Майкрофт занял место за столом, а Гермиона расположилась напротив. У нее всё ещё тряслись руки и стучали зубы, но она твёрдо решила оставить рефлексию на потом и спросила: — Что произошло? Мне хотелось бы понимать всю картину.

Майкрофт соединил кончики пальцев перед собой и ответил негромко: — Нас опередили. Мой дядя всегда был… проницательным.

Гермиона на этих словах прикрыла глаза, надеясь выбросить из головы картину того, как под воздействием её магии спотыкается и падает назад, разбивая голову, Рудольф. — Он верно предположил, что, потерпев неудачу в переговорах с ним, вы так или иначе постараетесь найти ему… замену. Если бы не Шерлок, он поставил бы на леди Смоллвуд, но, с учётом всех обстоятельств, выбор был достаточно очевиден.

Майкрофт достал из внутреннего кармана пиджака маленькую записную книжечку, пролистал её, освежая в памяти события, прикрыл и продолжил: — Его подвела старомодность. Не стоило доверять моё устранение фрилансерам. — Он пытался… — начала было Гермиона, а Майкрофт закончил за неё: — Получить у вас информацию? Это в его духе. Я думаю, что ему бы это удалось — так или иначе.

«Главное, что ситуация разрешилась: так или иначе», — почти дословно повторил слова Майкрофта Кингсли несколькими часами позднее. Гермиона сумела выслушать сообщение Майкрофта о том, что вопрос получения контроля над государственным аппаратом можно считать решённым, заверила его в том, что Шерлока выпустят в течение ближайших нескольких дней, попрощалась, рассказала Кингсли обо всём, что произошло — и на этом её силы закончились.

Полночи она рыдала, пряча голову у растерянного, не понимающего, в чём дело, Рона на груди, а когда сумела уснуть, провалилась в тёмный скользкий кошмар, наполненный кровью, болью, криками и едва различимыми, но бьющими по нервам обвинениями в чём-то смутном, но страшном.

А наутро всё стало как будто хорошо.

Она оставалась всё той же Гермионой Грейнджер, из зеркала на неё смотрела та же самая молодая женщина, уставшая, но в целом успешная. Возле губ не появилось злых складок, на руках не было крови, даже глаза оставались прежними — как будто их обладательница не совершила вчера убийства.

С этой мыслью — «всё хорошо», — она заставила себя пойти в Министерство, оттуда — к Джиму, который как-то странно посмотрел на неё и вдруг заметил: — В этом есть определённая притягательность. Даже сексуальность.

Когда она спросила его, о чём речь, он пожал плечами и невнятно ответил, что рассуждал о смерти и её культе, после чего перевёл разговор на моду на вампиров, но вскоре оставил эту тему. Он взялся за доработку черновика, и публикация книги всё приближалась — работоспособность Джима поражала. А его жизнелюбие поднимало настроение и заставляло улыбаться.

Майкрофт действовал с точностью до наоборот. Каждая встреча с ним ложилась на душу Гермионы тяжёлым грузом — с ним было тяжело даже говорить. Но, как ни странно, общение с ними обоими стало для Гермионы почти потребностью.

После тяжёлой недели она как на крыльях летела в захламлённую квартирку Джима, ела с ним пиццу, запивая вредной для зубов «Колой», и смеялась, помогая шлифовать предложение за предложением, главу за главой.

К Майкрофту она не летела, а шла как на плаху — его кабинет давил на плечи, угнетал, а аромат крепкого очень сладкого чая сбивал с толку. Но, если бы в какой-то из дней запланированная встреча с ним сорвалась бы, Гермиона, пожалуй, почувствовала бы себя раздосадованной. Как ни тяжело ей было, она привыкла к их холодным деловым беседам, действовавшим на неё лучше любых окклюментных техник, очищающим сознание от посторонних мыслей и оставляющим кристальную ясность мышления.

В рутине прошла осень, за ней — Рождество и Новый год, которые встретили весёлой шумной толпой в «Норе».

А в конце января Джим дописал книгу, окончив её словами: «Надеюсь, у тебя будут весёлые каникулы, Гарри» (1).


Примечания:

1. «Надеюсь, у тебя будут весёлые каникулы, Гарри» — цитата из книги «Гарри Поттер и философский камень» Джоан Роулинг, только там это не самое последнее предложение.

Глава шестнадцатая

Тот январь перед выходом книги Джима был удивительно спокойным — но это было не пугающее спокойствие, предвестник бури, а расслабленность, свойственная месяцу после шумного Рождества и Нового года.

Гермиона не слишком любила январь — сырой липкий снег за окном, так непохожий на пушистый снег в горах, где когда-то они с родителями катались на горных лыжах, навевал тоску. Но в этом году погода как будто решила преподнести ей сюрприз — зима была настолько мягкой, что снег лежал не дольше нескольких дней, и даже затяжного дождя, естественного при такой высокой температуре, не было.

Она стала много и с удовольствием гулять — аппарировала куда-нибудь в центр города, в Грин парк или на Трафальгарскую площадь, и направлялась к любой достопримечательности, которая приходила в голову. Путь до Парламента, осаждённого вездесущими магглами-туристами, нравился ей тем, что проходил мимо Вестминстерского аббатства, — и она всякий раз, сколько бы ни ходила, останавливалась перед двумя башнями над центральным входом и чувствовала, как прерывается дыхание от восторга.

Зато дорога до Тауэра — в добрых пять раз длиннее пути до Парламента — привлекала спокойствием. Мало кто из приезжих знал, как пройти через Сити, не заблудившись в искривлённых улочках.

Именно на такой прогулке Гермиона однажды встретила человека, которого не рассчитывала когда-либо встретить снова.

Шерлок Холмс подошёл к ней неожиданно, словно вырос из-под земли, и со странным выражением лица помахал рукой.

— Эм, — произнесла Гермиона неуверенно, — здравствуйте, мистер Холмс.

— Шерлок, — поправил её он, — я думал, что вы перемещаетесь менее прозаичными способами. Например, пуф — и уже на месте. Вы же прошли пешком не менее полутора миль, судя по состоянию вашей обуви.

Вне стен камеры, пусть и уютной, и после долгого времени без наркотиков Шерлок выглядел младше своих лет: хорошо если на восемнадцать. Его глаза быстро перебегали с её лица на ноги, на маленькую сумочку, потом на руки — и снова на лицо. — Перемещаемся, — согласилась Гермиона, — но я сейчас гуляю. — Идёте к Тауэру. Не советую — полно туристов. — С чего вы взяли?

Шерлок закатил глаза так, словно она сморозила чушь. — Вы прошли полторы мили, причём сегодня полдня провели в офисе. Вы гуляете — а учитывая ваш характер, прогулка запланирована. Вы не стали бы идти от работы, опасаясь, что кто-то может навязаться к вам в компанию. Вывод: вы переместились куда-то от дверей офиса. Стереотипность вашего мышления гарантирует, что вы не остановили бы свой выбор на чем-то действительно интересном. Думаю, вы идёте от площади Виктории. В этой стороне только две крупные достопримечательности, но собор значительно левее, а вы собрались повернуть прямо на набережную. Очевидно.

Он говорил так быстро, что иногда сложно было разобрать слова. Гермиона хмыкнула и сказала: — Угадали. — Я не угадываю, а вижу. Счастливого вечера, — он махнул рукой и, не дожидаясь ответного прощания, пошёл дальше своей дорогой.

А Гермиона порадовалась, что у него всё хорошо. Впрочем, она об этом и так знала, пусть и косвенно: Майкрофт сообщил.

В один из дней, через неделю после того, как Шерлока отпустили на все четыре стороны, Майкрофт заметил посреди прохладно-отстранённого разговора о том, как рост популяции карликовых драконов может отразиться на экономической ситуации в Северной Корее: — Работа ваших специалистов заслуживает уважения, Гермиона.

Погружённая в вопрос драконов, она не поняла, о чём он говорит. — Простите? — О, — Майкрофт коснулся пальцами губ, — прошу меня простить. Я имел в виду моего младшего брата. Ваши специалисты качественно поработали с ним. Во всяком случае, он вернулся к учёбе и пока не проявляет интереса к приёму нежелательных веществ. — К сожалению, всё зависит от него, а не от наших специалистов, — сказала Гермиона тихо, — с ним работал опытный целитель, благодаря курсу зелий Шерлок не будет испытывать физической потребности в наркотиках, но… — Но остаётся психологическая зависимость. Я понимаю, — Майкрофт дёрнул бровью. — Но сейчас он в порядке, — не зная зачем, сказала Гермиона. — Разумеется, — кивнул её собеседник и собирался вернуться к вопросу о драконах, но Гермиона почему-то продолжила: — Возможно, ему понадобится поддержка. Дружеская. Вы его любите, я знаю, и…

Он не дал ей договорить, его лицо исказила удивительно неприятная гримаса. — Моя забота о Шерлоке Холмсе не имеет ничего общего с любовью, уверяю вас. Долг и необходимость. И едва ли я подойду на роль… поддержки.

Больше Гермиона об этом не заговаривала. В конце концов, это было очень глупо — упоминать какие-либо чувства, братские или дружеские, в присутствии этой глыбы арктического льда. Правда, однажды она ещё попробовала с ним пошутить — и тоже решила этого больше никогда не делать, во избежание. Возможно, конечно, что шутка была не слишком удачной. Или именно в тот день настроение Майкрофта Холмса не отличалось радужностью. Но, вероятнее всего, он просто был начисто лишён чувства юмора в любых его проявлениях. — Гермиона! — раздалось у неё за спиной. Она вздрогнула и обернулась. Из камина вышел пыльный, уставший Рон. — Ты о чём так задумалась?

Он некоторое время мялся посреди гостиной, но Гермиона разрешила его сомнения — подошла, поцеловала в щёку и сказала: — Хочешь большего — прими душ.

Рон кивнул: — А как же. Извини, весь день возились с калибровкой, я себе все бока отбил, пока обкатывал её — и ничего. Ведёт в левую сторону, хоть убейся. — Не хочу лезть не в своё дело, но, может, стоит попробовать «Перфекто Эквилибриум»? Это высшие чары, достаточно сложные, но настолько надёжные, что используются даже в артефактах. — Я могу попробовать, но, мне кажется, мастера бы его использовали, если бы оно работало.

Гермиона пожала плечами — она знала, что Рон не слишком любит получать от неё советы в области магии, и не собиралась настаивать, вместо этого махнула палочкой в сторону кухни, запуская сложную цепочку бытовых чар, позволявших готовить, почти не прикасаясь руками к продуктам. Какую-нибудь сложную фаршированную индейку или французский луковый суп таким образом она вряд ли смогла бы приготовить, но на овощи и тушёное мясо этой магии хватало вполне.

Рон вышел из душа через двадцать минут — уже в чистой одежде и с влажными волосами. Гермиона собралась было высушить их заклинанием, но вместо этого откинула чёлку с его лба и растрепала. Рон поймал её руку, коснулся губами запястья — и вдруг скривился. — Нет, — пробормотал он. — Только не говори, что на ужин снова тушёная индейка. С картошкой. Мерлин, Гермиона, я их уже видеть не могу.

В душе Гермионы взметнулся яростный вихрь. — Знаешь, что, Рональд, — прошипела она, — я не домовой эльф и не домработница. И у меня тоже есть работа, на которой я устаю. Так что готовлю то, что могу. А ты вполне можешь сказать спасибо и есть.

Как будто она целыми днями только и сидела дома, думая, чем бы себя занять. Он хотел что-то ответить, но она продолжила: — Я не твоя мама, у которой полно свободного времени. — А я больше не могу есть эту индейку! — рявкнул Рон. — Она же у тебя сухая, как башмак. И одинаковая — день за днём. Как будто ты её из табуретки трансфигурируешь! — Неужели. За столько лет. Нельзя. Запомнить, — медленно произнесла Гермиона, — что я не могу трансфигурировать еду?! Я её готовлю! Впрочем, — ярость как будто улеглась, и она добавила очень тихо: — Можешь не есть вовсе.

Развернувшись, она ушла в спальню и бросила запирающие чары на дверь, упала на кровать. Сердце бешено колотилось.

Рон умудрялся выводить её из равновесия мгновенно всего парой слов. Да, конечно, она не была идеальной хозяйкой, как миссис Уизли. Но и Джинни не проводила целые дни на кухне — тем не менее, Гарри и в голову не приходило упрекать её в том, что еда скучная или надоевшая. Более того — и Гермиона это точно знала — в те дни, когда они жили не в особняке на площади Гриммо, Гарри и сам часто вставал к плите, вооружившись волшебной палочкой и старой книгой рецептов миссис Уизли. А вот Рона никакими силами нельзя было заставить готовить. Правда (об этом напомнил мерзкий внутренний голосок), когда она разрывалась между проблемами маггловского правительства и задачами ДМП, Рон стабильно находил где-то ужин к её приходу. С другой стороны, и она, когда он задерживался на работе, не морила его голодом.

Раздался стук в дверь. — Гермиона!

Она не ответила. Рон постучал ещё какое-то время и ушел. Мама как-то говорила, что ссоры — это естественная часть любых отношений. Наверное, она была права. Во всяком случае, спустя пару часов дверной замок тихо щёлкнул под невербальной «Алохоморой», и Рон проскользнул в спальню, лёг на кровать и обнял Гермиону сзади. Шумно дохнул в ухо. Шепнул: — Не такая уж сухая она была.

Гермиона ткнула его локтём в живот — на всякий случай, но очень скоро забыла о своей обиде.

А на следующий день снова началось безумие: пришло время готовить презентацию книги Джима в маггловском мире. Её отпечатали огромным тиражом в маленькой частной типографии, владельцу которой заплатили хорошую сумму. Но нельзя было просто выложить книги в магазины — нужно было представить их, ярко и громко, чтобы их начали покупать сразу же.

Полгода назад для организации подобного события Гермиона не колеблясь привлекла бы Нарциссу Малфой — под клятвой о неразглашении, разумеется, а то и под Непреложным Обетом. Но они не общались с середины июня — со злополучной вечеринки в честь дня рождения младшего Малфоя, о которой Гермиона старалась забыть почти с той же настойчивостью, с какой изгоняла из памяти видение мёртвого Рудольфа Холмса.

На самом деле, можно было предположить, что всё обернётся именно так — огромным грандиозным провалом. Ей, Гермионе Грейнджер, нечего было делать возле Пожирателей Смерти, пусть и оправданных: она была чужой в их обществе, а они стремились к ней только ради шанса, даже призрачного, на восстановление своих репутаций.

Как Рон говорил позднее, «ничего другого и ожидать от скользких хорьков нельзя было». В сущности, он был прав. Нельзя было пытаться заставить слизеринцев играть по-гриффиндорски, даже если очень хотелось.

Она до сих пор не могла поверить в то, что это произошло на самом деле — и если бы не интуиция и хорошо развитое обоняние, она могла бы и не отделаться лёгким испугом. Только чудом она распознала в бокале, поданном ей именинником, лёгкий запах мятной зубной пасты, который смешивался с ароматом свежескошенной травы и пыльного пергамента. Так для неё всегда пахла Амортенция.

Едва не швырнув Малфою бокал в лицо, она немедленно аппарировала прочь — ей было мерзко даже выслушивать оправдания.

Поэтому теперь занималась презентацией сама.

Маггловские книжные магазины не желали принимать в продажу непонятную книгу от непонятных людей — даже изучение правовых кодексов в библиотеке Министерства не помогло ей понять, какие именно документы нужно наколдовать, чтобы обеспечить своим действиям легитимность.

С несколькими частными лавочками договориться удалось — щедрый взнос и лёгкая легилименция сделали своё дело. Но к сетевым — огромным, заполненным книгами в глянцевых нарядных обложках, полным покупателей, которым нужно было начать рассказывать о волшебном мире, подхода не было.

Помощь пришла оттуда, откуда Гермиона её не ждала.

Как-то вечером цепочка на её шее нагрелась, и Гермиона считала со звеньев написанную косым почерком с наклоном влево: «Адрес: Уайтхолл, 12, клуб "Её Величество", 8 pm».

Несмотря на то, что был восьмой час, Гермиона ещё и не думала собираться домой: хотела дочитать многостраничный доклад, весь смысл которого пока сводился к тому, что надо напоить два десятка магглов зельем временного помрачения рассудка и обрызгать магазины, в которых будет продаваться книга, амортенцией. Не то чтобы она надеялась найти в докладе хоть сколько-нибудь осмысленную идею, скорее, она читала его от бессилия.

Надеясь, что Майкрофт не подкинет ей новых проблем, едва часы показали без пяти восемь, она встала, убрала бумаги в стол и покинула Министерство.

Дом № 12 по Уайтхолл Гермиона знала: проходила мимо него несколько раз, но никогда не замечала на углу небольшой вывески «Её Величество» — настолько неприметной она была.

У дверей дежурил рослый хмурый швейцар. Гермиона приблизилась к нему, и, к её удивлению, он сразу же распахнул перед ней дверь, не задав ни единого вопроса. Небольшая уютная гостиная была пуста, не считая нескольких пожилых мужчин, которые молча играли в карты за столом у окна. Гермиона огляделась в поисках Майкрофта, но к ней подошёл мужчина в вычурном костюме дворецкого или важного слуги позапрошлого века и жестом предложил следовать за собой.

Гермиона подчинилась и по лестнице прошла на второй этаж. Комната представляла собой точную копию гостиной снизу, только меньше. Несколько столиков, огромный камин, мягкие глубокие кресла. На стене — портрет королевы в молодости.

Майкрофт стоял возле одного из столиков и постукивал ручкой зонтика о серебряный поднос. — Добрый вечер, Майкрофт. Что-то случилось?

Он, как и всегда, поздоровался — вежливо и медлительно. А после протянул Гермионе новенький томик книги «Мальчик, который выжил». — Топорная работа для могущественных магов, Гермиона. Не слишком изящно. К тому же, слог откровенно слаб. — Не знала, что вы специализируетесь на литературе, — Гермиона забрала книгу. — Издержки образования. Чаю?

Гермиона отказалась. Майкрофт дёрнул углами губ и налил себе чашку. Поколебавшись, положил три ложки сахара — Гермиона сделала вид, что в этот момент увлеклась книгой. Она замечала много раз, что ледяной рептилоидный Майкрофт Холмс обожает сладкое, но почему-то всякий раз старалась сделать вид, что не замечает ни сахара в чае, ни печенья на блюдце — как будто она подмечала что-то неприличное. — Это необходимая акция, — сказала она. — Часть запланированной Министерством программы. — И одна из причин, я полагаю, — ответил Майкрофт не столько ей, сколько каким-то своим мыслям.

Гермиона догадалась, о чём он говорил — о своём дяде. — Я не собираюсь препятствовать продаже этого… — он чуть скривился, — опуса. Но я не могу допустить ваших методов. — Мы действуем щадяще. — Грубо. Передайте мне тираж не позднее завтрашнего утра. Я думаю, The Sun заинтересуется продвижением этой темы. — Вы собираетесь… — Координировать процесс, который не в силах остановить, — согласился он.

Вместо того чтобы спорить и возражать, Гермиона поблагодарила. Почему-то ей казалось, что при поддержке Майкрофта книга станет сенсацией быстрее, чем с помощью амортенции на порогах магазинов.

Она пообещала переслать ему тираж, попрощалась и уже собиралась аппарировать домой, но остановилась в полуповороте и спросила: — Почему здесь, а не в вашем кабинете?

Майкрофт пожал плечами, отставил чашку и сказал: — Там стены слышат слишком много.

Глава семнадцатая

Майкрофт не был волшебником. В нём вообще не было ничего — ни капли! — сверхъестественного. Тем не менее, за два дня он сделал то, с чем Гермиона не справилась за месяц. Как по мановению волшебной палочки по всему Лондону и ещё в нескольких крупных городах Британии появились гигантские билборды, буквально кричащие о «Мальчике, который выжил». Позавчера книгу не хотели брать в продажу даже мелкие лавочки, а теперь за право организовать презентацию начали драться книжные магнаты. Телефон в специально отведённом кабинете Министерства разрывался от звонков с приглашениями для автора.

Они могли выбрать для презентации лучшую из имеющихся площадок. Гермиона остановила свой выбор на трёхэтажной громаде «Книги в любых количествах» на Чаринг-Кросс-Роуд, в двух зданиях от входа в «Дырявый котел».

Навес над входом украсили изображением черноволосого мальчика со шрамом на лбу. Он был неподвижен, как любая маггловская картина, и мало походил на настоящего Гарри, но улыбался так заразительно, что прохожие невольно останавливались возле него.

До презентации оставалось несколько часов, по сути — одна ночь, и неожиданно Гермиону обуяли сомнения.

— Улица будет оцеплена аврорами, они будут в маггловской одежде, но наготове, — как будто прочитав её мысли, сказал Кингсли. — Максимальный контроль. Любая попытка провокации со стороны волшебников будет подавлена раньше, чем магглы что-нибудь заметят.

— Ты ожидаешь провокации? — нервно спросила Гермиона.

— А ты — нет? — Кингсли мягко улыбнулся: — Ты выглядишь такой нервной, словно завтра тебе предстоит встреча с драконом, а не презентация книги, над которой ты работала последние полгода… Постой, — его улыбка стала ещё шире, — ты из-за этого переживаешь?

— Что? — переспросила Гермиона и тут же воскликнула: — Ерунда! Конечно, нет. Я просто…

В конце концов, это было просто смешно. Нужно было расслабиться и закончить последние приготовления, а после этого хотя бы четыре часа поспать. Между тем её снедало непонятное, болезненное, коловшее кончики пальцев волнение. Если бы не её полная неспособность к прорицаниям всех видов, она назвала бы это предчувствием. Дурным, к тому же.

— Я просто должна немного отдохнуть, — сказала она вслух. — Несмотря на помощь Холмса, я провела на ногах последние два дня.

— Не задерживаю, — доброжелательно кивнул ей Кингсли. — И, Гермиона… Спасибо за работу. То, что мы делаем — профессор Дамблдор одобрил бы это.

— Спасибо, Кингсли, — ответила Гермиона.

Увы, вероятное одобрение профессора Дамблдора никоим образом не уменьшило её беспокойства, и она провела ужасную ночь: ей снилась война, пытки Беллатрисы, а потом глубокая мутная вода, из которой невозможно было выплыть.

Следующее утро начисто развеяло все сомнения, а дурные предчувствия — как и любые предчувствия человека без капли дара предвиденья — обратились в дымку и развеялись. Словно в подарок волшебникам погода была неожиданно приятной для второго февраля: синее небо и яркое солнце вместо тянувшихся последние пять дней дождей. Погодное заклинание с утра показало пятьдесят три градуса, и Гермиона по уже давно сложившейся привычке пересчитала их на привычную систему — почти плюс двенадцать.

Рон с утра подскочил раньше неё, крепко поцеловал и исчез в каминной трубе, бросив напоследок обещание прийти пораньше и поздравить её с успехом.

— И я дочитаю книгу, если «Хвосторога-1» не взбесится в очередной раз после стрижки прутьев, — донеслось до неё из взметнувшегося зелёного пламени.

Гермиона улыбнулась и занялась сборами. Конечно, главный герой дня — Джим, но и ей надлежало выглядеть хорошо. Она переоделась в строгий маггловский костюм, тщательно (так, что даже зеркало одобрило) расчесала волосы и после пятнадцати минут мучений собрала их в пышный низкий узел.

— Почти на женщину похожа! — сообщила стекляшка. Гермиона показала ей язык и по очереди коснулась кончиком палочки внешних уголков глаз, создавая тонкий контур подводки. Помаду использовала обычную — от заклинания у неё трескались губы.

— Совсем похожа! — восхищённо присвистнуло зеркало, что можно было считать наивысшей степенью одобрения.

Она аппарировала к Джиму и застала его уже полностью готовым. Как в их первую встречу, он был в строгом костюме, а волосы собрал в высокий хвост.

— Ещё бы клык в ухо — и выглядел бы чёрной версией Билла Уизли, — заметила Гермиона. Джим хмыкнул:

— У него драконий, — сверкнул глазами и жалобно попросил: — Может, ты мне подаришь такой?

— Ну уж нет, — тут же отозвалась Гермиона, — я не ношу их в кармане связками.

Джим сделал умильное лицо, и про себя она подумала, что, возможно, всё-таки раздобудет ему клык. Конечно, магглам иметь таких вещей не положено, но они всё равно решат, что огромный зуб — пластмассовая подделка.

— И вообще, — вслух сказала она, — нам пора.

Джим уже привычным жестом взял её за руку, и Гермиона переместила их в тёмный проулок за решёткой, из-за которой открывалась шумная Чаринг-Кросс-Роуд. Магглы этот проулок упорно не замечали и скользили взглядами с огромного книжного на паб. Обычно из этого проулка Гермиона шла на Косую аллею, но сегодня, поправив пиджак и убедившись, что Джим выглядит достойно, она вышла из-за решётки и уверенно пошла к чёрному входу книжного магазина.

— Ого! — воскликнул Джим. — Вот так размах. Прямо-таки волшебный, — он подмигнул ей.

Гермиона не стала разубеждать его и объяснять, что «волшебный размах» создан исключительно руками магглов.

В книжном их уже ждали: улыбчивая рослая директриса Аманда Перридж с мужскими крепкими ладонями и ямочками на щеках крепко пожала руку сначала Джиму, потом Гермионе, и сообщила зычно:

— Магазин осаждают с утра. Книги разлетаются. Мистер Брук, вы — феномен.

Джим смущённо покраснел и что-то тихо ответил — Гермиона не услышала что, отвлёкшись на нагревшийся в кармане галеон: это Гарри передавал ей пожелание удачи. Миссис Перридж тоже покраснела и хихикнула.

— Я молчу, — быстро сказал Джим, когда Гермиона строго на него взглянула.

И началось.

Джима никто не знал, его имя впервые услышали два дня назад, но, чтобы увидеть его, собралась толпа, и все — с книжками в ярких фотообложках, с которых улыбался, держа волшебную палочку, Мальчик, который выжил.

Гермиона была уверена, что придётся помогать Джиму: он бывал застенчив и не слишком любил толпы, но, выйдя на сооружённый для него помост, он преобразился, на его губах сама собой появилась широкая и даже как будто сумасшедшая улыбка.

Гермиона отошла в тень, прислонилась спиной к стене и расслабилась. Презентация шла великолепно.

Спустя час читатели ещё не готовы были отпустить Джима — но он шутками, улыбками и взмахами рук освободился от поклонников и сбежал обратно в подсобное помещение.

— Это было блестяще! — тут же сказала Гермиона. Джим хлопнул в ладоши и тряхнул головой:

— О, да. Я просто чудо, правда? — он захохотал, и Гермиона не могла не рассмеяться вместе с ним: из него фонтаном била сумасшедшая энергия.

— Несомненно.

— Ну, что же, мавр сделал дело — мавр может уходить? — он вдруг стал очень серьёзным. Гермиона, не успев подстроиться под его изменившееся настроение, всё ещё улыбалась. Он переспросил: — Так что, Гермиона?

— Ты — мой друг и уже часть этого мира, Джим, — ответила она мягко. — К тому же, ты же не думал ограничиться одной книгой, правда? Мавру уходить рановато.

— Знаешь, — произнёс он, переводя взгляд куда-то за её плечо, — я долго думал, что это из Шекспира. Отелло тоже сделал своё дело, и недурно. Был разочарован, когда узнал, что это не про него.

— Можешь успокоить себя тем, что добрая половина моих знакомых вовсе не знает этой фразы. И с трудом поймёт, почему ты решил, будто она из «Отелло».

— Ограниченность человеческого сознания. В мире очень много глупых и скучных людей, Гермиона, — он опустил глаза и вдруг этой интонацией и ставшей напряжённой позой напомнил Гермионе Шерлока Холмса. — Ерунда. Это всё адреналин, — он снова тряхнул головой и опять заулыбался.

— Как насчёт небольшого праздника? У нас с Роном?

— Отличный план, — не дожидаясь приглашения, Джим взял её за руку и прибавил: — И я жду свою награду. Не забыла?

— Оу.

— Забыла.

— Нет, я не забыла. Просто… из головы вылетело.

Она действительно успела забыть, что обещала ему после выхода книги дать подержать волшебную палочку.

— Но я всегда держу своё слово, — продолжила она и аппарировала вместе с Джимом к себе домой.

Рона пока не было — оставалось надеяться, что новая метла, которой он сегодня собирался стричь прутья, не выкинет какого-нибудь фортеля, и он придёт, как и обещал, пораньше.

— Чаю?

Джим согласился, но нервно пощёлкивал пальцами в явном нетерпении. Гермиона взмахом палочки наколдовала чай, налила две чашки, а потом, вздохнув, протянула палочку Джиму. Руку закололо — она не желала расставаться с инструментом.

Джим принял палочку с видом совершенного восторга, даже рот чуть приоткрыл. Он бережно осмотрел её со всех сторон, провёл пальцем по рукояти, обрисовал узор в виде двух переплетённых стеблей плюща. Потом робко взмахнул — разумеется, безо всякого результата. Указал на чашку на столе:

— Вингардиум левиоса!

Конечно, чашка и не шелохнулась — но его восторг ничуть не убавился.

Гермиона села в кресло и взяла свою чашку, не желая мешать Джиму — он заслужил это маленькое развлечение. На мгновение ей стало грустно: она представила, каково ему, — так много знать о волшебстве, быть к нему так близко, но не владеть им ни на йоту.

В камине полыхнуло, и на ковёр вышел пыльный, весь в саже Рон. Джим направил на него палочку и довольно сообщил:

— Бу!

Рон инстинктивно подпрыгнул, а когда понял, что направленная на него палочка не представляет никакой угрозы, рассмеялся.

— Ну, как прошло? — спросил он, руками отряхивая мантию: бытовые чары никогда не давались ему. Гермиона решила, что, когда Джим вернет ей палочку, сама очистит его мантию.

— Блестяще, — ответила она. — Джим был бесподобен.

— Да-да. Я прочитал, кстати. И всерьёз хочу тебя стукнуть за сцену с грязным носом, — Рон хмыкнул, забрал себе нетронутую чашку Джима и упал в соседнее кресло.

— Достоверность — первое правило хорошего писателя, — Джим шутливо раскланялся, подошёл к окну и выглянул на улицу.

— Я понимаю, — ворчливо ответил Рон и честно добавил: — Вы классно сработали, ребята.

— Это было несложно, — отозвался Джим несколько рассеянно.

Разумеется, это было сложно. Но Джим вполне имел сегодня право немного покрасоваться.

— Предлагаю отметить в «Норе». Мама будет рада. И Гарри с Джинни смогут прийти. Все герои будут в сборе, — предложил Рон, осушив чашку и отставив её обратно на стол.

— Джим? — позвала Гермиона, потому что он никак не отреагировал на приглашение и, похоже, не услышал его.

Он ответил невпопад:

— Это было очень легко.

Рон понимающе хмыкнул: он бы тоже сказал так после триумфа, а Джим продолжил:

— Слишком легко. Я думал, это будет вызов. Игра. Драйв. Столкновение со сверхчеловеком. Но в итоге всё оказалось слишком просто и скучно.

— О чём ты? — Гермиона ощутила волнение: что если признание плохо повлияло на Джима? Или он переутомился и теперь бредит? Или (она похолодела) волшебная палочка наносит ему вред? Никто и никогда не давал волшебных палочек магглам.

— Ты понимаешь меня, Гермиона? — он всё ещё стоял спиной к ним, глядя в окно. — Тебе бывает скучно? Нет, не понимаешь. Ты умна, очень умна, но… посредственна. Не будь у тебя магии, ты была бы такой же, как все. И ваш Кингсли. И даже Гарри, — почему-то это имя прозвучало у него очень зло.

— Джим, ты бредишь, — она встала из кресла, но Джим тут же предупреждающе поднял руку. — Может, это палочка на тебя так влияет? — ласково предположила Гермиона. — Положи её, и станет легче.

Джим рассмеялся, но впервые Гермионе не понравился его смех: те высокие нотки, которые ей всегда казались задорными, прозвучали визгливо и как будто нездорово.

— Рон — полнейшая бездарность, прости, приятель. Вы живёте в своем маленьком мирке. Если бы я захотел, я сумел бы уничтожить его за пару дней. Я был в самом его центре. В самой сердцевине. Хрупкий, как грёбаный карточный домик. Я могу дунуть — и он рассыплется. Но это тоже скучно. Как же мне… — он сделал глубокий вдох, а потом рявкнул на выдохе, резко оборачиваясь: — Скучно!

— Джим! — повторила Гермиона твёрже. — Успокойся и положи палочку!

Рон рядом тоже поднялся на ноги и сунул руку в карман. Гермиона кивнула ему — пожалуй, вырубить Джима сейчас было бы отличной идеей.

Он не успел меньше чем на секунду. Он был дома, среди друзей, чувствовал себя в безопасности и никуда не спешил.

Джим улыбнулся очень широкой белозубой страшной улыбкой, опустил руку в карман брюк, вытащил небольшой блестящий чёрный пистолет и без предисловий, без предупреждений и угроз нажал на курок. Стало тихо.

Глава восемнадцатая

В этой тишине щёлкающий звук выстрела прозвучал неестественно громко. Рон закашлялся, всхлипнул, нелепо взмахнул руками и повалился на спину, Гермиона почувствовала, что ей нечем дышать.

— Я мог бы убить и тебя, Гермиона. Но это тоже скучно. Может, так с тобой станет чуть интересней, — произнес Джим.

С треском сломалась пополам её волшебная палочка, обломки упали на пол. Гермиона рухнула на колени рядом с Роном, попыталась руками зажать небольшую дыру в его груди, поверх которой надувался пузырь тёмной крови. В дурацкой нелепой надежде на чудо кинулась на четвереньках за сумочкой, где лежал экстракт бадьяна, попыталась трясущимися пальцами открыть крышку, потом просто вытащила её зубами.

Прозрачная жидкость шипела и пенилась, вступая в реакцию с кровью, которой было мало — слишком мало. Гермиона судорожно дёрнулась, попыталась найти на шее пульсирующую артерию, но не сумела. Дышать всё ещё было нечем, но она пыталась хотя бы прохрипеть: «Рон», — чтобы он услышал её голос, чтобы не произошло чего-то страшного.

За спиной с грохотом упал на пол пистолет.

— Надеюсь, мы ещё встретимся.

Она обернулась, в глазах стояла красная пелена. Лицо Джима виделось как в тумане и казалось нечеловеческим. Резко отпустило лёгкие, и Гермиона заревела и по-звериному бросилась вперёд, на Джима, в слепой безумной попытке уничтожить.

— Счастливо оставаться, — спокойно ответил он, открыл окно и легко выбрался наружу.

Оконная рама с хлопком опустилась вниз, и Гермиона, с трудом поднявшись на ноги, прижалась лицом к холодному стеклу. Джима уже не было видно, и она разрыдалась.

Патронус палочкой Рона оказалось создать почти невозможно — после сотой попытки ей удалась едва различимая слабая выдра.

— Г-гарри. Пусть идёт сюда немедленно и приведёт целителя Смеллвуда, — прошептала она.

Выдра растаяла в воздухе, и Гермиона опять опустилась перед Роном на колени и взяла его за руку. Бадьян сделал своё дело — рана в груди закрылась. Но пульса так и не было. И в открытых глазах не было ни единого признака жизни.

Гарри пришёл так скоро, как только мог, с ним был целитель Смеллвуд. Но как Гермиона ни старалась, она не могла вспомнить ни одного слова из разговоров с ними. Наверное, она что-то пыталась объяснить. Целитель осматривал Рона — тело Рона, — и что-то бормотал себе под нос, наколдовывая носилки, а Гарри бесполезно и глупо обнимал её за плечи и шептал утешающую чушь.

Рона забрали — портключом переместили в св. Мунго. Гермиона хотела вместе с ним, но её не пустили. Сначала удерживал Гарри, потом пришла Луна.

Какое-то время в квартире мельтешили одинаковые, как братья-близнецы, хмурые авроры, но к вечеру все ушли. Только Луна осталась — Гарри отправился в Нору, а Гермиона не могла заставить себя последовать за ним.

— Он всё равно с тобой, — в пустоту сказала Луна, подсела к Гермионе на подлокотник кресла и погладила её по голове. Достала расчёску и начала очень медленно распутывать пряди. — Они нас не оставляют. Никогда.

Гермиона закусила губу, но это не помогло — из глаз всё равно потекли слёзы.

— Ты предупреждала, — с трудом выдавила она, — предупреждала меня, что он — зло.

— Ты не виновата, — Луна всё так же методично разбирала её волосы.

— Виновата, — Гермиона попробовала заставить себя улыбнуться, — я убила Рона. Почти своими руками. Я привела его в дом…

— Он убил. Не ты.

Гермиона в это не верила. Ночью она не заснула, хотя слёзы высохли достаточно быстро. Луна сидела рядом, пыталась поить её чаем.

На кресле лежала газета Рона. В коридоре стояли ботинки Рона. Его носки валялись под кроватью. На столе стояла пустая чашка — тоже его. Когда рассвело, Гермиона встала и механически начала убирать со стола — руками, по-маггловски. Луна дёрнулась было помочь, но Гермиона рявкнула:

— Не трожь! — и она вернулась на подлокотник кресла.

Первым делом Гермиона подобрала обломки палочки — ирония судьбы. За время бесчисленных приключений её палочка всегда была с ней. Рон ломал свою, Гарри — свою, а она — никогда. Было глупо сейчас плакать из-за палочки, но ей хотелось разреветься от обиды при виде этих коротких обломков. Пистолет унесли ещё вчера авроры, но Гермиона не сомневалась, что он оставил след на ковре — чёрную, выжженную проплешину. Ошиблась: ковёр был нетронут.

Понесла мыть посуду — чайник, молочник, её чашка и — конечно — чашка Рона. Свою разбила по дороге на кухню. Молочник треснул в раковине. Чайник уронила уже сухим. Чашка Рона осталась, и Гермиона неловко поставила её на полку, где ей теперь не было места.

Пятно крови в гостиной она тёрла почти полчаса, то и дело заходясь сухими рыданиями, глотая на вдохах старый, непонятно откуда взявшийся в доме маггловский чистящий порошок, а потом отбросила щётку и завыла.

Луна обняла её сзади за плечи и снова усадила в кресло — теперь Гермиона не сопротивлялась и просто смотрела, как под плавными взмахами её палочки раскладываются по местам вещи, исчезает кровавое пятно, очищаются давно немытые стёкла.

— Луна, — прошептала она сорванным голосом.

— Видишь, уже всё хорошо, — как ребенку сказала ей Луна, — уже ни следа. Когда мама умерла, я тоже сначала плакала, — продолжила она, — а потом мы с папой пошли в её лабораторию и навели порядок — стало всё так, словно она вот-вот вернётся домой. Не совсем, но очень похоже.

Под тихий монотонный голос Луны чудовищно медленно ползла минутная стрелка на новеньких часах. Гермиона чувствовала, что состарилась на двадцать лет с того момента, как, объятая сумасшедшим приливом сил, бросилась уничтожать следы присутствия убийцы, а на деле часы только-только показались восемь утра. Пора было собираться на работу.

Она боялась, что Луна станет её отговаривать, но подруга только помогла одеться, несколькими заклятиями коснулась её опухшего лица и сунула в трясущиеся как у старухи или алкоголички пальцы волшебную палочку. Рона.

Аппарировать Гермиона не решилась — пошла камином, онемевшими губами сумела произнести: — Министерство Магии.

Атриум был оживлён, как и всегда: волшебники в тёмных рабочих мантиях приходили порталами и каминами и разбредались по отделам, то тут, то там слышались привычные до оскомины: «Доброе утро, Сэм, уже читал новости?», «О, мистер Тревис, я забегу к вам за подписью?», реже: «До встречи на обеде, дорогой». Ухали совы, шумели камины, журчала вода в фонтане дружбы народов. Точно так же, как позавчера, когда Гермиона была здесь последний раз.

Её никто не окликал — напротив, когда она шла, толпа расступалась и давала ей дорогу. Секретарь Кингсли хотел было поздороваться, но осёкся на полуслове и пробормотал: — Министр вас ожидает, мисс Грейнджер.

От этого обращения на глаза снова навернулись слёзы. Ещё немного — каких-нибудь полгода, — и она была бы миссис Уизли. Они хотели пожениться, но не спешили, думали, ещё успеют.

Кингсли в кабинете был один, и по его лицу Гермиона поняла, что он уже ознакомился со всеми докладными записками по делу, всё уже знает. — Гермиона, — начал он, — прими мои глубокие соболезнования.

От этих слов в душе поднялась слепая дикая ярость. — Это большое несчастье и большая утрата, — продолжил Кингсли, но Гермиона его перебила резко, давая себе слово, что ни за что не заплачет перед министром: — Ошибка. Это не просто несчастье и утрата, Кингсли, это ошибка, — она не заплакала, но голос задрожал и сорвался на шёпот. — Я понимаю, — согласно опустил голову Кингсли, — сейчас ты винишь меня…

— Нет, я виню себя. За то, что позволила тебе уговорить себя, что поверила твоим бредням! — Мы действительно ошиблись, — он примирительно поднял руку, — доверились… не тому, кому следовало. — Скажи мне одно, как? Ты поклялся, что проверил его всеми возможными способами, что считал его память послойно. Как ты не заметил этого? — выкрикнула Гермиона, хотя понимала, что должна обвинять в этом себя. Это она проводила дни напролёт с Джимом, она слушала его шутки и страшные рождественские сказки, она ловила его сумасшедший смех. — Я считал, клянусь. Вывернул его воспоминания наизнанку, все намерения, все мысли. Мы проверяли его, Гермиона.

