Мужья и жены Одиночества [Вера Авалиани] (fb2) читать постранично

Возрастное ограничение: 18+

ВНИМАНИЕ!

Эта страница может содержать материалы для людей старше 18 лет. Чтобы продолжить, подтвердите, что вам уже исполнилось 18 лет! В противном случае закройте эту страницу!

Да, мне есть 18 лет

Нет, мне нет 18 лет


 [Настройки текста]  [Cбросить фильтры]

Вера Авалиани Мужья и жены Одиночества



Предисловие автора


Все больше людей в мире предпочитают дома находиться одни ночью. А ведь именно это — «один — ночь — естество». Кто с ним борется и от него страдает — тот воспринимает ситуацию трагически. А те, кто доволен своим положением и предпочитают называть отсутствие пары свободой — те ошибаются. Они в браке, поскольку, как за каменной стеной, за своим Одиночеством. Оно — их вторая половина, их законное счастье. Причем, у всех разное, но добровольно выбранное.


Мы живем среди почти магических достижений техники и гипертрофированных страстей (по телевизору и интернету), но измельчавших и ленивых переживаний в реальности. Одиночество — оно ведь среднего рода…

Когда-то Бог велел плодиться и размножаться, теперь, когда население Земли превзошло все мыслимые пределы. Бог, видимо, решил, что мы перестарались с репродукцией. И отменил указ. Теперь людям дали ответственность самим решать, нужна ли им семья, когда есть целые пастбища для секса без последствий.

Одиночество — модная тема для спекуляций и повод провести исследования и «накормить» гонорарами массу психологов и социологов. И они не растерялись.


Глава первая


Ромео Грегорин — успешный социолог за тридцать с черными итальянскими кудрями я такими яркими глазами, что их цвет был неестественно красивым, на которого поглядывали все дамы в салоне боинга, летящего через океан очень благосклонно, проснулся опутанным распущенными волосами одной из самых красивых в мире женщин на сиденье самолета — своей жены Сашеньки. Надо было встать с кресла, чтобы пойти умыться. И тем временем вспомнить свой сон. Видения в голове путались, ускользали, состояли из обрывков воспоминаний о встречах в Москве, какие-то стыдные для него моменты. О двух из них он предпочел бы вообще не вспоминать ни во сне, ни наяву. Захотелось наконец стать честным с собой. И он, осторожно снимая пряди с лица любимой и своего рыжеватого твидового пиджака от Тома Форда поймал себя на мысли, что ему оказалось мало написать отчет о своих исследованиях на тему, почему европеоиды (в том числе славяне) стали рожать во много раз меньше детей, чем азиаты и африканцы. Что тормозит и их стремление вообще вступать в брак, хотя бы гражданский?

Люди, с которыми он познакомился так и просились в роман. Да и его иногда мерзкая роль в их жизни тоже требовала «изречения», но не исповеди, а… полу — художественного, чтобы Саше сказать, что это вымысел, а себе признаться, что так оно и было.

Козел — самое емкое слово. Оно в нескольких ситуациях в Москве подходило к нему лучше всего. И подумал он об этом в туалете, глядя на свой испускающий струю член. Ибо именно он напомнил, что ему есть что скрывать от своей красавицы-жены. И надо осторожно подготовить ее к мысли… Но на этом месте он умылся и стал надеяться на «авось» — все же он был американцем русского происхождения. И решил сосредоточиться на том, с чего ж начать роман.

В том, что в процессе написания он не столкнется с трудностями он был уверен. Ромео настолько привык вживаться в их мысли и обстоятельства, что сам себе удивлялся.

И Грегорин, не откладывая, прямо во время перелета назад в Москву после сих медового месяца Александрой, проведенного у родителей в Вашингтоне, посмотрев на спящую красавицу в соседнем кресле, осторожно извлек планшет из сумки под сиденьем начал писать первую главу:

«Томное утро, когда не хочется ничего — даже спать. И это было так приятно, будто она на карусели в детстве. Но нужно на кастинг. Зоя попыталась сесть в постели, но не смогла. Поверх одеяла плетьми лежали руки — ее лелеемые ручки с наращёнными ногтями и идеальной кожей. Фарфоровой.

От слабости и головокружения Зою замутило. Но есть не хотелось- это точно.

— Пора бросать худеть, — испугалась она, когда при движении показалось, что комната вокруг начинает не кружиться, а расплываться от скорости вращения. Ее красивая комната с великолепными обоями цвета сирени и вкраплениями золота, белой лаковой мебелью с бутонами роз по фасадам. Ей стало страшно покинуть все это великолепие. В смысле навсегда. Душу-то неизвестно куда переселят на том свете.

Она дотянулась до телефона и, чуть не выронив его, позвонила соседке, у которой были ключи от ее квартиры.

— Наталья Борисовна, вызовите «скорую», пожалуйста. У меня такое головокружение, что встать не могу.

Соседка, как была в штанах — «трененках» и застиранном халате поверх них, так и выбежала на помощь своей гламурной дурочке (так она называла Зою про себя). Номер «скорой» набирала, в прямом смысл, «набегу теряя тапки». У нее был ключ от двери квартиры, так что врачей обе женщины — молодая и немолодая ждали в молчании. Наталья Борисовна когда-то была вынуждена париться на работе в деловых костюмах. Делать прически — хоть они ей все равно не шли. Партийная работница низового