Она рассмеялась, сама не понимая, как эти звуки вообще могут вырываться из её горла. Но от этих слов хотелось смеяться. Вот она — вся хвалёная сила Министерства Магии и ДМП в одной короткой и банальной фразе: «Мы проверяли». Как будто от самого факта проверки что-то меняется, если она не дала никакого результата. — Я найду его, — сказала Гермиона, отсмеявшись и вытерев всё-таки брызнувшие из глаз слёзы, — и только попробуй мне помешать, министр. — Гермиона…

Она не знала, что он хотел ей сказать, но её это не интересовало. — Я найду его как сотрудник Департамента магического правопорядка, а потом выпотрошу его мозги, а заодно покажу, как выглядит проверка.

Кингсли обошёл стол, подошёл к ней и коснулся запястья. Гермиона отдёрнула руку. — Послушай, Гермиона, мы найдём его. Аврорат уже работает — его ищут всеми доступными способами. Тебе нет нужды заниматься этим самой. — А чем мне заниматься? Играть в твои игры? Проверять, кто ещё из магглов способен обставить нас, даже не напрягая воображения? Спасибо, нет, — она выдохнула. — С меня хватит. Никакой политики, никакого объединения миров, никаких магглов. Без меня. Пусть великие идеи Дамблдора воплощает кто-то другой — мне они уже обошлись слишком дорого.

Кингсли задохнулся. — Не говори так. Сейчас ты в состоянии шока. Послушай… — он снова коснулся её руки, — как твой начальник, я дам тебе отпуск. Две, нет, три недели. Проведи их с близкими. Займись…

Слово «похороны» произнесено не было и повисло в воздухе. — А после мы поговорим.

Гермиона покачала головой: — Не о чем говорить. Я готова посетить Майкрофта Холмса и сообщить, что с этого дня с ним будет сотрудничать другой человек. Назначить их встречу. После этого я возьму отпуск, а когда вернусь… Я вернусь к делам и архивам, Кингсли. Больше ни к чему. И если то, что мы — члены Ордена Феникса и когда-то сражались вместе, для тебя что-то значит, ты услышишь мою просьбу и больше никогда, никогда не предложишь участвовать в своих политических играх!

Эта тирада оказалась для Гермионы слишком длинной, горло сдавило спазмом, она закашлялась. Кингсли молчал долго: сначала ждал, пока она восстановит дыхание, а потом думал о чём-то. Наконец, сказал: — Сообщи Майкрофту Холмсу, что завтра в четыре часа вечера в его кабинете с ним встретится новый куратор. И ещё раз: прими мои глубокие соболезнования.

Гермиона зашла к себе в кабинет. Пенелопы не было, зато на её столе стоял пышный букет тюльпанов. Заперев дверь, она упала за рабочий стол и уронила голову на руки. Голова была тяжёлой, глаза словно превратились в свинцовые шары. Под закрытыми веками полыхало красным. Вспомнилось, что она почти не спала в позапрошлую ночь из-за кошмаров и дурных предчувствий, а в эту и вовсе не закрыла глаз. Но мысль о том, чтобы вернуться домой и лечь в ту постель, в которой они с Роном так часто занимались любовью, а потом засыпали, крепко обнимая друг друга, была отвратительна. Лучше уж жёсткий стол. Но — позже.

Она с трудом подняла голову, вытащила из-под мантии цепочку, коснулась её кончиком палочки Рона и криво, слабо вывела: «Срочно». Заклинание шло через силу, палочка не слушалась. И всё же спустя пять минут пришёл ответ, написанный уже знакомым аккуратным почерком с наклоном влево: «Клуб, через полчаса. МХ».

Получаса ей едва хватило, чтобы заставить себя подняться, расправить складки на мантии, выйти из министерства и аппарировать ко входу в клуб на Уайтхолл, 12. Как и в прошлый, её ждали — гостеприимно встретили и проводили наверх.

Майкрофт сидел в кресле возле камина, поигрывая зонтиком-тростью. Перед ним стоял столик с чайным сервизом, который Гермионе захотелось расколотить. Когда она вошла, он поднялся, как обычно, с нетипичной для своей комплекции скоростью и грацией. Гермиона изнутри закусила губу, потому что чувствовала, что, если он сейчас, по своему обыкновению, заговорит о погоде или предложит чаю, она всё-таки разобьёт сервиз. — Примите мои соболезнования, Гермиона, — сказал он ровным тоном.

Она беззвучно схватила ртом воздух. — Откуда вы знаете? — спросила она.

Майкрофт пожал плечами, наклонился, достал с нижней полки столика два квадратных стакана и бутылку, налил понемногу, на два пальца. Один протянул Гермионе. Она взяла машинально. — Информация слишком важна, чтобы пренебрегать ею, — ответил он.

Гермиона поставила стакан на каминную полку. — Не хочу пить.

Майкрофт тоже отставил стакан и развёл руками, сел в кресло, закинул ногу на ногу и наклонил голову чуть на бок, как будто чего-то ждал. Действительно, Гермиона сама вызвала его. Нужно было просто озвучить информацию о завтрашней встрече с новым человеком и уйти из этой полутёмной комнаты. Но здесь было значительно лучше, чем дома или в «Норе» — по крайней мере, здесь она не плакала. — Майкрофт, — произнесла она, — я хотела бы попросить вас о… об одолжении.

Едва закончив фразу, она поняла, что совершила большую ошибку: этого человека нельзя было просить об одолжении. Она была готова услышать условие, требование, намёк на оплату услуги — информацией или влиянием. Вместо этого Майкрофт вытащил из кармана пиджака маленькую записную книжечку, с которой не расставался, и сообщил:

— В официальный розыск его объявить едва ли удастся. Но есть вероятность отследить его перемещение по… другим каналам. Мне потребуется имя и максимально точный словесный портрет. — Джеймс Брук. Рост около пяти футов и семи дюймов, чёрные волосы, длинные, до лопаток, — начала Гермиона. Лицо Джима вставало перед ней как наяву, но теперь она не могла понять, почему находила его приятным. Как могла обманываться этим изгибающимся жёстким ртом, этим прищуром карих глаз.

Устав говорить, она коснулась виска палочкой и пробормотала: — Пиктатура мемориум, — на несколько секунд посреди комнаты вспыхнуло лицо Джима, но быстро погасло — чужой палочкой колдовать было очень сложно.

Майкрофт что-то строчил в книжке, потом убрал её в карман и уточнил: — Это не основная причина встречи, я полагаю. — Нет. Нет, — повторила Гермиона. — Основная причина в том, что я… выхожу из игры. Завтра в четыре часа с вами хотел бы встретиться волшебник, который меня заменит. В вашем кабинете, если это удобно. — Разумеется. Я предполагал… что наше сотрудничество будет недолгим, Гермиона, — кивнул Майкрофт. — Почему? — Я уже говорил как-то… вам не место в политике. Как и мой брат, вы подвержены… сантиментам. Испытываете привязанности. — Это нормально. Любить, — ответила она резко. — Любовь — это несложные химические процессы. Легко моделирующиеся искусственным путём, при необходимости. Но это не повод для… дискуссии.

Гермиона напомнила себе, что ни за что не должна разреветься здесь. Не перед ледяным Майкрофтом Холмсом. — Не повод, — не отдавая отчёта в том, что делает, она резко схватила стакан и залпом выпила содержимое. Рот и горло обожгло: виски был крепким. Желудок предательски сжался, напомнив, что она не ела почти сутки. Ноги задрожали, но она устояла.

Майкрофт снова встал и медленно, в несколько небольших глотков выпил свою порцию. Достал из кармана белоснежный платочек и отёр губы. Он остался стоять, а Гермиона опустилась в кресло и закрыла глаза. Голова отозвалась болью. С закрытыми глазами она особенно отчётливо ощущала, где именно стоит Майкрофт: от него веяло холодным спокойствием. Подумалось, что, если захочет, он может сейчас её убить одним движением, а она даже и не подумает защищаться. Холод шелохнулся — Майкрофт приблизился к ней, ненадолго заслонив жар камина. Кажется, он протянул к ней руку. Он может и не убивать. Вколоть снотворное. Оглушить и забрать на допрос. Гермионе было всё равно. Виски сделал своё дело — дикое напряжение отступило, и ему на смену пришла сонная вялость и безразличие.

Когда она открыла глаза, Майкрофта в комнате уже не было. Из-за плотных штор пробивался яркий свет. Огонь в камине почти потух, и, судя по затёкшей шее и сухости во рту, она проспала до утра. Её (Рона) палочка лежала на чайном столе — вчера Майкрофт забрал её у неё из рук.

Конец первой части

Часть вторая. Уровни доступа

Глава первая

8 лет спустя

Гермиона Грейнджер была безусловно, неоспоримо и однозначно счастлива. Так, как может и должен быть счастлив человек, у которого есть всё. У неё был собственный маленький коттедж немного севернее Дувра — расположенный на холме таким образом, что из окон спальни были видны древние стены знаменитой крепости, а из окон столовой — Британский пролив. В коттедже она собрала замечательную библиотеку редких книг — не слишком обширную, но уникальную в своём роде.

Её работа была невероятно захватывающей, но оставляла множество свободного времени на самосовершенствование, научные исследования и отдых. У неё были лучшие друзья, с которыми она виделась под Рождество и старший сын которых был её крестником. Кроме того, в Дувре у неё было полдюжины хороших приятелей, недостаточно близких, чтобы приглашать их к себе домой, но вполне подходящих, чтобы иногда по пятницам пить с ними сливочное пиво в закрытом от магглов пабе «Одноглазая рыба».

За несколько лет она выстроила свою жизнь и наладила её, как налаживают тончайший часовой механизм: никаких сбоев, никаких погрешностей, идеальная точность и безупречная надёжность. Даже регулярные перемещения в Лондон, которых от неё требовала работа, не могли нарушить её душевного равновесия — она просто аппарировала на задний двор больницы св. Мунго, делала своё дело и возвращалась обратно в Дувр. Иногда её пациенты или клиенты просили о визите на дом — в таких случаях она настаивала на двустороннем порт-ключе и старалась не выглядывать из окна. Вид лондонских улиц до сих пор вызывал боль.

Семь месяцев. Столько времени она лично прочёсывала Лондон закоулок за закоулком, без колебаний выворачивая наизнанку умы встречных людей в поисках случайно мелькнувшего лица, названного имени или услышанного голоса, но тщетно. Джеймс Брук исчез.

Его искали и вне Лондона: маггловские спецслужбы и аврорат тайно, но очень тщательно перерыли всю Британию, следили за границами, но тоже безуспешно. Казалось, что он был просто тенью, призраком: он не оставил ни следа, ни зацепки, не считая оборванной жизни, разломленной надвое волшебной палочки и написанной книги.

Гермиона верила, что будет искать его столько, сколько потребуется, возможно, всю жизнь, но через семь месяцев резко остановилась.

Она больше не могла искать. В конце концов, это было бесполезно.

В тот же день, как только она это поняла, она положила на стол Кингсли заявление с просьбой об отставке. Кингсли читал короткий документ почти пятнадцать минут, прежде чем спросил: — Ты уверена?

Гермиона не стала даже отвечать. — Ты могла бы возглавить ДМП. Искать таких ублюдков, как Брук.

Беда была в том, что это было бесполезно. Найди она Джеймса, она ничего не смогла бы с ним сделать. По маггловским законам его не в чем обвинить, по волшебным — его преступление нельзя афишировать и выносить на рассмотрение суда. Всё, что ей оставалось бы, — это личная месть, которая сделала бы преступницей уже её саму. А эту месть она сможет совершить и не нося синего с серебром значка.

Она отказалась от предложения, даже не раздумывая. Она не желала иметь с ДМП никаких дел, равно как и с Министерством Магии. С неё хватило — на всю жизнь.

В тот же день, передав все дела, которых и так было немного, безликому заместителю, она покинула Британию.

Её спасла учеба. Неплохой ещё с младшей школы французский и документы о сдаче одиннадцати ЖАБА с отличием обеспечили ей место на первом курсе факультета ментальной магии Парижской академии высших магических наук. Вместо положенных четырёх лет она проучилась полтора года — именно столько времени ей потребовалось, чтобы освоить всю программу и написать свою первую исследовательскую работу. Она работала на износ, отводила на сон не больше четырёх часов, не позволяла себе ни минуты отдыха — и это помогло излечиться.

И вот теперь, годы спустя, она была признанным лучшим специалистом по ментальной магии Британии, а по некоторым оценкам — и всей Европы. Она отработала в больнице всего год, после чего стала ограничиваться разовыми заказами и частными контрактами. Она лечила шизофрению, восстанавливала повреждения склеротического характера, возвращала память людям, подвергшимся действию тёмных зелий или проклятий. Иногда — где-то совсем в глубине сознания, — проскакивала мысль о том, что, попадись ей в руки Брук, она сможет нашинковать его мозги на тонкие лоскутки, но она старалась об этом не думать. Мысли о Бруке были заперты в надёжный тайничок в её сознании вместе с воспоминаниями, от которых становилось слишком больно.

Она была успешной, молодой, привлекательной ведьмой, открытой для жизни и получающей искреннее наслаждение от каждого мгновения. Должна была наслаждаться.

Примерно об этом она думала, практически выпадая из воронки порт-ключа на коврик в собственной прихожей. Правда, почему-то эта простая мысль формулировалась исключительно через обороты, содержащие в себе имя Мерлина, названия некоторых частей его тела и пикантные подробности его взаимоотношений с целым рядом объектов действительности.

Стукнувшись плечом о дверной косяк, Гермиона зашипела и прорычала вслух: — Мерлиновы яйца! — после чего стянула через голову мантию и швырнула её на пол. Следом полетели лифчик и трусы, и она, пошатываясь, прошла в ванную и влезла под душ.

Ей хотелось не просто вымыться, а каким-то образом отмыть собственные мысли и воспоминания — ей всегда хотелось сделать нечто подобное после общения с психопатами. Психопатия была единственным психическим заболеванием, которое Гермиона не могла излечить. Каждое погружение в сознание психопатов вызывало почти физическую боль. Теперь она могла только смеяться (или плакать) над собственным былым невежеством. Встреться ей сейчас милый парнишка по имени Джим, он был бы переправлен в специальную клинику менее чем за минуту. Ни с чем нельзя было спутать этот сладкий аромат и эти чуть подёрнутые серой плёнкой мысли, в которых воображаемое мешается с реальным.

Сегодняшний случай был особо неприятным: её вызвали, чтобы она присутствовала на допросе подозреваемого в серии убийств. Она не любила вызовы из ДМП, но в этот раз не смогла отказать, потому что допрос проводила Джинни. Если бы не присутствие Гермионы, парень вышел бы сухим из воды: он под сывороткой правды подтвердил, что невиновен. Без особого заключения менталиста этого было бы достаточно, чтобы выпустить его и принести извинения. Джинни страшно повезло, что Гермиона там была. А ублюдку — страшно не повезло.

Гермиона вылезла из душа, тщательно вытерлась и завернулась в сухое полотенце. Босыми ногами прошлёпала в гостиную, упала в кресло и запрокинула голову к потолку, пообещав себе приятный вечер: с книжкой по психиатрии и кружкой какао. Или с томиком Бодлера и бокалом вина — на выбор.

Посреди комнаты возникла сияющая статная кобыла с пышной гривой и произнесла голосом Джинни: — Гермиона, ты мой спаситель. Люблю, целую. Зайдёшь к нам сегодня на ужин?

Джинни зазывала её на ужин так часто, как могла — ей казалось, что в одиночестве Гермионы есть что-то нездоровое, болезненное. Особенно сейчас, когда с того страшного дня прошло больше восьми лет. Оценив собственные запасы душевных сил, Гермиона пришла к выводу, что не готова сидеть в протопленной гостиной Поттеров и слушать маскирующиеся под заботой нотации друзей. Она и так неплохо знала, что они ей скажут: что они пережили общую потерю, но пора двигаться вперёд, что одиночество — не лучший способ прятаться от действительности и так далее в сотне вариаций.

Лошадь растаяла, а Гермиона наколдовала собственный патронус и продиктовала ему бодрым голосом: — Джинни Уизли. Обращайся. И спасибо за приглашение, но сегодня никак — есть планы на вечер, а возможно, и на ночь. Привет Гарри и мальчишкам.

Выдра послушно мотнула головой и выскочила в окно, унося послание, которое гарантирует, что Джинни прекратит читать ей лекции по домашней психологии как минимум на месяц.

Гермиона с наслаждением, до хруста в спине потянулась и вдруг подскочила на месте, схватилась за грудь. Тонкую кожу обжёг раскалившийся металл. Она сорвала с шеи золотую цепочку, уже почти остывшую, поднесла её к глазам, прищурилась и увидела возникшие символы. Коснулась палочкой, увеличивая, а потом едва не отбросила, как ядовитую гадину. На тонких звеньях выступила короткая фраза, написанная косым почерком с наклоном влево: «Сегодня в 7:30 pm. Клуб. Важно».

Она была уверена, что забыла этот почерк, но нет — узнала мгновенно до последней точки.

Артефакт молчал восемь лет. Ни единого сообщения, никаких посланий. В конце концов, их дела с Майкрофтом Холмсом были давно закончены. И, в отличие от своего неугомонного брата, который то и дело возникал у неё на горизонте, он ни разу не пытался связаться с ней с тех пор. Она не забрала у него кольцо только потому что…

Потому что в тот момент ей было всё равно. Она меньше всего на свете думала об артефакте, Майкрофте и маггловском правительстве. Не так давно, чистя цепочку, она вспоминала о том, что нужно бы разорвать протеевы чары, но так и не разорвала — это требовало значительных усилий и было бесполезно: всё равно каналом больше не пользовались.

Она перевела взгляд на часы, показывающие без двадцати семь, и невольно вздрогнула. Она не хотела знать, зачем её решил позвать Майкрофт. Она не хотела снова вспоминать о том, чем занималась раньше, пока был жив Рон. У них не осталось ничего, что можно было бы обсудить и что вообще имело смысл обсуждать.

Но слово «Важно» пульсировало у неё перед глазами и не позволяло просто отмахнуться от послания, даже если очень хотелось.

С другой стороны, что важного могло произойти? Она не интересовалась политикой, не касалась отношений магов и магглов, у старшего Холмса наверняка был координатор со стороны Министерства. Но он написал ей, сейчас. Зачем?

Ответ был слишком очевиден, и Гермиона почувствовала, как сердце скакнуло к горлу и затрепыхалось там. Единственное, что могло заставить Майкрофта написать ей, — это появление Джеймса Брука.

Она оделась так быстро, как смогла, и, только бросив взгляд в зеркало, заметила, что выбрала не мантию, а костюм с юбкой — по той, старой привычке.

Клуб на Уайт-холл не изменился: всё та же дверь, всё такой же швейцар. Так же, как восемь лет назад, едва она вошла внутрь, к ней приблизился солидный мужчина, похожий на дворецкого прошлых веков, и жестом предложил следовать за ним.

Кабинет располагался в том же месте, на втором этаже. Остановившись перед дверью, Гермиона поняла, что у неё стучат зубы. За дверью было то, от чего она бегала восемь лет. И она очень хотела по-детски забиться в истерике, замахать руками и закричать: «Не хочу!». Она не хотела снова видеть Майкрофта Холмса и снова слышать о Джеймсе Бруке.

Но дворецкий уже распахнул перед ней дверь, с поклоном пропустил внутрь. Со щелчком дверь закрылась.

Кабинет был теперь обставлен несколько иначе — правда, портрет молодой Елизаветы висел на прежнем месте, но глубокое кресло осталось только одно, второе больше напоминало жёсткий стул. Под портретом расположился широкий стол красного дерева, а возле растопленного камина расположился маленький журнальный — тоже деревянный.

Но если предметы и обстановка претерпели весьма незначительные изменения, то хозяин кабинета изменился настолько, что в первое мгновение Гермиона не узнала его.

Она запомнила Майкрофта Холмса грузным молодым человеком, намеренно старающимся казаться старше своих лет, в отпаренном до скрипа костюме-тройке чёрного цвета и с мёртвыми холодными глазами.

За прошедшие годы он, на глаз, потерял не меньше двух стоунов. Лицо тоже похудело, и стало очевидно их сходство с братом. Надо лбом окончательно сформировались высокие залысины, губы стали ещё тоньше, зато глаза приобрели совершенно новое — тёплое и добродушное выражение, почти напугавшее Гермиону: настолько оно не подходило тому человеку, которого она помнила.

Одет он был, как и раньше, в костюм, но теперь уже не чёрный, а светло-серый с искрой. Галстук был повязан свободнее и уже не старался его удушить. В одной руке он по-прежнему держал простой чёрный зонт.

Когда дверь закрылась, он обернулся, расплылся в улыбке и воскликнул так, словно был искренне ей рад: — Гермиона! Приятно видеть вас в добром здравии.

Гермиона закусила губу изнутри, надеясь подобрать какой-нибудь не менее учтивый и доброжелательный ответ, но не сумела и спросила: — Что случилось?

Безо всякого перехода выражение глаз Майкрофта изменилось — он словно снял неудобную маску, и от него как раньше повеяло холодом, глаза сделались ледяными, а взгляд — страшным. — Я посчитал… необходимым сообщить вам о том, что он вернулся в Лондон.

Гермиона подошла и взяла из рук Майкрофта тонкую картонную папку, открыла и не сумела сдержать дрожи в пальцах, когда увидела смотрящего прямо на неё Джеймса Брука.

Глава вторая

Узнать его было непросто, но Гермиона, конечно, узнала. Вместо длинных волос, которые он то собирал в хвост, то распускал, становясь похожим на солиста группы «Ведуньи», теперь была короткая стрижка — такая же, как у большинства маггловских офисных работников. Футболки и джинсы сменились строгим костюмом. Для кого-то он очень сильно изменился, но Гермиона, глядя в глаза неподвижному изображению, видела того же парня Джима. — Как давно… — начала было она, но голос отказал. — Вчера, — ответил Майкрофт. — Мы искали его всё это время, а вчера он просто появился в Лондоне, даже не пытаясь прятаться от камер видеонаблюдения. Правда, он больше не Джеймс Брук.

Гермиона не могла отвести взгляда от фотографии. Её хвалёная выдержка блестящего менталиста давала трещину. Казалось, стоит ей выпустить из рук папку — и её охватит бесполезная жалкая истерика.

«Океан. Океан, Грейнджер! — сказала она себе. — Мир — океан. События в мире — его воды». Старая медитация помогла — истерика отступила, так и не проявив себя, и Гермиона сумела спросить почти спокойно: — И как его зовут теперь? — Джим Мориарти.

Гермиона протянула папку Майкрофту, сглотнула и спросила, обращаясь к его светло-синему с невнятным рисунком галстуку: — И что вы собираетесь делать? А главное — зачем?

Галстук, что характерно, отвечать не спешил, зато его владелец прошёл к креслу, сел и предложил: — Чаю?

Гермиона машинально превратила жёсткий стул в такое же кресло, как у Майкрофта, и опустилась в него.

— Пожалуй, — разговаривать с галстуком в этом положении было неудобно, поэтому Гермиона обратилась к рукам своего собеседника.

В принципе, она бы и с ботинками согласилась бы поболтать — только бы не встречаться с Майкрофтом взглядом. За восемь лет она выстроила очень хорошую и спокойную жизнь и, как она думала, обзавелась неплохой душевной и ментальной бронёй. Но от взгляда Майкрофта Холмса ей было плохо и страшно. Она не могла не вспоминать ту себя, которая пыталась играть в политику и которая — пусть невольно — убила человека ради этой игры.

Руки Майкрофта тем временем задвигались и аккуратно, с какой-то зельеварческой точностью разлили крепкую ароматную заварку, добавили кипяток, в одну чашку насыпали сахару, в другую долили полтора пальца молока. При виде этого действия Гермиона вздрогнула — стало не по себе оттого, что он точно помнил, какой чай она пьёт. Как будто это была значимая мелочь. Или как будто его память была настолько цепкой.

Пододвинув к себе чашку, Гермиона всё-таки нашла в себе силы поднять глаза и спросила: — Что вы будете делать, Майкрофт? Для вас он — никто. Он не нарушил ни одного вашего закона, не совершил ни одного преступления… — Хотите просить… отдать его под вашу ответственность? — спросил Майкрофт беря свою чашку и откидываясь на спинку кресла. — Моей ответственности в том смысле, который вы вкладываете в это слово, больше нет, — ответила Гермиона.

Майкрофт молчал некоторое время, потом поставил чашку на подлокотник и вытащил из кармана знакомую записную книжечку. Возможно, не ту же самую, но точно такую же, и заметил: — Я знаю. Вы теперь — частное лицо. Живёте… — он заглянул в книжечку, — в тупике Оуквел, в Дувре. — Ваш брат не удержался и сообщил вам, где он меня нашёл? — Шерлок? — бровь Майкрофта взлетела вверх. — Полагаю, он не имел желания сообщать мне эту информацию. Но если даже он сумел вычислить ваш адрес…

Гермиона посмотрела на книжечку в руках Майкрофта, на собственную чашку и спросила, чтобы отложить ещё ненадолго разговор о Джеймсе Бруке: — Зачем вы скрываете свою блестящую память?

На мгновение Майкрофт показался несколько растерянным, но быстро взял себя в руки и уточнил: — Что вы имеете в виду? — Записная книжка, множество оговорок… Мерлин, я была удивительно ненаблюдательна, — она невесело хмыкнула, вспомнив своё давнее облегчение от осознания того, что в семье Холмсов только один гений, причём не тот, с которым ей приходится работать изо дня в день.

Майкрофт поджал губы и явно собирался сделать вид, что не понимает её, но передумал и спрятал книжку во внутренний карман пиджака, после чего ответил: — Слабость — отличное оружие. К тому же, я не частный детектив, так что мне совершенно не обязательны… особые способности. Они скорее могут навредить. — Шерлоку его страсть к демонстрации тоже не всегда идёт на пользу, — отозвалась Гермиона. Майкрофт кивнул, а потом вернулся к прежней теме: — Значит, вы не будете просить у меня адрес Джима Мориарти и спешить к нему, горя пламенной местью?

Это прозвучало на редкость неприятно. — Я бы могла, — сказала Гермиона резко. — Более того, если бы вы мне отказали, я вполне могла бы получить эту информацию напрямую.

Лицо Майкрофта не поменялось, но подбородок дёрнулся и закаменел. — Но я догадываюсь, что вы вызвали меня не для этого. Так зачем вам нужен Джеймс Брук?

Напряжение спало. Майкрофт пружинисто поднялся из кресла и подошёл к большому столу, бросил взгляд на портрет королевы. — О существовании Джима Мориарти я знаю уже около года — именно столько этот человек демонстрирует нездоровую активность в пределах Великобритании. Первым о нём услышал мой брат. К сожалению, ему не достало… здравого смысла сообщить мне эту информацию, поэтому на протяжении долгого времени он сражался с ветряными мельницами, вместо того чтобы заниматься делом, — Майкрофт сделал паузу и продолжил: — Именно поэтому мы не сумели предотвратить череду взрывов и убийств, организованных им.

Взрывы и убийства. Милый паренёк Джим полностью потакает своему безумию, как любой психопат с его диагнозом. — Вы арестовали его? — Нет.

Гермиона тоже встала и подошла к Майкрофту, её снова начала бить дрожь, но теперь её причиной был не страх, а гнев. — Посчитали полезным оставить его на свободе для очередной политической игры?

Майкрофт молчал почти минуту, прежде чем ответил: — Нет. Не совсем. Он был бы полезен для того, что вы называете игрой… Но в первую очередь он для нас пока недосягаем. Разумеется, мы его найдём, но на это уйдёт время. — За которое он может выкинуть что угодно? Но в таком случае я ещё меньше понимаю, зачем вы пригласили меня, Майкрофт. Зачем вам нужна я?

Он повернулся к ней очень резко, и Гермиона была вынуждена встретить его взгляд. Появилось искушение заглянуть за эту ледяную завесу. Один лёгкий толчок — и его сознание будет перед ней как на ладони. Сделай она так с Джимом — и Рон был бы жив. В конце концов, она проникала в сознания сотен людей, в этом была её работа. Коснуться поверхностных мыслей — даже не вторжение. Но она будет точно знать мотивы Майкрофта. Одно прикосновение к сознанию — тем более, что он облегчал ей работу, глядя прямо в глаза, не моргая.

У Гермионы были принципы — всегда, с детства. Часть была привита родителями, остальные формировались год за годом. И чтение поверхностных мыслей людей, ни в чём не подозреваемых и не находящихся у неё на излечении, этими принципами категорически запрещалось. Меньше всего она хотела вести себя как покойный профессор Снейп, который частенько проходился по детским головам и, не найдя в них ровным счётом ничего для себя приятного или хотя бы полезного, злился ещё больше на жизненную несправедливость, напоминая змею, кусающую себя за хвост ядовитыми клыками.

Поэтому она не позволила себе сделать то, чего так хотела, и холодно попросила: — Не смотрите мне так пристально в глаза. Если бы мы играли в «гляделки», вы бы, возможно, и победили, но я могу не сдержаться и покопаться у вас в голове — очень уж велико искушение.

Ледяной взгляд сместился в сторону. — Боюсь, Гермиона, что информация относительно планов и намерений мистера Мориарти есть только у одного человека. И именно для этого я пригласил вас. Чтобы вы эту информацию получили. — Прочитать поверхностные мысли может любой образованный волшебник. Почему именно я, а не ваш коллега из Министерства Магии?

По губам Майкрофта скользнула едва заметная едкая улыбка: — Потому что чтение мыслей не требуется и не поможет. О вашем Джеймсе Бруке больше всего знает Шерлок Холмс.

Это звучало нелепо. — Может, вы пригласите его сюда, и он поделится с нами своими ценными сведениями? — предположила Гермиона. — Или вы его за чашкой чая дома спросите?

Он выдернул её из приятного, тёплого, уютного мирка ради того, чтобы она поговорила с его собственным братом? — Это невозможно. Едва ли Шерлок сочтёт нужным… делиться со мной какими бы то ни было сведениями, ценными или не очень. В его голову прочно забилась мысль о том, что я — его страшный враг, видите ли. Именно поэтому я пригласил вас. Продиктовать адрес?

Гермиона собиралась отказаться от этой дурацкой миссии. Но на столе лежала фотография Джима. И где-то в глубине души шевелилась горькая боль. Она не могла позволить себе уйти — сейчас, когда появилась возможность достать его. Если бы жизнь повернулась иначе, Рон ради неё вытащил бы Брука из-под земли. — Да.

Побуждение сразу же аппарировать на Бейкер-стрит, шумную фешенебельную улицу в трёх минутах ходьбы от Риджентс-парка, Гермиона задавила в зародыше и, коротко пожелав Майкрофту хорошего вечера, вернулась домой.

Как и всегда, в нём было тихо и пусто. Обычно Гермиона радовалась этому — ей нравилось быть хозяйкой своей жизни, не зависеть ни от кого. Но сегодня безумно хотелось, чтобы в гостиной её кто-то ждал. Мордред, можно было обойтись без заранее приготовленного ужина, без разожжённого камина — это всё мелочи.

Раздевшись, Гермиона завернулась в большой пушистый халат, прошла в гостиную и устроилась в кресле. Меньше двух часов назад она планировала просидеть весь вечер с книгой и бокалом вина. Но не вышло.

Неожиданно сама для себя она заснула — видимо, организму не понравилось совершать за день четыре аппарации на большие расстояния, работать на пределе сил, а потом ещё и нервничать. Снилась какая-то тёмная муть: серая вода, густая, как бульон, закипала и окрашивалась в бордовый цвет старой крови. Пытаясь выплыть из неё, Гермиона подняла голову и увидела на близком, но недостижимом берегу два изломанных тела. Подкинутая на гребне волны, она сумела рассмотреть их — это были Рон и Рудольф Холмс. Губы попытались выкрикнуть «нет», но из горла не вырвалось ни единого звука. Шевельнувшись, мёртвый Рон поднялся на ноги и с пустым тупым лицом инфернала шагнул в воду. Гермиона забилась отчаянней, уже не понимая, хочет она добраться до берега или уплыть как можно дальше от Рона. Он уже почти дотронулся до неё ледяными пальцами смерти, как по груди резануло болью от ожога. Гермиона схватилась за цепочку — и проснулась.

Кошмар. Всего-навсего обычный кошмар, вызванный усталостью и неудобной позой в кресле.

Добравшись до постели, она потратила пятнадцать минут, чтобы полностью очистить сознание, и после этого смогла заснуть снова — здоровым и крепким сном.

Разбудил её звон будильника и стук в окно.

Заклинанием устранив надоедливый звон, она впустила в комнату сову — крупную полярную, чем-то похожую на Хедвиг. Сделав круг под потолком, сова опустилась на подоконник и протянула лапу.

Гермиона прочла письмо и скривилась. В нём ей не нравилось всё: от вежливого «Здравствуй, Гермиона» до подписи: «Драко Люциус Малфой». А его содержание вполне могло бы занять отдельную строку в книге «Двадцать одно неудачное утро Гермионы Грейнджер».

Глава третья

На следующее утро Гермиона почти пятнадцать минут потратила на то, чтобы определить, к кому отправиться сначала. Несколько раз она тянулась то к мантии, то к маггловскому костюму, но в конце концов решила отложить разговор с младшим Холмсом на вторую половину дня. Хотя бы потому, что пережить день, зная, что вечером придётся рассматривать эту белобрысую рожу, она вряд ли сумела бы.

К письму прилагался порт-ключ — как она и любила. И, набросив мантию, она решительно активировала его, мысленно давая себе вдохновляющий пинок. «Давай, Грейнджер. Просто сделай свою работу», — велела она себе, и её затянуло в воронку портала. Мгновенный рывок, удар по барабанным перепонкам — и она мягко опустилась на ровный безупречный газон перед величественным Малфой-мэнором. Несомненно, защитные чары оповестили владельца о её прибытии, потому что в тот же момент высокие двери распахнулись, и Драко Малфой быстро спустился по мраморным ступеням. — Мне сложно высказать, как я признателен тебе за то, что ты приняла приглашение, Гермиона, — проговорил он излишне торопливо. Возможно, прими он обычный свой светский тон, Гермиона удержалась бы в рамках приличий, но эта порывистость в сочетании с обращением по имени взбесили её. Борясь с побуждением достать палочку и приложить его болезненным заклинанием, она выдохнула: — Здравствуй, Малфой. И сразу — никаких «Гермион». Напоминаю, «мисс Грейнджер», в условиях работы — «мастер».

Малфой нахмурил ровные бровки, поджал губы и заметил: — Я не думал, что вы так злопамятны, мисс Грейнджер. Но в любом случае, я благодарен за то, что вы согласились откликнуться на мою просьбу.

О своей злопамятности Гермиона многое могла бы сказать. Особенно о злопамятности по отношению к Малфоям. Но вместо этого резко спросила: — Мы будем стоять здесь?

Малфой коротко поклонился и жестом предложил пройти в дом. Гермиона несколько раз была здесь, видела особняк Малфоев страшным, наполненным криками боли и страха, когда в нём господствовал Волдеморт, видела его запущенным — в то время, когда Нарцисса ещё не прибрала семейное состояние к рукам, теперь он процветал. Большой холл наполнился светом, проникавшим через искусные живые витражи, портреты на стенах горделиво вскидывали головы и прислонялись плечами к начищенным до блеска рамам, драгоценный мрамор пола закрывали тёмные ворсистые ковры. — В гостиную, прошу, — сказал Малфой, открывая перед Гермионой боковую дверь.

Она ещё не вошла внутрь, но уже увидела, зачем именно вызвал её Малфой. И понимала, что, несмотря на то отвращение, которое она испытывает к нему лично и ко всей этой семье, она не сможет отказаться и не выполнить его просьбу.

В гостиной на низком, обтянутом шёлком диванчике сидела элегантная, по-прежнему стройная, моложавая Нарцисса Малфой. Как и раньше, её худую, хрупкую фигуру облегала мантия из лёгкой ткани, губы были тронуты розовой помадой, роскошные волосы были убраны назад, в низкий тяжёлый пучок. Но глаза стали совсем другими. В них не было ни огня, ни пронзительной силы, ни даже презрительности или насмешки — ровным счётом ничего. Как будто сама Нарцисса ушла, оставив собственное тело. Подняв голову, она взглянула пустыми глазами чуть выше плеча Гермионы, улыбнулась и спросила: — Люциус, дорогой, выпьешь чаю?

Кажется, ей был дан какой-то ответ, потому что она пододвинула к себе чайник и наполнила две чашки, бормоча про себя: — Ты поздно вернулся с собрания, дорогой, а ведь сегодня такой важный день, — оборвав себя на полуслове, она вдруг схватилась за плоский живот, прислушалась к себе, погладила его и улыбнулась.

Гермиона наблюдала, не мешая, улавливая все оттенки голоса и все особенности движений. Здесь и сейчас её уже не интересовало отвращение к Малфоям и собственные обиды. Всё, что было важно, — это женщина, заблудившаяся в своём сознании.

Посмотрев некоторое время, Гермиона подошла к Нарциссе. Та взглянула на неё, улыбнулась и спросила: — Почему вы к нам давно не заходили, Гермиона? — Рада вас видеть, Нарцисса, — ответила ей Гермиона, присела на краешек дивана возле неё, поймала её взгляд и без заклинания толкнулась в сознание. Окклюментный блок сработал, но не до конца: окклюменция не выдерживает безумия, особенно такого. — Как вы поживаете, Нарцисса? — спросила она, мягко отодвигая покосившийся щит в сторону и заглядывая в повреждённое сознание.

Ответ слушала вполуха, фиксируя только ключевые слова: «Люциус не приходит», «неспокойное время» и, наконец, «ребёнок». Аккуратно сдвинув в сознании Нарциссы этот разговор в область давних воспоминаний, она снова спросила: — Как вы поживаете, Нарцисса?

И опять: «Люциус», «неспокойное время» и «ребёнок». Повторив свой вопрос в третий раз, Гермиона отправила в её разум первое слово-триггер: «Люциус».

Память отозвалась сияющей картинкой — тонкокостный юноша в чёрной мантии, со слизеринским шарфом, идёт по внутреннему двору Хогвартса. Рядом есть и другие люди — но у них нет лиц, тогда как юноша виден с невероятной чёткостью, до узкой трещинки на верхней губе и теряющихся в платиновых волосах снежинок.

Следом — этот же юноша склоняется к руке Нарциссы: не видно ни комнаты, ни окружения — только его лицо с узкой поперечной морщинкой между ровных бровей. Зато ощущается жар его прикосновения — как вспышка молнии, почти болезненно. Руку обжигает, когда его губы касаются кожи.

Ещё одно усилие — и перед глазами картинки замелькали быстрее. Поцелуи, разговоры, ночи вместе — а потом вдруг темнота. Как будто само имя мужа вдруг исчезло из её сознания.

Аккуратно, не желая напугать, Гермиона запустила второй триггер — «неспокойное время». Разум Нарциссы отозвался картинами тёмной гостиной, где гаснет камин, тенями, резкой болью в животе, бешеным страхом — не за себя и не за мужа, а за ребёнка. И снова темнота.

Протянув руку, Гермиона коснулась запястья Нарциссы, сосчитала пульс и выскользнула из её сознания: нужен был перерыв. Нарцисса всхлипнула и обмякла — заснула. Создав сигнальные чары, Гермиона вышла из гостиной в холл, где её ждал Малфой. Он дёрнулся вперёд, но взял себя в руки.

— Надеюсь, мы можем говорить здесь, при твоих портретах? — спросила Гермиона. — Лучше в кабинете. Это недалеко.

Кабинет у Малфоя был роскошным, но скучным, как кабинет любого человека, почти не занятого никаким делом. Гермиона расположилась в кресле для посетителей, соединила перед собой кончики пальцев в том жесте, который она когда-то невольно переняла у Холмсов, дождалась, пока Малфой сядет, и спросила: — Как давно она не в себе? — Думаю, около года. И… — он поднял ладонь, прося не перебивать, — прежде чем ты спросишь, почему мы не начали лечение раньше, я поясню: я говорю, около года, вспоминая все странности. Но до вчерашнего дня она была практически в норме. Были… моменты, когда она называла меня Люциусом, но я не придавал этому значения.

Гермиона слушала его рассказ внимательно, но достаточно отстранённо — типичная история. Болезнь была спровоцирована незначительным фактом, но не проявляла себя сильно. А когда произошло ещё одно событие — активизировавшее травму — сознание оказалось повреждено уже очень серьёзно. — Ты сказал, это началось вчера. Как именно?

Малфой прикрыл рукой глаза. — Я не знаю. Она просто спустилась к завтраку — вот такая. Не узнавала меня, ничего не понимала, всё общалась то с отцом, то со своим старым домашним эльфом. Это излечимо? — В его голосе послышалась паника, и Гермиона искренне понадеялась, что она вызвана беспокойством за мать, а не боязнью ответственности за семейные дела и бизнес. — Излечимо, в большинстве случаев. Но не мгновенно. Мне понадобится время, несколько сеансов. А тебе придётся точно выполнять все мои инструкции, даже если они покажутся тебе бредовыми.

Он о чём-то задумался, потом кивнул со словами: — Понятно, мастер.

Наверное, раньше это обращение из уст Малфоя Гермионе бы польстило. — И первое из них — отобрать у неё всё острое, горячее, режущее, колдующее. Включая шпильки, фарфоровые тарелки и волшебную палочку. Но мягко. Всё заменить иллюзиями — надеюсь, на это твоих знаний хватит.

Малфой скривился, но заверил, что хватит. — Дальше. Никаких гостей, никаких визитов. Каждый день не меньше трёх раз — прогулки по саду. Либо с тобой, либо с эльфом. Никаких зелий без моего разрешения, даже снотворного и бодроперцового. Я… — она поднялась, — вернусь завтра утром, порт-ключ пришлёшь. — Завтра? — Его лицо вытянулось. — Я думал… — Не занимайся этим впредь, Малфой. Не твоя сфера, — прервала она его. — Её разум повреждён, легилименция его может просто выжечь. А аккуратная работа через активизацию памяти выматывает её, даёт нагрузку на сердце.

Какое-то время он молчал, но потом нацепил на лицо улыбку, поднялся и рассыпался в благодарностях. От них тянуло фальшью — или Гермионе так казалось, — но они были лучше бесполезных вопросов.

До границы защитных чар они шли молча, но почти у ворот Малфой вдруг остановился и спросил: — Гермиона, возможно, мы можем снова попробовать построить отношения… Не вспоминая о том, что было в прошлом. У меня большие связи, я мог бы быть тебе полезен, — он улыбнулся почти искренне, но Гермиона невольно вспомнила лучистые, тёплые глаза маски Майкрофта и сразу же признала попытку Малфоя провалившейся: ему до такого мастерства ещё расти и расти. Поэтому вместо того, чтобы огрызнуться, спокойно ответила: — Малфой, в прошлый раз ты едва не споил мне амортенцию. Догадаешься сам, почему я видеть тебя не желаю?

По бледному лицу пошли некрасивые розовые пятна. — Ты, конечно, тот ещё змей — куда угодно протиснешься. Но не набивайся мне в друзья, иначе я откажусь от работы, и ты будешь искать по Франции и Швейцарии сумасшедшего менталиста, который потащится в твою глушь. — Ты выразилась предельно ясно, Гермиона, — он снова улыбнулся, демонстрируя не змеиную, а носорожью твердокожесть. Впрочем, Гермиона не сомневалась в том, что он не забудет ей ни слова. — Завтра к восьми утра пришлю порт-ключ. — И аванс, — сделав шаг за ворота, Гермиона крутанулась на месте и переместилась к себе домой.

Теперь нужно было готовиться к встрече с Шерлоком, но она сначала завела отдельную карточку на Нарциссу, внесла в неё полученные сегодня сведения и сделала пометку завтра провести полную диагностику, чтобы добавить параметры тела и состояние магии.

Странно, но визит к Шерлоку она почему-то откладывала. Казалось бы, в этом не было никакого смысла — да, ей придётся говорить о том, о чём говорить не хочется, но, как ни крути, Шерлок Холмс значительно приятнее Драко Малфоя. Почти как нюхлер в сравнении с соплохвостом. Или с флоббер-червём.

Поймав себя на этих явно нездоровых магозоологических сравнениях, Гермиона запрятала лишние мысли под блок и постаралась набросать в голове схему разговора.

С Шерлоком у неё были странные отношения. Расставшись с ним после того, как его выпустили из Министерства, она была уверена, что больше его не увидит. Но он встретился ей посреди Лондона через несколько месяцев. Потом она случайно наткнулась на него у Майкрофта в кабинете.

Но гораздо удивительнее было то, что, спустя год после смерти Рона, он вдруг вломился к ней в лондонскую квартиру с каким-то дурацким вопросом. Она выставила его вон очень грубо, потому что одним своим видом он вызывал у неё неприятные воспоминания.

Спустя несколько лет он снова пришёл к ней — просто зашёл в её дуврский домик, немыслимым образом обойдя все защитные чары и пояснив, что «дом должен был здесь быть с точки зрения логики, а эмпирические источники информации нельзя считать достаточно надёжными». В этот раз выгонять его Гермиона не стала, слишком шокированная тем, как он прошёл через заклинания, а потому была удостоена чести выслушать его глубокие умозаключения относительно какой-то там кражи. Они утомляли её неимоверно ровно до тех пор, пока не прозвучало слово «по волшебству». Не то чтобы её беспокоили проблемы ДМП и их обязанностей — но она всё-таки отправила патронус Джинни, которая только начинала делать карьеру в Аврорате, а позднее узнала, что Шерлок наткнулся на грубое нарушение Статута.

С тех пор то и дело он объявлялся у неё на пороге с каким-нибудь вопросом. Иногда — криминального характера, иногда — по химическому составу магических ингредиентов, но чаще — по работе с сознанием.

И если первые два направления её не интересовали, то отказаться от возможности залезть в настолько уникальную голову Гермиона не могла. Заглянуть глубоко за щит ей так и не удалось, как она ни пыталась. Но понаблюдать за работой его сознания, организованной в виде безупречных чертогов разума, сумела. И даже написала на этом материале две научные статьи, вызвавшие большой резонанс среди менталистов и позволившие ей завязать переписку с двумя крупными специалистами из Стокгольма.

В общем, у неё не было никаких причин переживать перед встречей с Шерлоком Холмсом. Но она всё равно переживала.

Глава четвёртая

Место обитания Шерлока можно было назвать берлогой, складом или кладбищем ненужных вещей, но никак не квартирой. Посреди гостиной высились кривые, норовившие обрушиться стопки хлама, рядом валялись всевозможные справочники, некоторые — очень редкие. На низком столике пять или шесть грязных чашек соседствовали с заплесневелым тостом и колбой с чем-то, подозрительно напоминавшим мозги. Пахло соответственно — пылью и беспорядком.

Гермиона переместилась на балкон, сняла дезиллюминационные чары и осторожно заглянула в окно, убеждаясь, что Шерлок один.

Он сидел перед потухшим камином и мучил скрипку, заставляя её выдавать чудовищно-омерзительные звуки. Не оборачиваясь и не прекращая своего занятия, он достаточно громко сказал: — Мой ответ: «Нет».

Гермиона вошла в гостиную, стряхнула с рукава пиджака несуществующую ворсинку и уточнила: — Ответ на что?

Вой скрипки оборвался, Шерлок отложил инструмент, залез в кресло с ногами и оглянулся на Гермиону. Несмотря на состояние своего жилища, он был причёсан, умыт и тщательно выбрит — впрочем, как и всегда. — На твой вопрос. А теперь уходи — я занят, — и он для убедительности указал пальцем на окно.

Гермиона взмахом палочки освободила себе стул, села, закинула ногу на ногу и принялась ждать. Переспорить Шерлока не представлялось возможным, но она и не собиралась. Нужно было просто подождать.

Детектив сдался через двадцать минут, за которые едва не порвал струны на скрипке в попытках извлечь как можно более невыносимый звук. Скрипка опять была отложена, он опустил ноги на пол, сложил перед грудью руки, соединив ладони, и пояснил: — Ты пришла от Майкрофта с вопросом, на который я не собираюсь давать ответ. Мориарти — моё дело, Майкрофту не стоит в него лезть, а тебя оно и вовсе не касается. — Я не сказала ни слова про Мориарти, — заметила Гермиона, невольно вздрогнув от этого нового имени Джима. — И о Майкрофте. — Это очевидно по твоим рукам, — пожал плечами Шерлок, — и по туфлям.

За время общения с этим человеком Гермиона в совершенстве овладела техникой игнорирования укусов любопытства и ничего не спросила. Руки и туфли — значит, руки и туфли. Шерлок едва заметно дёрнул бровью, что свидетельствовало о недовольстве. — Я уже сказал, чтобы ты уходила. Скоро вернётся Джон, у меня дело, — скороговоркой выдал он. — Мориарти, — произнесла Гермиона, откидываясь на спинку стула, — и я сразу же уйду.

Раздражение, обречённость, удивление и азарт — эмоции сменились на лице Шерлока с огромной скоростью. Он подскочил из кресла, сделал несколько широких шагов по комнате и пробормотал: — Всё не так, — а потом, коршуном подлетев к Гермионе, резко спросил: — Как ты с этим связана?

Искушение рассказать о том, как сильно ей хочется свернуть Мориарти шею, Гермиона подавила и ответила ровно: — Он неудачно перешёл дорогу Министерству. И мне лично. Так что с ним? — Не знаю, — Шерлок отошёл в сторону, повернулся к Гермионе спиной, но даже спина его выражала недовольство. — Он не просто преступник, он злодей-консультант. В его руках очень мощные рычаги давления, а ещё ему скучно — и чтобы развлечься, он пойдёт на что угодно.

«Как же скучно!», — Гермиона содрогнулась от воспоминания об этом крике. Никакая окклюменция не помогала забыть тот ужас, который обуял её при виде искажённого злобой лица Джима. Ему снова скучно, и он развлекается. Майкрофт сказал про взрывы, но это — только начало. — Где его найти? — Он сам находит тех, кого нужно. — Ты видел его? — Дважды, — Шерлок забарабанил пальцами по подоконнику. — Первый раз он разыграл меня как ребёнка.

Играть он умел, это Гермиона знала. — А во второй мы едва не убили друг друга, но его отвлекли — и он ушёл, — он развернулся: — Не лезь в это, это моё дело. Тебя не интересуют магглы, кажется. — Меня интересует Мориарти.

Светло-серые глаза с очень цепким взглядом прищурились, Шерлок спросил: — Что ты о нём знаешь? Он связан с вашим миром?

Было бы логично ответить, рассказать о смерти Рона и о книге, которую Джеймс писал. Но Гермиона этого не сделала. Шерлок был гением и мог бы поймать Джима, но он был непредсказуем и неконтролируем, опаснее нестабильного зелья. — Он не волшебник, если ты об этом, — отозвалась Гермиона. — Дай мне знать, если он выйдет с тобой на связь. — Послать сову? — хмыкнул Холмс. — Отправь сообщение Майкрофту, этого хватит.

Гермиона огляделась, не без удовольствия направила палочку на плесневелый тост, произнесла: «Эванеско» и уничтожила его, а потом аппарировала домой.

Она узнала немного — но Шерлок немного и знал. Он позволил ей (именно позволил, она не обольщалась) считать поверхностные образы из своего сознания: игра, которую затеял Джим, его попытка познакомиться с Шерлоком, изобразив из себя неуклюжего гея, а потом встреча в бассейне, едва не унёсшая три жизни. Джим передумал, но его глаза блестели сумасшедшим интересом, и теперь Гермиона легко могла трактовать его. Он был одержим, но на этот раз не Гермионой и не волшебным миром, а Шерлоком. В Шерлоке его помутнённый рассудок увидел сосредоточие всего самого интересного в жизни, поэтому убрать детектива из этого уравнения не выйдет.

Гермиона коснулась палочкой своей цепочки, отправляя Майкрофту просьбу о встрече, и почти сразу получила ответ: «У меня в кабинете, сейчас».

Несмотря на разгар рабочего дня, в кабинете Майкрофта никого постороннего не было — только неподвижная королева надменно взирала с парадного портрета. Хозяин кабинета сидел за столом в весьма вольной позе, закинув на лакированную крышку ноги в начищенных ботинках, но тут же убрал их, едва увидел Гермиону. Поднялся, опираясь на зонт, сухо улыбнулся углами губ и сообщил, что на улице стоит неплохая погода для этого времени года. Глаза были тёплые, ласковые — откровенно жуткие. — Как поживаете, Майкрофт? — произнесла Гермиона, быстро переводя взгляд на его плечо: это было лучше, чем смотреть в глаза. — Вы виделись с Шерлоком, я полагаю, — заметил он, жестом предлагая присаживаться. — О чём вы узнали по моим рукам и туфлям, — нервно сказала себе под нос Гермиона, но Майкрофт ответил спокойно: — Вообще-то, по правому рукаву вашего пиджака, он слегка испачкан в побелке. Подозреваю, вы переместились на балкон и прошли в дом моего брата через окно.

Гермиона сочла за благо не отвечать, только машинально коснулась пиджака кончиком палочки, очищая. Вместо этого сказала: — Он знает очень немного. Но Брук им… заинтересован. — Неужели? — одна бровь взметнулась вверх. — Джеймс Брук — психопат, страдает диссоциальным расстройством личности и, возможно, ещё целым комплексом психических заболеваний, — произнесла Гермиона, — в частности, — она сглотнула, потому что говорить вдруг стало тяжело и неприятно, — он увлекается людьми. Так он был увлечён мной и всем волшебным миром, возможно, кем-то до этого и кем-то после. Но сейчас его идея-фикс — это ваш брат.

Только очень сильная выдержка удержала Гермиону от того, чтобы в этот момент не коснуться сознания своего собеседника и не попытаться понять, о чём он думает, потому что его лицо осталось совершенно таким же, на нём не дрогнул ни единый мускул, ни на мгновение не пропала фальшивая теплота взгляда. По лицу Шерлока можно было читать, как по раскрытой книге. А Майкрофт был из тех томов на древних рунических письменах, которые, овеянные тёмными проклятиями, хранятся в глубинах старых библиотек в цепях.

Но профессиональная этика всегда была для Гермионы слишком важна, поэтому она не позволила себе даже короткого легиллиментного посыла. А Майкрофт произнёс равнодушно: — В таком случае, Шерлока стоит привлечь к этому… делу. Я дал категорический отказ, но, полагаю, мой старый друг будет рад, если я изменю своё решение. — Что за дело? — уточнила Гермиона, но сразу же пожалела об этом вопросе. Теплоты как ни бывало, Майкрофт окатил её ледяным взглядом, растянул губы в улыбке и ответил: — Пустяк, который, возможно, позволит нам приблизиться к господину Мориарти.

А потом снова надел свою добродушную маску. — Полагаю, — продолжил он, — что в ближайшее время нет… необходимости в вашем участии, Гермиона. Я дам вам знать, если дело сдвинется с мёртвой точки или если мне потребуется… специфическая помощь.

Гермиона кивнула и коротко заверила Майкрофта в своей готовности сделать всё необходимое для поимки Джима Брука. А потом аппарировала к себе домой — и вдруг кулем рухнула посреди спальни и разрыдалась.

Её колотила истерика — затяжная, как любая отложенная истерика, руки тряслись, из горла вырывались хриплые, надсадные всхлипы, она закусывала запястья, но не могла заставить себя успокоиться и в конце концов сдалась этому потоку.

Она не хотела этого, не хотела участвовать в этом, слышать об этом. Она желала бы стереть себе воспоминания о Бруке и о всём, что с ним связано, убрать себя из памяти братьев Холмсов. Хотелось, чтобы всего этого не было.

С губ сорвалось тихо: «Рон».

Столько лет прошло — она уже не помнила запаха его волос, его прикосновений и его редких признаний в любви. В душе жил мальчишка, с которым они добывали философский камень и сражались бок о бок в Министерстве Магии. И Гермиона хотела, чтобы так оно и было — чтобы была эта дружба, чтобы их по-прежнему было трое.

Гарри был рядом — но очень далеко. После смерти Рона они продолжали общаться. Гермиона стала крёстной матерью его старшего сына Джеймса (только никогда и никому не позволяла сокращать его имя до «Джима», настойчиво день за днём выстраивая в своём сознании ассоциативную цепочку: «Джеймс» означает «Джеймс Поттер», и никак иначе). Она часто бывала на их с Джинни семейных обедах. Но прежней дружбы, прежнего тепла уже не было, словно его забрал с собой солнечный, тёплый Рон.

Мысли путались, сознание меркло.

Но в тот момент, когда Гермиона стала надеяться на обморок, способный прервать раздирающую её душевную боль, посреди комнаты возникла серебристая пышногривая лошадь. Голосом Джинни она произнесла: — Гермиона, нужно с тобой серьёзно поговорить. Ты зайдёшь к нам вечером? — Да, — быстро сказала Гермиона, — ответ: «Да».

Лошадь понятливо кивнула крупной головой и выскочила в окно, а сердце Гермионы сжалось от неприятного предчувствия. Ей казалось, что спасительная тихая гавань, которую она нашла несколько лет назад, сдалась под натиском стихии, и утлое судно её жизни было выброшено в открытое бушующее море.

«Отлично, Грейнджер, — сказала она себе, — ты бредишь. Давай-ка, встряхнись». Мысленный приказ сработал, и она поднялась на ноги и поплелась в душ. Нужно было привести себя в порядок, поработать с материалами Нарциссы Малфой и начать собираться на обед к Поттерам — Джинни не стоит видеть ни синяков под глазами, ни красного носа.

Контрастный душ оказал спасительное действие, а последующая работа и вовсе заставила убрать в дальний ящик сознания все переживания и сомнения. Гермиона закончила составлять комплекс зелий и заклятий для Нарциссы, когда волшебный планировщик приятным мужским голосом сообщил о необходимости заканчивать работу. — Спасибо, милый, — отозвалась Гермиона с улыбкой, и ежедневник замолчал. Она погладила его по кожаной обложке и быстро переоделась в светлую мантию, тронула лицо лёгкими косметическими чарами и аппарировала в особняк на площади Гриммо, где так и остались Гарри и Джинни.

Тролльей ноги на входе уже не было, портрет миссис Блэк тоже отсутствовал: его убрали вместе со стеной, превратив узкий сумрачный коридор в приветливую прихожую. Гермиона едва переступила через порог, как едва не рухнула под двойным натиском: в неё с разбегу врезался сначала Джеймс, а следом — маленький Ал. — Гермиона! — выкрикнул Джеймс. — Ты бы видела, что я сделал. А Ал не смог. И не сможет — потому что он ещё маленький! — А вот и не маленький! — выкрикнул зло пятилетний Альбус. — А я сказал, что ма-аленький! — Джеймс хотел было показать брату язык, но вдруг понял, что не может произнести ни слова больше и вообще открыть рот. Перевёл на Гермиону большие обиженные глаза. — Финита, — сказала она, и Джеймс тут же спросил: — Как ты это сделала? — Если ты сойдёшь с моей мантии и извинишься перед Алом, я покажу, — сказала Гермиона и, дождавшись, пока мальчики помирятся, взяла обоих за руки и прошла с ними в столовую, чтобы тут же оказаться в объятиях Джинни. — Прекрасно выглядишь, дорогая! — сообщила та, на всякий случая окидывая сыновей грозным взглядом и заставляя обоих отчаянно покраснеть. — Хорошо, что ты пришла. — У тебя что-то случилось? — спросила Гермиона тихо, отпуская детей.

Джинни кинула быстрый взгляд в сторону и ответила: — Не здесь. После обеда, — а потом громко скомандовала: — Мыть руки и за стол, живо! — и уже Гермионе: — Гарри сейчас подойдёт, его задержали на операции.

Гермиона расположилась за столом и приготовилась к приятному обеду в компании самых близких (наверное, даже ближе родителей) людей. Но под ложечкой неприятно сосало: у Джинни произошло что-то серьёзное, иначе она не была бы так обеспокоена.

Глава пятая

Гарри присоединился к общему застолью уже после того, как Джинни подала десерт, быстро поцеловал её, потрепал по волосам сыновей и широко, радостно улыбнулся Гермионе. — Как твоё неотложное дело на весь вечер? — спросил он, сверкая зелёными глазами. — Неотложное… — Гермиона нахмурилась, а потом вспомнила свою давешнюю отговорку и быстро проговорила: — Ничего интересного, даже нет смысла обсуждать. — Что обсуждать? — тут же встрепенулся Джеймс. — Работу, — отрезала Джинни и поинтересовалась: — Джеймс, ты не разучился пользоваться часами? — Я понял, — тут же подскочил он, тыкая в плечо Ала, и они вдвоём исчезли из столовой: спорить с Джинни по поводу режима было бесполезно и даже опасно. — Так в чём дело? — спросила Гермиона, когда за детьми закрылась дверь. Джинни взмахнула палочкой, создавая завесу против подслушивания. — Мы взяли в Министерстве парня… — сказала она медленно, — с совершенно вычищенной памятью и одним единственным сообщением, которое он повторяет раз за разом. Его дело ведёт не Аврорат, так что у меня полномочий нет, а ДМП не хочет привлекать тебя или любого другого внештатного специалиста к расследованию.

Гермиона нахмурилась: — В таком случае, это меня не интересует. Я не стану гоняться за делами ДМП, это им нужна моя помощь, а не мне — их задания. И если они предпочитают возиться сами… — Постой, — прервала её Джинни. — Я тебе просто скажу, что нашли при этом парне и что он повторяет, а потом ты повторишь, что не желаешь в этом участвовать, идёт?

Гермиона почувствовала, что у неё по позвоночнику прошёл холодок. Она готова была поставить сотню галеонов против кната, что ей очень, очень сильно не понравится то, что скажет Джинни. — У него была книга, та самая. «Мальчик, который выжил». И он говорит: «Игра началась». — Книгу изъяли из обращения восемь лет назад, — проговорила Гермиона, едва заставляя губы шевелиться. — Тираж был уничтожен. — Очевидно, не до конца.

Только два человека на памяти Гермионы любили это слово — «игра». Шерлок и Джим Брук. И едва ли гениальный детектив решил пошутить над Министерством Магии. — Это ведь он, да? — спросил Гарри, и его яркие глаза потемнели. — Джим? — Он снова в игре. Но теперь у него другие партнёры — я так думала, — Гермиона поднялась на ноги. — Мне нужно осмотреть того парня. Кто бы ни помогал Бруку, он вряд ли вычистил парню всю память, скорее — просто заблокировал, создал эффект чистого листа. Его трудно снять, но это возможно. Надо понять, как он пересёкся с Бруком и… — Я попробую получить разрешение, — сказала Джинни. — Но думаю, что есть более простой путь. — В смысле? — Зайди к Кингсли. Тебе он не откажет. — Исключено, — отрезала Гермиона. — Наши дела закончены, а если я обращусь к нему с просьбой, он непременно ввяжет меня… — В расследование, — Джинни поднялась, гневно взметнув рыжей гривой, — разумеется. А ты хочешь от него сбежать? Это Брук, напоминаю, тот самый, который… — Не надо говорить, что он сделал! — резко сказала Гермиона. — Надо. Ты спряталась в свою скорлупу, подруга. В сожаления. А ты не единственная, кому было тяжело. И тяжело до сих пор. Я потеряла брата, а Гарри — лучшего друга. Но мы не бегаем от реальности. — А я бегаю? — Гермиона тоже встала из-за стола и крепко сжала руки в кулаки. — Бегаешь. — Хватит! — оборвал их обеих Гарри, и вовремя — по комнате уже начали носиться первые всплески стихийной магии. — Хватит, девочки, — он поднялся, положил руку жене за плечо и чуть приобнял её. — Мы переживаем по-разному. Гермиона отрешается от боли, и это её право. Гермиона, — он перевёл на неё взгляд, — ты не обязана влезать в то, что тебе неприятно. И никто, — он сделал ударение на этом слове, — не станет тебя за это осуждать. — Обязана, Гарри, — Гермиона улыбнулась, — Джинни права. Я спряталась. Дувр, Французская Академия, частные заказы. Рон не понял бы этого никогда.

Никто не ответил, и показалось на минуту, что рыжий солнечный Рон где-то рядом, возле них: в пламени камина привиделась его огненная вихрастая макушка, в тёмном оконном стекле — белозубая улыбка, в полированном боке заварочного чайника — карие счастливые глаза. — Я отправлю Кингсли патронуса и договорюсь о встрече, — произнесла Гермиона спустя несколько минут тишины. — Ты права, будет лучше, если я приму участие в расследовании этого случая. Если Брук действительно снова интересуется волшебным миром, его нужно остановить, и у меня шансов больше, чем у других.

Невысказанным, но понятым осталось: «И я никому не отдам право уничтожить его».

Кингсли согласился принять её сразу же, похоже, сдвинув все свои многочисленные дела и встречи. Они не виделись давно — лет пять точно. Министр немного располнел, а в кудрявых чёрных волосах появились перья седины. В целом же он был всё тем же Кингсли — в той же тёмной рабочей мантии, покроем напоминавшей мантию аврора, с тем же лучистым живым взглядом. Он встретил Гермиону, как старого друга, заключил в объятия вопреки всем правилам приличия и разразился пространной речью о том, как счастлив её видеть. Гермиона отвечала улыбкой и сдержанными кивками — пожалуй, холодное: «Как поживаете? Чаю?», — понравилось бы ей больше, но Министр никогда не был сторонником британского этикета.

Наконец, когда с приветствиями и восторгами было покончено, Кингсли нахмурил брови и очень твёрдо, сразу перестав походить на доброго дядюшку, спросил: — Что случилось? — Парень со стёртой памятью и той книгой. Дело забрали в ДМП. Он мне нужен, — коротко ответила Гермиона. — Зачем тебе? — вопрос был задан так искренне, что только опыт общения с учёными помог Гермионе угадать подвох. Кингсли точно знал, зачем, но хотел услышать это от неё самой — чтобы предложить сделку. Восемь лет назад она, возможно, не представляла особой ценности для Министерства, но теперь как крупный специалист в области магии разума была крайне лакомым куском. И если раньше Кингсли пытался удержать её из дружеских чувств, то в этот раз он попытается посадить её на собственный шёлковый поводок для общего блага.

На поводок Гермиона не хотела, но данное самой себе слово было необходимо сдержать. Она найдёт Брука, а потом навсегда перевернёт свою страницу отношений с Министерством. — Ты знаешь, Кингсли, — ответила она, — что мне нужен Брук. И я не сомневаюсь, что это его сова. Я не могу действовать напрямую, дело забрали в ДМП. — Так что ты пришла ко мне за разрешением осмотреть этого парня? — понятливо кивнул министр. — Не вижу смысла. Дело Брука закрыто, этот парень может не иметь к нему никакого отношения. А если имеет, — улыбка, — то тебя это не может касаться. Прости, но ты уже не сотрудник ДМП. И если Департамент не привлёк тебя как внешнего эксперта, значит, в твоих услугах нет нужды. В любом случае, следить за ходом дела тебе бы никто не позволил, так зачем травить душу?

Прежняя Гермиона начала бы возмущаться и давить на дружеские чувства, на справедливость, в конце концов. — Твои условия? — О каких условиях может идти речь, — махнул рукой Кингсли, — я слишком дорожу твоим спокойствием, чтобы предлагать работу на Министерство. — На должность я не соглашусь, сам знаешь, — как бы между делом заметила Гермиона. — Сложные случаи, но есть и рутина. А ещё необходимость ставить ментальную защиту послам — утомительно. При твоей занятости — не знаю, станешь ли ты даже думать об этом, — тоже между делом произнёс министр. — Но полномочия должны быть достаточно широкими, — она поймала взгляд Кингсли. — С доступом не только к текущим делам, но и, если понадобится, к архиву. — Зачем тебе может понадобиться архив ДМП? — неплохо сыгранное удивление. — ДМП? — Гермиона подняла бровь, — Весь архив, включая Мунго. Менталистика — тонкая материя, завязанная на многих сферах. Кто знает, что может мне понадобиться? — И Майкрофт Холмс, — словно бы не в тему добавил Кингсли. — Или без архива.

— Идёт, — Гермиона первой протянула руку и скрепила договор рукопожатием.

Но увы, в тот же день осмотреть безымянного и беспамятного посланника Брука ей не дали: Кингсли сослался на какие-то формальности, и Гермиона не сумела его пересилить. Зато у неё было другое дело, менее важное в ходе расследования, но существенное — Нарцисса Малфой. По её подсчетам, пациентка уже должна была оправиться от прошлого чтения воспоминаний, и можно было продолжить работу. В прошлый раз она нашла три триггера и отработала два из них. Оставался третий — возможно, ключевой. Возможно, напротив, ключ ещё предстояло найти.

Патронусом Гермиона предупредила Малфоя о своём визите и аппарировала недалеко от мэнора.

Малфой встретил её у входа, галантно поклонился, даже попытался было, кажется, подать руку, но вовремя передумал, ограничившись замечанием о том, что она, Гермиона, отлично выглядит.

Гермиона с трудом подавила желание оглядеть себя в поисках каких-нибудь изъянов. — Она всё в том же состоянии, — сообщил он, пропуская Гермиону в небольшую светлую комнату, насквозь пропитанную магией — похоже, Малфой позаботился о том, чтобы заменить все опасные предметы безвредными иллюзиями.

У Нарциссы были такие же пустые глаза, как и в прошлый раз, а на губах играла лёгкая потерянная улыбка. Гермиону она узнала — а потом заговорила с Люциусом. — Я так беспокоюсь, дорогой, — произнесла она и рефлекторным жестом положила ладонь на плоский живот, защищая несуществующее дитя.

Гермиона присела рядом с ней на невысокий диванчик, осторожно, без палочки считала основные показатели, отметив лишь слегка замедленный пульс, а потом мягко проникла в её сознание, задавая посыл: «Ребёнок».

Она ожидала увидеть младенца Драко, но ошиблась. Снова был Люциус, собственнически прикасающийся к округлившемуся животу Нарциссы, была она сама, гордо и довольно разглядывающая себя в зеркале, а потом пришла боль, кроваво-красная, затяжная, остро-солёная. Нарцисса всхлипнула, и в её сознании воцарилась чернота. Ещё раз: «Ребёнок» — и тот же набор. Драко как ребёнка в её сознании не было, даже имени не звучало. На пробу Гермиона активировала триггер «Драко», и перед ней встал темноволосый улыбчивый парень лет пятнадцати. Память Нарциссы подсказала, что его зовут Драко Октавий, он учился на Гриффиндоре на два года младше Нарциссы. Но других людей с этим именем она не знала. Очевидно, она не помнит ничего с момента родов — боль, вероятнее всего, была именно от них.

Гермиона вышла наружу — женщина тяжело дышала, её зрачки расширились от боли и страха. Гермиона послала в её разум картину тихого пляжа, белого песка и едва различимых тёплых волн, успокаивая и убаюкивая.

— Ну, что? — спросил Драко нервно.

Гермиона нахмурилась. Амнезия Нарциссы была не механического, а исключительно эмоционального характера. Что-то причинило ей такую боль, что она заблокировала воспоминания о половине своей жизни. Но это не были сами роды — что-то произошло совсем недавно. Что-то, что напомнило Нарциссе то, что она испытала, когда рожала Драко… Кажется, верная мысль была где-то рядом, но для того, чтобы её сформулировать, сведений не хватало.

Будь она крепче и менее возбудимой, Гермиона попробовала бы прямой контакт с разумом, но пока это было слишком опасно.

Она наложила на Нарциссу лёгкие сонные чары и вывела Драко в коридор. — Я пришлю тебе названия зелий, закажешь у проверенных зельеваров и будешь давать ей на протяжении пяти дней, схему пришлю. Одно — успокоительное, другое помогает очистить разум. В нашем случае это облегчит проникновение в сознание, сделает его менее болезненным.

Драко думал, что сказать, наконец, остановился на верном варианте: — Спасибо, мастер.

Гермиона вернулась к себе домой — готовиться к завтрашней встрече с человеком, принёсшим послание от Джима.

Глава шестая

Рабочая суета утренних часов в Министерстве магии была непреходящей. Вероятнее всего, двести лет назад ровно в девять-ноль-ноль точно так же оживали камины, выпуская из зелёных всполохов пламени ведьм и волшебниц в тёмных строгих мантиях, а разносчики «Ежедневного пророка» начинали свою вечную песню: «Покупайте! Покупайте!».

Гермиона прибыла камином, как и остальные, и попыталась смешаться с толпой, но всё-таки поймала несколько удивлённых взглядов, и один — алчный. Тони Голдстейн возглавлял подразделение обливиаторов и давно мечтал задать ей несколько профессиональных вопросов, а Гермиона до сих пор достаточно ловко его избегала. — Гермиона! Какая встреча! — Тони каменными тисками сдавил её руку повыше локтя. — Привет, Тони, — улыбнулась Гермиона и попыталась сказать, что ей некогда, но обливиатор и бывший однокурсник выразил готовность сопровождать её куда угодно, вот только не могла бы она ответить на такой-то вопрос?

Штатных обливиаторов Министерства Гермиона не любила — это было профессиональное, взращенное мэтрами Академии. Они работали очень грубо, чаще всего знали ровно одно заклинание — собственно, «Обливиэйт», и вторгались в разумы своих подопечных с деликатностью варваров в захваченном городе.

Отвечать на вопросы Тони Гермиона совершенно не хотела — они были стабильно грубыми, дилетантскими и не имели смысла. Но, смирившись, прочла краткую лекцию о тонкостях использования ментальных чар на детях до пяти лет, на чём с Тони и распрощалась.

В ДМП её уже ждали. По крайней мере, ничуть не изменившаяся за восемь лет Пенелопа Кристалл, ныне — Пенелопа Уизли — только крепко обняла её, радуясь встрече, а потом безо всяких вопросов предложила следовать за собой. — Тебя не хватало, Гермиона, — заметила Пенни, когда они вышли из кабинета. — Я всё надеялась, что ты вернёшься. Ты была здесь… на своём месте, как я думаю. — Мне нравится быть менталистом, — ответила Гермиона. — Я тоже иногда скучаю по делам и по работе в архиве, но, наверное, это не совсем моё. Ты осталась работать с противозаконным использованием магии? — Не совсем, — женщина улыбнулась, — я возглавила отдел детского случайного колдовства. Но меня попросили тебя встретить сегодня. Я согласилась, очень хотела тебя увидеть. — Детского колдовства? — переспросила Гермиона.

— Это идея Кингсли. Когда у детей магглов проявляется волшебство, мы сразу объясняем родителям, что к чему, исправляем последствия спонтанного выброса. — И постепенно приучаете ребёнка жить с мыслью о магии, — кивнула Гермиона. Она сама думала о том, что это необходимо. Что это неправильно — просто оставлять магглорождённых в непонимании и страхе до одиннадцати лет. — Хорошо, что этим занимается Министерство, а не школа. — Думаешь? — Ребёнок и его родители сразу понимают, что волшебный мир — это не только Хогвартс, и что школа — не последняя инстанция в решении проблем. Да, думаю, это очень хорошо.

В этот момент они завернули за угол, вспыхнули защитные чары, и они оказались в коридоре с изоляторами. Пенни остановилась возле первой камеры, коснулась волшебной палочкой двери, и та открылась.

Гермиона вошла внутрь и наложила свои заклятия, оставаясь наедине с арестованным.

Мужчина был непримечательным. Худой, едва ли тяжелее одиннадцати стоунов, светлокожий. Его подбородок был покрыт жёсткой трёхдневной щетиной, волосы спутались и выглядели грязными. Он сидел на кровати, обхватив себя руками за плечи, и смотрел в одну точку. Гермиона наклонилась и поймала его взгляд. Как и говорила Джинни, совершенно пустой, ничего не выражающий. — Здравствуйте, сэр, — произнесла Гермиона, следя за реакцией на звук голоса. Реакции не последовало. — Эй, приятель, привет! — позвала она громче, но мужчина даже не моргнул.

Тогда Гермиона осторожно коснулась его сознания.

Первый слой был кристально чист: белый лист безо всяких воспоминаний, чувств и мыслей. На краю обнаружилась закладка — фраза «Игра началась», но больше ничего. Рефлекторно-моторный уровень был совершенно цел, речевой центр тоже не пострадал, но памяти не было.

Отправив его в сон, Гермиона принялась за более серьёзную работу. В нынешнем состоянии навредить ему было сложно, поэтому она действовала достаточно решительно — рискнула сдвинуть белый лист в сторону, запускала разнообразные посылы, активизировала различные мозговые центры — всё было глухо.

Ему стёрли память, но сделали это слишком старательно, слишком сильно — как в своё время профессор Гилдерой Локхарт стёр память самому себе неисправной палочкой. Воспоминания не были повреждены или спрятаны в глубине сознания, не были превращены в набор бессвязных образов или другим способом закодированы — их просто не существовало.

Министерские специалисты могли не тратить времени и сил и отправить парня либо в Мунго, если он маг, либо в клинику для душевнобольных, если он маггл — лечить здесь было решительно нечего.

Гермиона нахмурилась. Джеймс Брук был психопатом и маньяком, безусловно. Но едва ли за прошедшие годы он внезапно научился колдовать. Когда Джинни сказала про посланца от него, Гермиона заподозрила просто маггла с амнезией, но следы магического вмешательства в сознание были весьма заметны. Парню стёрли память. Магией. И сделал это точно не маггл Брук.

Гермиона коснулась цепочки на шее. Видеться с Майкрофтом лишний раз не хотелось — каждая встреча с ним забирала слишком много душевных сил. Но, возможно, ему стоит знать, что Брук-Мориарти нашёл сообщника среди волшебников.

В тот момент, когда Гермиона почти приняла решение поговорить с Холмсом «как-нибудь в другой раз» (что, разумеется, значило «никогда»), ей в руки влетела сложенная служебная записка. Рукой Кингсли на бумаге было выведено:

«Пожалуйста, свяжись с М.Х. и напомни, что мы не будем бесконечно ждать его ответа по космической программе. И заодно запроси у него все документы по этому вопросу». Гермиона почувствовала подступающее раздражение — она не нанималась в курьеры, в конце концов! Записка среагировала, под первой надписью выступила вторая: «Ты пообещала забрать контакты с М.Х., а космос сейчас — наш ключевой интерес». Гермиона стукнула по бумажке палочкой, проявляя оставшееся. В конце было подписано: «Всё равно тебе нужно с чего-то начать общение. Вы не виделись восемь лет».

Сунув записку в карман, Гермиона вышла из изолятора, убедилась, что стандартные чары надежно опутали дверь, и все-таки отправила Майкрофту сообщение о встрече.

Обычно он отвечал моментально, не позднее чем через пять минут, но в этот раз прошло больше пяти часов, прежде чем цепочка нагрелась, и на ней появились слова: «Завтра до девяти утра в моём кабинете. Сожалею за задержку. МХ».

Это было необычно и почему-то тревожно. Майкрофт не казался человеком, у которого могут быть личные дела или проблемы, а политическая обстановка в стране казалась достаточно стабильной, так что подобный ответ настораживал. Что могло случиться в маггловской Британии такого, что старший Холмс не может выделить нескольких минут на потенциально важный разговор?

«Грейнджер, хватит себя накручивать, — осадила она себя резко, поняв, что начала размышлять о возможных действиях магов в случае начала ядерной войны с Японией. — Может, у человека зубы разболелись». Она хихикнула себе под нос, вообразив Майкрофта Холмса в стоматологическом кресле, после чего твёрдой рукой свернула нездоровые фантазии и занялась тем, что давно следовало сделать — села за письмо родителям.

Они так и не помирились, во всяком случае, до конца. Папа, правда, уже не выставлял её из дома и не делал вид, что её не существует. Если они сталкивались, они могли поговорить о погоде или соседях. Но никогда — больше. Она не рассказала им о смерти Рона, они не знали о том, как проходит её учеба во Французской Академии. Мама пыталась найти золотую середину, но с каждым годом становилось всё ясней, что она устала от этого.

Гермиона не винила их за это — она своими руками разрушила их семью. Но ей было слишком больно, поэтому она всё реже бывала в их маленьком уютном доме и всё чаще ограничивалась письмами и поздравительными карточками — обычными, неволшебными.

Как обычно, письмо было ни о чём: набор шаблонных пустых фраз о здоровье, работе и хорошем настроении. Не приходилось сомневаться в том, что в ответ она получит не менее шаблонный ответ.

А на следующее утро её ожидала встреча с Майкрофтом. Гермиона появилась у него в кабинете в половине девятого и застала его перед остывшим камином, в состоянии глубокой задумчивости — настолько глубокой, что он даже не сразу среагировал на звук аппарации. Быстро взяв себя в руки, он поднялся, выдал положенное по этикету приветствие и сообщил, что погода сегодня «относительно сносная».

Услышав это, Гермиона не удержала улыбки — со своего места через не до конца задёрнутые шторы она видела ясное голубое небо и слепящее солнце.

Майкрофт вопросительно поднял одну бровь, явно прося пояснить неуместную на его взгляд весёлость. Гермиона тут же снова сделалась серьёзной, но зачем-то ответила на незаданный вопрос: — Когда я училась в Париже, мои однокурсники готовы были часами говорить о британской сдержанности, а слово «андерстейтмент» (1), пожалуй, звучало даже чаще, чем «когнитивный диссонанс» и «фрейдизм». Когда вы сказали о сносной погоде, подразумевая тепло и солнце… — она замолчала и не стала развивать тему, вместо этого произнесла: — У меня к вам два дела, Майкрофт. Первое касается Брука. Мориарти.

Лицо Майкрофта стало совершенно нечитаемым — то есть ещё более нечитаемым, чем обычно. Он сказал словно бы самому себе: — Мой брат полагает, что нет ничего глупее, чем равнодушно сообщать, что тебя лишь немного присыпало пылью, тогда как на самом деле ты попал под лавину и камнепад. Что это препятствует установлению истины, — он моргнул, явно окончательно приходя в себя, и уточнил: — Вы узнали что-то о Мориарти? — В некотором роде. На днях в Министерстве магии появился человек с чудом сохранившимся экземпляром книги о волшебном мире, написанной Бруком. С совершенно чистой, стёртой памятью. И с посланием: «Игра началась».

Пальцы Майкрофта несколько раз в рваном ритме ударили по рукоятке зонта. — Удалось выяснить, откуда он пришёл? — Через вход для посетителей. Его мог провести любой волшебник. И это значит… — Что среди ваших коллег у Мориарти есть сообщник. У вас есть предположение, что именно ему нужно? — Одно, — Гермиона перевела взгляд на портрет королевы, но не смогла долго выдерживать внимательного взгляда гордой Елизаветы и сосредоточила своё внимание на спинке кресла за спиной Майкрофта. — Бруку скучно. При его психических отклонениях драйв — единственное, что имеет для него смысл. И, возможно, ещё власть. — Гермиона, — Майкрофт так произнес её имя, что она была вынуждена посмотреть ему в глаза — и содрогнулась от того, насколько тяжёлым и властным оказался его взгляд, — моих ресурсов недостаточно для решения внутримагических конфликтов. Я буду весьма вам признателен, если вы… устраните эту проблему. — Пока это и не в моих силах, — сказала она, опуская сильнейший окклюментный щит и отгораживаясь от его мыслей, так настойчиво пытавшихся прорваться к ней в сознание. — Но я буду контролировать ситуацию по мере возможности. Скажите… то дело, которое вы собирались поручить Шерлоку, он взял? — Он его провалил, — неприязненно заметил Майкрофт. — Потерпел поражение в самой простой из существующих сфер. — В любви? — пожалуй, была только одна сфера, в которой Шерлок Холмс мог провалиться с таким треском, чтобы вызвать у своего старшего брата ощутимое недовольство и даже разочарование. В любви он не смыслил ровным счётом ничего и даже чуть меньше.

В глазах Майкрофта мелькнуло удивление, сменившееся холодной злобой. Он поджал губы и уточнил спокойно: — Есть ли способ определить, когда вы читаете мои мысли, Гермиона? — Я не читаю ваших мыслей. Считайте, что это профессиональная этика. Про любовь было догадаться нетрудно — ваш брат в вопросах чувств полный профан.

Злоба исчезла, и Майкрофт спросил нейтрально: — Вы говорили о втором деле. Сожалею, но у меня не так много времени, чтобы продолжать нашу, несомненно, увлекательную беседу.

Часы показывали без пяти девять, так что слова про «не так много времени» тоже были существенным преуменьшением. — Я снова ваш куратор от Министерства Магии. И у министра есть ряд вопросов по космической программе. Но их я готова отложить… на более подходящее время.

Холмс обошёл стол, опёрся рукой о бархатное покрытие и тихо заметил: — Вам не стоило возвращаться в политику, Гермиона. Это неразумно. — Стоит нам обезвредить Брука — и ноги моей не будет ни в вашем кабинете, ни в Министерстве, — резко ответила Гермиона. — Я наигралась в игры по горло, но Брук мне нужен. — Замечательно, — как-то странно ответил Майкрофт, и Гермиона, вежливо попрощавшись, аппарировала за мгновение до того, как часовая стрелка коснулась девятки.


Примечание:

1. Словом «андерстейтмент» (understatement) можно выразить весь классический британский менталитет. Когда в один день человека уволили с работы, бросила девушка, а потом обрызгала проезжавшая мимо машина, он может описать своё состояние как «небольшие трудности».

Глава седьмая

Сидеть сложа руки было не в правилах Гермионы. Она могла долго собираться с мыслями, долго искать в себе силы и мужество, но решив что-то сделать, бросалась вперёд с истинно гриффиндорским бесстрашием. К сожалению, в поисках Брука она не могла помочь ровным счётом ничем — он уже однажды доказал, что умеет отлично прятаться, так что оставалось надеяться, что люди Майкрофта будут успешнее Аврората, или же что Брук сам решит прийти и поиграть.

Однако заняться чем-то было необходимо — поэтому Гермиона сосредоточила своё внимание на парне со стёртой памятью, которого пока обозвали Джоном Смитом (шутка Джинни про то, что его бы назвали Джоном Доу (1), но побоялись спутать с недавно доставленным трупом, Гермионе показалась кошмарной).

Смит не помнил о себе ничего, а подробный анализ рефлексов показал, что память ему стирали очень грубо и топорно, делал это не специалист. Гермиона провела с ним больше восьми часов, пытаясь заклинаниями и даже психотропными зельями найти хотя бы какие-то лакуны в сознании, но добилась только того, что её собственная голова разболелась нещадно.

Хотелось опустить руки и всё бросить — но, конечно, она этого не сделала, поэтому, выспавшись после слишком долгого и непрерывного сеанса легиллименции, она села сочинять письмо одному из своих наставников в Академии — и всего спустя сутки после того, как сова улетела с конвертом, принимала у себя сухонького, невысокого и очень живого профессора Вагнера, который, представляясь коллегам или студентам, всегда добавлял: «Не тот самый». Собственно, студенты его так и звали: «Нетотсамый», — но не зло, а скорее любя.

Он вылез из камина, смешно встряхнулся целиком, от макушки до длинных фалд старомодного сюртука, который он носил вне Академии, и тут же энергично затряс Гермионе руку. — Моя дорогая, как рад, как рад! — пробормотал он на беглом, но очень грубом французском, который, впрочем, все его студенты давно приучились понимать без труда. — Вы не представляете, как кстати! Не будь я материалистом, усмотрел бы в этом божественное провидение! — он рассмеялся, дёрнув узкой опрятной бородкой, и Гермиона наконец-то смогла вставить слово и сказать: — Спасибо, что откликнулись на мою просьбу, профессор Вагнер! — Пустяки, пустяки! — он отпустил её руку, цепким взглядом обежал корешки книг, удовлетворительно крякнул и спросил: — Когда можно будет его осмотреть? — В любую минуту, профессор, у меня к нему постоянный допуск, — ответила Гермиона, — но, может, сначала выпьете чаю? Всё-таки перемещение… — Глупости! Всё потом — я, моя дорогая, как раз пишу статью по необратимым насильственным изменениям психики. Мой коллега, целитель Ойстерман, уверяет, что существуют пределы, после которых восстановить порванные нейронные связи невозможно, видите ли, — Вагнер снова дёрнул бородкой, но в этот раз возмущённо, — я же убеждён, решительно убеждён, что относительную дееспособность можно восстановить даже после выжигания воспоминаний, не то что от банального «Обливиэйта». Какой адрес? — он отработанным жестом извлёк из кармана пакетик с собственным порохом и произнёс: — Да-да, конечно. Атриум Министерства магии, — и исчез в зелёном пламени.

Гермиона последовала за ним. За минуту, которая потребовалась ей на перемещение, профессор успешно трансфигурировал сюртук в тёмно-фиолетовую мантию в пол, обзавёлся высокой остроконечной шляпой без тульи. — Полнейшая безвкусица, — сообщил он. — Я и забыл, что он здесь всё ещё стоит, — и указал узловатым пальцем на фонтан дружбы народов, восстановленный после войны в неизменном виде. Гермиона вспомнила стоявший на его месте монумент «Магия — сила», и с чувством возразила: — Он очень концептуален.

Слово «концептуален» относилось к нелюбимым словам профессора Вагнера, поэтому он тут же выбросил из головы фонтан и заговорил о сущности понятия «концепт» и его неверной трактовке современными учёными и, пуще того, неучёными — о чём и продолжал говорить по дороге до места содержания Джона Смита.

Гермиона слушала с интересом, хотя классическая маггловская психология и лингвистика, к области которых относились рассуждения профессора, никогда не были её профильными предметами — говорить Вагнер не только любил, но и умел.

Впрочем, едва Гермиона сняла последний слой защитных чар и отворила двери камеры, профессор споткнулся на Абеляре и его универсалиях (2) и умолк. Выхватил волшебную палочку, сделал сложный росчерк — быстро считал основные биологические показатели. Потом в два широких шага приблизился к лежащему на кровати и никого не замечающему Смиту, наклонился над ним, коснулся век, нажал на виски и, наконец, приставил к его лбу палочку и замер.

Гермиона даже не дышала — боялась сбить концентрацию и искренне жалела, что не может следить за тем, как профессор работает с сознанием: случай был отнюдь не учебный и слишком сложный.

Вагнер стоял неподвижно почти час, наконец, отошёл в сторону, убрал палочку и дёрнул себя за кончик бороды. Потом ещё раз. Достал палочку. Убрал. Вытащил платок, промокнул блестящий от пота лоб, очистил платок беспалочковым заклинанием… — Профессор? — рискнула позвать Гермиона. — А? — переспросил Вагнер. — Да, вы, кажется, говорили о чае, моя дорогая? Кажется, самое время.

Гермионе крайне не понравилось, как это прозвучало.

Они расположились в небольшом кафе недалеко от Вестминстера, на Эбби-Орчад-стрит (3), где помимо основного зала с длинной, заваленной свежей выпечкой витриной и узким проходом, где всегда не хватало места, чтобы развернуться, был ещё один крошечный зальчик на восемь столов — тихий и почти пустой. Туда не долетало частое: «Кофе с собой», — не доносилось стука двери, а единственная официантка подошла только однажды — принести заказанный чай.

Вагнер, уже сменивший мантию на старомодный маггловский костюм, неодобрительно покосился на молодого человека с ноутбуком, пристроившегося в самом углу, у розетки, незаметно махнул палочкой, создавая полог тишины, и быстро пробарабанил пальцами по столу какой-то сложный ритм. В студенческие годы Гермиона вместе с однокурсниками верила, что барабанит он обычно «того самого» Вагнера. В хорошем настроении — из «Зигфрида», в плохом — из «Парсифаля». Но сейчас вдруг поняла, что больше всего ритм напоминает одну из первых песен «Ведуний». — Ну и задачка у вас, моя дорогая, — произнес, наконец, Вагнер. — Ну и задачка, — отхлебнул чая, откусил кусочек от миндального слоеного пирожного. — Конечно, вы и сами поняли, что ваш пациент — маггл. — Конечно, профессор, — кивнула Гермиона. Вагнер прищурился и велел: — Ну-ка, расскажите сначала, что вы нашли у него в сознании.

Гермиона почувствовала себя студенткой, сдающей экзамен, вспотели ладони, по телу пробежала дрожь — но она взяла себя в руки. В конце концов, она уже далеко не студентка. — Я считаю, что он попал под воздействие очень мощного, но непрофессионально наложенного «Обливиэйта». Полностью стёрты воспоминания — даже детские, даже пренатальные (4). При этом практически не повреждены остальные зоны. — А угнетение рефлексов? — Вагнер свел к переносице кустистые брови. — Стресс и последствия грубого вмешательства в память. Это не зелье — совершенно не повреждено белое вещество. Зелье в первую очередь оставило бы отпечаток на нём. Все повреждения, если смотреть на физическую сторону, касаются височных долей. А если на ментальную — то долговременной памяти. Кроме того, мы можем исключить физическое воздействие и травмы — вмешательство очевидно, в сознании пациента записана установка, у него есть якорная мысль.

— «Империус»? — с явной насмешкой предположил профессор. — Невозможно, — вздохнула Гермиона, — согласно последним исследованиям, применение заклинания «Империус» и ему подобных неизменно оставляет след в лобных долях, на физическом уровне — это скопление белкового вещества с магической составляющей, на выведение которых требуется больше полугода. — Хорошо, что вы продолжили читать научную литературу, — кивнул Вагнер. — Вы правы, моя дорогая, но дело вовсе не в этом. Да, — протянул он, — не в этом.

От экзаменационного волнения не осталось и следа — но Гермиону охватило другое, рабочее. Вагнер увидел что-то, чего не увидела она, и ему это так не понравилось, что он пьёт уже вторую кружку горького чая без молока и сахара, лишь бы потянуть время. — Профессор, — сказала она, — что именно вы нашли?

Чашка стукнула о блюдце. Профессор поддернул чуть длинноватые рукава пиджака и выставил перед носом Гермионы пятерню. Схватил себя за мизинец, загнул и сообщил: — Раз. Ему стёрли память не просто мощным, а невероятно мощным заклинанием. Не-ве-ро-ят-но, — подчеркнул он. — Два. Это сделал человек без малейших знаний о технике наложения ментальных чар, однако весьма успешно. Три. Вы верно заметили, что рефлексы повреждены в результате стресса. А причина стресса в том, что команду в сознание ему вложили совершенно варварским способом, без капли волшебства. Четыре. Команда сработала, значит, была отдана достаточно близко от вашего Министерства. И пять, — большой палец тоже был загнут к остальным, — перед наложением «Обливиэйта» этого человека сильно напугали. — То есть вы хотите сказать, профессор, — задумчиво произнесла Гермиона, — что он увидел что-то, что его испугало, потом ему стёрли память, а потом, чтобы… — она прикусила губу, — чтобы не тратить появившийся ресурс впустую, его отправили к нам? — В точку, моя дорогая, в точку.

Гермиона вздохнула и сжала ручку чашки. В том, что Джим мог напугать любого, она мало сомневалась. Но где он нашёл мага, да ещё и невероятно сильного? — Как вы считаете, есть ли возможность вернуть ему память?

Вагнер пожевал сухими губами, задумчиво причмокнул: — Учитывая тематику моей статьи — безусловно. Но мне понадобится время для расчётов. Оставьте мне открытым камин, чтобы я мог с вами сразу связаться, — он порывисто поднялся с места.

Гермиона тоже встала, профессор тряхнул её руку на прощанье. — Спасибо, что согласились помочь, — сказала она. — Пустяки, пустяки, — по своему обыкновению отозвался профессор, но его мысли уже были не здесь, а где-то дома, в таблицах и расчётах. Не допив чай, он исчез с тихим хлопком.

Гермиона развеяла заклинания тишины и незаметности и вышла на улицу. Ей нужно было немного прогуляться.

Великолепный Вестминстер поражал воображение всякий раз, когда она подходила к нему, особенно со стороны западных башен, неповторимо-узнаваемых и подавляюще-грациозных. Гермиона не гуляла по Лондону восемь лет и сейчас краем глаза отмечала небольшие, но всё-таки ощутимые изменения, новые стеклянные фасады, новый асфальт на шоссе. Но Вестминстер не изменился ничуть — всё также башни Рена (5) увлекали за собой вверх, в бездонное небо, а узкие витражные окна справа от центрального входа сияли таинственным светом.

Гермиона остановилась, опёрлась на ограду, стараясь не мешать крутящимся вокруг туристам с фотокамерами, и вдохнула влажный воздух с запахами чистого снега и горячего масла.

«Хватит бояться, Грейнджер», — сказала она себе. Холодало, и как-то отстранённо Гермиона подумала, что скоро Рождество — через каких-нибудь две недели. Нужно будет озаботиться подарками и открытками — не забыть о Молли и Артуре, которых она так ни разу и не видела со дня похорон Рона, стыдясь смотреть им в глаза, обязательно составить список знакомых и коллег в научных кругах — учёные были удивительно сентиментальны в этом вопросе. И нарядить дом, конечно же. В этом году она может повесить гирлянду. И наколдовать еловый венок над камином. И закупить побольше хорошего огневиски — потому что без него она не выдержит рождественский вечер.

Гермиона очнулась от своих мыслей, когда рядом громко загудело. На шоссе прямо напротив нее стоял черный автомобиль, длинный, как министерские заколдованные машины, с такими же черными стеклами. Дверь открылась, водитель вышел на тротуар, подошел к Гермионе и произнес: — Мисс Грейнджер, прошу вас сесть в машину. — Зачем и от кого вы? — жестко спросила Гермиона. Впрочем, вопрос был явно излишним — очевидно, она попала под видеонаблюдение Майкрофта Холмса, который ненавязчиво решил ей напомнить, что у него тоже есть определённые способности. — Не отвечайте, — Гермиона дёрнула плечом, — поедем.

Она села на заднее сидение, перекинула через плечо ремень безопасности. Машина плавно тронулась с места.

Примечания: 1. Джонами Доу называют в Британии неопознанные трупы мужского пола. Джейн Доу — соответственно, женского. 2. Пьер Абеляр — французский учёный, чьему учению об универсалиях мы обязаны существованием концептуализма и теории концептосферы. 3. Это кафе реально существует, его легко найти, если от Западных башен Вестминстера идти прямо и немного свернуть налево во второй поворот. 4. Воспоминания о пребывании в утробе матери. 5. Кристофер Рен построил Западные башни Вестминстера после Лондонского пожара (собственно, он восстанавливал и перестраивал город, и стиль его строений крайне узнаваем. Настолько узнаваем, что на его могиле нет памятника, только надпись: «Если ищете памятник — оглянитесь вокруг»).

Глава восьмая

Ехали недолго — не дольше пятнадцати минут, но за это время Гермиона как следует успела разозлиться. Это была глупая и нелепая шутка — предлагать ей ехать на машине вместо того, чтобы назначить встречу и указать место. Единственное, что могло бы в некотором роде оправдать Майкрофта — это какая-нибудь резкая смена дислокации.

И действительно, автомобиль остановился возле дома, менее всего на свете подходившего Майкрофту Холмсу. Это был дом номер сорок четыре по фешенебельной Белгрейв-роад, совсем недалеко от Итонского сквера: тихое место, где не вершатся судьбы государств и не меняется ход истории. «Причуда», — пробормотала себе под нос Гермиона, но ощутила безотчётное волнение. Она совершенно не могла себе вообразить Майкрофта поднимающимся по пяти белым ступеням и толкающим изящную дверь с золотой отделкой и круглой ручкой в центре. И назначить ей встречу в таком месте — для этого требовалось слишком уж хорошее чувство юмора, а Майкрофт был его лишён напрочь.

Однако кому бы ни принадлежала машина, он захотел с ней, Гермионой, встретиться. Неприятная горечь подкатила к горлу — подумалось, что есть человек, у которого чувство юмора, пусть и чёрное, развито превосходно, и какими ресурсами он обладает, неизвестно.

Водитель остановился и помог Гермионе выйти из машины, после чего жестом указал на дверь. Волнение усилилось ещё больше, когда над дверью Гермиона не увидела ничего похожего на глазок камеры видеонаблюдения, зато явственно ощутила холодок магической защиты. Машина отъехала, а Гермиона, опустив руку в карман пальто и нащупав палочку, открыла дверь.

Холл был странным — слишком большой для типичного лондонского дома, в два этажа высотой, широкий и просторный. На полу лежал толстый тёмный ковёр, светильники-рожки были чуть приглушены и давали совсем немного света. — В гостиную! — раздался женский голос, достаточно низкий и смутно-знакомый, словно из сна.

Не отпуская рукоятки палочки, Гермиона прошла в единственную приоткрытую дверь — и едва не ослепла от белоснежной симфонии. В комнате всё — и мебель, и ковёр на полу, и занавески с ламбрекенами — были светлыми, от кипенно-белого до мягкого бежевого.

Но ещё до того, как Гермиона приняла хоть какое-то решение, в гостиную впорхнула — иначе и не назвать эту легкую, плавную походку — женщина. Ей могло быть от тридцати до сорока двух — на первый взгляд. Тёмные, но не чёрные, а с каким-то рыжеватым отливом волосы были тщательно уложены в замысловатую улитку, а на лоб спадали мягкими завитками. Тонкая шея с узкой, выдающейся вперед трахеей держала гордо посаженную голову. Кремовое платье с маленьким рукавом, никакой обуви… На мгновение окклюментные щиты прогнулись под давлением — но быстро восстановились, и Гермиона смогла разглядеть женщину под природными чарами вейлы.

За прошедшие годы её черты изменились. Исчезли последние остатки девичей мягкости, линия подбородка из плавной стала жёсткой, хотя и сохранила привлекательность. Кожа была всё такой же белоснежной и чистой, хотя возле глаз уже наметились морщинки — слишком ранние для её лет. — Когда мы виделись в последний раз, Габриэль, — произнесла Гермиона, — ты, кажется, собиралась в Штаты. — Я там была, — ответила Габриэль, некогда носившая фамилию Делакур, но с тех пор как минимум дважды сменившая её законным путем. — Но мне не понравилось. Их демократия — не больше, чем слова. Меня поставили на учёт, — она сморщила хищный нос, — как сказали, для моей безопасности. А потом начали контролировать. Спасибо, я сыта по горло.

Габриэль Делакур, маленькую французскую девочку, Гермиона впервые увидела в тот страшный год, когда вернулся Волдеморт — она поддерживала на Турнире Трёх волшебников свою старшую сестру, красавицу Флёр. Рядом с ней это был сущий гадкий утёнок — большеротая, с бесцветными волосами (у её сестры они казались серебряными), тихая и незаметная.

Собственно, до тех пор, пока Рон вместе с Гарри не вытащил её из озера, Гермиона её и не замечала.

Во второй раз они встретились в «Норе», на свадьбе Билла и Флёр, где Габи блистала и затмевала Джинни. Тогда Гермионе было не до гостей — слишком близко была опасность.

По-настоящему они познакомились в Париже, в Академии. Хорошенькая, с нежным овалом лица и какой-то странной, на грани с нечеловеческой, грацией девушка специализировалась на истории искусств — и почему-то прибилась к компании студентов-менталистов.

Гермиона никогда её не любила — из всех возможных сочетаний характеров именно их, пожалуй, было самым некомфортным. То, что нравилось Габи, раздражало Гермиону, а то, что Гермиона считала важным, Габи отвергала с презрением. И подругами они не были — в общем смысле слова. Но они общались полтора года, часто, плотно. И, пожалуй, именно ей Гермиона была обязана тому, что снова научилась улыбаться. Она не меньше, а порой и больше однокурсников, тонких знатоков человечески душ, заставляла её вновь и вновь оживать, раздвигать плотную скорлупу отчаянья и безразличия. Она же научила её пить огневиски и разбираться в винах.

И всё же, когда Габи, так и не окончив программы, собралась в Америку и исчезла, Гермиона вздохнула с видимым облегчением, равно как и все её знакомые. — Что ты здесь делаешь? — спросила Гермиона резче, чем хотела бы.

Габи прикусила нижнюю губу ровными белыми зубами, её лицо стало внезапно очень неприятным и злым: — Пытаюсь выбраться. Мне нужна твоя помощь, Эрмини (1), — она по обыкновению исковеркала её имя на свой манер — не потому что плохо говорила по-английски, а из каких-то личных соображений.

Гермиона опустилась на белоснежный диван и вздохнула, а потом заметила: — У тебя своеобразный способ просить помощи у человека, с которым не виделась лет семь. — Я не могла с тобой связаться. За мной в некотором роде следят, — Габи присела в кресло у камина. — Мой камин контролируют. И сов тоже. Я не отважилась бы появиться в Косой аллее — на меня очень плохо действует Оборотное зелье. Так что найти тебя маггловским способом оказалось проще. И то, ты не представляешь, сколько сил я вложила во временные заклятия ненаносимости для дома и незаметности — для машины, — женщина ещё раз вздохнула, опустила плечи, и Гермиона решительно, как плотоядного слизняка, раздавила поднимающуюся в душе жалость. Жалеть Габи она будет потом. — Прости за это шоу, но я попала в большие неприятности, — она сделала паузу. — Мне нужен международный и неотслеживаемый портал.

Гермиона едва не подавилась, но удержала спокойное выражение лица и нейтральным тоном уточнила: — А луны с неба тебе не нужно?

Габи наклонила голову ниже и добавила: — Двухсторонний. — Исключено, — отрезала Гермиона. — Даже не хочу знать, в какие неприятности ты влезла…

На самом деле, она хотела. То неубитое детское чувство справедливости, стремление защитить обиженных и угнетённых, прорывалось сквозь заслоны здравого смысла. Габи — весёлая, жизнерадостная, ищущая приключений и любви — сейчас была олицетворением всех угнетённых в этом мире, несмотря на дорогое платье, хорошо уложенные и окрашенные заклинанием волосы. — Выслушай! — негромко, но с чувством воскликнула она, и Гермиона так и не встала с дивана. — Я думала, что в Америке мне будет хорошо. Но я почти сразу попала в резервацию. Это было ужасно, — она сжала руки в кулаки, — хотя, не важно. Я вернулась сюда и решила, что хочу жить для себя. Но… я заигралась. Влезла в то, во что не должна была лезть. — Это я поняла, — пробормотала Гермиона, но жестом показала, что не перебивает и внимательно слушает. — Я бы выбралась сама, но в последнее время у меня не хватает сил. Я всего лишь полукровка, чары вытягивают слишком много, — она грустно хмыкнула и добавила: — знаешь, что мне сказали недавно? «Не обижайтесь, но вы явно родились в восьмидесятые», — кого-то передразнила она, — Восьмидесятые! Я выглядела на двадцать пять до последнего года! Осёл! — она мотнула головой. — Но он прав, я стала стремительно стареть. В общем, мне нужно закончить здесь всё — и исчезнуть как можно раньше.

Гермиона откинулась на спинку дивана с мыслью о том, что ни за что не позволит себя в это втянуть. Габи и раньше играла — с мужчинами и женщинами, поддавшимися её чарам. Волшебников она таким способом разве что иногда пугала, а вот богатые магглы часто становились её добычей: осыпали её деньгами, одевали в роскошные наряды. Похоже, теперь игра стала не интересной, а опасной.

Здравый смысл требовал сейчас встать, коротко попрощаться, аппарировать домой и выбросить Габриэль с её проблемами из головы. Ей вполне хватало Джима, беспамятного Джона Смита, Нарциссы Малфой и, в конце концов, незаконченного исследования для монографии о прямом ментальном воздействии на сознание пациента с маниакально-депрессивным психозом в маниакальный период. А ещё была космическая программа, которую требовалось обсудить с Майкрофтом, предстоящее Рождество — вполне достаточно.

Но, похоже, именно из-за этой неспособности отказывать в помощи Распределяющая Шляпа некогда отправила Гермиону в Гриффиндор. Потому что, вместо того, что было необходимо сделать, Гермиона спросила: — Почему ты не обратишься к Биллу? У него связи не хуже моих.

Габи, конечно, не покраснела, но что-то мелькнуло в её глазах, когда она ответила ровно: — Мне лучше не показываться на глаза ему и Флёр. Я… перешла черту, когда была у них в последний раз.

Объяснений не требовалось — очевидно, она решила очаровать Билла, а Флёр категорически не поняла этого желания — и указала дражайшей сестрёнке на дверь. Причём в такой форме, что Габи не обратилась к ним даже в экстренной ситуации.

Гермиона сложила перед собой руки, повторяя излюбленный жест обоих Холмсов. Габи нахмурилась каким-то своим мыслям — но ничего не сказала. — Давай ты расскажешь всё по порядку, — произнесла Гермиона после минутной паузы. — А я решу, что с этим делать.

Облегчение собеседницы было заметно невооружённым глазом, и Гермиона уже могла не добавлять, что она ещё ни на что не согласилась — это было бесполезно. — Я вернулась три года назад, — проговорила Габриэль, — и решила обосноваться в Британии. Во Франции стало неуютно. После того, как наше Министерство начало политику всеобщего равенства, страну заполонили нелюди всех мастей, в том числе и чистокровные вейлы. Ты знаешь, как волшебница я не очень сильна, а пользоваться своими чарами рядом с чистокровками — себе дороже. В Лондоне было… спокойней.

Гермиона задумчиво кивнула, как-то отстранённо думая о том, что никогда не интересовалась положением нелюдей в Европе после принятия в две тысячи девятом году Европейской конвенции о правах. И тем, каково им жить в обновленной свободной Европе — тоже. А ведь когда-то она собиралась делать карьеру в области международного права. — Я нашла себе место, профессию, — она усмехнулась, и стало ясно, что профессия так или иначе была связана с сексом — областью, в которой вейлы были безусловными специалистами. — В маггловском мире. — Тебе повезло, что я уже не работаю в ДМП, — заметила Гермиона, — иначе твоя профессия продержалась бы недолго. Продолжай. — Но около года назад заметила, что чары меняют меня, иссушают. Я не смогла бы продержаться долго — и решила ухватить побольше прибыли. Нашла человека, который дал несколько ценных советов… — По вымогательству или по шантажу?

— И то, и то, — дёрнула плечом Габи. — Не важно. Я передумала. Эрмини, мне стало страшно.

От её слов по телу Гермионы прошёл странный холод. Она спросила осторожно, наугад: — Что за человек давал тебе советы? — Профессор один (2). Преподаёт информатику в какой-то частной школе — а заодно даёт советы, — это было сказано так спокойно и беззаботно, что безотчётный страх исчез без следа, и Гермиона уже не смогла бы сказать, что насторожило ее и что заставило задать этот вопрос. — Я привлекла внимание магглов — из полиции и спецслужб. А кроме них, на меня вышли американцы — и магглы, и маги, из МАКУСА.

В этот момент Гермиона встала и сказала твердо: — Всё, на этом история заканчивается. Не хочу знать, что ты там натворила. И очень рада, что не мне выпроваживать этих фанатиков из страны. — Ты поможешь с порт-ключом? — тихо спросила Габи.

В комнате потеплело, прошла едва ощутимая волна магии — это спали чары ненаносимости. Гермиона закусила губу — но всё-таки ответила: — Да. Помогу. Мне понадобится неделя, отправка будет не раньше Рождества.

Габи подскочила из кресла, заключила Гермиону в объятия, обдав терпким запахом духов, потом отстранилась и с чувством произнесла: — Спасибо.

Гермиона, не прощаясь, аппарировала к себе домой, пытаясь понять, каким же образом она в очередной раз ввязалась в чужую авантюру.

Примечания: 1. Так любимое русскоязычным фандомом «Герми» в природе не существует. Габи использует вариант, наиболее близкий к греческому — откуда имя и заимствовано. 2. Вы же узнали отсылку, правда? У Конан Дойла мистер Мориарти был именно профессором, правда, не информатики, а математики, причем выдающимся. Но времена, как известно, меняются.

Глава девятая

Пытаться раздобыть порт-ключ через каналы в Министерстве было бы также глупо, как положить голову в пасть дракону: департамент магического транспорта не зря ел свой хлеб и хорошо отслеживал все незаконные перемещения по стране и особенно — за её пределы.

Не лучше были и научные сообщества — большая часть коллег Гермионы так или иначе были связаны с Международной конфедерацией магов, которая, в промежутках между поиском философского камня и постижением смысла жизни, зорко следила за тем, чтобы игравшие в своих странах-песочницах волшебники не слишком-то заигрывались.

Откровенно говоря, выполнить просьбы Габи было бы нереально, если бы не одно «но» — Малфои. Какими средствами и какими силами эта семейка с истинно змеиной ловкостью выкручивалась из всех проблем и пробивалась в любые щели, даже думать не хотелось. Поэтому, не загружая голову лишними размышлениями, Гермиона просто объявила младшему Малфою стоимость лечения Нарциссы: один порт-ключ со свободным временем активации, не отслеживаемый никакими ведомствами.

Малфой, к его чести стоит сказать, просто кивнул и деловитым тоном уточнил: — Какая нужна точка выхода?

Гермиона задумалась. Габи ничего не говорила про страну назначения — словно ей было не важно, куда бежать. Но едва ли она захотела бы снова оказаться в Штатах. Канада — немногим лучше. Европу даже рассматривать не имело смысла. Австралия лично у Гермионы вызывала плохие ассоциации. Поэтому она ответила: — Китай, где-нибудь недалеко от центра Пекина.

Малфой сообщил, что всё устроит, а Гермиона вошла к Нарциссе.

После приёма назначенных зелий она стала спокойней и как будто веселей, в глазах не было прежней живости, но и тусклыми они больше не были. Она сидела на низком диванчике, сложив руки на коленях, ровно выпрямив спину, и улыбалась чему-то своему, словно прислушивалась. Гермиона поздоровалась, Нарцисса улыбнулась шире и предложила присаживаться. Налила чай, не пролив ни капли, ни разу не перепутав сахарницу и молочник. Гермиона внимательно следила за её моторикой, машинально считывая основные показатели. Пальцы не дрожали, руки действовали очень уверенно. Показатели полностью пришли в норму — та слабость, которая была раньше, ушла.

Само собой запустилось заклинание для определения давления — и в тот момент, когда вполне подходящие для женщины старше сорока лет показатели возникли перед глазами Гермионы, её вдруг посетила неприятная мысль. А откуда была эта слабость? Нарцисса была явно не в себе — не только на ментальном уровне, но и физически. И хотя температура и давление были в норме, назвать её здоровой две недели назад вряд ли кто-нибудь смог бы. — Спасибо, Нарцисса, — произнесла Гермиона, забирая из её рук чашку чая, и осторожно применила сонные чары. Женщина тихо выдохнула и обмякла, откинувшись на спинку дивана. Гермиона отставила чашку, подошла к Нарциссе и остановилась в задумчивости. С одной стороны, алгоритм лечения был прост и понятен, ещё несколько сеансов работы с триггерами — и воспоминания начнут возвращаться, мозг сумеет обнаружить пустоты и начнет заполнять их, задействуя внутренние ресурсы. С другой, в этом заболевании было что-то, что ускользало от внимания Гермионы. Что-то важное.

По своему опыту и по опыту многих коллег и преподавателей Гермиона знала: от интуиции отмахиваться нельзя, особенно в том, что касается здоровья и жизни людей. Поэтому, коснувшись палочкой виска Нарциссы, Гермиона произнесла более сложное диагностирующее заклинание, которое показывало более детальное состояние организма. Конечно, это стоило бы сделать до укрепляющий зелий — но и сейчас имело смысл посмотреть на остаточные явления.

Впрочем, всё было чисто — никаких отклонений и изменений, разве что… Гермиона тихо щёлкнула пальцами, и поднимавшиеся перед её внутренним взором цифры замерли. Разве что не слишком хороший гормональный фон. Явно повышенное содержание андрогена (1), а вместе с тем — нехватка прогестерона (2). Гермиона в задумчивости коснулась пальцем губ. Формально эти показатели её не интересовали — они не имели никакого отношения к работе мозга. Но в этом сочетании было что-то знакомое и напрягающее.

Она простояла в задумчивости почти десять минут — но так ничего полезного и не обнаружила в своей копилке знаний, поэтому наклонилась к Нарциссе и проникла в её сознание. В прошлый раз триггер «ребёнок» не дал почти никакой информации, поэтому Гермиона ухватилась за образ, который часто мелькал в сознании Нарциссы: тлеющий камин. Он именно не горел, а тлел, ему не хватало жара — и он постоянно появлялся в сценах её жизни. Не формируя его в слова, так и оставив образом, Гермиона активировала его.

Нарцисса сидела в свободном светлом платье на диване возле тлеющего камина. Одной рукой она придерживала округлый тяжёлый живот — она была на последних месяцах беременности. Она чего-то ждала — того, что придёт из камина. В гостиной тикали старые часы, камин всё остывал, но она не звала домового эльфа, чтобы он подложил свежее полено, которое наполнило бы комнату свежим смолистым запахом и вернуло словно бы ускользающий сквозь пальцы уют. Из своего положения Нарцисса не видела окна, но Гермиона предположила, что за ним темно. Камин вдруг ожил, вспыхнул ярким зелёным пламенем. Нарцисса подскочила — и тут же отпрянула. В её глазах потемнело, как будто в её гостиную ступил не человек, а само воплощение зла и ужаса. У него не было лица, только серебряная маска, не было тела — только чёрный плащ. Его руки были руками Смерти, а улыбка — ухмылкой Бездны. Нарцисса закричала — и воспоминание оборвалось.

Гермиона выскользнула в реальный мир, посылая женщине спокойные, безобидные видения, и с трудом уняла дыхание. Страх Нарциссы был очень велик. Настолько, что, возможно, в нём могла крыться причина произошедшего. То, что напугало её тогда, вернулось за ней сейчас — и сломило её волю.

Успокоив свою пациентку, Гермиона вышла из гостиной и спросила праздно шатающегося по коридору Малфоя: — Какие потрясения она переживала в последнее время? Любые эмоциональные всплески — что угодно.

На лице Малфоя отобразилась работа мысли, к тому же, весьма напряженная. Наконец, он произнёс: — Она вела спокойную жизнь. Волнения, конечно, бывали, — он чуть дернул плечом, — но несущественные. Правда…

Гермиона вопросительно приподняла одну бровь, и Малфой решил все-таки закончить: — Я думал, что у неё кто-то есть, если ты… если вы понимаете, что я имею в виду.

Гермиона прищёлкнула языком.

Любовная связь вполне могла быть тем шокирующим фактором, который повредил разум Нарциссы. Особенно если эта связь оборвалась. Но в этом случае скорее можно было бы ожидать депрессии и потери воли к жизни, а не амнезии и дезориентации. — Это может быть как-то связано? — уточнил Малфой. — Всё может быть связано с её состоянием. Психика — механизм очень хрупкий, — отозвалась Гермиона. — Постарайтесь узнать, мистер Малфой, действительно ли у неё были отношения с мужчиной и, по возможности, отыщите этого мужчину. Нам необходимо найти отправную точку — то событие, после которого она решила забыть свою жизнь. — Решила? — ухватился за слово Малфой как-то потерянно.

Гермиона неосознанно сложила руки шпилем, подражая Холмсам, и ответила: — Такие состояния, если они не вызваны травмой, чаще всего — именно последствия решений. Когда человек не хочет помнить — он забывает. Физически миссис Малфой здорова — поэтому мы должны понять, что её потрясло в эмоциональной сфере.

Возможно, Гермиона добавила бы что-то ещё — но в этот момент кожу обожгла разогревшаяся цепочка. Гермиона коснулась её поверх мантии — и, коротко простившись, аппарировала к себе домой, где прочитала появившуюся надпись: «После семи в моём кабинете. МХ».

Времени на то, чтобы приводить себя в порядок, не было — поэтому она просто трансфигурировала мантию в маггловский костюм, наспех записала в журнал информацию о сегодняшней работе с Нарциссой, провела по волосам щёткой и переместилась в кабинет Холмса.

Про воздух нельзя сказать, что он твёрдый. И даже «густой» — плохое определение. Но именно оно пришло Гермионе на ум, едва она, чуть качнувшись на квадратных устойчивых каблуках, оказалась посреди кабинета.

Воздух в нём можно было резать ножом, и не только из-за не выветрившегося запаха сигаретного дыма (здесь курили — много, долго), сколько из-за физически ощущаемого напряжения.

Майкрофт Холмс не сидел за столом — он стоял возле него и, в светлом костюме-тройке с распахнутым пиджаком, внешне являл собой образец спокойствия и благополучия, только глаза метали молнии — не было никакой тёплой маскировки. Он постукивал кончиками пальцев по полированной крышке, но звука не было слышно — несмотря на раздражение, он делал очень мягкие удары подушечками пальцев. По спине Гермионы прошёл холодок — как будто она была школьницей, что-то натворившей и ожидавшей наказания.

Из всех возможных психологических состояний это было самым её нелюбимым, поэтому, покрепче возведя окклюментные щиты, Гермиона коротко поздоровалась и деловито спросила:

— Что вы хотели мне сказать, Майкрофт? У меня достаточно много дел.

Майкрофт еще несколько раз стукнул по столу, после чего сложил руки на груди и заметил нейтрально: — Очевидно, действительно много. Ваша работа наверняка отнимает и силы, и время, Гермиона, — он изобразил на лице подобие улыбки, едва показав отбеленные зубы, с чуть повёрнутыми вокруг своей оси и оттого выделяющимися клыками, — а ведь вы ещё и наукой занимаетесь, как я знаю. И это если не считать ваших дел со мной и Министерством, — он так выделил это слово, что сразу стало ясно, что речь идёт о Министерстве Магии. — К чему это перечисление, Майкрофт? — спросила Гермиона ровно, чувствуя, что напряжение становится, если это вообще возможно, ещё сильнее. — Я удивлён, и только, — он развёл руками, — что такая занятая женщина как вы находит время и силы на беседы с фигурантками по делам государственной важности, — и вдруг улыбка, вернее, заменяющий её оскал, пропала, Майкрофт подался вперёд и отчеканил, почти по слову, почти шепотом: — Что вы делали в доме сорок четыре по Белгрейв-роуд?

Гермиона не позволила этому вопросу и тону, каким он был задан, ошеломить себя и сбить с толку. Она была ошеломлена — бесспорно, — но не показала этого. Дыхание не участилось, пульс не стал быстрее, даже губы не побледнели — она это чувствовала. — Вероятно, у меня там были дела, Майкрофт, — ответила она спокойно. — В любом случае, я не думаю, что наши деловые отношения позволяют вам допрашивать меня.

Кажется, это было ошибкой.

До сих пор Гермиона думала, что не зря опасается этого холодного и неприятного человека. Но в этот момент она впервые, пожалуй, сумела увидеть, чего именно нужно бояться. Не было крика, не было ни одного движения, ни одного резкого слова. Только огромное эмоциональное давление извне — на сознание, на щиты, на что-то ещё глубже, сокровеннее. — Неразумно, — произнёс он медленно, пробуя каждый слог, — Гермиона, влезать в те сферы, в которых у вас нет ни влияния, ни возможностей действовать.

Отвечать было трудно — как будто она выдерживала легиллиментную атаку мастера, не имея при этом возможности ударить в ответ. Щиты держались — но дрожали, вибрировали, заставляли зубы постукивать от напряжения. — Неразумно, — выдавила она из себя, — Майкрофт, запугивать волшебницу. — Даже ваши способности не безграничны, — оборвал он. — Если я ещё раз замечу ваш интерес к Ирэн Адлер, я гарантирую вам…

Что именно — Гермиона так и не узнала. Еще одно грубое сторонее нажатие — и выпестованный в Академии контроль слетел, она хрипло выдохнула и одним почти неощутимым усилием отмела эту слепую, инстинктивную, неосознанную атаку. От ментального удара Майкрофт пошатнулся, схватился за край стола, с лица исчезли все краски. Еще выдох — и без заклятия, почти без концентрации Гермиона ворвалась в его сознание.

Она контролировала себя, но лишь отчасти. Она знала границы, за которые нельзя переступать, но не могла остановиться и не причинить боли в ответ на испытанный страх. Недавние воспоминания всколыхнулись, мелькнули павлиньим хвостом — и ушли назад как ненужные, а вперед, отвечая призыву, выплыли старые — там, где была боль.

Это был триггер, и он подгружал образ за образом. «А что такое боль?», — спрашивает маленькая девочка с двумя смешными хвостиками, и следом приходит ответ — в виде маленького черноволосого кудрявого мальчика, который не по-детски кривит губы и заявляет: «Я тебя ненавижу!». Новая картинка — новый всплеск. Здесь боль физическая, она приходит отовсюду, но главное — сверху. Там, наверху, много боли и много тех, кто её причиняет, а он, Майкрофт, слишком неуклюж, чтобы от них закрыться.

Картинки сменялись калейдоскопом. Мельтешили разноцветными точками лица: та же девочка с хвостиками, Шерлок — старше или младше, злой, больной или под дозой. Мужчина и женщина, словно единое целое — разочарованные родители.

Гермиона прервала контакт мгновенно, будто ей дали пощёчину.

Дышать было нечем.

Майкрофт едва стоял на ногах, по его лицу градом катил пот, который он не имел сил стереть. Просто вдох и выдох — это всё, что нужно.

Гермиону трясло не от усталости — что ей был этот минутный сеанс легиллименции. Её трясло от ужаса и отвращения к самой себе. То, что она сделала, было недопустимо. Это было даже хуже того, как она поступила когда-то с родителями. Тогда она могла отговориться незнанием, желанием защитить близких, в конце концов, а здесь не было ничего, кроме злости и эгоцентрического желания одержать верх.

Майкрофт первым нашёл в себе силы выдавить почти спокойное: — Занимательный опыт.

Гермиона схватила воздух и пробормотала в ответ: — Я не должна была этого делать.

Переступая через стыд, она заставила себя поднять голову и снова встретиться со своим собеседником взглядом. Как ни странно, в льдистых глазах Майкрофта не было осуждения — разве что сдержанное любопытство, словно он видел перед собой интересную, неизученную ранее, но не слишком привлекательную форму жизни. — Верно, — согласился он легко. — Думаю, не стоит обсуждать этот… инцидент, — он ещё не восстановил дыхание, но уже снова взял ситуацию под контроль. И интонация звучала почти нормально, почти как если бы ничего не произошло. — Пожалуй, — эхом отозвалась Гермиона и спросила: — так что вы хотели обсудить со мной? — нужно было сделать вид, что действительно ничего не произошло.

Майкрофту понадобилось меньше секунды, чтобы перестроиться и деловым, спокойным тоном сказать: — Извините, Гермиона, что оторвал вас от дел. Но вопрос космической программы стоит решать сейчас, пока политическая ситуация для нас удачна. — Разумеется, — кивнула Гермиона и с необычным энтузиазмом углубилась в тему.

Но чтобы восстановить в памяти дальнейший разговор о целях, средствах и формах сотрудничества, ей понадобился омут памяти.

Примечания: 1. Андроген — общее название мужских половых гормонов (а точнее, их группы), помимо ряда задач они также отвечают за формирование мужских вторичных половых признаков у обоих полов. 2. Прогестерон — очень важный гормон, который, помимо прочего, оказывает большое влияние на менструальный цикл, беременность и развитие эмбриона.

Глава десятая

Рождество стремительно приближалось. В Лондоне окончательно лёг мягкий влажный снег, залепивший узкие окна жилых домов, разукрасивший крыши резными узорами льда и придавший городу какое-то особое очарование. В Дувре, напротив, стало неуютно — с Британского пролива (1) поднялся резкий холодный ветер, вместо снега сыпал то дождь, то град, роскошный замок потонул в туманной пелене, и выглядывать из окна стало неприятно.

Письменный стол Гермионы завалило поздравительными открытками (2) — их пачками приносили каждый день совы. В ящике для маггловской почты тоже скопилось немало: двадцать второго пришло поздравление от родителей, а ещё до того — несколько открыток от маггловских учёных, с которыми Гермиона поддерживала связь.

Двадцать четвертого в том же ящике обнаружилась лаконичная поздравительная карточка: «Весёлого Рождества и счастливого Нового года. МХ». Конечно, такой педант, как Майкрофт, не мог не поздравить её. Гермиона ответила волшебной почтой и, когда сова унесла её не менее краткое поздравление, вдруг ощутила сожаление, что не присовокупила к открытке бутылку огневиски — в качестве запоздалого извинения за ментальную атаку.

Впрочем, на самом деле, на сожаления и рефлексию было слишком мало времени — нужно было очень многое успеть сделать до Рождества.

В первую очередь она встретилась с Габи и передала ей порт-ключ в Пекин. В этот раз вейла выглядела ещё хуже и, пожалуй, даже жалко — волосы потускнели, под глазами виднелись тёмные круги. Не выдержав, Гермиона спросила:

— Что с тобой такое? Это из-за природных чар?

Габи взглянула удивлённо, а потом хмыкнула и ответила:

— Нет, это от плохого настроения и недосыпа. Помнишь, Эрмини, я всё говорила, что Флёр — дурочка, раз верит в любовь? Беру свои слова обратно.

Гермиона хотела было спросить, как так вышло и, главное, в кого так сильно и, очевидно, безответно влюбилась Габи — но не стала, здраво рассудив, что ей хватит собственных проблем. Габи тоже решила не откровенничать и, в обычной своей манере прижавшись на мгновение к щеке Гермионы в имитации дружеского поцелуя, забрала порт-ключ и ушла. Пешком. Гермиона аппарировала, мысленно желая ей удачи в том, что она решила сделать — что бы это ни было.

Нужно было закончить, наконец, лечение Нарциссы — но в планы вмешался случай. Слишком долго задержавшись у открытого окна, она подхватила простуду. А так как давать ей Бодроперцовое зелье в её состоянии было опасно, о быстром выздоровлении пришлось забыть — а следовательно, и отложить сеансы. Малфой выглядел расстроенным — похоже, надеялся, что Рождество будет встречать в компании любящей матери, — но быстро ободрился и даже спросил:

— А как вы проведете Рождество, мисс Грейнджер? Только не говорите, что будете сидеть одна у камина.

Гермиона поджала губы — слишком уж точным оказалось это попадание. Ответила категорично:

— В компании друзей. Не переживайте, мистер Малфой.

Эта ложь едва не стала правдой — когда утром двадцать пятого к Гермионе домой заявилась Джинни с сообщением, что она не уйдёт отсюда без Гермионы.

— Не позволю тебе сидеть одной! — заявила она. — У тебя даже ёлки нет. Что там — даже венка или гирлянды.

Гермиона и правда так и не озаботилась украшением дома, но в ответ на слова Джинни махнула палочкой, разом создавая праздничную атмосферу. Конечно, до виртуозности профессора Флитвика, превращавшего Большой зал Хогвартса в нечто сказочное, она не дотянула, но выглядело весьма неплохо.

— Я не собираюсь сидеть одна, — сообщила она твёрдо. — У меня есть планы. И, прости, они не включают вас с Гарри и мальчиками.

Джинни весьма выразительно приподняла одну бровь:

— И что ты будешь делать? Не смотри на меня так, мы знакомы столько лет, что я могу позволить себе любую бестактность.

— Я проведу вечер с мужчиной, — решительно сказала Гермиона. Она знала, что это — единственный аргумент, который убедит Джинни и заставит её успокоиться.

— Кто он? — к несчастью, аврорская интуиция её не подвела.

Гермиона изобразила на лице задумчивость, которая, при большом желании, могла бы быть принята за признак влюблённости, и пояснила:

— Ты едва ли его знаешь. Он маггл. И… — она чуть поколебалась, но всё-таки добавила: — он не знает о магии. Так что не вздумай влезть ко мне в камин.

На лице Джинни было чётко написано, что она не верит ни слову — но и поводов усомниться у неё не было. Помолчав немного, она словно на удачу спросила:

— Как его зовут?

Гермиона перевела взгляд ей за спину, на книжную полку, и почти сразу ответила:

— Алан, — а потом прибавила: — Алан Тьюринг, — у Джинни за спиной очень удачно оказалась полка с маггловской научной литературой (3), кроме того, можно было не сомневаться в том, что с исследованием интеллекта машин она не знакома.

И действительно — имя не вызвало и тени узнавания, и Джинни наконец-то расслабилась, улыбнулась и искренне сказала:

— Я рада за тебя. Надеюсь, ты хорошо проведёшь время, — после чего крепко обняла её. Гермиона ответила:

— Спасибо. И передавай Гарри и мальчикам, что я их очень люблю и обязательно навещу завтра — с подарками.

На этом они расстались, а Гермиона, отправив последние поздравления, уничтожила рождественские украшения — они отвлекали, раздражали и даже злили. Она давно выучила рецепт: чтобы пережить рождественскую ночь, нужно просто весь день делать вид, что Рождества не существует — а потом выпить два стакана огневиски.

С первым пунктом плана она справилась неплохо. На серьёзную работу ее мужества не хватило, поэтому она потратила несколько часов на статью для «Вестника магической науки» — журнал был простоват для научной аудитории, но Гермионе скорее нравился — возможно, именно своей простотой и ориентацией на широкий круг читателей. Важное исследование публиковать в нём она бы не стала, но каких-нибудь побочных наблюдений для него было не жалко. К девяти вечера материал о сущности обсессивно-компульсивного расстройства (4) и его проявлениях у волшебников был готов к отправке в редакцию. Пришло время переходить ко второй части рождественской программы.

К ней Гермиона подготовилась. Она приняла душ, переоделась в свободную домашнюю мантию, зажгла камин, поставила на столик тарелку с двумя видами сыра и гроздью винограда, рядом — бутылку старого «Огденского». Потушила свет, забралась с ногами в кресло — и сжалась в комочек, как она делала из года в год.

Весь груз боли, страхов и сомнений навалился на неё, придавил. Первый глоток, огневиски обжёг рот и гортань, но кусочек сыра притушил жжение. Гермиона всхлипнула и опустила все окклюментные щиты, представая перед самой собой без защиты, без барьеров. Это было неприятно и тяжело — смотреть на настоящую себя. Где та маленькая девочка с вороньим гнездом на голове, которая верила в авторитеты и справедливость жизни? В то, что добро всегда победит? Гермиона похоронила её восемь лет назад — скоро будет девять. Но каждый раз на Рождество вспоминала её, пила за её покой и отчаянно ей завидовала.

Ещё глоток — в этот раз виски не обжёг, только чуть пощекотал небо, а пряный вкус винограда освежил и успокоил.

Гермиона улыбнулась — но далеко не радостно. Какое счастье, какое благо, что ни среди технологий магглов, ни среди волшебных заклинаний нет ничего, что было бы способно, подобно кистям художника Бэзила, создать её волшебный портрет, который отразил бы все несовершенства её души. Подобно Дориану, Гермиона бежала бы в ужасе от этого портрета, спрятала бы его на чердак, заперла бы на семь замков. На этом портрете была бы изображена изможденная старуха с жёлчным жёлтым лицом, проваленными в глазницах глазами и бескровными губами (5). Она была бы похожа на ведьму из маггловских сказок. Гермиона иногда чувствовала себя этой ведьмой — молодой и привлекательной снаружи и высохшей, дряхлой внутри.

Вспомнился Майкрофт Холмс — и его воспоминания, так грубо считанные во время последней встречи. После того, как она проникла в его сознание, по тому несуществующему портрету должны были пойти трещины.

Гермиона закрыла глаза и пробормотала: «Хватит, Грейнджер». Налила ещё. Голову чуть повело кругом — но недостаточно сильно. Бредовая мысль о портрете отошла на задний план, но не исчезла, зависла полтергейстом где-то над ухом. Поэтому Гермиона выпила ещё немного, уже без закуски.

Стало немного легче. Укоряющие взоры множества людей, блестевшие из полутьмы комнаты, потухли и растаяли.

Огонь в камине разгорелся жарче, а может, это огневиски растёкся по телу, согрел и обволок сознание жирной густой плёнкой, которая лучше любых щитов защищала от болезненных, гнетущих мыслей и воспоминаний.

Просто прошёл ещё один год. Просто прошёл — ничего странного или необычного. В сущности, это даже глупо — то, что волшебники празднуют Рождество. Наверное, потому что британские волшебники не могут его не праздновать — равно как не пить чай или не говорить о погоде. Хотя европейские праздновали тоже. А на востоке отмечали и Рождество, и Новый год, и Новый год по лунному календарю. Вполне вероятно, что волшебники, как и магглы, просто любят праздники, отдых и веселье, и повод для них не так уж и важен.

Ещё немного огневиски. Сыр закончился, но добавки не было, так что пришлось ограничиться виноградом.

Гарри и Джинни сейчас наверняка в «Норе» — вместе со всей многочисленной семьёй Уизли. Мальчишек скоро отправят спать — время десятый час. А взрослые будут праздновать ещё долго. Тедди Люпину, наверное, разрешат посидеть подольше, и он, как когда-то его мама, будет смешить всех, меняя форму носа по заказу. Мари-Виктуар, наверное, будет сидеть рядом с ним, но ни за что не улыбнётся, когда он изобразит свиной пятачок. Зато все остальные будут покатываться со смеху, и только изредка замирать и прислушиваться к чему-то: не раздастся ли взрыв волшебного фейерверка, не превратится ли чья-то палочка в резинового утёнка, не скажет ли кто-то: «Я голодный!» неподражаемым тоном? Ничего этого не произойдёт — и все снова вернутся к празднику, только с немного погрустневшими лицами.

По лицу Гермионы скатилась пьяная слеза, она отёрла её без раздражения — знала, что рано или поздно расплачется.

Второй стакан огневиски подходил к концу, но она плеснула себе ещё — на два пальца. Отпила и тихо, но не боясь своего голоса, проговорила:

«Но вспомните: и вы, заразу источая, Вы трупом ляжете гнилым, Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая, Вы, лучезарный серафим» (6).

В итоге всех итогов, все они — магглы, волшебники — не просто ли падаль, ждущая конца своего существования и в разной степени нарушающая порядок мироздания своими нелепыми, суетными телодвижениями?

Гермиона вздохнула, краем сознания отмечая, что больше пить не стоит — если уж дошло до декаданса и Бодлера.

Она отставила стакан, закрыла бутылку и откинулась на спинку кресла. В голове крутились строки французских стихов, мешались и переплетались друг с другом. Щёки всё ещё были мокрыми от слёз, но плакать больше не хотелось. «Слишком долго я плакал» (7), — прошептала Гермиона. Она сама слишком долго плакала. И ей так надоело метание по океану жизни, так надоели её бури, её воистину «бездомные дни».

В ушах шумел прибой и, утомлённая этим днём и той болью, которую он принёс, Гермиона постепенно погружалась в сон, где видела себя тем пьяным кораблем, потерянным «Летучим голландцем», метущимся в волнах.

Очнулась она мгновенно, подскочила на ноги, не сразу поняв, в чём дело, но быстро пришла в себя и вытащила из-под мантии цепочку. Коснулась её палочкой и прочла надпись: «Срочное дело. Касается вашей знакомой. Жду в своём кабинете немедленно. МХ».

Несколько секунд она не могла понять, в чём дело и о чём идёт речь — но потом вспомнила последний разговор с Майкрофтом, его обвинение в общении с Ирэн Адлер (ещё тогда стало ясно, что именно так называла себя Габи в маггловском мире), и картинка сложилась.

С Габриэль что-то произошло или она что-то натворила, причём это «что-то» настолько существенное, что Майкрофт решился выдернуть её в половине второго ночи в Рождество.

Ноги чуть подрагивали, но Гермиона не позволила себе поддаться слабости. Призвала и осушила пузырёк антипохмельного зелья, трансфигурировала домашнюю мантию в костюм и аппарировала в кабинет Майкрофта.

Рождество закончилось — пора было за работу.

Примечания: 1. Британский пролив — так называют англичане Ла-Манш. 2. До сих пор британцы обожают письма и открытки. Особенно открытки. Что интересно, поздравительные открытки они посылают даже тем, кого поздравляют устно. В этой страсти задокументировать факт поздравления их, кажется, только японцы обогнали. 3. Алан Тьюринг — физик и математик, которому мы обязаны самим фактом появления компьютера. Его самая, пожалуй, знаменитая статья называется «Могут ли машины мыслить». Небольшая пасхалка для тех, кто не знал (ну, а вдруг?): в фильме «Игра в имитацию» Алана Тьюринга сыграл Бенедикт Камбербэтч. Почему такое подробное пояснение? Потому что Тьюринг возник здесь не совсем случайно и ещё будет упоминаться в следующей главе. 4. ОКР — синдром навязчивых состояний, которые человек осознанно или неосознанно пытается приглушить, выполняя навязчивые и повторяющиеся действия. Добрый братец-Шерлок уверяет нас, что этим диагнозом страдает Майкрофт. 5. Художник Бэзил Холлуорд — один из главных героев романа Оскара Уайлда «Портрет Дориана Грея». 6. Шарль Бодлер, «Падаль», одно из самых, наверное, известных и знаковых стихотворений французского декаданса. 7. Артюр Рэмбо, стихотворение «Пьяный корабль». Целиком эта строчка звучит так: «Слишком долго я плакал! Как юность горька мне». Собственно, всё стихотворение — символический рассказ о тяжкой жизни потерянного «пьяного» корабля, возможно, того самого «Летучего голландца».

Глава одиннадцатая

В кабинете Майкрофта было холодно и едва уловимо пахло чем-то горьковато-едким. Не сразу Гермиона поняла, что это запах маггловской сигареты.

После антипохмельного координация была нарушена и, оказавшись посреди кабинета, Гермиона пошатнулась и едва не упала, но всё-таки удержалась на ногах. Майкрофт сделал странный жест, будто бы собирался протянуть ей руку и помочь, но потом передумал.

Гермиона провела ладонью по наспех трансфигурированной юбке и спросила:

— Что случилось?

Майкрофт — в безупречном костюме, но сам какой-то серый и помятый — ответил:

— Учитывая ваш интерес к Ирэн Адлер, я думаю, вы захотите узнать, что сегодня ночью мы обнаружили её.

Гермиона непонимающе качнула головой, и Майкрофт пояснил:

— Её тело.

— О, — только и смогла выдавить Гермиона, пытаясь утихомирить разбушевавшиеся мысли. Действительно ли Габи мертва? Или тело — искусная трансфигурация, призванная обмануть тех, кто за ней следил?

— Я хотел бы, чтобы вы осмотрели тело и сообщили, не является ли оно… — Майкрофт сделал паузу, — подделкой.

Гермиона хотела было уточнить: «В Рождество?», — но передумала. Она отлично представляла себе, как проводит праздничную ночь семья Поттеров и Уизли, что делают другие её друзья, родители, коллеги. Что там — даже Шерлок Холмс наверняка, изобразив на лице постную мину, провёл несколько часов в компании своего друга-маггла и приятелей. Но вот вообразить себе Майкрофта в одной комнате с ёлкой и подарками не получалось.

Если бы он вырвал её с весёлого празднества, она рассердилась бы. Но приходилось признать, что его сообщение было прислано как нельзя более кстати. И значительно лучше было заняться делом, чем сидеть в слезах у камина и глушить огневиски. Поэтому Гермиона ответила:

— Хорошо.

Одна бровь Майкрофта чуть приподнялась, но потом снова опустилась, углы губ дрогнули, но без улыбки — он просто закончил свои наблюдения и прочитал по красному воспалённому лицу, по запаху и по ещё сотне неразличимых обычным глазом деталей все подробности её специфического досуга.

— Где она? — спросила Гермиона.

— В госпитале Святого Варфоломея. Так… было нужно.

Гермиона нахмурилась — где-то на периферии сознания мелькнула и тут же пропала какая-то мысль. Какая-то идея или догадка — но о чём? Оставив бесплодные попытки, Гермиона сказала:

— Я перенесу нас. Дайте руку.

Майкрофт явно колебался — это было видно по тому, как медленно и неохотно он перекладывал зонт из правой руки в левую и как неторопливо делает шаг вперёд. Ему не хотелось перемещаться в пространстве с помощью магии. Но Гермиона не желала трястись в машине — не сегодня и не сейчас, поэтому у него не осталось выхода.

Ладонь Майкрофта была ледяной — как и обычно. Это было неприятное прикосновение, неживое и действительно нечеловеческое. Однажды Гермиона жала руку русалоиду — у него были похожие ладони, только с перепонками и склизкие.

Отбросив эту ассоциацию, Гермиона достала палочку и крутанулась на месте, утягивая Майкрофта за собой в воронку аппарации.

В госпитале св. Варфоломея Гермиона не бывала, но этот район — недалеко от собора святого Павла — знала хорошо. Позади главного здания больницы был небольшой закуток с мемориалом шотландскому воину, не перекрывающийся камерами видеонаблюдения — туда она и переместилась.

Майкрофт качнулся и опёрся на стену, с трудом выравнивая дыхание. Гермиона спрятала палочку и уточнила:

— Вы в порядке?

— Весьма… эффективный способ, — сообщил Майкрофт ровно, отпустил стену, выпрямился и поправил галстук, и без того завязанный идеально.

В отделении морга было тихо и пусто, только очень холодно. Гермиона повела плечами и пожалела, что заранее не наколдовала себе пальто — творить волшебство в охраняемом государственном учреждении было бы глупо. Майкрофт тоже был без пальто, но ему, похоже, холодно не было, и шагал он весьма бодро — что с биологической точки зрения достаточно странно: рептилии от холода становятся вялыми.

«Завязывай со спиртным», — подумала Гермиона. Мысли и правда были совершенно сумасшедшие. И явно неподходящие для того места, где она сейчас находилась.

По длинному пустому коридору, освещаемому только узкими тусклыми лампами под потолком, они шли несколько минут: Гермиона — почти бесшумно, Майкрофт — чеканя каждый шаг крепкими каблуками ботинок.

— Это здесь, — Майкрофт открыл перед Гермионой дверь с непрозрачными стеклянными вставками, и яркий белый свет тут же ослепил и сбил с толку. Комната была небольшой и тоже холодной — явно не основное помещение морга. На столе, укрытое белой простынёй, лежало тело. В углу за компьютером сидела девушка в линялом свитере, поверх которого был накинут белый медицинский халат, и с небрежным хвостом, но очень ярким макияжем. Она подскочила сразу же, нервно оглянулась и, как показалось Гермионе, из-за чего-то расстроилась, но проговорила бодро:

— Здравствуйте, мистер Холмс, мисс..?

— Грейнджер, — произнес Майкрофт прежде, чем Гермиона успела представиться. — Мисс Хупер, будьте любезны, покажите нам ещё раз труп.

— Но ведь… — начала было она, но не договорила и торопливо убрала с тела простыню.

Лицо было сильно изуродовано — нос сломан, кожа испещрена сухими и чистыми, кажется, уже посмертными ссадинами, зато багровые синяки появились еще при жизни. Гермиона, не доставая палочки, изучила труп — особенно волосы — и отошла в сторону, показывая, что увидела всё, что было нужно.

Мисс Хупер прикрыла тело и снова вернулась к компьютеру.

За дверями кабинета Майкрофт спросил:

— Вы обнаружили следы магии?

Гермиона их, конечно, обнаружила. У Габи получился весьма достоверный двойник, детально проработанный и очень натурально-мёртвый. Судя по всему, она позаботилась даже о химических процессах и молекулярном составе крови. Но всё-таки эта кукла создавалась для магглов, а не для волшебников — иначе Габриэль поменяла бы структуру волос на более подходящую для вейлы. У этого тела волосы были обычные, человеческие.

Майкрофт, очевидно, хотел знать наверняка, не появится ли на его горизонте Ирэн Адлер в дальнейшем. Но Гермиона не затем искала порт-ключ, чтобы тут же выдать Габи маггловским спецслужбам. Она ответила:

— Никаких. Обычное тело.

Если бы они сейчас стояли друг напротив друга, то Майкрофт, со своим взглядом, подобным рентгеновским лучам, наверняка сумел бы различить ложь. Но они шли обратно по коридору, голос Гермионы звучал ровно и твёрдо. Поэтому старший Холмс кивнул своим мыслям — и только.

Гермиона перенесла их обоих обратно в кабинет и уже собралась было возвращаться к себе, как услышала:

— Прошу простить, что оторвал от праздника.

Ни капли иронии, ни единой насмешливой интонации — но Гермиона понимала, что это был намек на её попытку напиться в одиночестве, почти издёвка.

Она встретилась с Майкрофтом взглядом и сказала:

— Веселого Рождества, Майкрофт.

Задела.

Разумеется, он не подал виду, но Гермиона его задела — это было видно по чуть расширившимся зрачкам и ощущалось по тому, как словно бы на градус похолодало в кабинете.

Какое-то глупое, детское чувство требовало добавить что-то ещё, что-нибудь про семейный праздник — но это было бы низко и недостойно. Несмотря ни на что, Майкрофт был её партнером — не врагом. Возможно, именно поэтому Гермиона спросила совсем другим тоном:

— Что сделала Ирэн Адлер?

Ей показалось, что Майкрофт не хочет отвечать, но это ощущение было недолгим. Он произнёс:

— В её личном деле много… занятного. В том числе шантаж, вымогательство и сотрудничество с террористическими организациями.

— Террористическими организациями? — чуть севшим голосом уточнила Гермиона. — Вы уверены?

— Она была замешана в нескольких крупных политических скандалах, в том числе с первыми лицами государства. И, по неподтверждённым данным, имела связи как минимум с тремя террористическими исламистскими группировками, которым поставляла информацию за деньги, — сказал Майкрофт тоном ведущего «ВВС-News», сообщавшего погоду на завтра. — Она имела отношение к вашему миру?

Гермиона чувствовала, что у неё медленнее стало биться сердце. С одной стороны, она достаточно знала Габи, чтобы быть уверенной — она никогда не причинит никому вреда намеренно, просто из удовольствия или для наживы. С другой стороны, Майкрофт был информирован весьма хорошо.

Нужно было решить, что ответить. Один раз она уже сегодня солгала — потому что должна была, потому что нельзя делать дело наполовину. Но множить ложь смысла не имело.

— Да, — ответила она, — имела. Она была на четверть вейлой — это существа, обладающие очень сильной сексуальной притягательностью. Немногие мужчины могут противостоять магии вейл.

Майкрофт поджал губы и обронил:

— В таком случае, она выбрала правильную профессию.

— В каком смысле?

— Секс был её профессией. И она была, очевидно, достаточно успешна, — на какое-то мгновение Гермионе стало интересно (дикий, странный интерес), встречался ли Майкрофт когда-нибудь с Габи, и если такая встреча имела место быть — то чем она закончилась. Гермиона хмыкнула про себя: скорее всего, ничем.

— Не думаю, что кто-то из человеческих женщин мог создать ей конкуренцию на этом поприще, — зачем-то заметила она и хотела было, свернув этот бесполезный разговор, всё-таки аппарировать домой, но Майкрофт произнёс задумчиво:

— Вы ведь не виски пьёте, верно?

Конечно, он почувствовал запах спиртного — как только Гермиона оказалась в его кабинете.

— Огневиски. Не знаю, почему… — она собиралась добавить «почему так называется», но Майкрофт вдруг сделал приглашающий жест, указав на стул для посетителей.

Гермиона вытащила палочку и, не понимая, зачем это делает, превратила его в кресло. Потом, подумав, сделала то же самое с рабочим креслом Майкрофта. Он никак не прокомментировал подобное обращение с мебелью и, когда оба кресла, взлетев в воздух, опустились перед камином, молча достал из одной из выдвижных панелей книжного шкафа тёмную бутылку и два стакана.

Гермиона села в кресло, магией разожгла в камине огонь и приняла предложенный стакан. Это, конечно, был не огневиски.

Майкрофт расположился в соседнем кресле и отсалютовал ей своим стаканом. Сложно было сказать, за что именно они пили — не то поминали якобы умершую Габи-Ирэн, не то отмечали Рождество.

Спустя, наверное, полчаса Майкрофт заметил:

— Любопытный… огонь.

— Одно из первых заклинаний, которое я выучила, — пробормотала Гермиона, — горит сам по себе, не боится воды и ветра, греет, но не обжигает.

Майкрофт наклонил голову, чуть щурясь на пламя.

Гермиона почти не пила — не хотелось даже думать о том, как её организм отреагирует на спиртное после антипохмельного. Но сидеть в кресле у огня и молчать было, пожалуй, неплохо — во всяком случае, при Майкрофте нельзя было расплакаться, да и упиваться жалостью к себе, читая то про себя, то вслух французскую поэзию, не вышло бы.

— Вы всегда празднуете Рождество в одиночестве? — уточнил он, но мягко и почти приветливо.

— Последние годы, — почему-то ответила Гермиона. — А вы?

— Я не сторонник… семейных праздников, которые так любит мама.

Гермиона едва не засмеялась на этой фразе. То есть, конечно, она знала, что у Майкрофта и Шерлока Холмсов были родители, более того, даже вскользь знакомилась с их биографиями. Но одно дело — заполненные графы «отец» и «мать» в документах, а другое — очень живое «мама», да ещё и с уточнением, что она любит семейные праздники.

К счастью, Гермиона удержала улыбку и сказала, не столько желая сказать, сколько из необходимости ответить на откровенность откровенностью:

— Я, похоже, учусь предсказывать будущее, — Майкрофт достоверно изобразил на лице интерес, и Гермиона пояснила: — утром я солгала подруге, сказав, что в рождественскую ночь буду с мужчиной-магглом. Правда, в моей версии его звали Алан Тьюринг.

Может, Гермионе показалось, но Майкрофт улыбнулся почти нормально, не надел маску, а действительно отреагировал как живой человек.

— Неожиданный выбор, — сказал он.

Гермиона тоже улыбнулась, соглашаясь, что выбор, в сущности, и правда странный.

— Очевидно, с развитием информационных технологий ваша подруга не знакома.

— Очевидно. Равно как и деталями биографии мистера Тьюринга, — Гермиона улыбнулась шире, — иначе не сочла бы его подходящей компанией для меня.

— Потому что он работал на британскую разведку или потому что был гомосексуалистом? — теперь не вызывало сомнений то, что Майкрофт действительно улыбался.

— Пожалуй, оба пункта.

— Оба, — повторил Майкрофт и замолчал.

Было что-то невыносимо-странное в том, чтобы сидеть со старшим Холмсом вот так — как с обычным человеком, с хорошим знакомым, и обсуждать какую-то ерунду. Впрочем, вероятно, ему нечасто выпадает такая возможность. Он никогда не производил впечатления общительного человека, а если верить коротким эпизодам из воспоминаний, то друзей у него не было и в детстве. У него, конечно, был брат — но Шерлок мало подходил на роль человека, с которым можно приятно поговорить или, тем более, помолчать.

Когда через несколько минут также тихо и всё тем же живым тоном Майкрофт спросил:

— Вы ведь солгали мне в морге, не так ли? — Гермиона не успела выставить щиты и принять этот удар. Ещё до того, как с её губ сорвался хоть какой-то ответ, голова машинально опустилась в кивке.

Из кресла Гермиона подскочила рывком. Майкрофт остался сидеть и смотреть в огонь. Хотелось обвинить его в чем-то, оскорбить. Но не было повода. Он мастерски сыграл человечность — она поверила. Она солгала — он узнал правду. Больше ничего. Ничего личного, просто политика, работа, от которой зависит слишком многое.

Стакан стукнулся о крышку письменного стола. У Гермионы дрожали руки — мелко и очень неприятно. Если бы Майкрофт сейчас что-нибудь сказал: спросил бы, где сейчас Габриэль, заметил бы, что она, Гермиона, слишком доверчива — грянула бы буря. Гермиона не сдержала бы раздиравшей душу злобы.

Но он просто молча смотрел в огонь и выглядел по-прежнему как человек, а не как рептилия. Гермиона тяжело выдохнула и, не говоря ни слова, аппарировала домой и тяжело опустилась на ковёр. Подняла глаза и невольно выхватила из рядов заголовков на книжных полках тот самый: «Могут ли машины мыслить?» — тонкая брошюрка, стоящая обложкой вперед.

Если бы Майкрофт проходил тест Тьюринга (1), он бы, наверное, его провалил. Наверняка провалил бы.

Примечания: 1. Тест Тьюринга — эксперимент, который призван определить, кто участвует в некой игре — человек или машина. Задача машины, соответственно, убедить задающего вопросы в том, что она человек.

Глава двенадцатая

В отличие от Рождества, новый год прошел спокойно и без лишних эмоций, а уже на следующий день вихрь дел захватил Гермиону целиком. Второго января в её камине появилась голова профессора Вагнера, а потом и он сам целиком. Оттараторив положенное поздравление, он яростно дёрнул себя за бороду и сообщил: — Мне нужно немедленно ещё раз осмотреть вашего Смита, немедленно. Целитель Ойстерман высказал замечательнейшее по своей нелепости предположение — я должен немедленно его опровергнуть! — и, не дожидаясь ответа Гермионы, переместился в Министерство. Гермиона последовала за ним.

Кроме дежурного и двоих авроров им никто не встретился — и вскоре Вагнер уже склонялся над спящим Смитом с крайне сосредоточенным выражением лица. В этот раз он не проникал в его сознание, зато изучал мозговую активность и замерял скорость прохождения нейронных импульсов. В какой-то момент Гермиона поняла, что он хочет выяснить, и начала ассистировать, аккуратно поддерживая и направляя магические потоки. Смит не шелохнулся, разве что несколько раз дёрнул правым веком.

Спустя полчаса Вагнер отстранился, промокнул лоб платочком и произнёс: — Целитель Ойстерман совершенно спятил, заявляю вам это совершенно авторитетно. — Что он предположил, профессор? — спросила Гермиона. — Всплеск, спонтанный всплеск, ненаправленное, стихийное волшебство.

Гермиона наморщила лоб. О таком варианте она даже не думала — была уверена, что у Джима есть сообщник-маг, который помог ему стереть Смиту память. Предположить, что Брук нашёл маггла со стёртой спонтанным всплеском магии памятью случайно — немыслимо. Но жизнь любит бессмыслицы и нелепицы. — Вы уверены, что он ошибся? Это объяснило бы состояние всех связей, — проговорила Гермиона, но тут же возразила сама себе: — впрочем, это должен был бы быть волшебник очень большой силы. — Именно, — кивнул Вагнер, — и совершенно не владеющий собой. Ребёнку это не под силу. Что ж, я ещё подумаю над вашим случаем. Очень, очень интересно, — он уже собрался было исчезнуть в каминной трубе, но в последний момент остановился и сказал: — читал вашу статью в «La Conscience», весьма достойно, моя дорогая, весьма.

От этой похвалы Гермиона невольно покраснела — признание старого профессора значило для неё много. — Хотя для полноценной научной работы не хватает статистики, — тут же добавил он, и Гермиона улыбнулась: кто бы сомневался, что Вагнер найдёт, к чему придраться. — Да, я ещё подумаю. Возможно, Целитель Ойстерман захочет взглянуть на вашего Смита. Но не раньше весны.

Гермиона не стала говорить, что к тому времени надеется закрыть вопрос Брука раз и навсегда, и просто поблагодарила Вагнера за помощь и содействие, после чего, не заходя домой, отправилась к Малфоям.

После простуды Нарцисса была ещё слаба, зато гормональный фон восстановился почти полностью, а вместе с этим у женщины улучшилось настроение и снизилась тревожность. Гермиона провела два часа, аккуратно распутывая клубок противоречий и страхов в её голове, но, к сожалению, не сумела найти главную точку — собственно, ту причину, которая привела к потере памяти.

От Малфоя толку было немного — он не сумел разыскать предполагаемого любовника своей матери, но предположил, что он был магглорождённым и жил в маггловском мире. Во всяком случае, около года назад миссис Малфой стала значительно чаще появляться в немагическом Лондоне, среди её вещей даже нашлось два чека за такси — но по ним никого найти не вышло.

На минуту Гермиона даже задумалась о том, чтобы привлечь Шерлока Холмса — но быстро признала идею бредовой и отказалась от неё. Он детектив, а не агентство по поиску пропавших людей. К тому же, даже живя в маггловском мире, волшебник остаётся волшебником — так что искать его нужно было по магическим каналам.

Джинни сделать ничего не смогла — за перемещением Нарциссы Малфой никто не следил, её камин не находился под наблюдением, порт-ключей она не заказывала.

Это, кажется, был тупик. Вернее, он был тупиком до середины января.

В этот день погода стала еще хуже, чем раньше, и Гермиона, завернувшись в плед, устроилась в кресле с книгами по женской психологии и гендерной менталистике. Рядом она сложила стопку листов с вопросами по делу Брука, которые сама же и составила накануне, но посматривала на них косо, словно они были ядовитыми, и браться за них не спешила.

В книгах не было ровным счётом ничего нового, и Гермиона пролистывала их лениво и без удовольствия. Про зависимость силы окклюментных щитов от менструального цикла и вовсе читать не стала — слишком хорошо помнила, как в первые месяцы учёбы оказалась втянута в научный проект по этой теме. Перелистнула к началу следующего раздела — и едва не подпрыгнула на месте. Потому что раздел назывался «Беременность, прерывание беременности и возможные последствия для магического и психического состояния женщины».

Картинка сложилась безупречно. У Нарциссы, очевидно, и правда был мужчина, они были близки — и она забеременела. Но что-то произошло, и она потеряла ребёнка, возможно, сделала аборт, и… и вспомнила, как потеряла ребёнка много лет назад. Поэтому ассоциация «ребёнок — Драко» не выстраивалась. Она забыла всю свою жизнь после того выкидыша — а Драко появился уже позднее.

Плохая погода уже не расстраивала — Гермиона бросилась к столу и начала составлять схему восстановления памяти. Теперь и гормональный дисбаланс объяснился, и все триггеры стали понятны — можно было догадаться уже давно!

До вечера Гермиона просидела за схемами и личной карточкой Нарциссы. По всему выходило, что за два-три месяца осторожной работы удастся полностью восстановить её память и вернуть дееспособность.

Отправив Малфою список необходимых зелий, Гермиона пришла к выводу, что полностью удовлетворена результатом дня и, взмахом палочки отправив книги по местам, снова вернулась в кресло, потянулась, зевнула — было уже за полночь.

Раздался тихий стук в стекло, и в приподнятую форточку (1) влетела некрупная серая сова. Бросила Гермионе на колени конверт и улетела обратно в ненастье.

Конверт был плотный, из дорогой бумаги, но запечатанный обычным способом, без магии. Ни имени отправителя, ни адреса не было. Проверив его на злые чары, зелья и яды, Гермиона осторожно вскрыла его. В нос ударил сильный аромат терпких тяжёлых духов.

На белом листе угловатым ровным почерком по-французски было написано длинное послание:

«Дорогая Эрмини, ещё раз благодарю за помощь. Мне неловко, но я вынуждена снова просить тебя об услуге. Если бы не твоя страсть спасать людей, я ни за что не попросила бы тебя об этом — но ты никогда не откажешься протянуть руку помощи тому, кто стоит на грани гибели. Извини за многословье, дорогая. К сожалению, благие намерения привели меня туда, куда обычно они и приводят, и я оказалась между двух огней, будто между Сциллой и Харибдой, как любили говорить у нас на кафедре. Я покидаю страну, теперь уже окончательно, и специально не пишу, куда направляюсь. Но в Британии остаётся человек, которому нужна твоя помощь. Я заигралась и втянула его в большие неприятности — по сути, поставила под удар маггловской преступной группировки. Он достаточно самостоятельный мальчик, но мне будет спокойнее, если я буду знать, что есть волшебник, который при случае защитит его. Его имя Шерлок Холмс, он живёт в Лондоне, по адресу Бейкер-стрит, 221б», — на этих словах Гермиона прервалась, с трудом веря в совпадение. Как из всех магглов Лондона Габи умудрилась наткнуться на Холмса? Как это возможно? И в какие именно неприятности она его втянула? Хотя, зная Шерлока, можно было предполагать что угодно, даже самое невероятное — он был мастером по поиску неприятностей на свою голову, наверное, даже превосходил в этом Гарри: на последнего проблемы сыпались сами, в то время как первый стремился с ними встретиться намеренно.

«Если ты не захочешь помогать ему из человеколюбия, ты сделаешь это из профессионального интереса — у него полный иммунитет к магии вейл, а это из твоей области. К сожалению, у него нет иммунитета к пулям и ядам, а люди, которым он перешёл дорогу, владеют и тем, и другим. Не упоминай меня ни в коем случае — мы расстались не лучшими друзьями. Верю, что ты не откажешь мне в этой — последней, обещаю! — просьбе. Береги себя. Целую, Г.».

Гермиона отложила письмо в сторону и тяжело выдохнула.

Майкрофт говорил, что Габи связалась с террористами — Гермиона не поверила ему. Но это письмо было доказательством его правоты. Она была преступницей. А Гермиона помогла ей сбежать. Порт-ключ позволит ей переместиться так далеко, что спецслужбы её не найдут. И, кто знает, чем она займётся дальше?

«А что ты могла сделать?», — вздохнула Гермиона мысленно. Собственно, ничего. Даже знай она заранее, что Габи натворила множество неблаговидных поступков, она помогла бы ей. Эмоциональный контекст — так это называется. Габи носила фамилию Делакур, была сестрой Флёр Уизли — и таким образом неразрывно была связана со всей семьей Уизли, а через них и с Роном. Гермиона не сумела бы отказать ей, бросить её в беде.

И, конечно, она не откажет в новой просьбе — узнает, во что ввязался Шерлок. Правда, она не сомневалась, что об этом позаботится Майкрофт.

В тёплом кресле Гермиона постепенно пригревалась, мысли текли всё медленнее и несвязнее (2), но вместо кролика с часами перед её внутренним взором появился Майкрофт Холмс. Оправил пиджак, перехватил другой рукой неизменный зонтик и примостился где-то посреди комнаты. Сквозь полуприкрытые веки Гермиона разглядывала его задумчиво и спокойно, как никогда не разглядывала живой прототип. Всё-таки на рептилию он был не похож. Но и харизмы красавчика-Шерлока у него не было. В отсутствие ледяной, пугающей ауры он был, пожалуй, заурядным. Среди англичан таких — шесть штук на дюжину. Обычные залысины — признак раннего облысения по мужскому типу. Обычные серо-голубые глаза — кстати, такие же, как у брата. Жёсткий подбородок, как у всех Холмсов. Небольшие праздные руки, никогда не знавшие физического труда и не поднимавшие ничего тяжелее зонта или портфеля. Ничем не выдающаяся фигура — ни излишней полноты, ни атлетической стройности. Разве что безупречная осанка — но у кого из выпускников Итона или Харроу, или еще десятка элитных школ её нет?

Двойник Майкрофта чуть прищурил глаза, подражая себе-реальному, и Гермионе опять стало неуютно — даже двойник видел её насквозь. На самом деле, это был интересный феномен. Два брата-маггла, один с непрошибаемой окклюментной защитой, а другой со способностью к спонтанным ментальным атакам, поверхностной легиллименции и, почти наверняка, эмпатии. Как знать, не было ли магов у них в роду? Или магических существ — только не вейл, чьи светлые волосы закрепляются в генофонде и передаются до десятого поколения включительно, а, например, русалоидов или вампиров? На полноценное обучение магии их сил не хватило, но интересные способности остались.

Двойник нахмурил брови, и Гермиона, зевнув, выбросила из головы бесполезные мысли. На самом деле, нужно было встать и принять душ, а после лечь в постель, но не хотелось. Майкрофт всё не исчезал, но, молчаливый и спокойный, он почти не раздражал. Сейчас было видно, что никакая он не машина — просто человек. Существо с психическими и физиологическими потребностями, способное получать удовольствие, испытывать эмоции, любить. От этой мысли дрёма едва не сбежала прочь: вообразить себе Майкрофта Холмса в роли любящего мужчины было не проще, чем представить на том же месте айсберг или остывающую далёкую звезду. А вот от подтянувшейся следом ассоциации «любовь — секс» Гермиона и правда проснулась окончательно — потому что её фантазия протестовала против применения термина «сексуальность» к старшему Холмсу. Это было противно природе.

Протерев глаза, Гермиона хмыкнула вслух — сон без предварительной очистки сознания был делом весёлым, но опасным для психики. Широко зевнув, она всё-таки вылезла из кресла и направилась в душ — но не дошла нескольких шагов.

Кажется, Майкрофт каким-то образом почувствовал её мысли — потому что цепочка нагрелась, а сообщение гласило: «Срочно. Клуб. Касается Дж. М.». И, конечно, подпись: «М.Х.».

Сон как рукой сняло. Мгновенно трансфигурировав домашнюю одежду в костюм, Гермиона аппарировала в кабинет Майкрофта, пытаясь унять бешено бьющееся сердце.

Брук снова сделал свой ход — а цель его игры до сих пор оставалась загадкой, леденящей душу и заставляющей кровь в жилах густеть.

Примечания: 1. У нас форточки открываются. В большинстве английских окон они поднимаются. Даже в новых стеклопакетах. 2. Отсылка к «Алисе в стране чудес» Л. Кэррола.

Глава тринадцатая

Первое, что Гермиона увидела, был небольшой аппарат — мобильный телефон. Он почему-то притягивал. Майкрофт сидел за столом, одна его рука лежала возле телефона, и он задумчиво постукивал указательным пальцем.

Гермиона с трудом отвела взгляд от телефона и спросила: — Что сделал Брук? — и только после этого поняла, что что-то не так. Майкрофт был не таким, как обычно. Чтобы понять, в чём дело, Гермионе потребовалось несколько секунд.

Холмс был без пиджака, только в рубашке и жилетке. Верхняя пуговичка на горле была расстегнута, манжеты — закатаны, а лоб блестел от пота. Гермиона ощутила странное смущение, которое на короткое мгновение отвлекло её от проблемы Брука, но быстро взяла себя в руки и добавила: — В чём дело?

Майкрофт снова стукнул пальцем по столу и медленно сказал: — Добрый вечер, Гермиона. Садитесь. Извините, что прервал ваш… сон. Но дело срочное.

Гермиона опустилась на стул. — Знакомая вам мисс Адлер решила снова вернуться на политическую арену Британии. К сожалению, она выбрала для этого неподходящее время и неподходящих союзников, — ещё один удар пальцем — как нажатие невидимой клавиши на фортепиано. — Она собиралась покинуть Британию, — прошептала Гермиона почему-то глухим голосом.

Майкрофт растянул губы в оскале: — Очевидно, она так и сделала. Но этим утром вернулась. Чтобы забрать это, — интуиция не подвела — Майкрофт действительно указал на телефон. — Любопытный предмет. Очень простой… не считая четырёх модулей со взрывчаткой, разумеется — но это предсказуемо. Непредсказуемо то… — от улыбки вдруг не осталось и следа, а растрёпанный, вольный вид Майкрофта вдруг показался Гермионе очень страшным — так потемнели его глаза от едва сдерживаемого гнева, — что его взлом стоил нескольких миллиардов долларов и едва не поставил под угрозу дипломатические отношения с американцами, — последнее слово Холмс выплюнул. Кажется, он хотел ударить ладонью по столу — но не стал.

Мягко положил телефон обратно, сам поднялся, застегнул манжеты и поправил воротничок. — Ваша мисс Адлер с вашей же, Гермиона, помощью передала очень ценную информацию Джиму Мориарти и сорвала операцию, которую я готовил два года.

«Дыши, Грейнджер!», — подумала Гермиона. Окклюментный блок прогибался, но не от прямого воздействия, а от физически ощущаемой злобы Майкрофта. Нужно было противостоять ему — но не переходить черту, как в прошлый раз. И нужно было узнать, что сделал Брук — думать о том, что Габи провела её как ребёнка, сыграв на глупой гриффиндорской вере в добро, сейчас не хотелось, да и было нельзя. Позднее она сможет предаваться самоистязаниям и ругать себя — но пока дело было важнее.

Вдох-выдох, она тоже встала, намеренно подходя к своему неприятному партнеру ближе, чем допускал этикет, нарушая границы его личного пространства.

Если он поймёт, что способен напугать её и подавить силой своей воли — он её уничтожит.

Вдох-выдох.

Глаза у Майкрофта, обычно льдисто-голубые, сейчас казались чёрными из-за расширившихся в полутьме зрачков. Он был выше Гермионы на полторы головы.

Она преодолела искушение шире развернуть плечи и вскинуть голову — нельзя было показать неуверенности и слабости. — Видите ли, Майкрофт, — проговорила она спокойно, — волшебное сообщество слишком невелико, чтобы мы имели возможность легко… жертвовать людьми, — она специально сделала паузу в середине предложения, как это делал обычно Майкрофт. — Я вас понимаю, — отозвался он очень холодно. — Расстановка приоритетов.

Не нужно было быть легиллиментом, чтобы прочесть невысказанное: «Тогда я вовсе не обязан делиться с вами информацией». И это было плохо. — Вопрос информированности, — мягко сказала Гермиона.

Он тоже прочитал непроизнесённое: «Если бы вы с самого начала рассказали, что Габи-Ирэн натворила, я бы сразу дала вам информацию, ваша скрытность привела к тому, что я защищала её и помогла ей скрыться».

Глаза немного посветлели — стал заметен тонкий голубой ободок. Давление тоже ослабло, но не исчезло. — Вопрос доверия, — заметил Майкрофт.

— Обоюдного, — согласилась Гермиона и первой протянула руку. Им нельзя враждовать, если они хотят взять Брука.

Рукопожатие в этот раз не было ледяным — у Майкрофта оказалась тёплая ладонь. Как будто он нагрел её перед камином. Или — догадка была безумной, но, похоже, верной, — ледяную кровь Холмса сегодня согревал алкоголь.

Майкрофт задержал руку Гермионы в своей дольше, чем следовало — и во время рукопожатия смотрел ей в глаза очень пристально, выискивая мельчайшие отголоски мыслей, препарируя каждый с педантичностью молодого лаборанта. Но проникнуть в её сознание не пытался. Чем бы ни была его легиллименция, она, очевидно, не поддавалась контролю — что-то вроде стихийного волшебства, только у маггла, — и, как любое стихийное волшебство, требовала очень сильной эмоциональной подпитки.

Когда рукопожатие распалось, Гермионе вдруг стало холодно. Она чуть сжала зубы и уточнила деловым тоном: — Какова судьба Ирэн Адлер? — Полагаю, о ней не стоит беспокоиться, — Майкрофт отвернулся, подошел к камину и щипцами поворошил угли. — Она не представляет для нас интереса, однако, вероятно, её скоро потянет на восток.

Гермиона опустила голову. Глупая Габи, бездумная вейла — мало ей было американского гетто. Террористы, пусть и магглы, будут, пожалуй, опасней МАКУСА. Она говорила, что волшебство плохо её слушается. Без него она обречена. — Однако есть предположение, что некое частное лицо будет заинтересовано в её благополучии, — продолжил Майкрофт.

Гермиона нахмурилась — это был намек, уловить который она не сумела. Частное лицо — Брук? Едва ли. Волшебников Майкрофт не знает, остаются магглы — но их слишком много. Стоило сузить круг. «Частное лицо» — кого так назвал бы Майкрофт на своем эзоповом языке? «Очень старым другом» он именовал королеву Елизавету, например. «Частное лицо» — кто-то, о ком может догадаться Гермиона.

Загадка оказалось простой. Вспомнилось письмо Габи с просьбой присмотреть за магглом с Бейкер-стрит. Шерлок Холмс — вот кто заинтересован в благополучии сумасшедшей вейлы. — Очевидно, частному лицу потребуется страховка, — как бы невзначай намекнула Гермиона. — Единственное, что может вызвать у него затруднение, это транспортные расходы, — Майкрофт улыбнулся одними губами. — Но полагаю, что эта проблема может быть решена без привлечения дополнительных средств.

Что ж, с этим просто приходилось смириться: Габи Холмсы вытащат, но Гермиона останется в долгу, пусть и в очень небольшом. Ей поучаствовать в спасении не дадут — потому что Майкрофт не станет отдавать такую карту ей в руки. — Надеюсь, у частного лица не возникнет проблем, — кивнула Гермиона, а потом безо всякого перехода быстро спросила: — что с Бруком?

Майкрофт помрачнел: — Мы можем вычислить его местоположение и ликвидировать.

Сердце Гермионы пропустило удар. — Что вам мешает… — Телефон, — прервал её Майкрофт. — Информация в телефоне. — Я не понимаю…

Холмс коснулся пальцем подбородка и сказал так тихо, что Гермиона едва разобрала его слова: — Есть информация, что Брук создал компьютерный код — идеальную отмычку к любой системе безопасности. — Мерлин… — пробормотала Гермиона, — это возможно? Блеф… — Блеф или нет — мы не можем рисковать. Если ключ существует…

Майкрофт не договорил, Гермиона поняла: он хотел этот ключ себе. Если у британского правительства появится идеальный ключ, способный взломать любую систему, вопрос мирового господства решится в течение нескольких дней. Даже не интересуясь политикой, тем более маггловской, можно было сказать, что такой инструмент поставит на колени не только восточную Европу во главе с Россией, но и союзников из НАТО.

Одна короткая демонстрация того, что Британия способна подключиться к любому оборонному комплексу любой страны — и переделы сфер влияния закончатся навсегда. Блеф или нет — Майкрофт сделает всё, чтобы вытрясти из Брука этот код.

Гермионе показалось, что у неё закончилось дыхание. Она снова барахталась в политическом океане, и течения сносили её прочь от берега. Она хотела поймать Брука, чтобы расквитаться с ним за Рона и — в конечном счёте — чтобы обезопасить от него других.

До сих пор Майкрофт поддерживал эту цель. Но теперь… — И что вы будете делать, Майкрофт?

Он молчал очень долго, прежде чем ответить: — Мы изолируем его. Для общей безопасности. После этого с ним поработают наши специалисты.

Майкрофт снова встретился с Гермионой взглядом, и она, едва понимая, что говорит, произнесла: — После чего попросите меня вскрыть его память и извлечь оттуда код?

Он чуть усмехнулся: — Вы всегда были прямолинейны. — Да, — согласилась Гермиона, — поэтому мне и не место в политике. — И именно поэтому… — Майкрофт сделал паузу, — я поделился с вами информацией о коде. А также потому что надеюсь на ваше… благоразумие. — Волшебников это не заинтересует, — покачала Гермиона головой. — Техника ломается от воздействия магии, так что код будет для нас бесполезен. К тому же, мы не вмешиваемся…

Она не договорила, неожиданно подумав, что Кингсли, пожалуй, не отказался бы от такой отмычки. С её помощью он сумел бы органично вписать волшебников в маггловский мир, уничтожив Статут о Секретности. — Держите меня в курсе дела, — проговорила Гермиона и, едва сумев выдавить вежливое прощание, вернулась домой.

Кингсли, заполучив код Брука, уничтожит Статут. Майкрофт с его помощью уничтожит терроризм и все угрозы Британии. Британское правительство уничтожит финансовое давление остальных стран ЕС, страны НАТО — военную мощь России… Эту цепочку можно продолжать бесконечно.

Гермиона прижалась лбом к стеклу, почти не видя того, что происходит за окном, только краем сознания замечая косые росчерки мелкого дождя. Код Брука приведёт к уничтожению мира.

Но сам Майкрофт его не достанет — едва ли Джим решит поделиться своим оружием. Майкрофту будет нужна её, Гермионы, помощь.

И когда придёт время, она просто сотрёт Бруку память — так, чтобы ни один легиллимент мира не сумел её восстановить.

Глава четырнадцатая

Нарцисса Малфой озиралась вокруг, пытаясь осознать, где она находится и что происходит. Гермиона осторожно покинула её сознание, позволяя женщине полностью обрести контроль над своим телом и умом. — Где мой сын? — спросила Нарцисса хрипло, неуверенно коснулась тонкими пальцами почти прозрачной кожи на горле, кашлянула. — Сейчас подойдёт, — ответила Гермиона. — Он ждёт за дверью.

Нарцисса откинулась на подушки и прикрыла глаза. Гермиона осторожно вытерла со лба выступившие капельки пота: она сделала почти невозможное, вернув Нарциссе большую часть воспоминаний в очень короткий срок.

Помогло принятое решение: не восстанавливать события беременности и выкидыша. Это были очень травмирующие воспоминания, которые Нарцисса отторгала не только на ментальном, но и даже на физическом уровне. Возможно, в последствии, полностью оправившись от пережитого, Нарцисса вспомнит о потерянном ребёнке сама, но Гермиона заранее порекомендовала Драко делать всё, чтобы этого не произошло: миссис Малфой была уже не так молода, её психика давно утратила гибкость и пластичность, присущие юности. Боль утраты будет червём подтачивать её силы и рано или поздно уничтожит. Забвение в этом случае было предпочтительней. — Как вы себя чувствуете?

Нарцисса открыла глаза, несколько раз моргнула, прислушиваясь к себе, и произнесла: — Неплохо, только слабость. Но я не помню, как вы здесь оказались, Гермиона. — Вы потеряли память, — мягко сказала Гермиона. — Ваш сын вызвал меня, и после нескольких месяцев лечения мне удалось вас исцелить. Позвольте… — она палочкой коснулась запястья Нарциссы, проверила основные показатели и удовлетворенно наклонила голову. Все было хорошо. Теперь оставалось только ждать — время и восстанавливающие зелья, а также прогулки на свежем воздухе и отсутствие стрессов сделают своё дело. — К сожалению, я ничего не могу об этом вспомнить, — сказала Нарцисса после паузы, — и мне тяжело долго говорить. Но когда я полностью оправлюсь, позвольте мне навестить вас, Гермиона, или же примите приглашение поужинать у нас.

Гермиона вздохнула.

Она не хотела иметь с Малфоями никаких дел. Но Нарцисса была её пациенткой и старой знакомой — резко отвергнуть это предложение было бы, во-первых, неправильно, а во-вторых, невежливо. — Я навещу вас ещё как минимум дважды в течение ближайших двух недель, а после этого мы обсудим ужин и выберем подходящее время, Нарцисса. Простите, сейчас вам необходим сон. Когда вы проснётесь, сможете немного поговорить с сыном.

Нарцисса послушно выпила предложенное зелье сна без сновидений и мгновенно заснула, а Гермиона вышла из её спальни. Малфой её, конечно же, ждал. — Она в порядке, — не дожидаясь его вопроса, сказала Гермиона. — Пока спит. Через пять-шесть часов разбудите её и проследите, чтобы она поела. И прошу вас не закрывать для меня камин — мне понадобится ещё около двух недель наблюдать её. — Гермио… мисс Грейнджер, позвольте поблагодарить вас. Я… — Мистер Малфой, — оборвала она его, — выскажете благодарность позже, когда поговорите с матерью. А сейчас прошу меня извинить, — произнесла Гермиона и собиралась аппарировать домой, но внезапно Малфой схватил её за руку и сжал ладонь.

Это было неприятное прикосновение. Скользкое. И оно не было рукопожатием. — Мисс Грейнджер! — Малфой сверкнул глазами. — Гермиона, я понимаю, что мой поступок с зельем был омерзителен. Но я был молод и глуп.

Какое прекрасное, в сущности, оправдание. Сколько ему тогда было? Двадцать пять? До этого он принял метку Волдеморта — потому что был молод и глуп. И вёл себя как последняя дрянь в школе — потому что был ребёнком и не понимал, что делает. — Малфой, — Гермиона тряхнула рукой, освобождаясь от его хватки: он не был её пациенткой и щадить его чувства она была не обязана, — ты мне должен быть благодарен за то, что я взялась за Нарциссу. Сильно благодарен. И в качестве благодарности ты мог бы немного уважать моё нежелание иметь с тобой никаких отношений, исключая сугубо-деловые.

Малфой чуть опустил голову, узкий подбородок уткнулся в грудь. — Я благодарен. Но всё, о чём я прошу, это один шанс. Я наводил справки — ты одинока. У тебя никого нет. Что тебе мешает провести со мной один вечер?

«Ты одинока», — больно резануло по сердцу, отдалось кислым во рту. Она не была бы сейчас одинока, если бы подонок по имени Джеймс Брук не убил Рона. Ему не могло быть замены. И его никак не мог заменить скользкий тип Драко Малфой. — Мистер Малфой, — холодно проговорила Гермиона, чувствуя, что еще немного, и у неё получится неповторимый стылый взгляд Майкрофта Холмса, — моя личная жизнь не должна входить в сферу ваших интересов.

Хотелось ещё добавить что-то про пожелание идти к Мордреду, но подумалось, что Майкрофт на этом бы закончил, оставил бы всё остальное невысказанным — и уж конечно, не опустился бы до ругани. А в деле унижения оппонентов взглядом и словом Холмсу, пожалуй, не было равных — даже его младшему брату это давалось тяжелее. Вероятно, как раз потому что Шерлок редко мог остановиться вовремя.

Малфой ничего не сказал, только опустил голову ещё ниже, но ни на дюйм не сгибая выпрямленную спину. — Я ясно выразилась? — уточнила Гермиона.

— Абсолютно, мисс Грейнджер. Позвольте пожелать вам хорошего дня и ещё раз…

Гермиона аппарировала домой, не давая ему закончить предложения.

Дом не был пустым.

Посреди комнаты стоял, покачиваясь с носков на каблуки, Шерлок Холмс собственной персоной — взлохмаченный, в безупречно выглаженном пиджаке поверх несвежей рубашки. От него отчётливо пахло табачным дымом, хотя в одну из прошлых их встреч он говорил, что бросает курить.

Увидев Гермиону, он резко развернулся, поджал губы, оставляя при себе какие-то выводы относительно её сегодняшних дел и визитов, и протараторил на одном дыхании:

— Дело Мориарти более сложное, чем мне казалось с самого начала, он оказывает влияние не только на британский преступный мир, у него есть рычаги давления на крупнейшие террористические группировки, в том числе и на востоке, полагаю, его можно считать косвенно причастным как минимум к трём крупным терактам последних двух месяцев, и в этом случае мне необходимо знать… — он сделал паузу и добавил раздельно, по слову: — как он связан с твоим миром? — Он вышел с тобой на связь? — спросила Гермиона, игнорируя прозвучавшую тираду и вопрос в конце неё.

Детектив раздул ноздри и повторил: — Как он связан с твоим миром?

Гермиона пожала плечами и указала на кресло. Взмахом палочки призвала с кухни чайный прибор. Налила две чашки — себе с молоком, Шерлоку — чёрный, но с сахаром (забавное наблюдение она сделала однажды: оба брата питали тайную, тщательно скрываемую слабость к сладкому). Села сама, зажгла в камине огонь. И только когда Холмс был вынужден подчиниться и тоже сесть, ответила: — Он много знает о волшебниках и нашем мире. — Он попытался провести меня и напомнил о своём существовании, сильно испортив Майкрофту настроение на несколько дней, — тут же сказал Шерлок.

Гермиона кивнула — об этом она уже знала. Поэтому, вместо того, чтобы выяснять подробности истории с Габи, она уточнила: — Почему ты решил, что он связан с нами?

Шерлок уже спрашивал об этом — но тогда Гермиона не придала этому значения. Однако в этот раз Холмс потрудился выйти из своей берлоги, оставил любимого друга и по совместительству верного раба в одиночестве, взломал одному ему известным способом охранные чары — он не пошёл бы на это просто так. Слишком много усилий.

Вместо ответа Шерлок сложил руки перед собой и задумался, взгляд потерял осмысленность. По привычке Гермиона коснулась его поверхностных мыслей и даже сумела разглядеть мелькающие в воздухе с огромной скоростью списки и цифры, незнакомые лица, но больше ничего не увидела. Шерлок моргнул и произнёс, возвращаясь в реальность: — Это было предположение, не больше… — сказал он негромко, — одна фраза, произнесённая больным человеком перед самой смертью. «Есть имя, которое не называют». Это напомнило мне вашу историю… ту, — он неопределенно мотнул головой. — Это может быть совпадение — или же нет, — Шерлок порывисто вскочил с кресла, прошёлся по комнате и спросил: — что он знает и может ли использовать эти знания? Если у него есть хоть какая-то связь с вашим миром… о, — он вдруг улыбнулся сумасшедшей улыбкой и повторил: — О! Какие возможности. Всё интересней и интересней.

От Шерлока заболела голова. Гермиона выдохнула и сказала: — Он знает больше, чем ты. Однажды я помогла написать ему о волшебниках книгу. Он знает наши закрытые улицы, знаком с моими друзьями.

Шерлок быстро вернулся в кресло и наклонился к Гермионе, ничего не говоря, но, очевидно, весь обращаясь в слух. — У него не должно быть связей с нашим миром, но…

Рассказать или не рассказать? Гермиона не хотела говорить Шерлоку о том, что сделал Джим — но сейчас всё поменялось. Еще недавно основной задачей было, собственно, найти Брука, прячущегося с лёгкостью невидимки. Но Майкрофт уже знал, где его найти — оставалось только схватить. Но оставался код, идеальный ключ.

Как он действует? Можно ли его разгадать? И кем и чем уже управляет Джим Брук с его помощью? Гермиона не была детективом и не могла найти ответов на эти вопросы. А вот Шерлок Холмс — мог. И ему можно было ничего не говорить про ключ — он будет искать Мориарти и его людей просто так, потому что иначе ему скучно.

И Гермиона коротко рассказала, стараясь абстрагироваться от эмоций, всю историю своего знакомства с человеком, который решил взять себе звучный псевдоним «Мориарти».

По ходу рассказа лицо Шерлока становилось всё более довольным, а глаза разгорались всё ярче, он постукивал пальцем по колену, явно не упуская ни одного слова и ни разу не произнеся своего любимого «Скучно!».

Закончила Гермиона на появлении в Министерстве человека с книгой Брука и без памяти. О коде не произнесла ни слова. — Блестяще, — пробормотал Шерлок, когда она договорила. — Я напишу или зайду через пару дней — мне надо подумать, — и, не говоря более ни слова, он подхватил с письменного стола шерстяное пальто и направился к выходу.

Гермиона останавливать его не стала — машина гениального ума была запущена, оставалось только ждать результатов.

Глава пятнадцатая

Несколько дней было тихо.

От Шерлока не было никаких вестей — но Гермиона и не ждала быстрого результата. Майкрофт тоже не напоминал о себе, из чего можно было сделать вывод, что арест Брука пока не состоялся.

Гермиона начала бы нервничать, если бы не получила от одного из своих коллег из Брюсселя письмо с просьбой написать рецензию на работу по влиянию физических состояний на магические процессы. Дело было кропотливым и непростым — собственно, от менталистики в работе было немного, больше физиологии, — так что Гермиона ушла в него с головой.

Первые семьдесят страниц читать было не слишком интересно — но на третьей главе Гермиона вдруг почувствовала, что у неё затряслись пальцы. Это был «Краткий обзор состояний, усиливающих магическую мощь волшебника». Джон Смит лишился памяти весьма необычным способом — и профессор Вагнер считал, что причиной была очень мощная вспышка магии. Магия по сути своей была показателем практически стабильным: да, были сильные и слабые волшебники, и да, слабые, при упорных тренировках, могли стать немного сильнее, но резкие скачки силы были редкостью. Они случались у беременных женщин при стрессах, были постоянным признаком аутизма и… чаще всего наблюдались у необученных волшебников.

Не научившиеся владеть своими силами волшебники не могли себя контролировать, их магия походила на магму в жерле готового вот-вот проснуться вулкана. Детей старательно собирали в школы — именно поэтому. Но во время прихода к власти Волдеморта магглорождённые не получили приглашений в школу. На следующий год многих разыскали, но как знать — всех ли? Что, если Брук нашёл такого волшебника, рассказал ему о мире магии?

Гермиона отложила перо, чтобы не закапать свой лист пергамента чернилами.

Брук обладал невероятной наблюдательностью — иначе ни за что не отыскал бы магический мир и не вышел бы на Кингсли. Что ему стоило разыскать нужного ему мага?

Гермиона потянулась было к цепочке — послать Майкрофту сообщение — но так и не написала ни слова: случайно провела пальцем по шее и почувствовала, как её охватывает смущение. Вспомнился Майкрофт в их последнюю встречу — в рубашке с расстёгнутым воротником. И с обнажённой шеей, на которой отчетливо выделялся кадык.

«О, Мерлин», — пробормотала она вслух. Это было однозначно не то, о чём она собиралась думать. Майкрофт и сексуальность — это противоестественное сочетание. Существа вроде него (если только предположить, что в мире есть кто-то, подобный Майкрофту Холмсу) должны жить только разумом — никак не чувствами и не телом. Но это не мешало ему обожать сладкое — очень человеческая слабость. И если предположить, хотя бы на минуту предположить, что он человек… То можно было бы допустить, что и остальные человеческие потребности и желания ему не чужды. И он мог — наверняка мог — в какой-то момент избавляться от обличия рептилии, его глаза могли темнеть от страсти, губы могли не только кривиться в неприятной презрительной улыбке, но и приоткрываться от желания. И где-то могла существовать женщина, которую он когда-либо желал и которой обладал. Смотрел ли он на неё так же холодно, как на остальных? Или для неё был в его арсенале припрятан особый взгляд — глубокий, внимательный и тёплый?

Гермиона встряхнула головой и усилием воли собрала все эти безумные мысли и запрятала поглубже. Она решительно не станет размышлять о Майкрофте Холмсе в подобном ключе. Во-первых, потому что потом не сможет спокойно смотреть ему в глаза. Во-вторых, потому что, на самом деле, ровным счётом никакого интереса он у неё не вызывал и вызвать не мог. И в-третьих, потому что это был симптом давно известного недуга, от лекарства к которому Гермиона отказывалась вполне сознательно. И этому недугу потакать было нельзя.

Любой своей пациентке Гермиона авторитетно заявила бы, что отказ от секса вредит женскому здоровью, и не в последнюю очередь — психическому. И настоятельно посоветовала бы так или иначе привнести в жизнь эту важную составляющую.

Но сама собственных советов не слушала.

Ей никто не был нужен — она это знала. После Рона — никто.

Она отложила свою работу, закрыла чернильницу и направилась в душ — прохладная вода помогла привести мысли в порядок. Стало стыдно за то, о чем она думала: даже при том, что она не позволила своему воображению нарисовать сколько-нибудь нескромную картинку. Чтобы не идти на поводу у безумия, Гермиона нащупала цепочку и твёрдой рукой написала в воздухе: «Есть новая информация о Дж. Б. Назначьте встречу».

Послание было отправлено, цепочка вернулась на своё место и, к счастью, Гермиона не ощутила никакого трепета и спокойно вернулась к рецензии.

Когда спустя двадцать минут пришёл ответ, содержащий предложение встретиться немедленно, она уже полностью успокоилась — и даже нашла в работе существенную ошибку, которую автору стоило бы поправить до защиты.

В этот раз ничто ни в кабинете, ни в облике его хозяина не выбивалось из рамок привычного. Майкрофт — с любезной улыбкой на губах и с абсолютно мёртвым, стылым взглядом — предложил чаю и ровно две минуты уделил разговорам о погоде. И только после этого, перехватив поудобней рукоять зонта, как бы между делом спросил:

— Какого рода ваша информация, Гермиона?

Гермиона отставила чашку — она звякнула о блюдце почему-то неприятно — и произнесла: — Есть большая вероятность, что Брук имеет связь с волшебником или волшебницей, скорее всего… — она хотела было добавить «необученным», но осеклась. Майкрофту лучше не знать о том, что где-то в Британии можно найти людей с магическими способностями, пусть и достаточно неразвитыми, не подчиняющихся Министерству. — Скорее всего..? — переспросил Майкрофт. Не стоило и надеяться, что он пропустит оговорку. — Скорее всего, это человек из его ближайшего окружения, — поспешила сказать Гермиона наобум, и вдруг поняла, что это весьма неплохая идея. Брук не захотел бы лишиться такой поддержки. Так что расследование Шерлока и его попытки выявить связи Джима будут очень кстати.

Майкрофт подумал, кажется, о том же, потому что спросил: — И с этим связано ваше посещение Бейкер-стрит и общение с моим братом, я полагаю? — Именно, — была вынуждена согласиться Гермиона. — Вы следите за контактами Шерлока? — Разумеется, — таким тоном, будто Гермиона задала глупый вопрос, ответил Майкрофт и отпил ещё чаю. — Это вопрос национальной безопасности, во многом.

Он отвёл взгляд в сторону и на короткое мгновение перестал напоминать василиска. Если не видеть его глаз, подумалось Гермионе, то можно решить, что он просто успешный чиновник или бизнесмен, добродушный, образованный и умный (об этом говорит высокий лоб), с хорошим, пусть и несколько язвительным чувством юмора (видно по складкам у губ).

Очевидно, приступ безумия ещё не прошёл.

Гермиона начала поднимать дополнительный слой окклюментного блока — чтобы закрыть не только мысли, но и эмоции, но не успела совсем немного — Майкрофт как-то слишком быстро обернулся и взглянул Гермионе в глаза.

Однозначно, легиллиментного удара не было — она бы почувствовала. Не было даже прикосновения. Мерлин, он и не мог прочесть её мысли — он был магглом!

Но он прочитал.

Его зрачки мгновенно расширились, а потом сузились снова, едва заметно (настолько слабо, что, возможно, Гермионе это показалось) дрогнули крылья крупного носа и также почти неуловимо напряглись тонкие губы.

Блок поднялся и тихонько звякнул. Гермиона хотела коснуться своих щёк — казалось, что они пылают, но, конечно, не сделала этого. И не облизнула разом высохшие губы. И не сглотнула солоноватый ком. — Непросто быть вашим родственником, Майкрофт, я полагаю, — произнесла она ровно.

Майкрофт, конечно, и не думал терять нить беседы. Чуть повёл плечом, давая понять, что эта тема не подлежит обсуждению, а потом зачем-то сказал: — Его необходимо контролировать — для всеобщего спокойствия.

В сущности, Гермионе было не так уж важно, контролирует ли один из братьев Холмсов другого — но она заметила: — Не уверена, что мужчина в возрасте тридцати с лишним лет действительно нуждается в… — она прервалась, выбирая слово, — столь пристальном внимании старшего брата.

Майкрофт чуть улыбнулся одними губами: — Он не просто взрослый мужчина, он гений с существенными психическими отклонениями и тягой к саморазрушению. Правда… я не могу не признавать того, что после вашего вмешательства его страсть к наркотикам вошла в разумные границы. — В разумные? — переспросила Гермиона. — Умеренные, — кивнул Майкрофт. — Во всяком случае, теперь его вероятность дожить до сорока пяти лет возросла значительно и составляет, по моим подсчётам, более двадцати восьми процентов.

Сложно было сказать, почему от этой цифры и от этого тона Гермионе стало настолько не по себе — но нельзя было отрицать того, что по спине прошли мурашки. Недавний приступ безумия показался смешным и отвратительным. — Оптимистично, — сказала она вслух и поднялась из кресла.

Больше общаться не хотелось.

Вечер Гермиона решила, вопреки обыкновению, провести вне дома — в одном из переулков, выходящих на набережную, скрывался отличный волшебный паб. Он был заколдован так, чтобы из окон всегда был виден Британский пролив в лучах утреннего солнца — с мягкой ласковой водой и едва различимым в дымке Кале на другом берегу.

По вечернему времени в пабе было достаточно людно — на весь Дувр было всего два волшебных заведения, поэтому выбор у местных магов был невелик. Но Гермиону знали, поэтому хозяин — одноглазый волшебник по кличке Джо, — нашёл ей место и, не дожидаясь заказа, принёс пузатую кружку светлого эля и порцию рыбы с овощами.

За соседним столом переговаривались три кумушки — все только недавно отправили детей в Хогвартс в первый раз и теперь обсуждали, как им там живётся и предавались воспоминаниям. Из угла Гермионе помахало рукой семейство Барнсов — муж, жена и пятилетняя темноволосая малышка. Гермиона вежливо махнула в ответ, и на этом её общение со знакомыми закончилось.

Люди то приходили, то уходили. Одноглазая, как и хозяин, рыба под люстрой лениво помахивала плавниками и время от времени снимала с вытянутой башки треуголку и приветственно ею махала. Пламя свечей подрагивало, когда в очередной раз распахивалась дверь, и от этого на стенах начинали плясать тени.

Гермиона допила эль и закрыла глаза.

Она хотела, чтобы это всё закончилось. Под «этим» хотелось бы подразумевать проблему Брука и общение с Министерством и Майкрофтом, но в глубине души Гермиона знала — на них всё не кончится. Оно закончится позднее, вместе с жизнью.

Родители пришли бы в ужас, если бы узнали, что Гермиона допускает подобные размышления. Пусть они и не были строгими приверженцами церкви, они жили сами и растили Гермиону с верой в то, что жизнь — прекрасный дар. Но Гермиона от этого дара устала изрядно.

И, в отличие от многих других людей, она не боялась того, что будет там, в той стране, откуда нет возврата (1) — Гарри дважды встречал своих родителей, однажды — Сириуса, а значит, там что-то есть. Это главное.

Она провела ладонью по лицу, даже не пытаясь сделать над собой усилие и избавиться от этого потока мрачных и тяжёлых мыслей — пусть себе текут. Если верить календарю, приближается менструация — так что потеря сил и энергии естественны. Нужно просто переждать, пережить эти несколько дней — и всё снова будет хорошо, она снова будет собой.

«Кому ты врёшь, Грейнджер?». Она перестала быть собой уже давно. Все эти годы она жила по инерции, безо всякой цели. Её работа, дом, выбранный город, даже этот паб — это были атрибуты жизни фальшивой Гермионы Грейнджер, которая не могла показать всем, что на самом деле давно сдалась и отчаялась.

«Авада Кедавра». Милосердная смерть. Гермиона снова потёрла лицо, сдавила виски.

Гарри и Джинни будут в ужасе, разумеется. Джеймс Сириус, Альбус и Лили поплачут, но недолго — им пока слишком мало лет. Родители, наверное, узнают поздно — им будет больно, но это пройдёт. И это всё. Больше никого её смерть не встревожит. — Гермиона! — раздалось у нее над ухом. — Привет!

Она вздрогнула, подняла глаза — и встретилась взглядом с Тони Голдстейном. В списке людей, которых она не желала бы сейчас видеть, он опережал даже Майкрофта Холмса со своим неугомонным братом. — Привет, Тони, — ответила Гермиона, — что ты здесь делаешь? — Была работка недалеко — один олух упустил огненную саламандру. Мы замучились, пока стёрли память всем очевидцам. А ты… — он чуть наклонил круглую голову, — что ты здесь делаешь?

Говорить, что она живёт неподалеку, Гермиона не хотела — жаждущего знаний Голдстейна ей хватало и в Лондоне, — поэтому сказала: — Ужинаю. — Разрешишь присоединиться? — получив в качестве согласия вялый кивок, он бодро сделал заказ и широко улыбнулся.

Примечания: 1. Цитата из классического монолога Гамлета «Быть или не быть»: «…But that the dread of something after death, The undiscovere’d country, from whose bourn No traveller returns…».

Глава шестнадцатая

— … так что сам понимаешь — другого пути не могло быть. Отрицание — это естественная защитная реакция, свойственная как психике отдельного человека, так и обществам, — проговорила Гермиона. Тони почесал нос и возразил горячо: — Отрицание не подразумевает переход в пошлость и пародийность, во что в итоге всё и выливается. Я не говорю тебе о серьёзных произведениях, а говорю о массовости. Ты считаешь, что музыкальная группа «ВолдеПорт» — это защитная реакция? — Разумеется, — кивнула Гермиона отпивая эля, — попытка высмеять то, что пугает, убедить себя в том, что кошмар не повторится. Разве не то же самое мы делаем с пугающим нас боггартом? Обращаем страх в смех. — Это уже не смех, — Тони тоже приложился к кружке, — это мерзость. Если бы эти дети пережили хотя бы четверть того, что пережили мы… — Не желай им этого, — оборвала его Гермиона. Тони, кажется, смутился.

Разговор, как ни странно, не был неприятным. Вопреки обыкновению, Голдстейн не стал терзать Гермиону своими вопросами из области элементарной менталистики и базовой психиатрии, а вместо этого завел лёгкий разговор об общих знакомых, который постепенно перешел на играющую в пабе музыку, а с неё — на искусство в целом и современное искусство в частности. И спустя полтора часа Гермиона обнаружила себя допивающей третью кружку эля и увлечённо толкующей о концепции отрицания в постмодернистском обществе.

Нельзя сказать, что Тони был бесподобным и интеллектуальным собеседником — о том же постмодернизме Гермиона, пожалуй, предпочла бы спорить с Майкрофтом, наверняка знакомым с наиболее значимыми произведениями и почти наверняка имеющим по этому поводу весьма нестандартное мнение. Но, в отличие от Холмса, Голдстейн был приятен в общении и искренне получал от беседы удовольствие. И сама Гермиона, пожалуй, тоже.

Через некоторое время они вышли из паба и не сговариваясь направились к набережной. Было достаточно тепло и ясно и на удивление тихо — ни влюблённых парочек, ни родителей с детьми. Кале скрывался в тёмной дымке — от воды поднимался туман. Гермиона подошла к самому ограждению и остановилась, всматриваясь вдаль. Она однажды стояла точно так же на другом берегу — и думала о возвращении в Британию и о том, что найдёт здесь.

Тони остановился в стороне, и Гермионе стало от этого неуютно — хотелось остаться наедине с побережьем, удивительно чистым звёздным небом и собственными мыслями, а Голдстейн — пусть и приятный собеседник — был лишним и чужим. — Это был отличный вечер, да? — некстати заметил он. Гермиона рассеянно кивнула и повела плечами — вдруг подумалось, что Тони может воспринять её согласие неправильно, подумать, что она хочет провести с ним время снова. В сущности, почему бы и нет?

Джинни много раз говорила (а Гарри ничуть не реже думал), что Рон не хотел бы для Гермионы такого одиночества. И в её целибате нет ровным счётом никакого смысла и никакой пользы.

Она обернулась на Тони — круглоголового, с внимательными крупными глазами. В сущности, он ничем не хуже любого другого мужчины. Даже лучше в некотором плане — достаточно умён, во всяком случае.

Тони перехватил её взгляд и отчётливо покраснел — никакой окклюментный щит не помог. Гермиона хотела было что-то сказать, но не нашла слов и в задумчивости дотронулась до цепочки на шее.

Прохладный металл обжёг пальцы. — Приятный вечер, — произнесла она ровно. — Но завтра много работы. Счастливо, Тони.

Он успел пробормотать что-то вроде пожелания доброй ночи, но предложить встретиться снова уже не сумел — она аппарировала с набережной к себе домой.

А потом всё стало не важно.

Потому что на следующий день Гермиона впервые за долгие восемь лет встретилась с Джеймсом Бруком, ныне носившим имя Джим Мориарти.

Он изменился куда сильнее, чем Гермионе показалось по фотографии. Болезнь прогрессировала, и его глаза теперь были очевидно безумными — с тёмными мелькающими искрами в самой глубине. Остриженные и залитые гелем волосы, строгий костюм — это всё была мишура, не более. На стуле в очень просторной и абсолютно пустой железной камере сидел не человек, а монстр.

Гермиона вошла к нему в сопровождении троих охранников в тёмной форме и с одинаковыми каменными лицами, при ней была волшебная палочка, Джим же был безоружен и, к тому же, плотно связан полупрозрачным жгутом.

И всё-таки при виде него Гермиону охватила дрожь, животная дрожь, порождённая ужасом. Однажды Гермиона испытывала нечто подобное — когда вживую видела Волдеморта в страшный день битвы за Хогвартс. У Джима был такой же взгляд — скользящий, с пустотами, с кровавыми отблесками.

При виде Гермионы он широко улыбнулся, как доброй знакомой, и медленно, с ласковой интонацией произнёс: — Привет, Гермиона. Как мы давно не виделись.

Она задержала дыхание и попыталась удержать выступившие на глазах слёзы. Он просто психопат, больной человек, её пациент — не монстр! Его заболевание было серьёзным, возможно, неизлечимым, но оно не могло заставить её, опытного специалиста, бояться.

Джим пугал до мурашек по коже, до едва сдерживаемого визга, до рези в глазах. Она смотрела на него — и видела перед собой лицо парня, которого считала хорошим приятелем, почти другом, и который у неё на глазах застрелил её любимого. — Здравствуй, Джим, — ответила она с большим запозданием.

Он улыбнулся, показывая белые зубы, словно собирался сниматься в рекламе стоматологической клиники.

— Ты получила мой подарок? Прости, совсем забыл про парадную упаковку, — он тихо засмеялся.

Подарком был Джон Смит с книгой. — Не паясничай, Джим, — сказала Гермиона, доставая волшебную палочку из кармана мантии. — Так вышло, что я имею полное право взломать твой мозг и вывернуть его наизнанку.

Он знал о возможностях магии и должен был растеряться — хотя бы на мгновение. Но он был спокоен и даже как будто доволен.

Гермиона направила волшебную палочку ему в лицо и произнесла властно: — Легиллименс! — с ним не было нужды церемониться.

Заклинание сорвало те хлипкие естественные барьеры, которые были в его сознании, и Гермиона вошла внутрь безо всяких преград.

Если она оставалась в реальном мире, она рухнула бы, лишившись чувств — но здесь у неё не было тела, только ум и воля, но им был нанесён сокрушительный удар. За всю свою практику Гермиона никогда не видела такого сознания. Ни у одного психопата, ни у одного маньяка — ни у кого. Это был живой лес, лес двигающихся трупов и деревенеющих мертвецов. Воспоминания обращались в сучковатые стволы, но потом, подчиняясь какой-то извращённой логике, словно бы перетекали в уродливейших людей с несоразмерными руками и ногами, с серой кожей, похожей на кору. Не успевая ожить, они вновь обращались в деревья, издавая при этом крики боли. Это был седьмой круг (1), созданный кистью гениально-безумного художника.

Вдох-выдох.

Какую бы форму ни придал человек внутренней организации своего сознания, учили в Академии, это только внешний образ. Менталист должен проникнуть за него и получить доступ к сознанию напрямую.

Гермиона делала это тысячи раз.

Стараясь не смотреть на деревья и блокируя все эмоции, Гермиона устремилась вглубь сознания Джима, к ядру его личности.

Деревья орали и цеплялись за неё, пытались разорвать на части, но нужно было помнить, что это только иллюзия. Никакого леса нет — только два полушария мозга, функционирующие с перебоями.

Ядра не было.

Лес кружил, петлял, но не пускал к своему сердцу. Нужен был триггер. Гермиона попробовала наугад то, что должно было так или иначе интересовать Брука: «Смерть». Её потянуло к одному из деревьев, и оно раскрылось воспоминанием. Джим лежал обнажённым на кровати, на его лице читалось однозначное удовлетворение. Рядом как будто спал юноша с темными волосами — но изнутри пришло понимание, что он не спит, а мёртв. — Так ты намного сексуальней, — произнес Джим-из-воспоминания, проводя пальцами по волосам.

Гермиона вырвалась прочь и сразу же запустила новый триггер: «Мама». Сознание Джима не отозвалось. «Друг» — неясное лицо сквозь оптический прицел. «Магия» — и Гермиона едва сумела вырваться из воспоминания о смерти Рона.

Ядро нащупать не удавалось. Личность Джима словно бы множилась, нигде не воплощаясь целиком.

Силы Гермионы начали слабеть, и она попробовала напоследок: «Ключ». Одно из деревьев изогнулось и извергло из себя невнятную картинку, больше похожую не на воспоминание, а на работу воображения: Джим в кресле, сидит нога на ногу, держит в руках яблоко, на столике стоит прозрачный чайник. Рядом в комнате кто-то есть.

Больше ничего.

Гермиона вышла из его сознания и только силой воли устояла на ногах.

Джим не выглядел истощенным. Он казался ещё более довольным. И хотя он был под арестом, а на стороне Гермионы были все силы магглов и волшебников, это он был тем, кто спокойно и с достоинством сказал: — До скорой встречи, Гермиона. Передавай привет мистеру Снеговику.

Гермиона вышла из камеры, стуча зубами. Охрана ничего не говорила и также молча проводила её к кабинету Майкрофта.

В нём было тепло.

Жарко горел огонь в камине, на столике возле него стоял хрустальный графин с янтарной в свете пламени жидкостью и два стакана. Майкрофт сидел за рабочим столом и что-то писал. — Впечатляет, не так ли? — спросил он, не поднимая головы от бумаг.

Гермиона, проигнорировав все правила приличия и нормы вежливости, молча прошла к камину, рухнула в кресло и налила себе виски. Сделала два глотка, отставила стакан и только после этого сказала: — Впечатляет.

Майкрофт встал из-за стола, тоже подошёл к камину и, за неимением второго кресла опустился на стул. Налил себе выпить — на два пальца, не больше, — но к стакану не притронулся. — Очевидно, допрос не принес результатов.

Гермиона закрыла глаза.

Она бы дорого дала сейчас за то, чтобы на месте Майкрофта был кто-то, способный на минимальное проявление дружеской поддержки, даже Кингсли подошёл бы. Чтобы можно было честно рассказать о том, какой ужас она только что пережила, всего на несколько минут соприкоснувшись с разумом Джима Брука.

Но Майкрофт едва ли оценил бы подобное эмоциональное излияние.

Сглотнув и ещё отпив немного из стакана, Гермиона нашла в себе силы сказать: — Его разум повреждён больше, чем я предполагала. Понадобится время и зелья, чтобы исправить наиболее существенные дефекты и получить доступ ко всей памяти, а не к её фрагментам. — Мы можем поступить… проще, — сказал Майкрофт. — Насколько мне известно, у вас есть вещества, способные принудить человека к откровенности. У нас также есть подобные разработки. — Не выйдет, — прервала его Гермиона, — это всё равно, что проверять его на детекторе лжи. Он — социопат (2), для его сознания не существует понятия правды и лжи как моральных категорий. Что бы он ни сказал под действием веритасерума или ваших веществ, мы не сможем этому верить.

Майкрофт сложил руки в излюбленном жесте и вдруг спросил: — Что вас так потрясло? — а потом чуть склонил голову на бок и обозначил что-то вроде улыбки. — Его разум. «Там бурых листьев сумрачен навес, там вьётся в узел каждый сук ползущий…», — проговорила она. — «… там нет плодов, и яд в шипах древес»(3). И громкие стоны повсюду, я полагаю. — Чудовищные.

Некоторое время они молчали, Гермиона с помощью окклюменции восстанавливала душевное равновесие, а о чём думал Майкрофт, сказать было невозможно.

Но спустя полчаса или чуть больше он произнёс: — Нам необходим код-ключ из его сознания, и мы его получим — тем или иным способом. — Я подготовлю зелья, — сказала Гермиона.

Майкрофт ещё немного помолчал и заметил: — Вы уже не хотите ему мстить, как я вижу.

Гермиона дёрнулась. Да, он был прав — больше в её сердце не горела жажда мщения. Мстить сумасшедшему, пусть и жуткому Бруку, было бесполезно — он не способен был ощутить боль и страдания. — Это как мстить стихии. — Ксеркс высек море, когда оно уничтожило переправу через Геллеспонт (4). — Он жил в Персии две с половиной тысячи лет назад. Было бы странно, если бы с тех пор ничего не изменилось, — Гермиона отставила стакан с виски и спросила: — вы уже обедали?

Нельзя сказать, чтобы она действительно хотела принимать пищу в компании Майкрофта, но оставаться сейчас одной было попросту страшно.

Примечания: 1. На седьмом круге Данте Алигьери в своей «Божественной комедии» разместил самоубийц. В наказание за то, что они отказались от собственных жизней и тел, они до Страшного суда вынуждены жить в обличье деревьев, листья и ветви которых постоянно терзают ненасытные гарпии. 2. Социопаты без труда проходят тест на полиграфе. 3. Данте Алигьери, «Божественная комедия», «Ад», песнь 13. Собственно, именно так лес самоубийц и выглядит. 4. Персидский царь Ксеркс вёл войну против Эллады. Однажды он построил переправу через пролив Геллеспо́нт (совр. название — Дарданеллы), но поднялся шторм, и все постройки были уничтожены. В ярости Ксеркс велел наказать море — выпороть его плетьми и закидать цепями (якобы заковать в кандалы за непокорность). Нельзя точно сказать, что именно подумало море — но шторм скоро утих.

Глава семнадцатая

Почти полминуты Майкрофт молчал, глядя куда-то поверх левого плеча Гермионы, и она почти с облегчением решила, что сейчас прозвучит что-то вроде: «Да, я уже обедал» или «Я не обедаю». Однако он ответил совершенно иное: — Ещё нет. Буду рад… составить вам компанию.

Он поднялся со стула и, не выпуская из рук зонтик, жестом предложил покинуть кабинет и даже вежливо придержал дверь.

Идя сюда, Гермиона едва ли сознавала, что её окружает, но теперь смогла оценить обстановку: британское правительство располагало поистине роскошным зданием. Стены были отделаны светлым деревом и увешаны картинами — портретами государственных мужей разных эпох и изображениями батальных сцен. Гермиона узнала только часть сюжетов — например, смерть адмирала Нельсона, реставрацию монархии при Карле II и коронацию королевы Виктории.

Пол был застелен плотным ковром с тёмно-зелёным ворсом, основательно потёртым множеством ног. Людей почти не было видно — только дважды мимо прошмыгнули секретари с кипами бумаг и однажды прошёл важный седовласый мужчина в круглых очках почти на кончике носа. Они с Майкрофтом прохладно раскланялись, не произнося и слова.

Лифт — старый, но с парадной золотой отделкой, тоже был пуст. Майкрофт вошёл первым, рукоятью зонта ткнул в кнопку нулевого этажа (1).

Двери закрылись, и Гермиона вдруг пожалела о том, что вообще предложила пообедать вместе — лучше было бы в одиночку пережить последствия общения с Бруком, чем хотя бы минуту провести вот так, в тесном замкнутом пространстве наедине с Майкрофтом Холмсом. Когда между ними не осталось спасительных четырёх-пяти футов пространства, его давление стало ощущаться физически. Гермиона не позволила себе зажмуриться, но прикусила изнутри губу — Холмс подавлял её, буквально вжимал в стенку лифта этой невидимой, но ощутимой силой.

Нельзя было сказать, замечает он это или нет — он смотрел на потолок с крайне задумчивым выражением лица и, похоже, решал какие-то свои вопросы, во всяком случае, взгляд был расфокусированным.

Гермиона тяжело выдохнула, укрепила окклюментный щит и чуть отстранилась от стенки лифта, постаравшись сосредоточиться на деле. Она сегодня попробовала заглянуть в сознание Брука — и ей этот опыт не понравился. Однако выбор у неё не велик — код-ключ нужно было уничтожить, а значит, в безумном лесу самоубийц придётся искать дорожки.

Она не успела додумать эту мысль до конца — звякнув, лифт остановился. Двери медленно разъехались в стороны, и Гермиона, пожалуй, чуть поспешнее, чем следовало, вышла наружу, в светлый просторный холл.

Майкрофт последовал за ней, и они беспрепятственно вышли на улицу, на Уайт-холл, шумный и полный туристов, стремившихся либо от Трафальгарской площади к Парламенту, либо в обратном направлении. — Где вы предпочитаете… обедать? — спросил Майкрофт медленно.

В данный момент Гермиона предпочла бы голодовку. Но протянула ему руку, намекая, что хочет переместиться в более подходящее место.

Он, кажется, колебался, но потом едва ощутимо дотронулся до её пальцев своими, ледяными. Гермиона не сдержала дрожь, но заставила себя схватить его за руку крепче и аппарировала в самый конец Мерилебон-роуд, где, в одном из тупиков, располагался дорогой, но очень приятный ресторан — из тех, куда редко заглядывают зеваки.

У него было и ещё одно достоинство — здесь принимали галеоны, а на заднем дворе располагался удобный закуток для аппарации.

Майкрофт никак не прокомментировал её выбор, только наклонил голову чуть на сторону и с интересом взглянул на кончик зонта, будто проверяя, не испачкался ли он.

Внутри было тихо и практически пусто — только пожилая пара обедала за столиком возле окна. Гермиона и Майкрофт расположились на максимальном удалении от них, причём, кто бы сомневался, Майкрофт сел так, чтобы оказаться в тени, предоставив Гермионе, казалось бы, более удобное, но и значительно лучше освещаемое кресло. — Вы часто посещаете подобные… заведения? — проговорил он, когда официант принял заказ и удалился. — Время от времени, — ответила Гермиона. — А вы — редко? — Время от времени, — процитировал он её же слова. — У меня нечасто бывает желание… бывать в обществе.

Почему-то невольно Гермиона вспомнила фотографии Майкрофта из досье — того толстого и закомплексованного ребенка, каким он был, а ещё — те подсмотренные воспоминания, за которые ей до сих пор было стыдно.

Под влиянием этих мыслей она сказала: — Вы не любите людей.

Майкрофт приподнял одну бровь в недоумении. — Отчего же… достаточно любопытная форма организации жизни.

Гермиона хмыкнула. Пожалуй, он действительно должен был считать себя существенно отличающимся от остальных людей — так же, как и его брат. И как их дядя.

Сердце болезненно кольнуло, улыбаться расхотелось. Гермиона отвела взгляд и постаралась сосредоточиться на изучении потёртостей и царапин на добротном деревянном столе. — Что заставило вас… — проговорил Майкрофт задумчиво, — влезть в политические игры, Гермиона?

Она сглотнула.

Что заставило… Она влезла в них очень давно — ещё до того, как научилась понимать, что мир не делится на чёрное и белое, что он весь серого цвета и похож на трясину, затягивающую и не позволяющую выбраться. — У меня не было особого выбора, — сказала она наконец.

Майрофт скривил губы, став на короткое мгновение очень похожим на Шерлока. — Хотите сказать, что выбор есть всегда? — Гермиона попробовала улыбнуться. — Нет, — коротко ответил Майкрофт. — Что вас заставило влезть в политику?

Вопрос был глупым — Гермиона поняла это ещё до того, как последний слог сорвался с губ. Кем мог бы быть Майкрофт еще? Разве что учёным? — Очевидно, тот факт, — заметил он ровно, — что я недостаточно усидчив для науки.

«А ещё тот факт, что младший брат нуждается в постоянном присмотре», — подумалось Гермионе, и она, не до конца отдавая себе отчёт в том, что делает, произнесла это вслух. Только на миг закаменевшая челюсть выдала его напряжение. — Сантименты мне чужды, Гермиона, — сказал он очень холодно, — в том числе и по отношению к Шерлоку Холмсу. Не стоит приписывать мне эмоций, которые я не способен испытывать.

Яснее намекнуть на то, что это нежелательная тема, было нельзя — и Гермиона заговорила о погоде. Когда принесли обед — Майкрофт отдал предпочтение постному мясу с овощами, но Гермиона видела, что он долго разглядывал разворот с десертами, — беседа прервалась. Гермиона заказала рыбу и постаралась сосредоточить все внимание на ней, однако то и дело кидала короткие взгляды на своего собеседника. Разумеется, он ел с невероятной аккуратностью, очень изящно обращаясь с вилкой и ножом — так, словно находился на приёме в Букингемском дворце. Он не прикасался к телефону, ни разу не отвлёкся на разглядывание интерьера и, не считая пожелания приятного аппетита, не произнёс ни слова до тех пор, пока его тарелка не опустела. И только промокнув тканевой салфеткой губы и отложив приборы, он сказал: — В моей семье никогда не было принято потакать сантиментам и действовать под влиянием чувств. В отличие от вашей, я полагаю, — и тонко улыбнулся.

Это был виртуозный, тонкий и точный удар — маленькая месть за то, что она заподозрила в нем искру человечности. Гермиона проглотила последний кусочек рыбы, тоже вытерла губы и ответила с вызовом: — У нас действительно всегда была принята искренность. — Искренность сродни несдержанности.

Официант убрал тарелки и поставил чайный прибор. Гермиона потянулась было к чайнику, но Майкрофт опередил ее со словами: — Я разолью (прим. в оригинале эта фраза звучала бы как «I'll be mother», что дословно переводится как «Я буду матерью» — от старой английской традиции, по которой чай разливает самый авторитетный человек в доме, чаще всего — мать (2), — Гермиона чуть улыбнулась этой старомодной фразе, но не стала спорить и внимательно наблюдала за тем, как он наливает чай, как придерживает крышечку заварочного чайника и как точно отмеряет количество молока — действительно, как на приёме. Излишне официально.

Гермиона взяла себе чашку и ответила на реплику, поданную несколько минут назад: — В нашей школе есть четыре факультета. И только один из них считает хитрость и скрытность достоинством. Характерно, что наибольшее число тёмных магов вышло оттуда. — Полагаю, это не ваш факультет. Вам присуще некоторое… безрассудство. — «Гриффиндор славен тем, что учатся там храбрецы, сердца их отвагой и силой полны», — нерадостно процитировала Гермиона строку одной из многочисленных песен Распределяющей Шляпы. — Храбрость… — Майкрофт качнул головой, — храбрыми называют людей в том случае, когда не хотят назвать глупыми. Эвфемизм в некотором роде. Уму присуща осторожность. А вы… вполне умны. — Вы спрашивали, как я попала в политику, — Гермиона отпила чаю, — мне было двенадцать, когда передо мной встал выбор: не дать волшебнику, десять лет назад чуть не уничтожившему и магическую, и маггловскую Британию, обрести силы, или быть разумной и осторожной.

Боковым зрением она видела, что Майкрофт поставил чашку на блюдце и чуть наклонился вперёд, опирая локти в стол. — В вашем выборе сомневаться не приходится.

В углу стояла кадка с пальмой.

У нее были тёмные листья — на них падало слишком мало света, чтобы они были свежими и яркими, — и шероховатый ствол. Гермиона смотрела на пальму, не находя в себе сил смотреть на Майкрофта. — Вы похожи на моего брата. Несдержанны, импульсивны, безрассудны, берёте на себя ответственность за то, за что ответственности не несёте, игнорируете советы, — казалось, он должен был сделать какой-то вывод, резюме — но он только откинулся на спинку стула. Гермиона резко повернулась к нему и сказала то, что никогда не думала сказать ему вслух: — А вы похожи на василиска, короля змей. Не испытываете эмоций, сострадания, жалости, зато способны убивать взглядом.

В этот раз нанесённый удар оказал на Майкрофта влияние — с его лица схлынула краска, губы побелели, но улыбка осталась — только теперь в ней не было даже наигранного добродушия. — Верное впечатление, — сказал он тихо. — Постарайтесь сохранить его в памяти…

Он не договорил: «Когда в следующий раз задумаете пообедать со мной», — но Гермиона это поняла. Вежливо, корректно, не произнеся ни единого жёсткого слова, Майкрофт Холмс заставил её вспомнить о том, что он не столько человек, сколько аналитическая машина.

Возможно, Гермиона сказала бы что-то ещё — что-то, что сгладило бы впечатление от этого разговора, может, извинилась бы за свои слова, пусть и правдивые, но излишне жестокие, но не успела — в тёмном углу ресторана засеребрился патронус. Гермиона едва успела наколдовать над собой и Майкрофтом барьер, скрывший их от взглядов магглов, как патронус обрёл форму рыси и низким голосом Кингсли произнес: — Гермиона, ты мне нужна. Жду тебя в кабинете в течение часа.

Обед был окончен.

Примечания: 1. Как и в ряде стран Европы, в Британии первый этаж — это тот, который находится над уровнем земли (для нас — второй). 2. Эту фразу Майкрофт произносит в «Скандале в Белгравии», разливая чай в Букингемском дворце. В переводе она звучит как «Я поведу», но, как вы понимаете, смысл несколько иной.

Глава восемнадцатая

Министр был мрачен, его кустистые густые брови сошлись к переносице, и между ними залегла глубокая складка, губы были сжаты плотнее, чем у статуй.

Гермиона испытывала волнение — но это была только минутная слабость, почти сразу же прошедшая. Она могла простить себе иррациональный страх перед Майкрофтом Холмсом и вполне обоснованный — перед Джеймсом Бруком. Кингсли она бояться не станет. — Я думал, — проговорил он своим низким, тяжёлым голосом, — что мы договорились о сотрудничестве, Гермиона. А сотрудничество предполагает доверие.

Захотелось малодушно отвести глаза, увлечённо начать рассматривать ковёр или бумаги на столе — однако Гермиона не позволила себе этого. Она понимала, что рано или поздно Кингсли узнает о произошедшем — и была готова к этому. Удар был ожидаем. — Я не доверяю тебе и Министерству, — отрезала она. — И сохраняю за собой свободу действий и решений. — Твоя свобода не должна, — он опустил ладонь на стол, — вредить Министерству. Ты играешь… — Кингсли, — Гермиона опустилась на стул с высокой спинкой, — я уже давно не играю. Игры кончились. Всё, что я хочу… — Хочешь? — министр выдохнул. — Ты так и не повзрослела, Гермиона. Я позволил тебе влезть в это дело из уважения к тебе, надеялся, что… Как тебе вообще в голову пришло скрыть от меня поимку Брука? Код.

Ответ был в коде. Кингсли нельзя было знать о нём — и он же был единственный причиной, которую Кингсли принял бы в качестве оправдания. — Откуда ты узнал о Бруке? — спросила Гермиона вместо ответа. — У меня есть связи в мире магглов. И это не ответ. Брук — это не только твоя проблема, и не тебе решать… — Кингсли! — прервала его Гермиона. — Послушай.

Она всегда была плохой лгуньей, но должна была попытаться — если Кингсли прямым приказом запретит ей работать с сознанием Брука, её место займёт другой окклюмент. И рано или поздно он вытащит из безумной головы злого гения код, который может уничтожить мир. — Брук что-то замышляет, у него есть доступ к волшебному сообществу — я предполагаю, что он вышел на кого-то из потерянных детей восемьдесят девятого года рождения, но это не точно. Если он связан с кем-то большим, с кем-то, кто имеет вес — он может создать нам множество проблем, даже сидя за решёткой. Он совершенно безумен, с его сознанием почти невозможно работать, но я пытаюсь. Я не сказала тебе о его поимке… — вдох-выдох, глаза опускать нельзя, но и ловить прямой взгляд тоже не стоит, — потому что его сообщник может быть в Министерстве.

— Сообщник? — прорычал Кингсли. — Ты бредишь Бруком. Он спятивший маньяк, а ты хочешь меня убедить, что… — Его человек совершенно без памяти прошёл в Министерство. И принёс книгу.

Кингсли чуть наклонил голову, сложно было сказать, какие мысли бродили в его голове, но широкий лоб оставался нахмуренным. — Я запретил бы тебе приближаться к Бруку, — сказал он наконец, — но не буду этого делать. По двум причинам — и усвой их как следует. Первая — это то, что ты остаёшься членом Ордена Феникса, и эту связь между нами всеми не порвать никаким разногласиям. Вторая — ты очень хороший менталист и можешь расковырять содержимое черепушки Брука быстрее, чем кто-либо другой.

Гермиона медленно кивнула. Кингсли мог бы и не договаривать — его мысль она уловила полностью, но он всё-таки сказал: — Однако если будет ещё хоть что-то, хотя бы одно движение за моей спиной, я как старший товарищ по Ордену, беспокоясь о твоём благополучии, удалю тебя от Брука как можно дальше. И как Министр магии, вышвырну вон из страны, если ты начнёшь представлять угрозу её интересам.

Это было грубо.

Гермиона невольно подумала, что Майкрофт Холмс себе такого не позволил бы — эту мысль он выразил бы иначе. Но Кингсли оставался бывшим аврором, жёстким и прямолинейным, дубиной британской власти. — Я поняла, — произнесла Гермиона. — Хорошо бы, — вместо прощания произнёс министр.

А дальше начался ад.

День за днём, раз за разом Гермиона атаковала ум Джеймса Брука, но всякий раз терпела поражение. Она комбинировала разные зелья, воздействовала на его разум на разных уровнях, меняла триггеры — и всё равно терялась в лабиринтах его воспалённого сознания.

Он жил среди разрушения — более того, он сам разрушал себя. Гермиона не знала, когда он начал это делать, но он своими руками вырастил лес самоубийц, он поливал его кошмарами и бредовыми фантазиями, удобрял деревья страхами, корежил их стволы болью, а потом имитировал лечение, создавая искусственное удовольствие, которое только усугубляло агонию.

Гермиона стала бояться этого леса. Её стало трясти при одной мысли о Бруке. Ночами она просыпалась в ледяном поту, потому что даже совершенный окклюментный щит не сдерживал подступающих кошмаров.

Раз или два хотелось малодушно всё бросить.

Ещё трижды — сбежать в дом к Поттерам, устроиться на кухне у Джинни, прижать к себе брыкающегося Сириуса (она не могла бы сейчас даже в мыслях назвать старшего из детей Поттеров по первому имени), и просто разреветься.

Но она не чувствовала себя в праве взвалить этот ужас на плечи лучших друзей. И она не имела права всё бросить. Поэтому она снова и снова приходила в здание на Уайт-холл, в комнату с белыми стенами, и погружалась в ад.

Пока самым перспективным триггером оказалось слово «магия». Гермиона не увидела ни одного воспоминания, связанного с волшебниками, зато были рукописи — множество исписанных от руки и набранных на компьютере страниц текста книги, которая должна была стать первым камнем того моста, который мечтал построить Кингсли между волшебниками и магглами.

Рукописи из воспоминаний были настоящими, живыми, почти не искажёнными бредом — поэтому Гермиона возвращалась к ним, вдумывалась в них, надеясь найти подсказку.

Тщетно.

К концу второй недели Гермиона начала терять надежду, а вместе с тем подходило к концу и терпение Майкрофта.

До сих пор он предоставлял Гермионе право самой работать с Бруком так, как она сочтёт нужным, не появляясь в камере — или же нанося арестованному визиты в то время, когда Гермиона отсутствовала.

Однако рано или поздно он должен был поинтересоваться, как идут успехи, и он это сделал. Просто появился в комнате, сделал двоим боевикам, которые всегда сопровождали Гермиону к Бруку, непонятный знак, повинуясь которому они быстро поставили напротив Брука раскладной стул, а потом исчезли за дверью. — Продолжайте, — сообщил Майкрофт, располагаясь на стуле с явным намерением просидеть долго: откинулся на спинку, опёрся на зонт, закинул ногу на ногу.

Гермиона почувствовала, что его внимательный взгляд жжёт ей спину. Брук ухмыльнулся и подмигнул, сказав:

— А, дорогой мистер Холмс, решили присоединиться к вечеринке? — рассмеялся своим обычным, высоким смехом, так похожим на смех Волдеморта. — Вас тут и ждали. — Легиллименс! — выдохнула Гермиона почти беззвучно, в который раз врываясь в ненавистное сознание.

Пейзаж уже не угнетал — просто утомлял. Говорят, человек привыкает ко всему. Как менталист, Гермиона могла добавить к этому комментарий о пластичности человеческой психики, способной подстроиться практически под любые обстоятельства. Деревья привычно потянули к ней голые колючие ветви, но она отмахнулась от них. За этот день она планировала использовать несколько сокровенных триггеров — «дом», «мама», «поцелуй». Но вместо этого произнесла: «Мистер Холмс», — словно повинуясь какому-то наитию.

Перед ней был Биг-Бен, склонённый в сторону, будто бы заваливающийся на здание Парламента, но весьма узнаваемый. Сам Джим — герой воспоминаний — любовно коснулся губами стеклянного экрана своего телефона и набрал сообщение из нескольких несвязных слов: «Джамбо Джет. Дорогой мистер Холмс, мой дорогой».

Воспоминание прервалось, но оно было настолько живым и неискажённым, что Гермиона не могла не уцепиться за него, и повторила: «Мистер Холмс». В этот раз её втянуло в чёрный провал между корнями деревьев и выплюнуло в смутно-знакомой, но как будто видимой сквозь толстое стекло комнате. Груды бумажного мусора, грязные чашки на журнальном столике, череп на каминной полке, два несоразмерных кресла — Гермиона узнала это место. Гостиная Шерлока Холмса на Бейкер-стрит. Джим прошёлся по комнате, погладил пальцем обивку чёрного кресла, приблизился к каминной полке, снял череп и вдруг поцеловал его в обнажённые костяные десны. Череп задрожал и рассыпался прахом, а сам Джим улыбнулся — и улыбался всё шире, всё отчётливее показывая зубы. Мгновение — и Гермиона поняла, что это не улыбка. Он сам обращался в череп, словно кислота съедала его лицо, открывая белоснежные ровные кости. Нужно было вырваться назад — но воспоминание было слишком сильным, слишком болезненным и цепким. Оно держало Гермиону щупальцами чужой воли, и она билась в них, силясь освободиться. От губ и подбородка уже ничего не осталось, на очереди были щёки — они кипели, плавились и стекали, и уже можно было видеть, как бьётся в смертельной агонии подвижный по-змеиному язык.

«Очистить сознание», — повторяла себе Гермиона, но не могла отгородиться от жуткого видения. Собственный щит плавал и шатался, грозя разлететься на куски. А превращение всё длилось, и щёк уже не было, и уже нижние веки становились мягче, как свечной воск от пламени. Гермиона хотела закрыть глаза, но не могла этого сделать — и всё продолжала смотреть в лицо Джима, ловить его безумный, счастливый взгляд. — Гермиона! — позвали её сзади.

Джим щёлкнул зубами, намереваясь что-то сказать. — Гермиона! — раздалось настойчивее.

Веки потекли, новые капли расплавленной кожи потекли на некогда безупречный синий пиджак. И вдруг запястье обожгло холодом, таким реальным, что Джим из воспоминаний показался только бредом. Гермиона дёрнулась и вырвалась из его сознания — но только для того, чтобы, пошатнувшись, рухнуть на пол и отключиться. Боли от падения она уже не почувствовала.

Пришла в себя она в тепле. Голова болела, как и всегда после перенапряжения в работе с чужим сознанием, но зубы не выбивали дрожь, перед глазами не мелькали кошмарные образы. Всё прошло.

Она сглотнула густую вязкую слюну и открыла глаза, пытаясь понять, где находится.

Кабинет Майкрофта нельзя было не узнать. Камин жарко полыхал, на столике перед ним стоял чайник, а возле него — одна чашка, сахарница и вазочка с печеньем. Гермиона пошевельнулась — и поняла, что сидит в кресле и укрыта пледом. Оранжевым, почти как у скорой помощи.

Она была по-прежнему в своём маггловском костюме, но босиком — туфли обнаружились на полу, чуть в стороне от столика, кто-то поставил их идеально ровно, как на прилавке в магазине, и параллельно камину.

Она снова сглотнула — было немыслимым даже подумать о том, что Майкрофт Холмс собственноручно разувал её. Конечно, это сделали его люди — те же, кто принёс чай и плед. Однако не приходилось сомневаться в том, что из разума Брука её вытащил именно Майкрофт. Он догадался как-то, что ей нужна помощь, и своим ледяным прикосновением и окриками помог ей вернуться в реальность.

Гермиона осторожно обернулась, почти не сомневаясь в том, что кабинет будет пуст — и вздрогнула. Она была не одна.

Майкрофт сидел за своим столом и смотрел на неё очень внимательно, будто ожидая, когда же она повернётся. — Надеюсь, вы чувствуете себя лучше, Гермиона, — произнес он отстранённо. — Да, Майкрофт, — сказала она, но вышло очень хрипло и натужно. — Переутомление, я полагаю. Я не стал вызывать к вам врача, полагаю, что ваши специалисты справятся значительно лучше. — Это не переутомление, — Гермиона откашлялась и смогла нормально говорить, — это была схватка. Брук пытался убить меня, затянув в кошмар, я… — она резко втянула носом воздух и добавила очень тихо: — Я благодарю вас за своевременную помощь.

Кажется, Майкрофту эта благодарность пришлась не по душе, во всяком случае, он отвёл глаза в сторону.

Гермиона мысленно укорила себя за несдержанность — пожалуй, короткого: «Спасибо за заботу о моём здоровье», — было бы более чем достаточно. Но это было не слишком важно. Да, она пережила кошмарные мгновения в разуме Брука — но кажется, она нашла тот триггер, который поможет разобраться в его уме. В следующий раз она не допустит такой ошибки и не потеряется.

Она потянулась за чаем, налила себе немного — и замерла, едва не пролив заварку на стол. Чайник и чашку принесли работники, равно как и плед, но вазочка — была ей знакома. Она обычно пряталась за глобусом и настольным календарем на столе Майкрофта. И она стояла строго в центре стола, идеально ровно — совсем так же, как туфли.

Глава девятнадцатая

Холмс. Только не «мистер Холмс»-старший, а Шерлок — вот что оказалось отмычкой к сознанию Джима. Одно слово: «Шерлок», — открывало перед Гермионой огромный пласт извращённых, страшных, запутанных, но очень важных мыслей, образов и фантазий. Воспоминаний — реальных — почти не было. Те мгновения в пустой квартире да две короткие встречи, подробности которых было сложно разобрать за пеленой жаркого бреда — вот и всё. Но зато Гермиона больше не вязла в искусственно созданном болоте ложных образов, она видела настоящего Джима — и надеялась, что рано или поздно доберётся до информации о коде.

Джим, конечно, знал, что именно она ищет — то и дело он явно нарочно подкидывал ей обрывок мысли о взломе, информации и власти, но не позволял за него уцепиться.

Майкрофт стал присутствовать на каждом сеансе легиллименции. Гермиона попыталась было возразить, что предпочитает работать без наблюдения, но он просто проигнорировал её слова, только чуть приподнял бровь, как бы намекая на то, что однажды ей потребовалась помощь.

Он усаживался у неё за спиной на чёрном раскладном стуле, закидывал ногу на ногу и опирался одной рукой на свой вечный чёрный зонт — и сидел неподвижно на протяжении полутора часов. Как он находил это время в своем графике и чем ради этого жертвовал — Гермиона не знала. И дорого дала бы, чтобы избавиться от его наблюдения.

Почти неделю она изучала мысли Джима о Шерлоке. Иногда ей казалось, что разгадка совсем близко — остаётся протянуть руку и схватить. Но сделать этого не удавалось.

К концу недели Гермиона начала терять вспыхнувшую было надежду. Она в очередной раз вышла из сознания Брука, оттёрла со лба капельки пота, проигнорировала больной, измученный взгляд, которым Брук её одарил, и вздрогнула от раздавшегося за спиной:

— Выглядишь неважно, Джим.

Брук тоже вздрогнул — всем телом, нервно, и вдруг расплылся в широкой улыбке:

— Мистер Холмс, решили поболтать?

Скрипнул стул — Майкрофт поднялся на ноги и приблизился к Бруку. Гермиона сделала шаг назад, не понимая, что он задумал.

— Ты знал, что мой брат в детстве мечтал стать пиратом?

В глазах Джима загорелся безумный фанатичный огонек, губы раздвинулись в широком оскале улыбки.

— Я знал, — засмеялся он. — Знал, что вы догадаетесь, дорогой мистер Холмс. И ждал.

Гермиона поняла, что он задумал, и похолодела. Этого было нельзя делать — ни за что. Джим и так одержим Шерлоком Холмсом, если дать ему новую информацию…

Он ничего с ней не сделает, потому что едва ли когда-нибудь выйдет из белой камеры в подвале фешенебельного здания на Уайт-холл. Майкрофт сложил руки на груди с откровенно скучающим видом. Джим ещё шире улыбнулся и проговорил:

— А вы знаете, что та скверная девочка не погибла в Карачи?

На лице Майкрофта не отразилось и малейшей заинтересованности, но Гермиона почувствовала, что это были полезные сведения. И Джим почувствовал, потому что устало закрыл глаза и по возможности расслабился, всем видом давая понять, что больше говорить не собирается.

Гермиона вышла первой, Майкрофт проследовал за ней.

— Это опасно, — сказала она через несколько минут, когда они почти дошли до лифта.

— Оправданный риск, — безэмоционально ответил Майкрофт. — Нам нужна информация. Что с вашим расследованием?

Гермиона покачала головой. Ничего. Ровным счётом ничего. Шерлок не сумел отыскать даже крошечных следов сети Мориарти, хотя и отлично понимал, что она существует. Найти необученного волшебника тоже не удавалось — Гермиона даже обратилась к Невиллу за школьными списками, но он разочаровал её, сообщив, что большая часть бумаг сгорела во время Битвы, и восстанавливать их в общей послевоенной суматохе не стали. В Министерстве же был только реестр тех, кто поступил в Хогвартс.

Майкрофт никак не прокомментировал эту неудачу — но, очевидно, сделал какие-то выводы.

Допросы Джима пошли живее, за крупицу сведений о личной жизни Шерлока он выдавал своих агентов, каналы связи с террористами, а ещё сообщал множество мелких, на первый взгляд ничего не значащих деталей, от которых у Майкрофта на лице то и дело появлялась едва различимая хищноватая улыбка.

Гермиона подозревала, что присутствует далеко не на всех допросах, но не находила в себе мужества задать вопрос напрямую. Она продолжала проникать в сознание Брука, но почти не надеясь на результат — код был спрятан слишком надёжно, и становилось понятно, что Джим не даст увидеть его. Почти в отчаянии Гермиона пробовала экспериментальные методы. Читала его разум во сне, насылала намеренно ложные видения.

Это не помогало.

После очередного изматывающего дня Гермиона вернулась домой, в Дувр, позднее обычного, по привычке аппарировала в закрытый от магглов палисадник и направилась было к двери, но замерла на полпути. На крыльце сидела, обхватив себя за плечи, Джинни.

Она выглядела откровенно неважно — обычно яркие рыжие волосы словно бы потускнели и поблекли, макияжа не было, рабочая аврорская мантия сильно помялась.

— Что случилось? — спросила Гермиона вместо приветствия. Почему-то она была уверена, что сейчас Джинни кинется ей на шею или разрыдается — но нет, подруга пробормотала:

— Пойдём в дом. И налей выпить что ли…

Удержавшись от дальнейших расспросов, Гермиона сняла охранные чары и предложила войти. Не раздеваясь, достала бутылку старого «Огденского» и стаканы, щедро плеснула в оба.

Джинни уселась на подоконник, сдвинув книги, дёрнула ворот мантии, а потом быстрым движением опрокинула в себя половину стакана, и только после этого сказала спокойно:

— Твой Смит умер.

«И всё?», — едва не спросила вслух Гермиона, но промолчала. Да, парня с временным именем Джон Смит было жалко, но его разум был в плачевном состоянии, личность не восстанавливалась — его смерть не могла стать для Джинни таким потрясением. Она ведь была мордредовым аврором! Сколько преступников умерли у неё на глазах? Сколько ещё — от её рук?

Но она сидела здесь, на подоконнике, хлестала огневиски и готова была разрыдаться. Как будто что-то в ней сломалось — от известия о смерти незнакомого парня?

Сделав еще глоток, Джинни продолжила — таким же отстранённым тоном, едва ворочая языком: — Кингсли отдал приказ на устранение Брука. — Мерлин… — пробормотала Гермиона и почувствовала, что тоже хочет выпить — но не позволила себе этого сделать.

В одной фразе Джинни скрывался долгий рассказ, но Гермионе не нужны были подробности. Смерть Смита заставила Кингсли снова вернуться к проблеме Брука, а вернувшись к ней, он решил, что она нуждается в более радикальном разрешении. — Мы должны проникнуть в маггловское учреждение, где его содержат, и устранить «Авадой», — продолжила Джинни. — А что это за учреждение… — Я должна узнать у тебя, — Джинни истерически хихикнула, — вот за это мы сражались, понимаешь? За то, чтобы этот, мантикора ему в зад, политикан велел мне «вытрясти любым способом» информацию из моей лучшей подруги и крёстной матери моего сына! — Нет, — быстро сказала Гермиона, подходя к окну. — Что?

— Не так. Слишком примитивно и глупо. Джинни, Кингсли не идиот — он знает, как ты отреагируешь на такой приказ. Не может не знать… — Что ты имеешь в виду? — стакан стукнул о подоконник, Джинни соскочила на пол. — Бессмысленно требовать от тебя, чтобы ты вытрясала из меня информацию. Ты не станешь этого делать — а расскажешь мне обо всём, как ты и сделала, — Гермиона прикусила губу.

Она сказала Кингсли, что хочет найти в сознании Брука информацию о том недоучившемся волшебнике, который стихийной магией стёр память Смиту. И Кингсли согласился, что это нужно сделать. А теперь приказывает Джинни убрать Брука, причем таким способом, чтобы непременно её, Гермиону, об этом оповестить.

Из этого следует то, что он не поверил в эту ложь.

Он понял, что Брук нужен для чего-то другого, и хочет знать, для чего именно. Хочет знать про код. — Мне надо к Кингсли, — сказала Гермиона вслух. — Голову ему снимешь? — поинтересовалась Джинни, разом возвращая себе хорошее расположение духа. — Ну, тогда я с тобой. Давно не практиковала свой Летучемышиный сглаз.

Гермиона хмыкнула, хотя ей было совсем не до веселья, и покачала головой: — Справлюсь сама. Министр нам ещё нужен, а ты можешь наломать дров в гневе.

Джинни явно колебалась — ей хотелось присоединиться к тому, что в её воображении рисовалось горячей схваткой двух взбешенных сильных волшебников.

— В случае чего, меня он уволить не сможет, — напомнила Гермиона. — А ты без своей работы загнёшься моментально.

Кажется, этот аргумент подействовал, во всяком случае, Джинни расположилась в кресле у камина и сообщила: — Я тебя подожду.

Гермиона достала летучий порох и вошла в каминную трубу, на ходу превращая костюм в мантию. — Приёмная министра магии! — отчётливо произнесла она, бросая горсть пороха, и зелёное пламя подхватило её и потянуло прочь из дома.

В приёмной было тихо и пусто, если не считать секретаря, который мгновенно встрепенулся и вскочил с места, едва Гермиона шагнула на тёмный плотный ковёр. — Мисс Грейнджер, вам назначено? — Передайте господину министру, что я хотела бы с ним поговорить, — отозвалась Гермиона.

Секретарь наколдовал патронуса, и тот исчез за дверью, а спустя минуту вернулся, кивнул и растаял в воздухе.

Гермиона вошла в кабинет.

Кингсли, кажется, ждал её — стоял возле волшебной карты Британии, но смотрел куда-то в пустоту и едва ли до этого занимался делами. — Добрый вечер, Кингсли.

Он повернулся к ней и без приветствия или другого вступления произнёс: — Я думал, мы обсудили с тобой вопрос доверия, Гермиона. В прошлый раз. — Ты специально наговорил всю эту чушь Джинни? Почему было просто не вызвать меня?

Лицо Кингсли ещё потемнело, хотя, казалось бы, это было невозможно. — Решил напомнить, что ты не окончательно свободна от влияния Министерства.

Грубо. Как же грубо.

Но приходилось признать, что действенно. Да, сама Гермиона не имела никакого отношения к Министерству Британии, но под его началом работала Джинни. Ему подчинялся Невилл. От него зависел Гарри, в конце концов, не говоря уже о других членах семьи Уизли. — Не пытайся меня шантажировать, — сказала она спокойно, стараясь абстрагироваться от эмоций. Сложила руки на груди — по примеру Майкрофта. И так же, как это делал обычно он, чуть наклонила голову на бок с вежливым равнодушием. У Холмса, конечно, получалось достоверней и весомей. — Это не шантаж, — отозвался Кингсли. — Ни в коем случае. Я просто напоминаю тебе о наших договорённостях. Итак, Гермиона, зачем тебе Брук?

В кабинете было очень тихо, даже часы не тикали. Огонь в камине не разводили сегодня, и треск бревен не нарушал холодного молчания.

Гермиона понимала, что придётся сказать правду, не только потому что Кингсли мог навредить её друзьям — он мог угрожать сколько угодно, но никогда не пошёл бы против Гарри Поттера и близких ему людей, — но и потому что новая ложь закроет ей возможность работать с маггловским правительством и пытаться разгадать Брука. А ей было необходимо опередить Майкрофта и найти проклятый код. Его нельзя было оставлять в руках политиков — ни магов, ни магглов. — Я не лгала, когда говорила о волшебнике. — Его можно найти и после смерти Брука. — Я знаю, — согласилась Гермиона. — А вот то, что есть у него в голове, можно вытащить только из него живого.

Кингсли улыбнулся так, словно выиграл в лотерею. — Почему-то я так и думал, — сообщил он. — Садись.

Гермиона подвинула к себе стул и начала рассказывать, в душе понимая, что ещё пожалеет об этом.

С другой стороны, всё, что ей нужно — это чтобы Кингсли не мешал ей. Когда код будет получен, она сможет позаботиться о том, чтобы его не узнал никто посторонний.

Глава двадцатая

— Что ты сделал? (1) — прошептала Гермиона, чувствуя, что у неё земля уходит из-под ног. Майкрофт сидел на своём обычном месте и совершенно никак не изменился за прошедшие два дня, но лучше бы он отрастил себе вторую голову или покрылся ядовитой чешуёй — было бы достоверней! — Если вы успокоитесь, Гермиона, — сказал он, — то сумеете… здраво взглянуть на произошедшее. — Здраво? Вы выпустили на свободу психопата, способного уничтожить наш мир одной строчкой компьютерного кода, и, кроме того, одержимого вашим братом! Не говорите мне о здравых суждениях, — она так и не села, стискивая до боли в пальцах край стола.

Майкрофт устало прикрыл глаза, помолчал какое-то время, а потом проговорил: — Для меня очевидно, что ваша магия бессильна в этом случае. Бессильны также и наши методы допроса. — Майкрофт… — Гермиона сглотнула, — Брук не будет тихо сидеть в уголке. Он придумает что-то, отомстит и вам, и нам. Неужели вы не понимаете…

Двадцать две секунды тишины — столько отмерили часы. И только по их истечении Майкрофт произнёс: — Он уже придумал. У него есть план, разумеется. Только мы с вами его не интересуем. Он был бы рад доставить… скажем, неприятности магическому миру и едва ли откажет себе в удовольствии разрушить очередную операцию британского правительства, но это не главное для него. Вы ведь и сами понимаете…

Гермиона понимала. Она ведь сама нашла ключ к его сознанию, и этим ключом был Шерлок Холмс. — Он уничтожит вашего брата.

— Полагаю, — Майкрофт сменил положение в кресле и чуть подался вперед, — что в этом его цель. — Вы рассказали Бруку… — Многое, — согласился он. — Достаточно, чтобы его план стал реализуем.

Это был абсурд. Наверное, если бы сейчас старший Холмс обратился в носорога (2), Гермиона была бы меньше испугана и ошарашена. — Вы же не хотите сказать…

Майкрофт тяжело выдохнул: — Разумеется, Шерлок не пострадает. Возможно, ему придётся пережить несколько неприятных минут, но результат в этом случае важнее. Мориарти расскажет ему о коде или же даст возможность его найти самостоятельно. Но Шерлоку этот код не нужен. Решив загадку, он передаст его… — Вам?

Что-то странное произошло с лицом Майкрофта, как будто между бровей яснее обозначилась складка, под глазами проступили тени, у губ наметилась жёсткая складка. — Вам, разумеется.

Гермиона собиралась переспросить, что он имеет в виду, но почему-то не смогла. Горло как будто сжала невидимая рука, и не удавалось выдавить: «Я вас не понимаю». Где-то в глубине сознания брезжила уверенность в том, что она всё понимает, только не может сопоставить воедино разрозненные факты.

В целом, сейчас это не важно. — Вы знаете, что он будет делать?

Майкрофт вытащил из кармана записную книжку — кажется, всё ту же, скорее всего, с чистыми страницами: при его памяти не было нужды записывать информацию. — Могу предположить… Не стойте, Гермиона, прошу, садитесь, — Гермиона машинально повиновалась, — что у нас есть около недели спокойствия, — он почему-то рассмеялся на этом слове, — после чего он открыто заявит о себе. Думаю, это будет что-то весьма публичное и незаконное. Он должен показать Шерлоку, что снова… в игре.

Гермиона сморщилась — по спине прошёл противный холодок от этого слова — «игра». Кажется, Майкрофт это заметил, потому что сказал задумчиво: — Это всё — большая игра. — Лучше бы вы играли в бисер (3), — выплюнула Гермиона. Замутило. Наверное, позднее она сумеет понять решение Майкрофта и оценить его здравость, но пока от мысли о том, что Брук снова на свободе, корежило.

Майкрофт опять рассмеялся: — Боюсь, мне не хватит творческих способностей для этого. Моему брату она подошла бы больше, но он слишком эмоционален.

Гермиона сглотнула.

Мерлин, она сидела и болтала об игре в бисер, пока Джим, безумец с почти уничтоженным, но почему-то гениально-точно работающим разумом, готовит смерть.

В этот раз он не станет полагаться на случай. Рон подвернулся ему под руку, был убит из рисовки, напоказ.

Шерлока Холмса он хочет не просто убить, уничтожить, растоптать. И вместо того, чтобы помешать ему, Гермионе придётся отстраненно наблюдать, выжидать, как… как это делают стервятники. — Это слишком опасно, — наконец, сказала она. — Я не могу допустить…

Тяжёлый, протяжный скрип кожаного кресла. Майкрофт поднялся на ноги, расправил складки на светлом пиджаке, отошёл к камину. Ему не нужно было ничего говорить, Гермиона понимала его молчание. Это не её дело. И она не сможет в него вмешаться. А если вмешается — только навредит. Партия уже началась, зелье уже поставлено на огонь.

В пятницу, закончив разговор с Кингсли, Гермиона приняла волевое решение — отвлечься от дел и отдохнуть. Силы были на исходе, ей было необходимо немного развеяться. Поэтому, аппарировав домой, она объявила Джинни: — Ни слова о работе.

Подруга её поняла, отправила домой патронуса с просьбой не ждать, и они вместе переместились сначала в Лондон, а оттуда, не сговариваясь, в Париж — к счастью, для перемещений во Францию не нужны были международные порт-ключи.

Когда-то при первом знакомстве с Парижем Гермиона была очарована им. Ей не было дела до туристов или мусора под ногами — она чувствовала только, что идёт дорогами Дюма, Гюго и Бальзака, дышит их воздухом.

Будучи студенткой, она увидела другой Париж — шумный, полный тусовок. Он был ей тогда чужим, злил каждым взрывом смеха.

В этот раз Париж был необходим. Никаких лувров и эйфелевых башен — вместе с Джинни они устроились в маленьком волшебном ресторанчике на берегу Сены, заказали белого вина и морских деликатесов и попытались сделать вид, что они беззаботные, весёлые студентки. Что им снова восемнадцать, Волдеморт пал, а жизнь радужна и прекрасна.

Из окна были видны проезжающие мимо теплоходы, забитые маггловскими туристами, а под потолком под мягкие звуки невидимого рояля расцветали волшебные цветы. За соседним столиком молодой темноволосый волшебник самозабвенно целовал вейлу. Улыбчивая колдунья разносила на подносах заказы.

Гермиона давно не пила вина, и оно почему-то сильно ударило в голову, раззадорило, взбудоражило. Джинни тоже раскраснелась и то и дело заливалась хохотом.

Ночевали у Гермионы дома, причём аппарировали с трудом — и даже удивительно, что обошлось без расщепа.

Потом было похмелье — такое, какого никогда не бывает после огневиски. И два сказочных дня в доме у Поттеров, в компании маленьких Сириуса, Альбуса и Лили.

Гермиона сейчас дорого дала бы, чтобы этих двух дней отдыха никогда не было. Сердце болезненно сдавливала мысль о том, что, не реши она отвлечься от дел, не пусти всё на самотек, Майкрофт не рискнул бы отпустить Джима. Он не пошёл бы на прямую, намеренную конфронтацию. — Майкрофт… — начала было Гермиона, но спросила совсем не то, что собиралась: — Какие вы можете дать гарантии, что ситуация не выйдет из-под контроля?

Она хотела спросить: «Вы не боитесь за Шерлока?», — но, конечно, не нашла в себе на это сил.

Как и всегда, Майкрофт без легиллименции угадал незаданный вопрос. На короткое мгновение опустил глаза, чуть сильнее сжал правой рукой пальцы левой, и ответил: — Все ресурсы будут направлены на то, чтобы этого не произошло. Все доступные мне ресурсы.

«Я сделаю все, что в моих силах, чтобы он не пострадал», — вот что это значило.

Гермиона кивнула и коротко простилась — нужно было рассказать Кингсли об изменившейся ситуации и постараться убедить его в том, что Шерлок Холмс действительно передаст код в руки правительства волшебников.

Она уже собиралась аппарировать, как на ум пришла та фраза: «Вам, разумеется». И прежде, чем здравый смысл удержал вверх над глупой эмоциональностью, она резко спросила: — Почему вы думаете, что ваш брат передаст мне код?

Одна бровь Майкрофта медленно приподнялась, губы дрогнули в странной гримасе, как будто презрительной: — Очевидно, мой брат в некотором роде заинтересован в вашем… контакте. Код для него — не более, чем награда за решение очередной задачи, а к наградам он весьма равнодушен. Так что вам будет легко убедить его поступить… благоразумно.

Гермиона непонимающе нахмурилась — если до этого ей казалось, что она почти поняла намёк Майкрофта, то его пояснение совершенно её запутало.

Контакт.

Разумеется, Майкрофт следит за перемещениями младшего брата и знает, что тот с определённой регулярностью бывает в Дувре. Также ему известно, что дом Гермионы защищён заклинаниями, однако Шерлок регулярно проходит мимо них. В другой ситуации Гермиона расхохоталась бы своему собеседнику в лицо, а потом ещё долго напоминала бы об этой провалившейся попытке построить логическую цепочку. Но не в этот раз. Стало совершенно не смешно.

Майкрофт был убеждён, что она имеет на его младшего брата определённого рода влияние, и на основании этого построил свой план, выстроил стратегию игры. Только влияния не было.

Гермиона сглотнула.

Нужно было сказать об этом. Сейчас же. Шерлок не передаст ей код, потому что у него нет ни единой причины делать это.

Гермиона чуть прикрыла глаза, отгораживаясь от посторонних мыслей. Разум Шерлока закрыт даже лучше, чем разум Джима. Вытащить нужные сведения из его головы не удастся, как ни старайся. Что сделает Майкрофт, если узнает об ошибках в своих расчётах? Гермиона не знала этого, но была уверена в одном: он сделает всё возможное, чтобы исключить её из игры, потому что она станет в ней бесполезна.

Значит, говорить правду было нельзя.

Так или иначе, Джим захочет встретиться с Шерлоком, рано или поздно. Гермиона открыла глаза и улыбнулась якобы понимающей улыбкой. Если она будет в курсе дела, она сможет присутствовать во время этого разговора и, возможно, сумеет на него повлиять.

Кроме того, Шерлок код использовать не станет. Получив его, он положит его на полочку в своём странном сознании, не более того. И если Гермиона сумеет удостовериться в том, что он навсегда останется в Чертогах Шерлока — она будет спокойна. Майкрофт ничего больше не говорил, кажется, он и не ждал ни подтверждения, ни опровержения своих слов. — Министр должен узнать о том… что случилось, — произнесла Гермиона. — Разумеется, — согласился он.

Гермиона приготовилась переместиться к Министерству — и снова остановилась. С её места стала отчётливо видна наполовину пустая вазочка с печеньем, спрятанная за глобусом и стопкой бумаг. И почему-то стало стыдно.

Примечания: 1. Не помню, писала уже или нет, но пусть будет. Как вы знаете, в английском языке нет обращения «ты» и «вы» (в современном английском, во всяком случае), однако существует множество способов показать степень близости — за счёт использования тех или иных синтаксических конструкций, например. 2. К пьесе Эжена Ионеско «Носорог», где в маленьком городке люди один за другим начали превращаться в носорогов, и изначально эти превращения вызывали ужас, шок и удивление. Закончилось, правда, совсем другим, но это уже другая история. 3. Игра в бисер — своеобразная интеллектуальная игра на стыке «музыки и математики», придуманная Германом Гессе и описанная в романе «Игра в бисер». В эту игру могут играть только выдающиеся учёные и творческие люди, она требует не только эрудиции, природных способностей, но и внутренней чистоты.

Глава двадцать первая

Это был эффект дежавю. Гермиона всегда находила его забавным — как будто воспользовалась маховиком времени и уже видела тот или иной миг собственной жизни.

Сейчас дежавю пугало.

Гермиона могла поклясться, что уже сидела вот точно так же на кухне, в особняке на площади Гриммо, 12, пила холодный горький чай и смотрела на заплаканное лицо Джинни. Правда, тогда, тысячи, кажется, лет назад по кухне ещё ходил сутулый насупленный Рон, а у Джинни вместо короткой стрижки были длинные волосы, висевшие безжизненными тусклыми сосульками.

Так же тикали часы.

Так же гудел огонь в камине.

Так же не было Гарри.

Джинни уже не плакала и даже не всхлипывала, только изредка шмыгала носом — слёзы закончились. — Когда начались эти отлучки, — проговорила она, — я подумала, что у него кто-то на стороне. Была в ярости, конечно, но не могла найти следов. Я…

Она не договорила, и Гермиона, потянувшись через стол, сжала её руку, совершенно ледяную.

Гарри пропал два дня назад, в самом начале отпуска, не оставив ни записки, ни предупреждения. И если бы не волшебные часы Молли Уизли, указывающие на отметку «в пути», можно было бы начать думать худшее. — Лучше бы это была любовница, — сказала Джинни тихо после долгого молчания. — Лучше другая женщина.

Гермиона ненадолго задержала дыхание. Ей нужно было собрать всё своё мужество, а его было так постыдно мало. Снова, как годы назад, хотелось развернуться и убежать, и пусть Джинни решает эту проблему сама. И снова Гермиона задавила в себе этот жалкий, трусливый порыв и сказала: — Я найду его.

На этот раз Джинни не пыталась напроситься в сопровождающие — у неё не осталось на это сил. Пропажа Гарри подкосила её, сломала этот мощный ствол, который не могли согнуть никакие невзгоды и волнения. — Я его найду, — зачем-то повторила Гермиона и заставила себя встать из-за стола.

Когда-то она знала адреса всех злачных заведений Лондона и окрестностей. И пусть за прошедшие почти уже девять лет многие наверняка закрылись, а вместо них возникли новые, это ничего не значило. Гарри не стал бы искать что-то новое. Он пошёл бы туда, где уже находил когда-то освобождение от проблем.

Первая аппарация привела Гермиону в грязный вонючий двор, совсем не изменившийся с тех пор, когда она была в нем в последний раз. Даже мусорные баки, сильно переполненные и зловонные, стояли в том же месте. Только на двери в обшарпанный подвал не красовалось вывески «Зеро». Дверь была забита и опечатана. Мимо.

Гермиона почувствовала волну облегчения от того, что встреча с поджидавшим её ужасом откладывается хотя бы ненадолго.

Но уже следующее перемещение было удачным. «Одноглазый пират» — так называлась эта дыра. Гермиона набросила дезиллюминационные чары и проскользнула внутрь невидимой. Запах блевотины, мочи, пота и чего-то невыносимо-сладкого наполнил лёгкие, Гермиону замутило. Вдоль стен почти от порога на грязных лежаках валялись люди — вповалку, как сваленные ненужные игрушки, поломанные, разбитые. Одни стонали, другие смеялись, третьи не подавали признаков жизни.

Гермиона до боли вонзила короткие ногти в ладонь и пошла вперед, вглядываясь в каждое лицо. Мужчины и женщины, старики и совсем ещё подростки, одинаковые в своем безумии. К глазам подступали слёзы, в горле стоял комок. Если бы можно было, Гермиона вызвала бы сейчас адское пламя, и пусть бы оно пожрало это место вместе с его обитателями, пусть бы от страшной вони не осталось даже воспоминания.

Гарри не было.

Новое перемещение — новый притон. Здесь стоял гвалт, по ушам била музыка, дикие ритмы, от которых по всему телу шла вибрация. Гермиона на миг ослепла и оглохла, но сумела прийти в чувство — и первым, что она увидела, была занимающаяся сексом парочка в углу. Рядом, почти вплотную к ней — вторая.

«Держи себя в руках, Грейнджер», — пробормотала Гермиона вслух, не слыша собственного голоса. Не нужно было думать об этом — о том, как похожи эти люди на животных. Когда ей попались двое парней, отсасывающих друг другу посреди коридора, она почувствовала, что её сейчас вырвет. — Гарри! — позвала громко, но не сумела перекричать музыку.

В бьющем сине-розовом свете лиц было не разглядеть. Кто-то под дозой лежал без чувств, кто-то дёргался в такт музыке на танцполе. — Эй, детка, иди сюда! — её дёрнули за юбку снизу, и Гермиона не выдержала — аппарировала прочь.

Следующий адрес не дал ничего — притон закрылся.

Гермиона всхлипнула и опустилась без сил на каменный порожек одного из домов, спрятала лицо в руки и попыталась очистить сознание, стереть из него увиденное. Глаза щипало, но слёзы не шли, и она знала, что, пока не найдёт Гарри, заплакать не сможет — не имеет права.

Коротко, резко обожгло кожу на груди, и Гермиона вытащила цепочку. Коснулась её палочкой, даже не думая о том, какую новую проблему ей решил подкинуть старший Холмс. Надпись была лаконичной: «Ваш адрес — Брикфилд-клоуз, 9–1. МХ» (1).

Пальцы дрогнули и разжались, цепочка выскользнула и упала на колени. Палочка задрожала. Спас оклюментный щит. Он встал плотной стеной и отгородил все эмоции, не позволил им захлестнуть Гермиону с головой.

Она машинально надела цепочку, убрала палочку и аппарировала в тупик, где уже когда-то бывала.

На стене появилось новое граффити — огромный глаз, поверх которого было написано чёрным четырёхбуквенное пожелание всему миру. Асфальт остался старым, потрескавшимся. Окно на втором этаже, слева, занавесили новой занавеской. Окно справа недавно разбили.

Нужная дверь была приоткрыта, Гермиона толкнула её и вошла внутрь.

Стояла тишина, нарушаемая только редкими стонами боли и тихими вздохами наслаждения. Короткий прохладный коридор был пуст, а за ним начиналась большая комната, наверное, бывший склад. Теперь это был склад людей.

Гарри не нужно было искать долго. Он лежал недалеко от окна на матрасе, без очков, и смотрел куда-то перед собой. Гермиона приблизилась и опустилась возле него почти без сил. Он перевёл на неё взгляд, лишь частично осмысленный, и, как бы недоумевая, спросил: — Гермиона? Который час?

Он выглядел совсем здоровым, только лицо похудело и осунулось.

Зелёные глаза горели неестественно ярко — наверное, из-за того, что зрачки сузились до булавочных головок. — Гарри, — сказала Гермиона тихо, но продолжить не сумела. Её душили злые слёзы, и она боялась показать их. — Отличная погода, да? — уточнил Гарри несколько невнятно и снова откинулся на матрас, закрыл глаза. Гермиона огляделась, убеждаясь, что её по-прежнему никто не видит и что она не привлекает внимания. Взяла Гарри за ледяную руку и хотела было аппарировать на площадь Гриммо, но в последний момент передумала, и после короткого рывка вместе с другом упала на пол в собственном доме.

Гарри застонал и повернулся на бок, прижимаясь к паркету щекой. Гермиона поднялась на ноги и почти не осознавая, что делает, прошла на кухню. Достала сумочку с целебными зельями, изучила флаконы один за другим. Голова сделалась вдруг совершенно пустой — ни единой мысли, ни единой эмоции. Обычная механическая работа.

Когда она вернулась в гостиную, Гарри не сменил позы, даже не открыл глаз, но дышал резко и часто, шумно, с присвистами. Его начинала колотить дрожь, означавшая, что действие препаратов сходит на нет.

Гермиона приподняла его левитацией и перенесла на диван, а потом медленно и спокойно, почти совсем равнодушно влила в рот одно за другим очищающие и кроветворные зелья.

Дрожь усиливалась, к ней добавились судороги, на лице друга выступили капли пота, рот искривился в гримасе. Гермиона закусила губу, направляя ещё сил на окклюментный щит, и отошла к окну. Спустя несколько минут послышались характерные звуки. Зелья действовали, выводя отраву из организма. Гарри начало рвать. Гермиона вернулась к нему, очистила заклинанием и снова принялась ждать. Чтобы отвлечься, перекатывала пальцами цепочку на шее, тонкий золотой жгутик. Потом она обязательно подумает, как Холмс узнал о её поисках и как сумел обнаружить Гарри раньше неё, но пока это было не важно. Просто цепочка была прохладной, несмотря на то, что ей передавалось тепло тела, и очень настоящей, обычной. Маленькие звенья были шершавыми — приятное тактильное ощущение. Съехавший замочек царапался — не больно. Расстегиваясь и застёгиваясь обратно по нажатию ногтя, издавал тихий щелчок. Щёлк-щёлк. Очень хороший звук. — Гермиона…

Она отпустила цепочку и склонилась к Гарри. Он открыл глаза, и стало ясно, что наркотик почти вышел — зрачки снова были нормального размера. И взгляд был обычный, ясный.

У Гермионы снова задрожали губы. От этого взгляда всё её самообладание рассыпалось прахом.

— Как ты мог? — спросила она.

Гарри с трудом приподнялся на локте, сел ровнее, тяжело выдохнул и пробормотал: — Я не мог иначе. — Всё закончилось… ты клялся, что всё закончилось, когда Смеллвуд… — К Мордреду Смеллвуда! — рявкнул Гарри. — Лучше бы он меня прикончил тогда! — Он тебя вылечил! Дал тебе…

С неожиданной для своего состояния резвостью Гарри вскочил на ноги, по комнате прошла густая, тяжёлая волна стихийной магии, звякнула, покачнувшись, люстра. — Дал мне мою замечательную нормальную жизнь? — прошипел он. — Это ты хотела сказать?

Магия Гарри гуляла по комнате, ударялась о стены, его самого трясло, но уже не от наркотика, а от ярости. — Помог тебе, — прошептала она.

Магия улеглась мгновенно, словно и не вырывалась из-под контроля. Гарри рухнул на диван и спрятал лицо в ладонях. Потом хрипло сказал: — Меня тошнит от этого. От моей нормальной жизни. Я живу, как будто сломал долбаный маховик времени. День за днём — ничего не меняется. Целитель Поттер, — он выплюнул эти слова с такой злобой, словно хотел уничтожить сам себя. — Каждый день без изменений. Как проклятая белка (2). — Гарри, — произнесла Гермиона очень мягко и осторожно, — ты не в себе. Да, у нас у всех есть рутина, но она даёт тебе главное. Твою семью.

Она опустилась на колени возле дивана и осторожно погладила Гарри по плечу. — Подумай о Джеймсе, Альбусе и Лили. И о Джинни.

Последнее было лишним. При упоминании детей Гарри как будто начал расслабляться, но имя жены вызвало новую вспышку ярости. Гермиона отшатнулась. — О, да, Джинни, конечно, — проговорил он ядовито. — «Гарри, дорогой», — он передразнил её зло, — пишется в одно слово. Она меня иначе и не называет. Может наорать на детей, на коллег, на гребаного Кикимера, но я у неё «Гарридорогой», знаешь, с улыбочкой ещё. Тошнит.

По лицу Гермионы всё-таки побежали слезы, она закусила губу и попыталась унять их, зажмурилась и почувствовала, как Гарри касается её щеки. — Прости, — сказал он совсем без злобы, как сказал бы нормальный, прежний Гарри. — Не надо было тебе этого знать. Гермиона открыла глаза и покачала головой. Она не знала, что делать. Не было ни одной идеи.

Брак Гарри и Джинни был идеальным, если не считать самого начала, тех срывов. Их дом был самым уютным местом на земле, а их дети — умные, способные, живые, — вызывали всеобщее восхищение и умиление.

Гермиона завидовала им. Иногда, совсем-совсем редко, но всё-таки завидовала. Если бы Рон был жив, они бы, наверное, тоже имели такой дом, и маленькие Уизли росли бы вместе с маленькими Поттерами.

И она сама (или Рон?) ненавидела бы эту жизнь, такую благополучную и комфортную. — Всё лучшее, — глухо продолжил Гарри, — что было в моей жизни, закончилось до того, как мне исполнилось восемнадцать. Всё, чего я достиг, было достигнуто в детстве. С тех пор — ничего. — Ты спас сотни людей…

Гарри только дёрнул плечом, тяжело встал с дивана и отошёл к окну, встал возле подоконника и скрестил руки на груди, совсем как недавно это делала сама Гермиона. — Я живой труп. А наркотики… они придают жизни смысл. Делают её ярче. Разница такая же, как между маггловским чёрно-белым снимком и цветной колдографией. — Это не так!

Гарри дёрнулся, в два шага подлетел к ней, Гермиона вздрогнула, но не успела испугаться, что он её ударит, потому что он наклонился и впился губами в её губы. Гермиона вскрикнула и отшатнулась — Гарри отскочил. Выражение лица стало совершенно нечитаемым.

Нужно было что-то сказать. Разъяриться. Но Гермиона так и сидела на полу, неподвижно и не говоря ни слова. Гарри посмотрел на неё странным взглядом, кажется, хотел что-то объяснить, но передумал. Достал из глубокого кармана джинсов волшебную палочку, привёл себя в порядок двумя заклинаниями. Провёл рукой по подбородку, проверяя, не появилось ли щетины. — Мне пора домой. Спасибо, что привела в порядок, — сказал он наконец. — Но не делай этого больше. Это не твоё дело.

И с тихим хлопком аппарировал.

А Гермиона качнулась, уткнулась лбом в диванную обивку и снова зарыдала.

Примечания: 1. Адрес в районе Хакни, одном из самых криминальных в Лондоне; 2. На английском он назвал бы себя… хомячком. «Как белка в колесе» переводится «hamster wheel». В другой ситуации это было бы забавно.

Глава двадцать вторая

Слёзы ещё не высохли до конца, когда Гермиона поняла, что должна встать, умыться и сделать то, что необходимо — понять, каким образом Майкрофт Холмс узнал о её поисках.

Не обращая внимания на трясущиеся руки, Гермиона достала из-под ворота блузки цепочку и написала в воздухе кончиком палочки: «Нужна встреча». В отличие от Майкрофта, она не подписывалась даже инициалами.

Ответ пришел почти сразу, как будто Холмс ждал этого вопроса. Впрочем, очевидно, так оно и было. Гермиона собралась быстро, разве что умиротворяющего бальзама не нашла, поэтому не сумела окончательно избавиться от дрожи в пальцах.

«Позже», — пообещала она сама себе. Позже она сядет и разберётся в том, что сотворил с её душой этот день, объяснит самой себе проклятый поцелуй. Найдёт способ помочь Гарри — она же, Мордред подери, менталист! И сольёт воспоминания об этом дне в омут памяти, а в своём сознании запрёт в самый дальний угол. Только позже.

Говорить о погоде и природе сил не было. Поэтому, едва завершив аппарацию, Гермиона твёрдо спросила:

— Кто дал вам право следить за мной?

Майкрофт — в светлом костюме-тройке, спокойный и невозмутимый, — вежливо спросил:

— Хотите выпить? Полагаю, у вас был не самый приятный день.

Только спиртного ей сейчас не хватало — чтобы окончательно потерять контроль над собой и сорваться, накричать на кого-нибудь, опять заплакать. И если этим кем-то станет Майкрофт Холмс… Гермиона беззвучно истерически хихикнула. Если этим кем-то станет Майкрофт Холмс, это будет заслуженно.

— Вы не ответили.

Майкрофт улыбнулся самой неприятной из своих улыбок и перевёл взгляд на заранее поставленное для Гермионы кресло. Она колебалась почти минуту, прежде чем села и сказала:

— Виски.

Майкрофт поднялся со своего места и вышел из кабинета, оставив Гермиону одну. Наверняка у него был здесь мини-бар. Не могло не быть. Но он намеренно дал ей несколько минут, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Было глупо предполагать, что он не видит следов подступающей истерики, и Гермиона не сомневалась в том, что ему это глубоко неприятно. Люди, в представлении Майкрофта, не должны обнаруживать эмоций.

Между тем, передышкой следовало воспользоваться с толком. Гермиона прикрыла глаза и волевым усилием перенеслась сознанием на побережье океана. Жёлтый песок, голубая прозрачная вода, полная тишина, ни ветра, ни птичьих криков — абсолютная безмятежность. Океан умиротворял, убаюкивал и скрывал в своих водах все страхи, переживания, волнения. Океан был велик и равнодушен. Гермиона открыла глаза и вздрогнула — Майкрофт уже вернулся, совершенно бесшумно, и теперь стоял возле стола с двумя стаканами и запечатанной бутылкой.

— Кажется, вы пьёте безо льда? — спросил он, но совершенно без вопросительной интонации, просто сообщая уже известный факт. Гермиона не стала отвечать и молча смотрела, как он разливает виски. Ей — почти полстакана, себе — буквально два глотка. Гермиона не притронулась к спиртному и, когда Майкрофт снова сел за стол, сказала:

— Несмотря на то, что ваша подсказка была своевременной, ваше вмешательство перешло все разумные границы, Майкрофт.

Ей бы хотелось верить, что эти слова прозвучали строго и жестко.

— Разумные границы? — Майкрофт приподнял одну бровь. — Бросьте, Гермиона, это была обыкновенная дружеская услуга. Мне бы не хотелось подвергать вас неприятной необходимости обшаривать все лондонские наркопритоны один за другим.

— Я вас об этой услуге не просила, — медленно сказала Гермиона. — И о своих поисках не уведомляла. Как вы узнали, где и кого я ищу?

Стакан, который Майкрофт держал в руках, со стуком опустился на стол. Майкрофт наклонился вперед, опираясь на руки, и быстро проговорил:

— Мой младший брат — наркоман со стажем, полагаю, что я знаю о наркобизнесе больше, чем кто бы то ни было в этой стране, а вы относитесь к группе наиболее опасных людей, все перемещения которых в немагическом мире фиксируются с особой тщательностью, — потом отклонился назад и продолжил медленней и спокойней: — Это вопрос национальной безопасности.

— Это слежка, — оборвала его Гермиона, чувствуя, что от злости у неё начинают пылать щёки.

— Это разумная предусмотрительность. К тому же, — он снова взял стакан, но не отпил, — вы взяли на себя ответственность за очень важный проект, провал которого мои эксперты оценивают в два миллиарда фунтов стерлингов. Значительный процент от государственного бюджета. В этой ситуации ваше появление в определённых… заведениях неприемлемо.

— За мою ответственность не переживайте, — сказала Гермиона резко. Майкрофт даже не собирался открещиваться от обвинений в слежке. — Того человека, которого я искала…

— Мистер Поттер также входит в список лиц, за которыми установлено наблюдение, поскольку ранее он вступал в контакт с моим братом, а также отличается большой силой и слабым уровнем самоконтроля.

Гермиона всё-таки взяла виски, глотнула и сморщилась — он оказался очень крепким. Она не знала, что ответить. В глубине души всё ещё бушевало желание проклясть Холмса каким-нибудь неприятным заклинанием или, на худой конец, швырнуть что-нибудь ему в лицо, но гриффиндорские порывы она давно научилась сдерживать. Пора было привыкнуть, что в политике ни о какой честной игре речи идти не может. Будь она умнее, давно догадалась бы, что Майкрофт следит за волшебниками в меру сил и возможностей. А если бы ей хватило самообладания, то вместо нелепых обвинений она могла бы сказать равнодушно что-то вроде «Спасибо за своевременную помощь. В ванной комнате мне тоже стоит поискать ваши камеры?». Это было бы достойнее и правильней, и не выдало бы её слабости.

Она хотела было перейти к обсуждению плана, касающегося Джима, но не успела. Майкрофт очень тихо, будто бы даже не ей, а себе, сказал:

— Мне стоило поставить вас в известность о наблюдении.

Гермиона подняла глаза и посмотрела на него очень пристально. Кажется, это было практически извинение. Майкрофт выглядел, впрочем, не извиняющимся, а просто уставшим.

— Стоило, — согласилась Гермиона. — Но вы не умеете играть честно.

— Честность в политике — самый опасный недостаток из всех, — кивнул Майкрофт.

— Когда это закончится, ноги моей здесь не будет, — пробормотала Гермиона.

Майкрофт улыбнулся, но в этот раз выбрал более приятную улыбку, почти человеческую и даже, кажется дружелюбную:

— Вам не удастся. Вы ведь уже пробовали…

— Думаете, я хотела ввязываться в это снова? — и добавила: — Вам это нравится?

— Что именно?

Разумеется, Майкрофт отлично её понял.

— Влияние. Вам нравится?

— Скажем так, — он задумчиво провёл пальцем по ручке зонта, — полагаю, что это отвечает моим склонностям.

— А я бы дорого дала, чтобы не нести ответственности за…

Кажется, едва ли не впервые в жизни Гермиона услышала смех Майкрофта — не наигранный, а настоящий (или очень похожий на настоящий). Он чуть запрокинул голову назад, на спинку офисного кресла, его плечи слегка подрагивали.

— Вы не сможете жить без этого. Ответственность, контроль, влияние, — сказал он через несколько мгновений, — вам уже от этого не уйти.

Гермиона сглотнула. Она надеялась, что Майкрофт ошибается. Нет, она знала, что он неправ. И когда код будет добыт, а Брук — уничтожен, она покинет Британию и посвятит свою жизнь науке, будет отвечать только за своих пациентов, может, займётся преподаванием. И всё. Не считая этих двух незавершённых дел, её здесь ничто не держит. Родители едва ли станут скучать, а что касается друзей… Гермиона прикусила губу. Едва ли она ещё раз заставит себя переступить порог дома Поттеров и просто сидеть у них в гостиной, болтать о том, о сём. Это осознание было внезапным. Она не станет лечить Гарри сама, найдёт ему менталиста, того же Вагнера, но не коснётся его разума. Что до Джинни, то она не найдёт в себе смелости взглянуть подруге в глаза.

Нервные переживания и виски несколько приглушили бдительность Гермионы, поэтому легкое касание чужого разума она почувствовала не сразу. Майкрофт смотрел в сторону, постукивал по ручке зонтика указательным пальцем и не производил впечатление неопытного легиллимента, проводящего атаку. Подавляя инстинкты, Гермиона немного сдвинула щит вглубь, вытаскивая на поверхность обрывки мыслей и едва различимые мелодии — отличный белый шум. Майкрофт не отреагировал. Магглы не владеют легиллименцией, это общеизвестный факт. Но Гермиона уже знала, что к Майкрофту Холмсу это не относится. Читал ли он чужие мысли сознательно?

Гермиона аккуратно вытолкнула на поверхность сознания картины, увиденные сегодня в притонах. Майкрофт дёрнулся и перевёл на неё взгляд. Контакт тут же прервался. Кажется, неосознанно. Спонтанная легиллименция.

— Брук, — сказала Гермиона вслух. — Сейчас важен Брук. Я обсудила с министром ваш план, и…

Гермиону от этого плана тошнило, а Кингсли он привёл в восторг. Не то, чтобы он так гнался за кодом, для него это была идеальная схема сотрудничества с магглами. Было очевидно, что, если план удастся, Майкрофт Холмс преисполнится к магам значительно большей симпатией, а главное, он будет им должен. А разработка плана позволит опробовать множество схем сотрудничества. Интеграция, которой грезил Министр Магии, была близка. — И он был одобрен, я полагаю, — сказал Майкрофт. — Я не сомневался.

— Мы подключимся только на финальной стадии, — качнула головой Гермиона. — до этого останемся в стороне. Мы не имеем права вмешиваться в законодательную систему.

— Этого будет достаточно.

Гермиона наклонила голову, а потом уточнила: — Вы поделитесь с братом… деталями? — Ни в коем случае. И настоятельно прошу вас также не посвящать его.

Как бы сильно Гермионе ни претила идея втягивать младшего Холмса в смертельно опасное для него дело, оставляя при этом в неведении, она была вынуждена согласиться с Майкрофтом. Шерлок был неуправляем. И совершенно им необходим.

Гермиона поднялась, собравшись уходить, и вдруг пошатнулась. Голова закружилась. Вспомнилось, что она ничего не ела с утра, сильно нервничала. Спиртное было не кстати.

Она вцепилась пальцами в край стола и сказала поспешно: — Прошу меня простить.

Замутило. Аппарировать в таком состоянии было бы безумием.

Майкрофт встал из-за стола, подошел к Гермионе и, немного поколебавшись, коснулся её запястья своими неприятными ледяными пальцами. Сосчитал пульс с сосредоточенностью врача. Лицо его было ещё более нечитаемым, чем обычно, но, чувствуй себя Гермиона чуть лучше, уже сгорела бы со стыда. Просто человеческие эмоци